# Siper

Irene Granovsky

ВСТУПЛЕНИЕ


Солнце на закате незаконно большое. Оно так близко к земле, что можно окунуть ветку в море, поднять её к солнцу и слышать, как шипит испаряющаяся вода. Я иду по песку, сухому и недружелюбному. Он туманит взгляд, мешает дыханию, заползает в сандалии и пахнет старой пылью. Вокруг множество следов - какая-то птица, какая-то змея, какое-то непонятно что. И море. Всё остальное - море. Его так много, что даже солнце кажется малосущественным.


На песке уютно лежит внезапный апельсин. Среди серо-жёлтой мути он - единственное точное попадание в цвет. Он рыж, как моя кошка. О, моя кошка! Я готов о ней говорить много, но это совсем незачем делать. Достаточно её представить, огненную и урчащую.


Мне говорят, что в своих писаниях я подражаю. Подражаю Олеше, иногда - Генису. Это неправда. Да, я вторичен. Я подражаю Кириллу и Мефодию, я ворую у них буквы. Украсть всегда легче, чем придумать своё. Да и кто бы смог прочесть что-либо, если бы я писал неворованными буквами?


Я пишу воспоминания. Я прожил долгую и не всегда правильную жизнь, поэтому мне есть что вспомнить. Часть воспоминаний похожа на отчёты с фронта, часть - на записки хвастуна. И почти всегда мои писания не похожи на правду. Именно поэтому они правдивы. "Правду говорить легко и приятно" - говорил герой одной книги. Нет, не помогло ему это ощущение. Я тоже не жду от написанного больших и приятных хлопот. Но раз мне дано - с меня и спросится.


Целый день за окном кричат птицы. Вороны отвергают навязанный им стиль разговора, категорически отказываются каркать, особенно собравшись в большую, перемешиваемую ветром стаю. Они орут, как продавцы восточного базара, гортанно и омерзительно. Хуже ворон ведут себя дикие попугаи. Зеленой струёй они проносятся над головой, издавая пронзительно высокий крик и абсолютно хулиганский свист. "Действительно, свистнуто" - как говорил другой герой той же самой великой книги. Господи, что им всем надо от меня? Почему они не замолчат? Я пишу...


Я не могу быть полностью откровенным, ибо еще живы люди, о которых я пишу. Хотя, что значит "еще живы"? Глупо сказано. Как будто я сожалею об этом. Пусть живут долго, без болезней и мучений. Мне будет радостно, даже если они не всегда были хороши со мной. Но приходится давать им чужие имена или приписывать их слова и дела себе. Себя я жалеть не буду.


Когда я осторожно зашел в свой первый класс, опоздав на месяц, на меня набросился огненно-рыжий Сашка Гвоздев. Обхватив меня для броска через подножку, он спросил: "Читать могешь?" Я сдавленно подтвердил, что могу. Тогда он торжествующе поставил точку, прогнозируя всю мою дальнейшую жизнь: "Читать могешь, а драться не могешь!" И швырнул меня на грязный деревянный пол с облезающими слоями коричневой краски. Таких падений предстояло немало, полы были разные, а ощущение одно - бессилие перед торжествующей сволочью.


И всё же мне везло в жизни на встречи с хорошими, умными и добрыми людьми. Их на самом деле много, и немалая часть одарила меня встречами, беседами, безумствами. Интересная закономерность - с возрастом мне встречается их всё больше, значительно больше, чем в юности. Другое понимание, другое восприятие? Или просто природа умножает их число, отвергая ненужное и вредное?


Меня иногда предавали. Предавал ли я? Да, бывало. Из трусости. Что поделать, я не идеал. Я боюсь боли, пугаюсь усложнения жизненных ситуаций, страшусь необходимости каких-либо разбирательств. Мне не хочется бить себя в грудь и вытаскивать на свет весомые аргументы своей правоты. Мне неуютно на баррикадах, там дует. Мне проще отойти в сторону. Я слаб. Многие осудят подобную позицию. Но не будьте слишком строги и расправьте брови. Насупленные брови и суровые глаза - это ужасно, поверьте.


Когда вы будете читать мои воспоминания, помните - там всё правда. Даже, когда я вру - это является частью правды, так как правда многолика и разноцветна. Правда позволяет себе не быть истинной, это в её праве. Но она настоящая, подлинная и поэтому легко воспринимается. Похоже на парадокс, да? И пусть.


Хорошо, что я не живу в городе. Там другой ритм, другой воздух, другие звуки. Живя в городе, я бы думал по-другому. Не лучше и не хуже. По-другому. Сейчас же я сижу у окна, а за окном поляна постриженной травы, кусты с цветами и дерево. Говорят, чтобы день прошел удачно и счастливо, надо с самого утра несколько минут смотреть на зеленое дерево. Я смотрю. И ожидаю счастья и удачи. Слышите, счастье и удача? Я жду вас. Стол накрыт.


"-Прошлое?

-Нет, предыдущее"

И. Ильф

* * *


Здравствуй, Сергунька! Получил от тебя письмо, где ты называешь меня Михуилом. Интересный вариант. Давай прикинем. Меня зовут Миша. На заводе меня звали Михаил. Дома родители называли меня Мойшеле. Мой друг Петька звал меня Михрютка. В институте я получил прозвище Моня. Сейчас я живу в Израиле и зовусь Михаэль. Конечно, для одного человека такое количество имен - вещь чрезмерная. Но я отношусь к этому спокойно. Сам себя я не зову никак, что меня вполне устраивает. Человек я флегматичный, но вспыльчивый, а также умный, начитанный и обаятельный. На этом мою характеристику можно было бы завершить, но есть еще два нюанса - я курю, и не прочь пропустить рюмку-другую. А, может быть, и третью-четвертую. Кто же их считает... Хотя зачем я тебе это рассказываю, ведь я вместе с тобой эти рюмки неоднократно отрывал от стола.


Ты знаешь, мои друзья считают меня раздолбаем, не использующим свои таланты и на четверть. Мне кажется, что они преувеличивают количество моих талантов. Просто они путают таланты и способности. Талант невозможно использовать не полностью. А вот способности - можно. Способности могут даже вообще не раскрыться, оставаясь где-то под спудом вредных привычек, самая главная из которых - лень. Но лень, хоть и вредная привычка, но мной любима и желанна. Я предаюсь лени от всей души. Видимо, это и не дает моим способностям раскрываться в полную мощь, чтобы привести меня к пирогам и пышкам. Конечно, на виллу в районе Лазурного Берега мне все равно рассчитывать не приходится, но, может, чего-нибудь я в жизни бы и добился, если б не любовь к дивану...


Бабах!!! Философское томление духа мгновенно развеялось. Бабахнуло где-то рядом, не то на улице Герцля, не то на площади Масарик. Я совсем забыл сказать, что в данный момент сижу в небольшом, плохо подметенном и малопроветриваемом хайфском бомбоубежище, а снаружи периодически грохочут взрывы падающих "катюш". Третью неделю идет спектакль под названием "армейская операция против террористов". Наши доблестные войска утюжат Ливан, а их доблестные террористы из "Хизбаллы" соответственно мочат нас. В результате некоторое время я провожу в бомбоубежищах. Сегодня мне попалось не лучшее из них. Разговаривать тут особо не с кем - три эфиопские семьи что-то щебечут на своем и, видимо, о своем, с шестью пенсионерами я и сам не стал бы разговаривать, ибо тема бесед у пикейных жилетов одна - когда же наконец сбросят атомную бомбу на всех арабов. Присутствующий тут же десяток аборигенов обсуждает возможность получения халявного пособия от одного "русского" миллионера, которого они единодушно считают "вонючим русским мафиози", но при возможности от его грязных денег не откажутся.


Я тебе уже писал, что живу в кибуце. Как говорил Хазанов, "кибуц - это тот же колхоз, но с продуктами". Но о кибуце поговорим позже, а теперь выясним, какого хрена я делаю сейчас в Хайфе, сидючи под бомбами. Я пообещал своему товарищу из Екатеринбурга (никак не могу отвыкнуть от слова "Свердловск"...) проведать его знакомых в больнице РАМБАМ. Пообещать-то пообещал от всей широкой еврейской души, но тут Хайфу стали с утра до вечера закидывать ракетами. Ехать туда на автомобиле, через каждые 15 минут выскакивая из него и делая спринтерский забег к ближайшему бомбоубежищу - это хорошо для любителей экстремальных видов спорта. Я же изо всех напряжений мускулов предпочитаю эрекцию, а от спорта очень далек и поэтому поехал в Хайфу на общественном транспорте, пробираясь к больнице зигзагами от убежища к убежищу. Стояла вязкая тишина, когда я подходил к громадному зданию больницы. И вдруг опять завыла сирена. Народ с топотом устремился к больнице. Я чуть ускорил шаг, ибо понт был дороже жизни. Бежать сломя голову мне казалось не вполне интеллигентным. Зайдя под бетонный козырек у входа в больницу, я не спеша закурил. Тут же большой квадратный охранник вырвал у меня из губ сигарету, а меня самого весьма невежливо закинул внутрь здания, прорычав вслед популярное израильское ругательство. У него на лице было большими буквами написано желание пнуть мне вдогонку по афедрону.


Внутри здания было шумно, многолюдно и многонационально. Надо всем витал, усугубляя атмосферу, густой запах пота. Это был отчетливый признак присутствия выходцев из бывшего Советского Союза, ибо наши земляки, переехав в жаркую страну, сохранили прежнюю привычку - мыться только по субботам. Их амбре преследовало меня в автобусах, маршрутках, поездах, магазинах и кафе. Теперь к этому списку я добавил больницу. Не могу сказать тебе, что я такой уж нежный и чистоплотный, но ежедневный (а то и не по разу) душ был вбит в меня моей супругой, хотя в начале своей израильской жизни я также терпеливо ждал субботы, чтобы помыться.


Поплутав по лабиринтам РАМБАМа, я, в конце концов, обнаружил нужных мне людей. В углу больничной палаты стояла раскладушка, на ней спал мужчина, похрапывая и постанывая. Его жена сидела с дочкой на кровати. Как оказалось, они снимали квартиру недалеко от больницы в самом обстреливаемом районе Хоф Галим. И, чтобы не бегать в убежище каждые полчаса, они попросили разрешения ночевать в палате, где находилась их больная четырехлетняя дочь. Естественно, разрешение было получено. Посидев полчаса, поговорив, успокоив, проведя, так сказать, сеанс психотерапии, я счел свое обещание другу выполненным и ушел.

Эти люди жили в Екатеринбурге. Когда тяжело заболела дочурка, создалось безвыходное положение. И они обратились к моему товарищу, обладавшему влиянием в городе. Тот бросил клич, и его зажиточные друзья накидали денег, которых хватило на поездку в Израиль и лечение в онкологическом центре больницы РАМБАМ. И тут начались бомбежки, приведшие к стрессу. Но в самый разгар стресса в палате появился великий психотерапевт, то-есть, я. И стресс временно убежал, громыхая вдалеке разрывами ракет.


Довольный, я пошел в соседний квартал к товарищу, уже приготовившему холодное пиво и бутерброды с форшмаком. Под непрерывное буханье подарков из Ливана, мы это пиво и этот форшмак безжалостно уничтожили. Глядя сквозь очки и подрагивая усом, товарищ пытался доказать мне, что светлое пиво лучше темного. Так как я придерживался абсолютно противоположной точки зрения, то нам пришлось употребить обе разновидности для выяснения истины. Истина не выяснилась. Удвоив количество, мы так и не пришли к консенсусу. Впрочем, не мы одни - у страны была та же проблема, стекла постоянно вздрагивали от недалеких взрывов. Залакировать все водочкой я отказался, ибо стояла немыслимая жара, в квартире отсутствовал кондиционер, а несчастный вентилятор перегонял горячий воздух от стенки к стенке. Товарищ, презрительно глядя на меня, самостоятельно намахнул стопку "Русского стандарта". И не пошел провожать меня до маршрутки. По дороге завыла сирена, и я оказался в вышеописанном бомбоубежище.


Дальнейший мой путь интереса не представляет. Я сел в маршрутку, смежил очи и проснулся за пару минут до своей остановки. И тенистый кибуц принял меня в свои прохладные объятия. Поверь мне - есть громадная разница между прогулками по городу и кибуцу. В городе ты ощущаешь себя Сергеем Лазо в процессе экзекуции, приведшей к бессмертию его имени. Жар исходит от асфальта, от раскаленных стен старых обшарпанных домов, от кожуры бесчисленных автомобилей и автобусов. Короче, от всего городского ландшафта. В кибуце же полно громадных деревьев, несущих тень, вместо асфальта - трава, а машин нет и в помине. Оазис. Гасиенда Каса-дель-Корво. Помнишь дачу моих родителей в поселке Монзино? Так тут еще лучше. Лежа на траве возле дома, в тени гигантского орехового дерева, и гладя мохнатую кошку, попивать то же самое пиво несказанно приятнее и возвышенней. А к сиренам, периодически плотно заполнявшим небо над кибуцем, я относился, как Одиссей к аналогичным созданиям, т.е., терпеливо и без прыжков.

Вот так, Сергунька, прошел день, во всем мире считающийся концом недели, и только в Израиле - ее началом. Так прошло воскресенье.


* * *


Шалом, Серж! Прошел всего день, а я уже испытываю настоятельную потребность что-нибудь тебе накалякать. И опять об именах. Ты ведь знаешь, что все инородцы в России старались облагозвучить свои сугубо национальные имена, придав им русское звучание. Так, Фаяз становился Федей, Гирш - Гришей, Саул - Семеном, Ринат - почему-то Аликом, а Мухаммед - Мишей. Считалось, что так проще для коренного населения воспринять человека, если его имя не будет корежить русский слух. В Израиле пошла аналогичная тенденция, но в обратную сторону. Приезжающие из России меняют имена и фамилии, стремясь не выделяться. Наивные, они думают, что это поможет в жизни! Борисы становятся Барухами, Александры и Славы - Шмуэлями, Светлана - уже не Светлана, а Орли (т.к. "ор" на иврите - "свет"). Поначалу меня сильно раздражало, что Владимиры становятся Зеевами. Видимо, по примеру Владимира (Зеева) Жаботинского... Ну, Миша стал Моше или Игорь - Иланом - это я как-то могу понять. Как минимум, это созвучно. Но где связь Владимира и Зеева? Долго я размышлял на эту, прямо скажем, не самую важную для моей жизни тему. И я нашел ответ, который меня устроил! В еврейских семьях было принято давать имена детям в честь их дедушек или бабушек. Дедушки и бабушки, в массе своей родившиеся до революции, носили чисто еврейские имена. Никаких Михаилов или Борисов там не гуляло. Допустим, дедушку звали Вульф. Какой нормальный родитель в 50-60 годы (я уж не говорю про 70-80...) даст ребенку имя Вульф? Испортить подобным именем спокойное существование отпрыска - это элементарно. Поэтому появилась и стала здравствовать некая химия в непростом деле наименования ребенка. Основной принцип - главное, чтобы совпадала первая буква имени. Так, Света была названа в честь бабушки Сары, Марина - в честь дедушки Мордхе, а Николай - в честь деда Наума. Что же вписать детенышу в свидетельство о рождении, если его дед Вульф? Правильно, Владимир. Попав в Израиль, сей Владимир решает избавиться от наследия мрачных времен. Какое же имя взять, если "Владимир" не имеет аналогов в иврите? Имя "Вульф" на земле предков тоже не котируется, как и все, что пришло из идиша. Идиш считается жаргоном, неуместным в Эрец Исраэль. Что такое "вульф" на идише? Волк. А как "волк" на иврите? Зеев. Вот он, мостик! Происходит прыжок из Вульфа в Зеева, минуя промежуточного, никому не нужного Владимира.


Представляешь, что только не лезет в голову, когда сидишь в бомбоубежище. На сей раз я нахожусь в городе Маалот. Это на северо-востоке от моего кибуца, совсем недалеко от ливанской границы. Если мой кибуц - место прифронтовое, то Маалот - фронтовой город. Ежедневно на него падает несколько десятков ракет. В Маалоте живет мой тесть со своим братом. У него что-то заболело в организме, и я взял на себя благородную миссию отвезти его в не менее фронтовую Нагарию на прием к профессору. Звания меньше профессора тестя не устраивают - простым врачам он не верит. Сон его разума постоянно рождает чудовищ. Когда врач ему дает лекарство, которое нужно принимать ровно шесть дней, тесть бурчит: "Жмоты... Лекарства им жалко..." Если терапевт отправляет его к ортопеду из-за болей в ноге, тесть уверен, что "его отфутболивают от одного к другому". Прочтя за свою жизнь книг пять и высшим достижением кинематографа считая фильм "Большой вальс", он втолковывает мне, что в Израиль "мы принесли большую культуру, за что эти черномазые должны нас в жопу целовать". Короче говоря, мой тесть - непростой человек с богатым внутренним миром, которому, впрочем, он не дает высунуться наружу ни на мгновение. Несмотря на это, по сравнению со своим братом мой тесть - Эйнштейн, Спиноза и Демосфен. Но когда они находятся в одной комнате, то вход для людей со слабой психикой туда запрещен. Как говорил незабвенный Чацкий:

...из огня тот выйдет невредим,

Кто с вами день пробыть успеет,

Подышит воздухом одним,

И в нем рассудок уцелеет.


Я неоднократно участвовал в беседах с обоими братьями-разбойниками, рассудок мой уцелел, а значит, и огонь не страшен. Я надеюсь, что когда-нибудь соберусь с силами и расскажу тебе о них поподробнее. "Нет повести печальнее на свете..."


Итак, я приехал к тестю, отвез его к профессору, дождался окончания приема и повез обратно. Если путь в Нагарию был тих и спокоен, то обратная дорога порадовала бы любителей экстрима. Сначала неподалеку что-то грохнуло. Плотный воздух мягко толкнулся в уши и отпрыгнул. Рядом с шоссе впереди справа вырос столб дыма. Потом аналогичную операцию с ушами проделала левая сторона дороги. А вокруг были каменистые холмы Галилеи, нимало не изменившиеся за прошедшие 20 веков. Где-то тут в те времена бродил Иисус Иосифович со своими подельниками. Сейчас на эти камни, поросшие колючими цветочками, падали ракеты. Шоссе было, как сказано в Писании, безвидно и пусто, а вместо Духа Божия над нами носились "катюши". Шипяще-скрежещущий звук пролетающей реактивной мерзости проникал через корпус машины. Чтобы заглушить это паскудство, я включил Визбора. "Зато мы делаем ракеты!"- запел Юрий Иосифович. "Еще как делаете" - подумал я.


Мне сразу вспомнилось стихотворение, подаренное мне друзьями из тогдашнего Свердловска. Они работали на номерном заводе, выпускавшем "скады", напрямую уходившие к Саддаму Хусейну и прочим плохишам. Я устроил прощальный вечер перед отъездом в Израиль. На историческую родину в то время падали те самые "скады" - шла Война в Заливе, и в ответ на нападение американцев усатый вождь приказал отметелить евреев. Мои друзья вышли на сцену с мрачным видом и спели:

Другу нашему прощальный

Юдофобский наш привет!

Пусть он едет беспечальный -

Будет весточка вослед!

То-то Мишке будет кайфу,

Когда старенький наш "скад"

Где-нибудь в песках под Хайфой

Уебошит его в зад...

И ругая С. Хусейна,

Мишка сможет рассмотреть

На обломках наши клейма -

"Боха, Прыткин и Медведь"!


Когда мы подъехали к Маалоту, уже было далеко за полдень. Красота вокруг стояла неописуемая - лесистые горы, сады, долины, развалины старинных замков... Ну, просто не Галилея, а Швейцария. Или какие-нибудь Розенкранц и Лихтенштейн. Сгрузив тестя и ловко увернувшись от беседы на политические темы с его братцем, я поехал по улицам Маалота, спланированным абсолютно безумным градостроителем. Там не было ни одной прямой улицы, и большая часть из них имела одностороннее движение. И тут завыла сирена. И раздались близкие взрывы. Я причалил к бордюру, закрыл машину и побежал в бомбоубежище. А вокруг визжало, свистело и грохало. В бомбоубежище я застал тех же людей, что и в Хайфе. Было очевидно, что они всюду следуют за мной и при случае в обиду не дадут. Эфиопские семьи продолжали щебетать на птичьем языке, пикейные жилеты обсуждали мощность необходимой атомной бомбы, переводя килотонны в какие-то неизвестные мне меры веса, а десяток коренных израильтян прикидывал карандашом на обрывке объявления возможную сумму пособия от "вонючего русского мафиози". Сумма получалась изрядной, и туземцы довольно матерились на смеси иврита и арабского.


Дождавшись затишья, я дошел до машины и, как пелось в дворовой песне моего детства, "ровно в шесть тридцать покинул столицу, даже не глянув в окно". Шоссе было по-прежнему пусто, таких ненормальных, как я, больше не нашлось, и я изрядно превысив допустимую скорость, спустился с гор к морю. Обогнув обстреливаемую Нагарию, я проехал через две арабские деревни и выехал к Акко. Древние стены Акко видели многое - римские центурии, конных крестоносцев, наполеоновскую гвардию, турецких янычаров. Город всегда был многолюден, шумлив и многоязык. Теперь это была картина Джоржо Де Кирико - пустынные улицы, площади, закрытые магазины. И ни одного человека. И сирены воздушной тревоги. Я поспешил проскочить город, хотя рассчитывал заехать в русский магазин и купить немного абсолютно некошерных продуктов. Что ж, не судьба. В другой раз. Еще пять минут езды - и я в кибуце. "Тихо в лесу!" - громко пел я, припарковывая машину. И домой. На травку с пивом и котом.


* * *


Сереженька, доброго тебе утра и незлого дня! Ты пишешь, что знаешь меня давно и не понимаешь, как мне вообще пришла в голову идея об отъезде. Все было просто.

Я ходил по проспекту Вагоностроителей и думал. Думать было о чем. Несколько месяцев подряд жена говорила мне, срываясь на истерику: "Я не могу тут жить! Надо уезжать. В Америку, Австралию, Израиль, хоть в Антарктиду!" Я же степенно возражал, упирая на свое увлечение поэзией и бардами, которое растает как дым в чужеязычной среде. "Кто меня там будет слушать, а тем более читать?" На вопрос жены, кто меня тут читает, если меня не издают, я благоразумно не отвечал. И думал... Шел 1990 год.


Мой товарищ, музыкант и поэт Вилли Брайнин, к тому времени уже побывавший два раза в Европе, говорил: "Да, ты прав. Стихи твои (да и мои) там никому на хрен не нужны. Но здесь оставаться уже невозможно. Такая вот диалектика". Кстати, сейчас Вилли - крупная шишка в Ганновере, владелец музыкального училища, организатор европейских конкурсов и фестивалей классической музыки. И еще и стихи пишет.

Пока я думал, жена действовала. От ее уехавших друзей пачками стали приходить вызовы в Израиль. В один погожий день он вывалила передо мной эти вызовы и сказала: "Хватит быть Васисуалием Лоханкиным! Займись оформлением". И я сдался, потому что только неумный человек спорит с женой. Я, не глядя, выбрал письмо. Это был вызов от якобы двоюродного брата из Тель-Авива Славы Алешковского. Слава действительно был двоюродным братом, но не мне, а Юзу Алешковскому. Но для ОВИРа это было по барабану. Такова была одна из гримас Советской власти - люди уезжали от родителей, братьев для "воссоединения" с семиюродными дядьями.

Буква закона строго соблюдалась.


Про оформление отъезда можно писать романы, но зачем? Все уехавшие через это прошли, а неуехавших это не интересует. Что мне запомнилось в череде унижений - это задержка бумаг в Первом отделе завода. Причина - начальник в отпуске, а кроме него никто не может написать мне характеристику для поездки за рубеж. Когда я осведомился, в чем необходимость данной характеристики для изменника Родины, мне удивленно ответили: "Ну, как? Вы же за границу едете, хоть и навсегда! Как же можно без характеристики?"


Но все это было пройдено, все бумаги на руках, надо ехать. Но как? Это сейчас все просто - приехать в Екатеринбург из Нижнего Тагила, сесть в самолет и через несколько часов выйти в громадный терминал аэропорта Бен Гурион в Тель-Авиве. В 1991 году все было не так просто. Я связался с одной из фирм, кружащих как пираньи вокруг носатых жертв и сколачивающих себе состояние на проблемах отъезжающих. И мы поехали. Сначала в Свердловск. Как ты помнишь, ночь мы провели в твоей квартире, где мы с тобой очень не слабо восприняли продукт Свердловского ликеро-водочного, затем автобус фирмы отвез нас ранним утром в аэропорт, и мы улетели в Киев. В Киеве нас поселили в какую-то рабочую общагу, где по коридорам ходили упитые вусмерть братья-украинцы и орали:"Жиды золото вывозят!" Со мной была веселая компания - я, жена, пятилетняя дочь, полуторагодовалый сын, теща, тесть, бабушка жены и дядя жены. Вся эта компания висела на моей шее. При любом форс-мажоре они смотрели на меня и спрашивали, что делать. В общежитии жить было невозможно. А прожить надо было три дня. Я позвонил своему товарищу Юре Вакуленко, который занимал приличную должность начальника отдела реставрации Лавры. И Юра нас спас, предоставив свою однокомнатную квартиру на это время. Так прошло три дня. Все это время я ездил и прощался с многочисленными друзьями из Киева. Через три дня нас привезли на железнодорожный вокзал. Мы сели в

битком набитый поезд и тронулись.


Ночью мы проезжали границу. Вся моя слабосильная команда благополучно дрыхла на полках. Я же ждал таможенников, переполненный рассказами знакомых обо всех прелестях этой встречи. И они пришли, таможенники со своими прелестями. В купе зашел мужичок в форме. "Документы. Деньги. Драгоценности"- процедил он тоном бывалого рэкетира. Я выложил жалкие доллары (по 150 на человека) согласно справке, три-четыре обручальных кольца и пару золотых цепочек. "Это все?!"- не поверил украинский Верещагин. "Все"- покорно сказал я. "Кем работал?" - продолжал выспрашивать гость. "Технологом". "М-да... И этого-то много"- вроде бы пожалел меня представитель власти. "Российские деньги есть?" А у меня осталось около шестисот рублей, которые я в обнищавшем Киеве потратить не смог. Карацупа сделал хищную стойку: "А зачем вы пытались вывезти СОВЕТСКУЮ ВАЛЮТУ?!!!" Я сделал вид, что не понял, о какой валюте идет речь. "Сейчас мы с вами на станции сойдем и составим протокол об изъятии!" "А поезд?" - поинтересовался я. "А поезд ждать не будет..."- и таможенник посмотрел мне в глаза, мол, думай, дурак! В голове зазвучало: "На дальней станции сойду, трава по пояс..." Тут до меня дошло, что от меня хочет этот потомок Тараса Бульбы. "А давайте, я вам отдам сейчас эти несчастные деньги, и вы сами их сдадите на станции" - выдавил я, непривычно чувствуя себя взяткодателем. "Хорошая идея"- похвалил меня таможенник: "Так и сделаем". Он небрежно скомкал МОИ деньги и сунул их в СВОЙ карман. И вышел из купе. Больше он не проверял у нас ничего. Ни одной вещи. Я мог бы вывезти абсолютно спокойно весь Алмазный фонд России. Золотой запас бывшей Родины. Родимое пятно Горбачева вместе с головой. Все перевесили мои жалкие 600 рублей.


Промелькнула граница, снова станция, и вошли румынские пограничники. С ними было проще - по купе побежала проводница, выкрикивая: "Сдать паспорта! И с каждого купе - бутылка водки!" Мы, отвешивая шуточки о пристрастиях румынских фронтирьеров, выдали требуемое. И через 15 минут получили паспорта со свежепроставленными печатями. И поезд через несколько часов медленно втянулся на вокзал Бухареста.

Нас в автобусах везли в отель, охраняемый со всех сторон рослыми ребятами в мешковатых плащах. Руки они держали под плащом. Там мы прожили еще четыре дня. Поездка изрядно затягивалась. В ресторане отеля нас кормили, как в исправительно-трудовом лагере для бывших работников МВД - рыбный суп и, по случаю нагрянувшего Песаха, маца. Хорошо, что в Киеве мы закупили черного хлеба и (каюсь!) сала. Таким образом, появилась возможность выжить.


Через четыре дня нас повезли в аэропорт. Там при контроле румын-таможенник увидел у меня в сумке блок "Мальборо" и стал нагло выпрашивать пачку. Он ныл, подмигивал, тянул руку, как Паниковский, и снова ныл. Во мне взыграли принципы, и я ему показал кукиш. Теща была жутко напугана: "Сейчас не пустит..." "Еще чего!"- гаркнул я: "Хватит взяток. Пусть попробует не пустить". И таможенник, будто поняв русские слова, прекратил гримасничать и переключился на следующих. А мы прошли на посадку.

Итак, мы в самолете "Эль-Аль"! И впереди нас ждал таинственный Израиль со своей военщиной...


* * *


Привет, Серго! Сегодня я никуда не поехал, поэтому есть свободное время для воспоминаний. Ты меня часто спрашиваешь о кибуце, где я живу, как я вообще попал туда и зачем. Попытаюсь объяснить, хотя ты вполне можешь мне не верить, ибо выглядит мой рассказ для твоего российского восприятия несколько фантастически.


Когда мы в первые три дня после приезда в Израиль жили у знакомых в другом кибуце, то к нам приехал руководитель программы "Первый дом на Родине" Моше Шок. Он провел с нами долгую беседу, оценил нас, как психолог, и предложил для прохождения программы выбор из двух близлежащих кибуцов - Кфар Масарик и Лохамей Агетаот. Ну, если слово "Масарик" было мне, как достаточно начитанному человеку знакомо, то "Лохамей Агетаот" звучало полной тарабарщиной, которую я повторить не смог бы даже за поцелуй Синди Кроуфорд. Поэтому я выбрал Кфар Масарик (как оказалось потом, я ошибся - кибуц Лохамей Агетаот богаче нашего в сто раз, каждый кибуцник имеет отдельный двухэтажный дом, и бюджет их несравним с нашим... Иврит надо было знать!). Мы переехали туда за пять минут, ибо кибуц был недалеко. В кибуце нас встретили весьма приветливо, поселили в домик, накормили, детей сразу забрали в детсад.

С первого взгляда кибуц напомнил мне пионерский лагерь, где я когда-то провел не самые лучшие минуты детства. Причудливо разбросанные одноэтажные домики, обилие деревьев, цветов, кустов, дорожки, по которым едут в разных направлениях велосипедисты, большое здание столовой, бассейн, клуб (чуть не сказал "ленинская комната"), где можно попить кофе с пирожными, почитать журналы или поиграть в шахматы. Улыбающиеся люди, говорящие на полной абракадабре. И жара... Первое время я объяснялся на не очень крупных запасах английского, т.к. на иврите я знал только "шалом!". Через месяц мы пошли в ульпан - школу иврита. Вот это было совершенно непонятно - как всего через пять месяцев люди, не знавшие до того ни единого слова на чужом, даже чуждом языке, начинают медленно, коряво, с ошибками, но все же разговаривать! Преподавателем была молодая израильтянка, знавшая по-русски три слова, причем все три - матерные. Когда она объясняла смысл новых слов, то это был спектакль, пантомима, балет, акробатика, перемежаемые для убедительности этими тремя словами. Мы потихоньку вникали и понимали. Иврит - язык непростой для человека, привыкшего к другому звучанию слов, хоть и абсолютно математически выстроенный. А чтение и письмо справа налево! Глаз просто бунтовал, двигаясь не плавно, как слева направо, а скачками. А полное отсутствие в письменном иврите гласных, которые надо додумывать... Что там говорить, если и сейчас через 14 лет я говорю достаточно средне, но говорю. А читаю просто из рук вон... Хотя с другой стороны

- это прямое следствие моей лени.

Я по своей натуре - лентяй, гедонист и сибарит. Идеал времяпровождения для меня - лежать полупогруженным в бассейн у собственной виллы и медленно цедить ледяное шампанское. К сожалению, ни социалистическое общество, ни последовавшее за ним капиталистическое мне подобных возможностей не предоставляли. А наоборот, я сидел в прокуренных комнатах или кухнях и пил или портвейн, или водку, состоящую в полном родстве с Буратино. Причем, чтобы купить этот уникальный напиток, явно спущенный на землю Врагом человечества, приходилось много, трудно и почти бесплатно работать. Чтобы не уйти в темную сторону жизни, я стал писать стихи, выплескивая туда свое сибаритство. И я считаю это мудрым поступком. Конечно, это не бассейн с "Вдовой Клико", но и не унитаз с "Белым крепким". Меня часто упрекали в неприземленности текстов, в отрыве от жизни. Я считал это комплиментом.

Но я отвлекся. Прожив год в кибуце, мы прониклись его духом, духом большой коммуналки, уверенности в завтрашнем (да и в послезавтрашнем) дне. Программа "Первый дом на Родине" позволяла оттянуться в полный рост, привыкнуть к изобилию, отдохнуть после совершенно жуткого переезда из перестроечного СССР в страну, не требовавшую перестройки. Нас радовала жизнь в месте, где ничего не происходит. Ты знаешь, что китайцы, желая обругать недруга, говорят: "Чтоб ты жил в эпоху перемен!" Хотя, ты это понимаешь лучше меня, живя уже полтора десятилетия в подобную эпоху. Главное - быть в ладу с собой и с эпохой. Как говорил Дима Кимельфельд: "А кто в ладу с эпохою, тому все это ......."


Я, до костей мозга городской человек, вдруг ощутил кайф от жития на природе, когда выходишь из квартиры сразу в траву и "ни критиков, ни милиции". Мы подали заявление с просьбой принять нас в кибуц. И тут началось.

Люди, которых мы считали за своих друзей, стали в лицо нам говорить, что кибуц - не гостиница, где каждый может поселиться, что они - одна большая семья, а мы - чужаки, что "кибуцный пирог не такой большой, чтобы его резать еще на несколько частей" и так далее. Несмотря на противодействие некоторых кибуцников, причем не тайное, а явное и публичное, секретариат кибуца принял решение оставить нас еще на год в качестве "гостей кибуца". Это означало, что мы начинаем получать гарантированный бюджет кибуцника, пользоваться всеми благами кибуца - то-есть, ничем не отличаться от члена кибуца, кроме двух вещей - избирательного права и зубоврачебной помощи. На избирательное право мне было начхать, а

зубы я себе залечил и вставил перед эмиграцией.

По прошествии года, мы перешли на следующую стадию - "кандидаты в кибуцники". Это только название другое, а суть была та же. Так прошел еще год. То-есть, три года мы жили в кибуце, и в любой момент нас могли попросить очистить территорию, т.к. права наши

были весьма сомнительными.

По истечению третьего года настал решающий момент. Напряжение нарастало, как в хорошем боевике. Принять нас в кибуц могло только общее собрание кибуца, причем не менее 75 процентов голосов "за". На собрание нас не пустили. Кроме нас, решения ожидали еще три семьи. Мы собрались вместе, взяли пива и стали ждать. Через два часа нам позвонили и зачитали решение: "Ни одна семья в кибуц не принимается". Мы были в шоке. На помощь пришел наш друг, 80- летний кибуцник Ицхак Патиш, человек мудрейший и с интересной судьбой - поэт, бывший посол Израиля в Австрии, бывший помощник представителя Израиля в ООН, личный друг канцлера Бруно Крайского, Голды Меир, Шимона Переса. Он воскликнул на иврите что-то типа "елы-палы!" и подал апелляцию в секретариат кибуца, указав на недостаточный кворум собрания. И через две недели прошло второе собрание. Там собрался весь кибуц. Даже из дома престарелых привезли на колясках тех, кто не мог ходить. И всего с перевесом в пять голосов над "электоральным барьером" мы прошли в кибуц! Как говорил Шолом Алейхем, "Счастье привалило!" Жить стало легче, жить стало веселее. И в таком неспешном плавании по потоку времени прошло уже 15 лет...


* * *


Привет тебе, Сергейка! Сегодня сирена воздушной тревоги разбудила меня в пол-шестого утра. Сволочь этот Насралла. Не может воевать, как приличные люди, часов с восьми... Только сирена стихла, как над домом стала летать стая ярко-зеленых попугаев какого-то совершенно индюшиного размера и жутко орать. А один из них даже свистел, как Коровьев. Поэтому мысли стали разбегаться, я понял, что ничего умного тебе не напишу, и решил поговорить об арабах, ибо сиреной навеяло.


У меня есть несколько друзей - арабов. Они ребята достаточно зажиточные. Я иногда бываю в гостях в их деревне напротив Кармиэля. Выглядит это так. Я прихожу, мы садимся на улице. Друг-араб вытаскивает бутылку "Шивас Регал". Пьем. Наливает по второй. Приходит его брат. Ставим третью рюмку. Пьем. Приходит их дядя. Ставим четвертую рюмку. Пьем. Жена друга-араба суетится у мангала, делая нам шашлыки. Приходит племяник. Ставим пятую рюмку. Пьем. Открываем вторую бутылку. Друг-араб выглядит, как будто вообще в рот не брал виски. Это длится полдня и вечер. Приходит сестра жены друга-араба помогать жене друга-араба делать нам шашлыки. Приходит ее муж. Ставим шестую рюмку. Теперь прошу тебя принять во внимание, что все эти ребята - мусульмане. Из уважаемых в деревне. А пьют как православные. Почти не пьянея. При упоминании имени Арафата плюют на землю с презрением. С такими я готов жить в одном государстве. И не просто готов, а даже очень рад. Во всяком случае,

умру не от теракта, а от цирроза.


Теперь о другом. У Миши Волкова есть стих, где он, намекая на бессмертие, говорит, что единственный вид смерти, который он хочет - быть убитым толпою пьяных мусульман. Миша, приезжай. Я все устрою.


Да, мои друзья-арабы - люди гостеприимные. И бесшабашные. Не могу не вспомнить о совершенно авантюрной поездке, совершенной мной по их настоянию. Дело было в конце августа несколько лет назад. Мой друг Ани Асади, араб из деревни Дир-эль-Асад, предложил мне съездить с ним в Бейт-Лехем (Вифлеем). А город этот, хоть и является всемирной христианской святыней, но расположен на территории Палестинской автономии. Ехать на "оккупированные территории", находящиеся под юрисдикцией арафатовских бандитов мне не очень хотелось. Когда в Бейт-Лехем приезжают тургруппы или паломники, то они держатся определенных мест, типа храма Рождества или чего-либо подобного. Там много полицейских, причем и палестинских и израильских, и можно чувствовать себя в сравнительной безопасности. А уж "погулять по городу", как предложил Ани - это ни в какие ворота. Он уговаривал меня, сулил небесные красоты и чудеса. И я непонятно почему согласился. Адреналину захотелось, видимо... Мало того, жена тоже захотела поехать со мной. Мы выехали рано утром и через пару часов уже проехали через армейский блокпост. Еще несколько минут, и перед нами на большой площади, окруженной с трех сторон домами, предстала церковь Рождества Христова, место, где, согласно евангелиям, родился Иисус. Мы вошли с женой в церковь и добрый час ходили по ней. В первом зале шли раскопки - там была обнаружена на глубине нескольких метров мозаика времен первых христиан. Обойдя церковь, мы спустились в подвал, к месту рождения Христа. Там стояла имитация тех самых яслей, а само место рождения было отмечено лучистой звездой, вделанной в пол в углублении, похожем на камин. Каждый, кто хотел дотронуться до святого места, должен был бы встать на колени, иначе это было невыполнимо. Кстати, вход в церковь представлял из себя дверной проем высотой ниже человеческого роста, так что входящий поневоле кланялся. Такие вот добровольно-принудительные знаки почтения Спасителю...

Осмотрев церковь, мы спросили у Ани, что предполагается дальше. Тот, не моргнув, сказал: "Сейчас поедем в Хеврон". Я не поверил ушам. Предложить израильтянину поехать в Хеврон погулять по городу - то же самое, что нынче москвичу предложить пойти на шашлыки в горы за Грозный. "Ты с ума сошел?" - осведомился я: "Нас там на куски нашинкуют!" Ани принялся опять объяснять, что все будет в порядке, что там "живут хорошие ребята, все - его друзья", что он оставит у них свое "вольво" с израильскими номерами, возьмет их джип с номерными знаками автономии, и мы покатаемся по городу, съездим на рынок, посетим еврейскую святыню Меарат Махпела, пообедаем и поедем домой. "Или нас отвезут"- подумал я: " По

частям". И мы поехали в Хеврон.

Хеврон поразил своей чистотой. И тишиной. Мы подъехали к величественному зданию Меарат Махпела. Это здание построено над древними пещерами, где хранится прах прародителей евреев Авраама и Сары. Место является святыней и для мусульман, т.к. Авраам (Ибрагим) также и их предок. После расстрела Барухом Гольдштейном молящихся в здании мусульман вход в здание охраняется солдатами ЦАХАЛа. В определенные дни вход разрешен только евреям, в определенные - только арабам. На входе - полный досмотр и проверка документов. Мы прошли контроль и поднялись в здание. Особого интереса оно не представляло, обычные комнаты, залы, а в одном месте - две деревянные тумбочки с именами Авраама и Сары и объяснением, что их прах находится точно внизу на глубине нескольких десятков метров. В сами пещеры вход категорически запрещен.

Мы вышли из здания, сели в авто, которое Ани и вправду успел поменять на местный вариант с черными номерными знаками, и поехали на рынок. Насколько я знал, на рынке Хеврона евреи вообще не показываются, это просто смертельно опасно. Мы вместе с нашим Вергилием-арабом пошли по этим кругам ада. Рынок был как рынок, единственное отличие от израильских рынков - небольшое количество покупателей. И - еще отсутствие гортанных выкриков продавцов. Я, как идиот, подошел к одному прилавку и НА ИВРИТЕ спросил, сколько стоит понравившийся мне нож. Я после этого мог вполне получить его бесплатно. Навсегда. Слава нашему и ихнему Богам, на иврите в Хевроне не говорят. И не понимают. Я, быстро сообразив, резко перешел на английский. Это они понимали. Цены были невероятно низкие. Я купил банку ледяной кока-колы за шекель ( в Хайфе такая банка стоит 7,5 шекеля), Ани увлекся какими-то тканями, мы гуляли с женой по рынку, вокруг ходили небритые личности, мрачно поглядывая на нас. Заметив, что мы удалились в извилистые переулки, я резко сменил маршрут, вернулся к Ани и стал ждать окончания его закупочной миссии. Ани торговался долго, они с хозяином лавочки пили кофе, потом опять спорили, опять пили кофе. Жена говорила: "Да чего ты боишься, смотри, какие все милые люди, пойдем еще погуляем". Я сказал, что мы никуда не пойдем, здоровье дороже, я уже все купил что надо. Наконец, Ани закончил торговаться, взял подмышку какой-то товар, и мы сели в джип. По дороге нас остановили палестинские гаишники, ибо Ани был не пристегнут. Нам грозил серьезный штраф, но в это время у лавки напротив началась драка, гаишники вспомнили, что они еще и полиция, и помчались туда, на ходу отстегивая дубинки. Ани дал по газам, и мы умчались в переулок. Попетляв по Хеврону, мы заехали в ресторанчик, где очень вкусно и дешево поели. К сожалению, в Хевроне спиртное не продавалось, так что даже пивом залить съеденые громадные ломти мяса не удалось. Мы поехали к друзьям Ани, вернули джип, взяли

"вольво" и отправились домой.

Все прошло очень славно. Чего, казалось бы, я там боялся? Люди-то милые и приветливые...

Прошло две недели, и небритый раис объявил о начале очередной интифады. И территории (включая Хеврон) запылали. Что это означает? Что все было спланировано и готово уже тогда, когда я с женой ходил по рынку Хеврона, где наверняка за дверьми складов уже лежало смазанное оружие, где нас не тронули, ибо "команды не было". Арафат ждал повода. И дождавшись, начал. Древний библейский Хеврон превратился в крупное гнездо террористов, обстрелы верующих, идущих молиться в Меарат Махпела, стали нормой. Были застрелены дети верующих, и сон разума Арафата явил миру таких чудовищ, что описанию не поддаются.

Друг Ани, давший нам джип, владелец большой полиграфической фабрики, был застрелен на улице во время беспорядков. Кем? Возможно, и своими. Ему могли припомнить постоянные контакты с израильскими фирмами.


На деревню, где живут мои друзья, почти каждый день падают "катюши". Есть там и раненые и убитые. Поэтому и к Насралле у них

имеется свой счет...

У нас же все закончилось благополучно, но до сих пор я вспоминаю Хеврон, рынок и мои дурацкие вопросы на иврите...


* * *


Сергей Михайлович! Примите заверения в совершеннейшем почтении! Сегодня открою тебе страшную тайну золотого ключика - я расскажу, что было со мной до нашего знакомства, мой трудный путь от простого сперматозоида до великого поэта.


Я никогда не умел писать чистую правду: всегда она перемежалась с некими фантазиями, которые придавали рассказу цельность и почему-то правдоподобность. Видимо, есть в голой истине какая-то черта, вызывающая недоверие читателя. И так было всегда, во все века. Кто верил бедной Кассандре? Фантазии привлекательны, факты - отвратительны. Поэтому, Сережка, в дальнейших моих писаниях не пытайся отделить зерна от плевел - это маловыполнимо и совершенно не является необходимостью. Как говорил Антон Павлович в бессмертной "Жалобной книге", лопай, что дают.

Меня давно посещали мысли о необходимости записать в более-менее упорядоченном виде многие события моей жизни. Причина - не безумная самовлюбленность и осознание своего великого предназначения. Хотя, кто его поймет, наше подсознание... Может, я в глубине души и держу себя за великого и гениального. Надеюсь, что комплекс полноценности не сильно отразился на написанном. А основной причиной создания этих "мемуаров" служит невозможность все помнить одинаково хорошо из достаточно разнообразного прошлого. Именно поэтому я решил перенести содержимое памяти на бумагу (хард-диск,сайт и пр.), т.к. многое, происшедшее со мной и моими знакомыми, как мне кажется, должно быть интересно не только участникам (как говорят в милиции, фигурантам) этих событий, но и другим представителям рода "хомо сапиенс". Причем, мне бы очень хотелось, чтобы написанное было привлекательно именно тем, у кого приставка "сапиенс" является заслуженной. А уж тебе-то, знакомому с большинством описываемых личностей - и подавно.

Я родился 21 июля 1954 года в Нижнем Тагиле. Для основной массы населения страны этот город является символом так называемой "глубокой жопы". Его светлое имя громко прозвучало в рязановском "Гараже", когда жена Гуськова возмущенно выкрикнула: "Моего мужа должны были в Париж послать, а послали в Нижний Тагил, где он радикулит получил!" Тут она была частично права - в Тагиле можно было получить не только радикулит, а целый букет слабоизлечимых и вовсе не излечимых болезней. Красно-зелено-белое небо, черный снег, лужи в бело-зеленой кайме - просто Зона из "Пикника на обочине". На окраине района находился горячий ручей, текущий из недр Уралвагонзавода и несущий в себе всю таблицу Менделеева. Мы ходили в нем купаться. Ручей носил нежное наименование "Горячка". Когда мой брат уехал учиться в Свердловск, то мне достался его велосипед "Кама", и поездки на Горячку стали регулярными. Мое счастье, что Горячка была глубока, а плавать я не умел и ездил туда просто за компанию с товарищами по двору. И в воду не залез ни разу. Может, поэтому и дожил до 52 лет, что для жителей Тагила вполне

пожилой возраст. В нынешние времена так уж вышло, что и Тагил и Уралвагонзавод служат символами правления Путина, но сами жители к этому счастью никакого отношения не имеют.

Я очень рано научился читать - примерно в четыре года. Причем научился сразу беглому чтению. Первым делом я прочел восьмитомник Шекспира, восемь черных томов в кофейных суперобложках. Особенно мне понравились "Сон в летнюю ночь" и почему-то "Гамлет". Потом я стал подбираться к толстому красному тому, который мои консервативно-целомудренные родители от меня прятали в шкаф за стопы простыней. Том носил загадочное название "Декамерон". Читать приходилось урывками, так как книга постоянно перепрятывалась. Ни черта я не понял причину такой строгости, потому что книга была нудная и неинтересная. Но прочесть ее мне удалось. А нечего было прятать... Потом, увидев старшего брата, читающего "Три мушкетера", я перешел на них. И все. Завяз в Дюма. Это в пять лет... Атос, Портос и Арамис, д'Артаньян, Эдмон Дантес, лорд Винтер и Рауль де Бражелон заполнили мой лексикон и досуг. Затем настала очередь собраний сочинений Майн Рида, Жюля Верна, Купера, рассказов О.Генри и Джерома Джерома. Потом на меня обрушились и остались до сих пор со мной братья Стругацкие. Словом, обычное детство советского ребенка...

Во дворе мои успехи в чтении имели разнообразный успех. Иногда меня зазывали в гости, сажали рядом с великовозрастным балбесом - третьекласником, совали мне газету и говорили: "А ну-ка, сбацай!". Я бацал без малейшей паузы, бегло и отчетливо. Через несколько минут подобного чтения балбес-третьекласник получал оглушительной силы затрещину, и на него обрушивалась лавина родительского гнева: " Полудурок! В школе учится! Вон жиденок и в садик не ходит, а читает! А ты буквы даже не все знаешь!!!" Я уходил во двор, через некоторое время там появлялся тот самый балбес, и я получал полностью гонорар за свой талант. Меня это ничему не учило, и все повторялось. Так что битый я ходил часто. Битый, но гордый. Иногда вокруг меня во дворе садились кружком не умевшие или слабо умевшие читать, и я на память рассказывал им то историю алмазных подвесков королевы, то о побеге из замка Иф. Постепенно двор запал на чтение. Детей моего возраста или чуть старше было штук пятнадцать. Мы собирались компанией и шли через весь район в читальный зал детской библиотеки. Вы только не подумайте, что все пятнадцать были из интеллигентных культурных семей. Ничего подобного! Я жил в рабочем районе, и это были дети алкоголиков, бывших (и будущих) зэков, или совсем безотцовщина. Но они все стали читать! Мы устраивали игры во дворе (сейчас бы сказали, "ролевые") по прочитанному. Это не означает, что драки прекратились, или что все эти дети выросли и стали поголовно членкорами. Нет, большинство пошло проторенной тропой отцов, пополнив собой многомиллионный коллектив тружеников лесоповала. Впрочем, кого и когда чтение автоматически делало хорошим человеком? Разве что меня....


В отличие от большинства моих соратников по дворовым играм, я жил в неплохих условиях. Мой отец был начальником одного из крупнейших цехов Уралвагонзавода, и мы жили в большой трехкомнатной квартире с высоченными потолками. Мало того, у нас был телефон! Во дворе ко мне относились как к буржую. Хотя один из моих товарищей, живший в коммуналке, где ютилось шесть семей, заносчиво спросил: "Вы зажиточно живете? Хуя! А настенные часы у вас есть? Нету? Вот видишь!" Каким-то таинственным образом в его стриженой голове зажиточность неразрывно сплеталась с настенными часами...

Двор научил меня многому. Именно во дворе я узнал, что детей, оказывается, не через живот достают, а то где же шрамы? Именно во дворе я узнал, что я не "аид", как говорили дома, а "еврей". Это было обидно. Все-таки "аид" уводил к моим любимым легендам и мифам древней Греции, а от слова "еврей" на километр несло оскорблением. Двор научил меня курить, сначала не взатяжку, а потом - как положено. Во дворе я выпил свой первый стакан портвейна, затем второй, что привело к полному опьянению, не замеченному родителями, но абсолютно точно определенному опытной бабушкой. С детских лет я видел, как в кровь, с мерзким чавканьем избивают ногами упавшего, как идет вешаться в подвал упившийся алкаш по прозвищу "дед Педушта", а за ним плача бежит его жена, как лежит на столе мой знакомый с аккуратной дырочкой над бровью - он заглянул в ствол самодельного "поджига", не понимая, почему тот не сработал (и тот как раз и сработал). На первом этаже четырехэтажного здания был "Гастроном", и, взяв пару "фанфуриков", народ сразу заворачивал к нам во двор с благородной целью их употребить. В результате лексика детского населения двора обогащалась с неимоверной быстротой. Попытки перенести свои новые познания через порог нашей квартиры обычно заканчивались несколькими сильными ударами широкой отцовской ладони по моим тощим ягодицам с последующим стоянием в углу.

Наш двор был одним из самостоятельных в районе. Это означало, что в нашем и соседнем дворах была крепкая компания совершенно отмороженной молодежи, готовая на все. Таких компаний было несколько - из большого пятиблочного дома, из каких-то таинственных "кварталов", из Девятого поселка и еще парочка. Имена лидеров (или, как тогда говорили, "конторских") этих компаний все знали наизусть, и их личности котировались наравне с Жаном Марэ и Юлом Бриннером - Чекист, Вова Джигит, Огурей, Толик Джигит, Авдюк, Коломеец... Одной из "конторских" была некая Таня, которая ходила в мужской одежде, дралась, как все, терпеть не могла, когда ее звали Таней (за это следовал удар в глаз), а требовала обращения "Женя". Так ее и звали - Таня-Женя. Весь свой детский период я ее помню. Куда она потом делась - черт ее знает.

Потом пришло время футбола. Через два дома от моего стояло здание ремесленного училища, "ремеслухи", где учились стриженые юноши в серой форме с ремнями. Этими ремнями они, не задумываясь, пользовались, отбиваясь от наших "конторских". Перед "ремеслухой" было большое утоптанное до неимоверной твердости глиняное поле. На нем и проходили ежедневные футбольные баталии. Я не мог оставаться в стороне, ибо хотел быть как все, и стал вратарем. После того, как на одной из игр во время серии "пендалей" я не пропустил ни одного из десяти, моя звезда взошла и долго не закатывалась. Меня звали на поле ежедневно, мои родители были в панике, с горечью говорили, что "один сын - умный, а другой футболист", пугали меня каким-то взятым с потолка "больным сердцем" - ничего не помогало. В секцию футбола при спортклубе "Спутник", куда пошел весь двор, меня не приняли, т.к. родители отказались подписать письмо, без которого прием не велся. Почему они были против, я так и не знаю до сих пор. Вместо футбола они попытались навязать мне занятие, более приличное для еврейского ребенка. Они купили пианино, и наняли частного учителя. Учитель был не дурак, с первого же урока определив у меня полное отсутствие музыкального слуха. Тем не менее, в деньгах он нуждался и три года пытался научить меня складно сыграть хотя бы азы. Я выучил ноты, их соответствие клавишам - и все. До сих пор мне ненавистны имена Гедике и Эшпая, а единственную мелодию, которую он вбил в меня, я помню до сих пор. Это "Ригодон". Через три года я устроил забастовку. Я убегал из дома перед уроком, не готовил домашние задания, а в конце концов сказал со слезами, что я разрублю пианино. Моя истерика была неожиданной, т.к. дома я был всегда вполне спокойным и послушным ребенком. И родители сдались.

Я уже говорил, что научился очень рано читать. Чтение всегда (и до сих пор) производило на меня какое-то физиологическое действие. Я воспринимал книгу целиком - страницы, запах краски, шершавую обложку, а уж потом текст. Читал я быстро, проглатывая абзац за абзацем. Любимая поза при чтении - лежа. В журнале "Здоровье", который мы выписывали на семью, постоянно писалось о вреде чтения лежа, но по-другому я уже не мог читать. А зрение стало слабеть только сейчас, но это явно не из-за книг, а просто возраст подступил и ласково сказал: "Иди закажи очки, дурик!" Мне кажется, что книга сама выбирает, каким образом ее воспринимать. Ведь учебники я не мог читать лежа - приходил Морфей и забирал книжку.

В школу я опоздал - мы всей семьей отдыхали в Геленджике, и на учебу я пошел уже в двадцатых числах сентября. Но, так как я умел читать, писать, считать и даже частично знал таблицу умножения, то от своих соучеников я не отстал. Школа была новая, в районе новостроек, куда переселялись семьи из бараков. Соответственно, полууголовный быт барака полностью перенесся в коридоры школы. Там властвовал кулак, стайки волчат хавали серых зайцев. Меня особенно не трогали, т.к. знали, что я "гастрономовский". Да и на несколько классов старше учились угрюмые увальни из нашего двора - всегда можно было сбегать за защитой. Учился я легко и непринужденно. Честно говоря, вспомнить о восьми годах, проведенных в школе номер восемьдесят семь, мне особо нечего. Разве то, что в восьмом классе меня выбрали в комитет комсомола школы. Что это для меня значило, я и сам не знал, так как через два месяца после избрания перешел учиться в другую школу. Так не сложилась моя карьера комсомольского функционера... И еще в памяти осталась моя прелестная соседка по парте Тома Ветлицкая. А возраст был самый гормонообразующий, и я, сидя за партой, с невыразимым наслаждением ощущал прикосновение теплого локтя... Времена шли очень вегетарианские, и это был максимум, который мы себе позволяли.

Новая школа разительно отличалась от того, к чему я привык. Я перешел в школу номер девять, довоенной постройки, со своими традициями. По легенде, до войны в ней учился маленький Булатик Окуджава, чей отец был первым секретарем горкома партии. Два года учебы в "девятке" совершенно изменили меня. У меня появились друзья. До этого друзей не было, были товарищи, соученики, знакомые. Веселая компания из интеллигентных семей умела развлекаться без мордобоя. Я, считавший себя начитанным, т.к. прочел всю вышедшую к тому времени фантастическую и детективную литературу, вдруг обнаружил, что на свете есть тысячи книг, о которых я и не слыхал, но о которых мои товарищи говорили легко и свободно. Возникли новые имена - Айтматов, Аксенов, Кузнецов, Мерас, Гладилин, Булгаков. Мы стали поглощать имевшиеся друг у друга книги - а в каждой семье имелась неплохая библиотека.


Вот так я стал умным, эрудированным и талантливым раздолбаем, с которым ты позже и познакомился...


* * *


Доброго утра и хорошего дня, Сергейка! Помнишь, как пелось в музыкальной заставке радиопередачи "С добрым утром!": "Песни слышатся кругом..." Песен у нас с утра не слышно, а вот сирены продолжают завывать. Мне принесли два осколка взорвавшейся "катюши". Я их положил на полку, где уже лежат всякие диковины. Через длительный период времени буду хвастаться перед внуками, что поймал эти осколки рукой в воздухе. Кибуц продолжает жить прежней жизнью с поправкой на бомбоубежища, т.к. люди тут закаленные и прошедшие уже не одну войну.


В нашем кибуце есть несколько человек, приехавших из России сразу после 1945 года и несколько, приехавших в 30-годы. Они считают, что еще помнят русский язык. Происходят веселые вещи. Беру я в кибуцной столовой куриный бульон и обращаюсь к одной бабушке: "Дина! А вы знаете, как на идише "куриный бульон?" Бабуля не знает. Тогда я с видом просветителя говорю: "Аюх!" Бабуля задумывается, потом начинает сиять: "Ну, конечно! Я даже песню такую знаю!" Тут уже я задумываюсь. Я знаю множество песен, но про куриный бульон мне песня не попадалась. "Это какую?" - спрашиваю. И бабушка гордо запевает: "Аюхнем!"

Это абсолютно реальный случай! Я так смеялся, что на меня вся столовая смотрела.

Вот еще история из кибуцной жизни. Однажды группа туристов из кибуца (и я в том числе) поехала в путешествие по Турции. Мы посетили за 10 дней массу городов, интересных и красивейших мест. Но я все ждал одного - когда мы приедем в город Эфес. Дело в том, что, учась в институте, я играл в институтском студенческом театре. И одной из моих сценических работ была роль в спектакле "...Забыть Герострата!" по пьесе Г. Горина. Действие пьесы происходило в Эфесе. Наконец мы приезжаем в Эфес, где удивительно сохранились древние здания. Идешь по мостовой, вокруг - дома двухтысячелетнего возраста, справа библиотека, слева лупанарий (публичный дом). Видимо, древние греки, объяснив дома, что идут в библиотеку, проводили время значительно веселей...

И вот экскурсовод нам рассказывает про жизнь древнегреческого города: "А вон там стоит колонна. Это все, что осталось от храма Артемиды". Я голосом кинопровокатора спросил: "А что с ним случилось?" Тот смотрит на меня удивленно и говорит: "Как что? Две тысячи лет прошло. Развалился..." Я, ожидая рассказ о коварном Герострате и поджоге храма, несколько обалдел. "А что насчет Герострата?" - поинтересовался я. Дядя не понимает, о ком я спрашиваю. Я пытаюсь рассказать всей группе (и экскурсоводу) эту историю. Вежливо выслушав меня, все пришли к заключению, что такую нравоучительную байку только в России могли придумать. НИКТО, понимаешь, никто не слышал ни о храме Артемиды, одном из чудес света, ни о честолюбце Герострате! И ведь среди них были очень образованные и начитанные люди, тот же Ицхак Патиш, бывший посол в Австрии, про которого я рассказывал выше. Приехав в кибуц, я побежал в библиотеку, естественно, нашел всю историю Герострата в энциклопедии на иврите, переснял ее и поместил в кибуцной ежепятничной газете. Только тогда с меня сошел ореол лгуна, притащившего из России всяческие идеологические россказни.

Аналогичная история была в Испании в церкви Долины Павших. Церковь расположена в искусственной пещере, где похоронен каудильо Франко. На стенах длинного помещения висят гобелены с евангельскими сюжетами. Один из них представляет во всех красках Армагеддон, последнюю битву сил неба и ада. Естественно, израильтяне, воспитанные на Торе, никаких евангельских сюжетов не знают. Интересно, что они делают в Лувре, Прадо, Уфицци, где 90 процентов картин - на библейско-евангельские сюжеты? На голых баб смотрят?

Так вот, я остановил их и рассказал об этом гобелене, об Армагеддоне, а в завершение совершенно убил их тем, что объяснил происхождение слова "Армагеддон". Об этом я прочел в одной научной статье. "Армагеддон" - это латинизированное "Ар Магиддо", то-есть, "гора Магиддо". Кибуцники абсолютно обалдели, потому что гора Магиддо (или Мегиддо) находится в 25 минутах езды от кибуца. Так что битву Армагеддона мы сможем наблюдать, не отходя от дома и попивая пиво... Но самое главное, что вся эта история была terra incognita и для экскурсовода! Где их только учат...


Еще одна история из "Записок путешественника". Группа кибуцников ездила по Кипру. Мы за один день проехали пол-острова. Меня уже мутило от этого зачуханного автобуса с имитацией кондиционера, который производил шум, а воздух не гнал совсем, не то что холодный, а вообще никакой. Наконец под вечер мы приехали в какую-то деревушку. В этой деревушке был пятизвездочный отель! И фабрика. Нас повели на фабрику. Оказалось, что это предприятие по переработке лепестков роз. Из них делают духи, кремы, масло, прочую косметику. И, что самое удивительное - бренди!

Когда-то деревня совсем разваливалась. И нашелся предприимчивый человек. Он собрал жителей и предложил объединиться всем в кооператив. И предложил всем вместо всяких овощей выращивать розы, лепестки же сдавать на фабрику. Прибыль фабрики будет делиться на всех. И эксперимент закрутился. Если бы такое предложить в средней полосе России, то продукт до стадии бренди бы не дошел, его бы выпили по пути. Я уж не говорю о стадии реализации... А на Кипре все покатило, как по маслу. Деревушка стала объектом туризма, что вынудило крестьян построить шикарную гостиницу, в которой работали также жители деревни. Судя по виду домов, с деньгами было все в порядке.

Осмотрев фабрику, накупив сувенирных кремов и прочей ерунды, мы пошли пешком через деревню. И остановились у небольшого магазина. Он напоминал довоенный паровоз - продолговатое полукруглое в сечении здание, с одной стороны - вход, с другой - длинная труба из которой валил серый дым. Это был магазин, торгующий свининой твердого копчения. Коптилась свинина тут же. Мы зашли в магазин. У входа стоял столик с большим блюдом, на котором высилась коричневая горка мелконарезанной свинины. Рядом был поднос с маленькими рюмочками. За столиком сидел усатый хозяин. Улыбаясь, он жестами приглашал всех зайти и покупать такой вкусный продукт. А сомневающиеся во вкусе могли попробовать образцы с блюда, причем, глотнув самогона из лепестков роз. Скажите, ну разве может быть что-либо романтичнее, чем копченая свинина и напиток из роз? Да сам капитан Грэй не отказался бы! А после длинной поездки намахнуть ароматный стопарик - это было пределом мечтаний. Я подошел к подносу и с ходу влил в себя рюмку. Напиток был крепкий, градусов 60. Я, не закусывая, выпил подряд четыре рюмочки. Кибуцники пришли в ужас. А надо сказать, что израильтяне вообще к крепким напиткам относятся, как к отраве. Не все, но большинство. А в нашей группе - так сто процентов. Хозяин подошел, посмотрел на меня уважительно и на ломаном английском предложил выпить с ним. Я согласился, но попросил, чтобы эти наперстки он убрал, а дал нормальную посуду. Хозяин подмигнул и притащил два граненых стакана. И наполнил их с верхом. "Это серьезно" - подумал я: "Не опозориться бы". Кибуцники помчались на улицу звать на помощь мою жену. Ей объясняли наперебой, что я сошел с ума, и что мне сейчас будет плохо. Жена не обратила на их стоны никакого внимания и презрительно сказала: "Плохо? Ему сейчас как раз будет очень хорошо!"

Мы с хозяином громко чокнулись, и я постарался более-менее залпом выпить огненную жидкость. На удивление, напиток прошел великолепно. Закусив горстью кусочков свинины, я вышел покурить. Следом вышел хозяин. Я его представил жене, и тот минут пять по-гречески объяснял ей что-то. Судя по выражению его лица и пафосным интонациям, я понял, что тот превозносит меня, как мужчину, выше крыши. А кибуцники в очередной раз убедились, что "эти русские - все пьяницы".


Сережка, что с них взять? Они ведь не прошли мощную школу общежития Уральского политехнического! Они не пили спирт, запивая его мутной жидкостью из банки с зеленым горошком. Они не знают, как делать брагу в стиральной машине. Они не догадываются, зачем надо сыпать соль в технический спирт. Ущербные люди. Фрукты, овощи, сухое вино - это их мир. А чем чача отличается от свекольного самогона - этим вопросом можно их занять на всю жизнь. Они не понимают, что Бог бережет пьяных. Это непререкаемая истина. Я это проверил на себе и на знакомых. Военпред нашего цеха Виктор Чикин, едучи в электричке, решил помочиться. Он вышел в тамбур, открыл дверь (а электричка была древней, и двери - не автоматические), встал на подножку и приступил к процессу. В это время поезд вильнул на повороте, Витя порхнул, как Волк в "Ну, погоди!" и улетел на проносившуюся как раз платформу какой-то мелкой станции. Он влетел в скамейку, снес ее напрочь и застрял в кустах с обломками досок. При этом он ободрал кожу на локте и поцарапал нос. Все. Был бы трезвый - размазался бы по этой скамейке, как гречневая каша, ибо скамейка была прикреплена к перрону.


Однажды я попал в аварию, правда, будучи в качестве пассажира. Мы едем вдоль пляжа города Кирьят-Ям, я сижу рядом с водителем. Машина куплена им на какой-то свалке за 700 долларов. Ремни безопасности есть, но их некуда пристегнуть, можно только набросить на пузо, чтобы не шокировать полицию. Я наклоняюсь вперед, чтобы достать из сумки, лежащей под ногами, бутылку пива. До этого мы (кроме водителя) выпили изрядно. Так было каждый раз при окончании работы в ресторане, где я подрабатывал мойкой посуды. Об этом я тебе еще напишу подробнее, так как это тема для романа, тут парой фраз не обойтись. Чтобы вымести из памяти зрелище пьяной толпы в "русском" ресторане и смыть следы унижения с души, я лезу за бутылкой, и в этот момент наша развалина врезается на полной скорости в стоящую на красном свете светофора новенькую "мазду". И я, не удерживаемый ремнем, наклонившийся вперед, улетаю лбом в стекло, не менее лобовое. Потом я уже подумал - что было бы, если б я достал бутылку пива, открыл, стал пить - и в это время мы бы втетерились в эту несчастную "мазду". Я бы вбил себе бутылку в горло, и она бы вышла из затылка. Это без сомнений. А так, непристегнутый, я разбил себе лоб, заработал громадный, но неприметный под прической шрам на всю жизнь, оставшуюся до облысения, раздраконил локоть, выбивая дверцу, т.к. боялся, насмотревшись голливудских страшилок, взрыва машины - и все. Жизнь продолжается. Бог бережет пьяных.


Написав последнюю фразу, я налил немного виски и теперь хочу употребить за твое здоровье. Лехаим, Серега, как говорят у нас на Израильщине!


* * *


Здравствуй, о светоч дней моих, Сергей ибн Михаил! Прости за восточный колорит в речи - видимо, бомбежками навеяло. Воздушные тревоги и взрывы стали уже обыденной стороной нашей жизни. Мы уже не вздрагиваем от неожиданного завывания сирен, а только устало материмся.

Я хотел сегодня съездить в Нагарию и проведать товарища, но на этот курортный город сегодня плотной массой валятся "катюши". Так сказать, переваливают через границу и "падают вниз стремительным домкратом". Поэтому поездку туда я считаю делом малоперспективным. Принимать на грудь в бомбоубежище - это не самое интересное в нашей достаточно короткой жизни. Поэтому я налью себе большую кружку "Туборга", лягу в траву и продолжу воспоминания.


Как ты помнишь, я очень любил ездить. Поездки на фестивали, концерты, да и просто к друзьям занимали большую часть моего свободного времени. Когда свободного не хватало, я прихватывал служебное. Два города были для меня центрами мира - это Москва и Свердловск.


Каждый раз, приезжая в Москву, я звонил Веронике Долиной, которая с тех лет и до сих пор остается для меня главным авторитетом и хорошим товарищем. Однажды, где-то году в 82, позвонив ей, я услышал: "Хочешь сходить на концерт Кима?" Ну, как же не хотеть?! А в то время Юлий Ким, как паспортное данное, практически не существовал. В кинофильмах и театральных спектаклях звучали песни некоего Юлия Михайлова. Имя же Кима было под запретом из-за его активной правозащитной деятельности, из-за подписей под письмами в защиту осужденных по политическим мотивам. И записи песен в его исполнении до моего Нижнего Тагила почти не доходили или попадали к нам в жутчайшем качестве и далеко не новые. Вероника объяснила, что концерт будет в подвальчике-клубе Общества (или Комитета?) драматургов, что недалеко от Третьяковки. Билетов не надо, концерт "закрытого типа" для своих. Раз пришел, то о концерте знаешь и, значит, свой. Я пришел в подвальчик за час до концерта. Посреди пустого помещения стоял явный драматург, толстый и с трубкой в зубах. Увидев меня, он воскликнул: "Вас-то мне и надо!!!" Я несколько обалдел: "Вы меня ни с кем не спутали?" Драматург удивился: "Вы ведь на концерт Кима? Так помогите расставить стулья!" Все разъяснилось, я помог толстяку расставить штук сто стульев, занял место себе и Веронике и стал ждать. Зальчик заполнялся людьми. Наконец, наступило время начала концерта. Толстяк с трубкой нервно ходил по свободному пространству - сцене и громко стонал: "Ну, где же Ким? Где же Ким? Где же Ким?" Тут он увидел вошедшего худенького Кима и, повернувшись к публике, объявил: "Внимание! Ким пришел. Итак, сейчас перед вами выступит Юлий Михайлов!"

Мы собрались компанией после концерта Кима, заехали в Елисеевский, накупили всякой всячины, приехали к Веронике на улицу Усиевича в тогдашнюю однокомнатную квартиру. Там были какие-то ребята из ВГИКа, поэты, актеры и еще черт знает кто. То-есть, для однокомнатной - явный перебор. Мы уселись в кружок на ковре, постелили скатерть, выложили снедь и приступили. Я, будучи невозможным провинциалом из Тагила, дико возмутился, увидев заплесневевший сыр. "Вероника, что ж ты не сказала? В Елисеевском бы свежего купили!" Толпа долго ржала, объясняя мне, что это рокфор. "Ну и что? А хоть Рошфор! Плесень-то можно было счистить, чтобы перед гостями не позориться!" До сих пор вспоминаю, как меня успокаивали... Ну, просто Ломоносов из Холмогор приехал с подводой...

Но я взял реванш, выложив на стол сказочного вида и вкуса копченую рыбину муксун, которую мне привезли в подарок откуда-то из Приполярья, и которую я взял с собой в Москву. Рокфор-Рошфор и прочие деликатесы были забыты. Гости чавкали, облизывая жирные пальцы. "Откуда это чудо?" - спросил один бородач, впоследствии оказавшийся аспирантом ВГИКа. Тут я отвязался. Я объяснил наглым голосом, что под окном моей избы есть пруд, в котором такой ерунды - немерено. В день отлета в Москву я, якобы, закинул удочку, за пару минут поймал этого муксуна и привез Веронике в подарок. Я даже не успел придумать, где и когда эта рыбина успела закоптиться и подсолиться. Но этого и не надо было. Лица столичных жителей затуманились, в глазах мечтательно отражалась необъятная Родина, где есть еще такие избушки, и такие пруды, и такие Миши с удочками, ловящие в прудах копченых рыбин...

Еще одно гастрономическое воспоминание. Я помню случай, когда Володя (тогдашний муж Вероники) привез из Америки микроволновку. А что с ней делать - хрен знает. И я в ту пору случился в гостях. Так на мне опробовали произведенный продукт. Клали куски мяса, задавали время, мощность, потом давали мне пробовать. Мясо было свежачок, его вообще можно было не готовить, но Вероника говорила, что оно получилось жесткое. Время и мощность увеличивали, запихивали новую порцию, а предыдущую скармливали мне. Пока нашли устроивший хозяев режим, я слупил больше килограмма. И остался в душе уверен, что москвичи зажрались, ибо даже самая первая порция во рту таяла. По моим, конечно, провинциальным понятиям, когда мясо "дают" по килограмму два раза в год - Первого мая и Седьмого ноября.


В январе 1991 года я оказался в последний раз в Москве. Мне нужно было оформить в голландском посольстве, тогда представлявшем Израиль, визу на выезд на ПМЖ. Пребывание в Москве совпало с несколькими событиями. Во-первых, с днем рождения В.С.Высоцкого. Во вторых, с павловской реформой - заменой старых банкнот на новые. Оба события изрядно отразились на мне.

Среди моих московских друзей есть Андрей Крылов - главный "высоцковед" Советского Союза, составитель двухтомника произведений Высоцкого, а также автор различных статей, брошюр, докладов, исследований и книг, так или иначе посвященных Высоцкому. Он достал мне контрамарку в Театр на Таганке, где состоялся вечер, посвященный Высоцкому. Вечер был интересен не только звездными участниками. Гласность и перестройка вошли уже в критическую фазу, и в зале сидели также представители общества "Память" в длинных шинелях. Во время выступления Виктора Берковского из зала донесся свист и выкрики: "Долой! Иди "семь сорок" пой!". Аналогичная реакция была и на других выступающих "некоренной национальности". Когда на сцену вышел друг Высоцкого легендарный золотопромышленник Вадим Туманов, ему крикнули: "А ты какой нации?" Туманов, бывший зэк, золотоискатель, знал, как говорить с подонками. Он резко вскинул голову и жестко сказал, глядя на "памятников": "Не вашей козлячьей!"

Больше выкриков с их места не было.

После Таганки мы поехали к Андрею Крылову на дачу. Там я впервые за долгие годы попался на провокацию. Мы сели за стол, появилась гитара, начались песни. Пели В. Туриянский и В. Забашта, а я читал стихи. Крылов предложил всем почитать стихи, а лучший поэт получит от него приз. Мы стали читать. Откуда мне было знать, что, пока я ходил курить, эти (не могу найти культурного ругательства) типы договорились, что приз получу я. После часа чтений Крылов торжественно объявил, что я затмил всех и приз - мой. Он вручит его мне сейчас, и я обязан взять его с собой в Израиль. Думая, что это какая-нибудь книга о Высоцком (а что еще я мог ждать от Крылова?), я пообещал. Он и еще трое ушли в другую комнату и через минуту с диким грохотом притащили, кряхтя, громадную, килограмм на триста гипсовую голову Пушкина. На мой мат Крылов нагло заметил, что никто не обещал мне чего-то особенного, а взять в Израиль приз я согласился заранее, и что без этого гипсового монстра я с его дачи не выйду. Утром, пока все еще спали, я встал и уехал на электричке в Москву. Но до сих пор я в каждом письме от Андрея читаю напоминание о "призе" и требование его срочно забрать.

Два дня я стоял в длиннейшей очереди к голландскому посольству, не сдвигаясь почти ни на метр, и впал в уныние. Мне казалось нереальным попасть внутрь. Толпа стояла длинной змеей шириной в пять-шесть человек. Очередь занимали с вечера. Полная безнадега...

В тот вечер, когда мы приехали к Крылову на дачу, по радио объявили, что со следующего утра начинается обмен банкнот, и старые банкноты с утра недействительны. У меня с собой денег было немного, а Андрей сказал, что такую сумму он на работе спокойно обменяет, и чтоб я не трепыхался. И тут меня стукнуло - ладно, это у меня мало денег, я, в конце концов, простой технолог, а ведь в очереди в посольство стояли люди посерьезнее, в норковых шубах, с золотыми цепями. Они-то должны свои, явно немалые деньги в райисполкомах обменивать, как приезжие!

Как уже рассказывалось, убежав от злополучного "приза", я приехал к посольству. Ни одного человека! "Может, выходной?"- закралась нехорошая мысль. Я подошел к здоровяку-охраннику, жалобно спросил: "А что, посольство не работает?" и услышал, что все работает, что все внутри скучают, так как я сегодня - первый посетитель. И я за пятнадцать минут все оформил и пошел, воспевая осанну мудрой советской экономической политике и лично товарищу Павлову.


Второй город моей судьбы - это Свердловск. Ты же знаешь, что я пять лет учился в Свердловске, в политехе. Но и после окончания вуза и отъезда назад в Нижний Тагил связь со Свердловском не распалась, а стала крепче и богаче.


С периодичностью раз в месяц я ездил дня на три в Свердловск навестить друзей. От Свердловска до Тагила 130 километров. Теперь, проезжая то же самое расстояние от Акко до Тель-Авива за полтора часа, я диву даюсь, как я мог на поезде или на автобусе ехать в Свердловск почти три часа. Но, видимо, из-за предчувствия праздника эти часы пролетали незаметно. В Свердловске я сразу ехал к своему другу, известному свердловскому барду Гене Перевалову. У Гены в квартире все время толклись барды, поэты, художники, лилось рекой спиртное, читались стихи, пелись песни, устраивались выставки картин и фотографий. Двухкомнатная квартира с длиннейшим коридором и большой кухней была подобием салона мадам Шерер с поправкой на контингент - казалось, что гусары вытеснили оттуда дам и устроили постоянный забег в ширину. Я был в восторге от подобной атмосферы. Не раз Гена делал квартирные концерты мне и моему соавтору Васе Мешавкину (которого ты прекрасно знаешь), и, надо сказать, свободных мест не было. Гена меня познакомил со многими интересными людьми - с интеллектуалом и филологом Евгением Касимовым, с прозаиком Андреем Козловым (писавшим обалденно смешные миниатюры, используя лексику, от которой бы покраснел даже покойный Иван Барков), с пермским поэтом Виталием Кальпиди, с поэтом и бардом Леонидом Ваксманом и целым рядом других примечательных личностей, перечислить которых тут просто не удастся. В это время восходили звезды Александра Новикова, групп "Наутилус", "ЧайФ", "Агата Кристи", "Урфин Джюс", вспыхнула и сгорела звезда А. Башлачева. Свердловск бурлил и развивался. Мы по мере возможностей старались в этом участвовать и добавлять свои приправы в это варево.

Однажды, поздним вечером (или ранней ночью) мы до того запелись, зачитались и заговорились, что не заметили, как кончилось "горючее". Народ затосковал. Внезапно раздался телефонный звонок. Перевалов взял трубку, поговорил, просветлел лицом и громко объявил: "Ребята, "Наутилус" закончил репетицию, сейчас несколько мужиков подъедут! У "Нау" всегда с собой есть!" Приехали "наутилусы". У них ничего не было, они как раз хотели разговеться у Гены. Тогда Гена принял единственно верное решение. На такси два гонца рванули к Лене Ваксману, находившемуся на ночном дежурстве в "Скорой помощи". Леня без звука вынес литровую банку медицинского спирта. Вернувшись с призом, гонцы были встречены овациями, похожих на которые "Наутилус" не слышал даже в свои лучшие выступления. Банка была унесена на кухню, где было решено вылить ее в трехлитровую и разбавить водой до верха. В комнате все замерли в ожидании. По лицам блуждали невнятные улыбки, разговоры стихли. Через несколько минут в комнату зашла Марина - жена Гены, держа трехлитровую банку с мутной жидкостью. При входе в комнату она запнулась, банка выпала и разбилась на мелкие кусочки вместе с нашими надеждами. Лица присутствующих наполнились растерянностью, в глазах читалось сквозь вселенскую тоску явное желание врезать Марине от души, а в крайнем случае обматерить снизу доверху. Сдерживало всех только осознание факта, что Марина - все-таки хозяйка квартиры. Такое состояние клинической смерти длилось минут пять. После чего зашел Гена с точно такой же банкой и весело объявил: " В первой банке была вода. Это мы специально для "Нау", чтобы на халяву не приходили!" Вот тут произошел взрыв. Мы орали на довольных супругов Переваловых, демонстрировали пульс, объясняли, что так не шутят, что сердце не каменное и т.д. Гена ухмылялся, как чеширский кот. Вот ведь злодей - даже жену смог уговорить грохнуть о пол банку, зная, что ей и придется выметать осколки...

И снова зазвучали гитары.

Иногда мы выезжали большой компанией на озеро Таватуй, расположенное посередине пути от Тагила к Свердловску. Ставили палатки и устраивали "творческий вечер" с конкурсами и соревнованиями. Например, одно из соревнований - девушка должна была найти в куртке юноши заначенный червонец. Деньги прятались в куртке с профессиональным мастерством, и найти их было непросто. Разыгрывались визуальные цитаты из песен, и нужно было определить, какая песня имеется в виду. Например, я брал лохматого пуделя на шею, заходил в озеро по колено и бил ногой по воде. Это означало розенбаумовское "Ты шубки беличьи носила, ноги на ночь мыла". Ну и, естественно, пелись песни, читались стихи, устраивались розыгрыши. Елось и пилось тоже успешно. Однажды мы взяли с собой металлическую бочку с пивом. В Свердловске по двум доскам закатили ее в электричку, на станции Таватуй так же по доскам медленно скатили ее на перрон и потом, как дрессированные медведи в цирке, катили 4 километра через лес к месту встречи на берегу озера. Зато какой сюрприз был для всех!

Бывали также случаи целевых поездок в Свердловск на областные комсомольские и партконференции. Нет, я не был коммунистом. Как в 28 лет выбыл из комсомола, так и остался беспартийным, хотя и был начальником технологического бюро. Один раз, всего один раз цеховой парторг предложил мне вступить в партию. Он смотрел на меня с доброй отеческой улыбкой, всем видом показывая, какую высокую честь мне предлагают. Сам не знаю, как я произнес роковую фразу: "Спасибо, Иван Александрович, за доверие, но я не хочу. У нас с партией разные направления идеологической работы". Парторг просто остекленел: "Да как ты смеешь говорить такое!!! Запомни - мы не каждому предлагаем! С партией лучше дружить!" Я согласно покивал головой и повторил ту же фразу. Больше мне не предлагали. Но так как у меня была постоянная халтура - участие в областных партконференциях, то у парторга цеха руки коротки были меня прищучить. Я вам скажу больше - работая на оборонном предприятии и по уровню работы будучи обязанным иметь допуск по форме номер 2, я его не имел. Меня мой начальник отправил насильно в первый отдел на заполнение анкеты для получения допуска, ибо ему надоело вместо меня ходить на совещания в сборочный цех. Анкету я так заполнил, что никакого допуска мне не дали. Удивляюсь, как с завода не выгнали. На вопрос о родственниках за границей я указал все "горячие точки" - США, Израиль, Южную Африку. Это было вранье, но чекисты - первоотдельцы поверили. Кто же будет сам на себя такое наговаривать? И, слава Богу, т.к. потом при отъезде в Израиль у меня не было проблем из-за наличия допуска.

Так вот, поподробнее о партконференциях. Начинал я, будучи комсомольцем. Меня звали на районные конференции, обнаружив, что я быстро сочиняю экспромты на заданные темы. Собиралась веселая компания - фотографы, художники и я. Фотографы ходили по залу во время конференции, щелкали аппаратами, бежали в комнату за кулисами, проявляли пленки, тут же печатали снимки, художники оформляли стенды со снимками, а я сочинял стихотворные подписи с разными приколами. И когда делегаты выходили на перерыв, то уже видели себя в полностью оформленном и высмеянном виде. Это производило неизгладимое впечатление.

Теперь вопрос: зачем мне это надо было? Тому есть несколько причин. Во-первых, собиралась очень веселая компания моих товарищей, во-вторых, конференция шла 2-3 дня, и на эти дни меня освобождали от постылой работы на заводе, в-третьих, мы не только делали стенды, а еще и использовали спецхимикаты - для ускоренного глянцевания нам давали бутыль с медицинским спиртом, чтобы применять его вместо промывочной воды. Естественно, даже тени сомнения не возникало, как правильно утилизовать предложенный химикат. Глянцевание шло на воде, а спирт помогал сочинению текстов и оформлению стендов, которые к концу дня все более удалялись от основ соцреализма, приближаясь к изыскам В. Кандинского. И, в-четвертых - вся наша работа шла за кулисами в отдельном помещении. А в соседней комнате книжный магазин каждый раз раскладывал дефицитные книги для президиума. Там я пасся постоянно. Таким образом, все эти конференции выполняли для меня многофункциональную работу. Потом обо мне прознали в горкоме партии, затем меня "продали" в обком ВЛКСМ, и вершиной карьеры стали партконференции обкома КПСС - вотчины товарища Ельцина. Но к этому времени руководил обкомом некто Петров, который "воздуха тоже не озонировал".

Да ну их к черту. Свою главную миссию они выполняли - спирт у нас был, и книги я покупал. Все остальные стороны деятельности обкома КПСС были, по моему мнению, излишними и даже вредными...


Вот, опять не дали договорить... Сирена. Воет и воет. Пошел я в бомбоубежище. Береженого Бог бережет, грубо говоря.


* * *


Здравствуй, товарищ! Доброе тебе время суток, ибо черт тебя знает, когда ты получишь и прочтешь мое письмо. Сегодня я решил поехать в Хайфу. Мне сказали, что, несмотря на обстрелы, мой любимый книжный магазин продолжает работу, как ни в чем ни бывало. А пропускать еженедельное удовольствие порыться в стопках книг я себе не могу позволить.


В Хайфу можно приехать на маршрутном такси или на автобусе. На такси удобнее, т.к. оно приходит в центр города. С автобусом же - проблема. Когда-то в Хайфе была центральная автобусная станция, куда прибывали автобусы со всех концов страны. Потом чья-то голова, уставшая от бесконечного употребления кофе, придумала весьма интересную вещь - разделить одну станцию на две, северную и южную и вынести их за пределы города. Теперь, чтобы поехать в центр страны, я должен добраться на автобусе до северной станции, пересесть в автобус, везущий на южную станцию, а уж оттуда выехать в нужный мне город. Интенсивное движение внутри Хайфы, обилие светофоров и пробок придает переезду с одной станции на другую неповторимое своеобразие. Во всяком случае, потеря времени и денег гарантирована. Именно поэтому я предпочитаю ездить в Хайфу на маршрутке. Путь пролегает мимо пригородов Хайфы, так называемых Крайот. Когда-то это были действительно пригороды, но с ростом населения они выделились в отдельные города Кирьят-Ям, Кирьят-Хаим, Кирьят-Моцкин и Кирьят-Бялик. Кстати, Серега, даю тебе сведения для твоего православного самообразования. На иврите фамилия Иуды звучит так "Иш-Крайот", что означает "человек из предместья, пригорода". Можешь блеснуть в офицерском собрании...

Городки переливаются один в другой без перерыва. Перейдя улицу с тротуара на тротуар, оказываешься в другом городе. Все эти города построены не так давно и туристического экстаза не вызывают. Они окружены промышленными зонами, настырно выливающими в Хайфский залив тонны отходов, поэтому море, мутное и медузистое, меня мало привлекает. Протекающая по промзонам речка Кишон загрязнена до такой степени, что Горячка моего тагильского детства в сравнении выглядит, как нарзанный источник. Говорят, что достаточно окунуть палец в Кишон, чтобы получить немыслимое количество неизлечимых болезней. А уж палец расплавится - это вне сомнений. Как это смогли сотворить в стране, где пресная вода на вес золота - тайна велика есть. А ведь в конце своего пути Кишон впадает в тот же Хайфский залив...


Хайфа расположена на вершине и склоне горного хребта Кармель. За много километров видны на горе высотные здания Хайфского университета и гостиницы "Дан Панорама". А на склонах хребта растут разнокалиберные домишки, спускаясь к морю. Хайфа делится на множество районов, из которых мне больше всего нравится "Немецкий район" или "Мошава Германит". Своебразные дома староевропейской архитектуры, бесчисленные картинные галереи и, как бриллиант хайфской короны - Бахайский храм с прекрасными садами, стекающими по склонам. Когда приверженцы веры Бахаи стали просить землю для разбивки садов, мэрия долго делала странные телодвижения - жалко было дорогую землю, да и ортодоксальные евреи протестовали. Но когда сады и храм засияли на сером теле Хайфы, когда туристы тысячами стали прибывать в город, то чиновники, тщательно скрывая радость, снисходительно пробурчали: "Ладно, пусть их..." И, видимо, Единый бог бахайцев не такой уж слабосильный, раз ни одна ракета еще не угодила в эту красоту.


Я прошелся по среднему району, зайдя на рынок. О, эти израильские рынки с их криками, шумом, текущей под ногами грязной водой, цветной палитрой овощей и фруктов, тушами освежеванных баранов и блеском чешуи гигантских рыб! О, эти вопли продавцов: "Хозяин сошел с ума! Хозяин сошел с ума! Все почти бесплатно!" Конечно, подойдя к орущему, выясняешь, что все не совсем бесплатно, а очень даже платно, но, раз подошел - купишь. Среди шума и гама сидят бабушки с ящиками, полными "Мальборо", "Кэмела" и других сигарет ведущих фирм мира. Отличие этих сигарет от продающихся в магазине - они стоят в два раза дешевле. Причина проста - эти сигареты не выпускались теми самыми фирмами, а изготовлены то ли в палестинской автономии, то ли в Ливане. При курении они потрескивают и издают резкий запах дуста.

Во время воздушной тревоги торговцы прикрывают товар, оставляя одного сторожа на многие прилавки, и бегут в убежище. Затем возвращаются, и снова звуковая волна криков захлестывает несчастных покупателей.


Ты мне писал, что Россия заполнена поддельным спиртным. Сергунька, если бы ты зашел на израильский рынок и увидел сколько левой продукции продается здесь! Коньяки, виски, вина - просто рай для человека, желающего избавиться от ненужной печени. А также сигареты, джинсы, обувь, диски... Конечно, это не Рынок подделок, по которому я гулял в Шанхае, но там и народу поболее будет.


Улицы Хайфы раскалены полудневным солнцем. Жар волнует атмосферу над асфальтом, и асфальт колышется, изображая призрачные лужи. Людей на улице очень мало, машин и того меньше, только наглые такси чиркают по черной плавящейся ленте дороги. А в книжном магазине кондиционер, и свежие издания, и горы буккниги по бросовым ценам. Я, как всегда, набиваю портфель и, счастливый, выхожу обратно в микроволновку улицы. И тут звучит сирена. Бомбоубежище рядом, надо только перебежать улицу. Я врываюсь в бетонный подвал старого почерневшего дома. Ремарка из старой драматургии - "те же и он". Эфиопские семьи несколько разрослись, "русские" дедушки приобрели внешность Сейфуль-Мулюкова и говорят его фразами. А слегка постаревшие израильтяне обсуждают подарки банка "Апоалим" тем, кто находится в бомбоубежищах. Стены ощутимо вздрагивают, у какой-то машины на улице от взрывной волны срабатывает сигнализация, и ее плач присоединяется к визгу сирены и басам взрывов. Военный оркестр, "выходила на берег "катюша"...


Больше в Хайфе у меня дел нет, и я заскакиваю в притормозившую маршрутку. Мы выезжаем из Хайфы и едем через район, называемый Чек-пост. Когда-то тут англичане досматривали приезжих, собирая налоги и взятки. Сейчас здесь район магазинчиков, кафе, ресторанов и публичных домов, замаскированных под массажные кабинеты. Подбрюшье Хайфы. Из стенки такси дует. Нагнувшись, я обнаруживаю две круглые дырки. Шофер объясняет, что это еще неплохой вариант - у его товарища вся стенка в дырках. Это шарики из взорвавшейся ракеты проделали. Его машина была прикрыта и только два шарика попала. А вот прикрывавшей машине не повезло. И ее водителю тоже...


Вот так, Сережа, я вернулся домой. Дома хорошо. Дома - и солома едома. Но пиво с рыбкой, провяленной таиландскими умельцами - лучше. Чего и тебе желаю.


* * *


Итак, сегодня праздник у девчат! Хотя, что это меня занесло - у ребят тоже. Сегодня приходят гости, и мы делаем шашлыки. С самого утра я поехал купить мясо. Сегодня суббота, а значит, все магазины в городах закрыты. Казалось бы, препятствие, ан нет. Пока существуют наши двоюродные братья арабы, запреты и ограничения субботы нам не страшны. По левую сторону дороги в Кармиэль расположены арабские деревни. Серега, я тебя уверяю - слово "деревни" эти ребята явно применяют для прямого издевательства над нами. Представь себе небольшой городок, состоящий из двух- и трехэтажных каменных домов. Каждый дом принадлежит одной семье. Дома отделаны мрамором, внутри - просторные прохладные комнаты, у каждого дома - двор для пития кофе и шашлычных развлечений. Виллы на Рублевском шоссе или Николиной горе - вот что может сравниться с арабской деревней. Именно в эти скромные деревушки я и еду за мясом.


Что радует - то, что в арабских магазинах нет замороженного мяса, все свежайшее, прямо с бойни. Выбор предоставляется богатый. Сначала я заезжаю в деревню Кфар Ясиф, где живут арабы-христиане. Здесь я покупаю свинину. В Израиле свинину можно купить или у арабов-христиан, или в "русских" магазинах, которые, впрочем, получают этот некошерный продукт от тех же арабов. Но у арабов нет привычки класть мясо в морозильник, чем славятся наши соотечественники. Поэтому едем к арабам. Ах, да, я еще забыл упомянуть продукцию кибуца Мизра! Когда-то предприимчивые евреи из кибуца Мизра очень ловко обошли религиозный запрет: "На земле Израиля не должно быть нечистых животных". Эти мошенники (в хорошем смысле этого слова) выстроили свинарник, соорудив над земляным полом деревянный помост, на котором и выращивали свиней. Буква закона была соблюдена, выгода - тоже. Но они продают уже готовые вещи - копченую свинину, сало, колбасы, корейку и прочие вкусности. Мне же нужно свежее мясо, а, значит, "салям алейкум!" После покупки свинины я продолжаю путь к Кармиэлю и вьезжаю в мусульманскую деревню Дир-эль-Асад. Именно тут живут мои друзья. По первому звонку они приезжают в мясной магазин. Магазин этот принадлежит зятю моего арабского товарища Ани. Естественно, когда Ани заходит туда, продавцы с почтением пожимают его руку, наливают ему (разумеется, и мне) кофе и бегут выполнять мой заказ. Здесь тоже не без блата - могут дать мясо с витрины, что нежелательно, могут - из громадного холодильника, чего мне не надо совсем. А могут срезать лакомые куски со свежепривезенных туш, что они быстро и выполняют наточенными до немыслимой остроты ножами. А покупаю я что? Баранину. Это шедевр, деликатес и цимес. Часть мяса забрасывается в гигантскую мясорубку вперемешку с какими-то травами и порошками. Этот нежнейший фарш пойдет на приготовление кебабов. Остальное - на шашлык. Заехав после покупок к Ани, я выпиваю стопку виски, отказываюсь от последующего пиршества, ибо за рулем, и возвращаюсь в кибуц.


Теперь начинается огненная процедура. К этому времени потихоньку съезжаются гости. В мангале горит костер из веток, под которым медленно начинают тлеть угли. Мясо нарезается, нанизывается на шампуры и посыпается специальными пряностями, купленными в том же магазине. Тут необходимо указать необходимый компонент приготовления шашлыков. Это холодное пиво. При разжигании углей, нанизывании мяса, да и при последующем процессе необходимо пить охлажденный "Туборг". Иначе ни хрена не получится, это проверено. Мясо или пересохнет, или подгорит. Есть какая-то мистическая связь между употребляемым пивом и качеством шашлыков...


"Уйди отсюда, да?" - раздается голос сзади. Я оборачиваюсь. Это мой друг Дима, также живущий в кибуце. Он хоть и русский, но, прожив всю сознательную жизнь в Баку, Дима впитал в себя неистребимый азербайджанский акцент. И еще - он, как, наверное, и все жители Азербайджана, спец высочайшего класса по приготовлению шашлыков. Я себя не считаю в этом нелегком деле дилетантом, но Дима не может спокойно смотреть, как, по его мнению, я насилую мясо. "Пей пиво, да?" Я согласен. Стою и пью пиво. Оказывается, баранину не надо крутить над углями. Достаточно слегка обжарить одну сторону, затем перевернуть, немного обжарить вторую - и все! Шашлык будет таять во рту. Свинина - другое дело. Тут придется повозиться. Пока шашлыки греются, Дима ловко скатывает из фарша небольшие колбаски - провозвестники будущих кебабов. Остальные гости мужского пола стоят вокруг, затаив дыхание. "А, может, сейчас немного аперитивчику?" - раздается робкий голос одного из них. "Наливай, да?" - Дима немногословен. По стаканчикам разливается виски, и под аромат шкворчащего мяса продукт шотландских умельцев успешно проскакивает в желудок.


В это время женщины готовят на кухне салаты и гарниры. Идет самое интересное время всей экзекуции. Готовое мясо с шампуров скидывается в фарфоровую кастрюлю, посыпается нарезанным красным луком и кинзой. Кастрюля закрывается большой матерчатой стеганой шапкой и уносится на стол. В воздухе порхают разговоры, перемешанные с дымом и ароматами. Тема одна - идущая война. Все уверены в идиотизме предпринимаемых военных действий, в глупости постоянных оглядок на мнение Европы, в непроходимой тупости руководства страны. Тут у нас полное взаимопонимание. И, словно вступая в разговор, раздается сирена воздушной тревоги. Из дома выскакивают перепуганные жены с криком: "Где у вас бомбоубежище?" Моя жена опытной рукой, разве что без хворостины, загоняет весь курятник обратно в дом, откуда слышится ее успокаивающий мат. Мужчины хоть и волнуются, но внешне стараются этого не показывать. "Мужики, успокойтесь",- говорю я: "На нас эти суки ракет не тратят - невыгодно. Одни поля вокруг. Расслабьтесь. Почему никто не наливает?" Вдалеке слышны громкие разрывы ракет. "Ракеты-шмакеты..." - бормочет Дима: "Главное, чтобы шашлык не подгорел". А к этому были все предпосылки - по кускам свинины стекают прозрачные слезы жира, который, падая на угли, взрывается языками пламени. Я быстро восстанавливаю статус-кво с помощью струйки воды из пластиковой бутылки, снабженной крышечкой с отверстием.


Наступает время кебабов. Сквозь листву большого тутового дерева просеиваются солнечные лучи, пронизывающие клубы дыма и похожие на гигантские тонкие пальцы, протянувшиеся к мангалу. Я не выдерживаю красоты сей картины, бегу в дом за фотоаппаратом и запечатлеваю момент. Особый нюанс в атмосферу праздника вносит четырехметровый узкий вертикальный плакат, прибитый к стене дома. На планшете, обтянутом холстом и обрамленном красивой деревянной рамкой, шрифтом, напоминающим китайские иероглифы, крупно написано "ПИЗДЕЦ". Шрифт разработал я, а исполнила надпись моя жена. Надпись прекрасно гармонировала с сиреной, взрывами, и, уж конечно, качеством шашлыков.


Но вот, все готово, и мы рассаживаемся на веранде вокруг длинного пластикового стола. Я с самого начала не сказал тебе главного - причины нашего пиршества. Сегодня мой день рождения. Я уверен, что ты не помнишь, когда он, впрочем, как и я не помню дату твоего появления на свет. И это правильно. Чего зря голову забивать ненужными сведениями? Я вспоминаю, как сказал когда-то своему начальнику: "Представляешь, в 2000 году мне будет 46 лет! Это черт-те что! Конец жизни..." Начальник, посмотрев на меня, двадцатидвухлетнего оболтуса, презрительным взглядом, произнес почти брезгливо: "Дурак ты... Хоть и умный". Он был старше меня на четыре года, но хорошо понимал, что я говорю глупости. И вот годы прошли, и мне сегодня - 52. Ну и что?


Я вчера целых 17 минут думал о себе. Я целен, независим и одинок, невзирая на семейную жизнь. Я "незалежен", как сказала бы Юлия Тимошенко... Внутреннее ощущение, как будто мне все еще тридцати нет. Какие-то раздолбайство и полная несерьезность. И постоянная готовность, не задумываясь, влезть в какую-нибудь авантюру. То-есть, возраст пришел, а степенность в пути задержалась. Вспыльчивость, обидчивость, стремление надраться в веселой компании, легкость отношений, мгновенная решимость к подъему и поездкам... Подняться и свалить куда-нибудь - для меня элементарно. Отношение к женскому полу - даже не на тридцатчик, а где-то раньше. Стихи я пишу далеко не пятидесятилетние. Ну и вообще, возраст меня не трогает. Я могу размышлять над серьёзными проблемами, делать выводы, но, если кто-нибудь предложит мне в процессе моего мышления выпить и побалдеть - мышление прекращается, и я иду пить. Сорваться с обычного жизненного крючка и вдруг улететь в Лондон или Амстердам для встречи с другом - если деньги позволят, то не задумываясь. Что делать, как стать серьезным, и надо ли это - проблемы, которые меня не интересуют. Похоже, что студент Уральского политехнического (Втузгородок, ул. Фонвизина 8, общежитие номер 9) из меня не выветрился и не собирается этого делать. Вот такое я существо. Ну что ж, будем так продолжать, правда, Серега? Лехаим!


Процесс употребления мяса проходит, как всегда, задорно и энергично. Куски шашлыка падают в живот и долго плавают там в смеси "Туборга" и "Джонни Уокера". Языки развязываются, хотя и до этого мы молчаливостью не страдали. Венцом всеобщего гастрономического оргазма служит пирог, испеченный моей женой. Народ страдает и плачет, жалуясь на отсутствие места в желудке. Но, несмотря на эти рыдания, пирог быстро исчезает. Теперь - сигареты и неспешная беседа. Мысли скачут, ускользают и прячутся, что придает беседе достаточно лохматый характер. Вот и вечер. С наступлением темноты сирены прекращаются. Но гости, несмотря на мирное небо, собирают вещи, бормоча какой-то бред про оставленных дома детей, тещ, бабушек и прочую утварь. Что ж, прощаемся. Я остаюсь с соседом Димой допивать все, что журчит. Дима - выпускник физкультурного института, бывший пловец. В Израиле он увлекся каратэ, прошел все ступени обучения и получил черный пояс, сдав экзамен комиссии то ли из Китая, то ли из Японии. Словом, серьезный мальчик. Мы с ним аккуратно надираемся, он, качаясь, уходит, я с трудом помогаю жене убрать посуду и иду спать. Еще один день рождения набежал и растаял. Переходим в следующий отрезок существования. Спокойной ночи, да?


* * *


Сережка, я неоднократно говорил и продолжаю считать, что память - девка злая, и поэтому воспоминания не идут последовательно от рождения до нынешнего дня, а приходят пятнами, эпизодами. Поэтому хронологией в письмах и не пахнет. Насколько я знаю, именно так снимаются художественные фильмы - сначала развод, потом рождение ребенка, затем свадьба и только потом - школьный бал. Это только в официальных биографиях герой проходит трудный последовательный путь. У обычных же людей, к которым я себя приписываю, работа памяти носит случайный незапланированный характер. Сегодня я хочу рассказать тебе про мои встречи (лучше сказать, столкновения) с официальными литературными органами и организациями. Это и смешно и грустно.


Итак, переносимся в 1981 год. Мой товарищ Сережа Минин, которого ты знаешь по песням, изредка посещавший нижнетагильское литобъединение при газете "Тагильский рабочий", предложил мне присоединиться к нему. "Ты пойми!" - орал он мне в ухо: " Это ведь не хухры-мухры, а первичная писательская организация! Там есть два поэта, которые уже по два сборника выпустили! Чем черт не шутит, а вдруг и мы там приживемся и пролезем к высотам?" Я вяло отнекивался, мне было совершенно неохота идти в компанию, где эти два поэта "держали масть". Я читал их стихи в газете. Особенно меня взяла за душу "Поэма о шестой домне". Эта была штука посильнее, чем "Фауст" Гете. А еще один стих этого мэтра просто можно было вкладывать в кармашек "Истории болезни", при условии, что автор насильно увезен в психушку. В нем воспевалась уральская природа, сбор ягод, грибов, зеленые поляны. И поэтому следующая строчка "Вот девчонка простая мчит на лыжах с горы" вводила читателя в ступор - какие, на хрен, ягоды с грибами, когда люди на лыжах несутся? И про кедровые шишки было сказано словами, неведомыми ни Далю, ни Солженицыну: "Птички их шулустят".


Именно поэтому мне не очень хотелось идти туда. Для меня эти люди не являлись ни поэтами, ни авторитетами, и выслушивать их мнение о своих стихах я не хотел. Но друг нудил с такой энергией, что я сдался: "Хорошо, разок сходим. Но это меня не обязывает к дальнейшим походам в эту компанию".


Итак, я взял с десятка два стихов, отпечатанных на машинке, скрепил листы скрепками по левому краю для удобства перелистывания и пошел. В большой комнате за длинным столом сидело человек пятнадцать. Нас пригласили сесть и почитать стихи. Я прочел штук пять и напрягся. И не зря. Первым выступил мэтр, автор гимна шестой домне. Он разнес прочтенное мной вдребезги. Сразу он обратил внимание на скрепленные мной листы: "Зачем скрепил? На сборник намекаешь? Рановато!" Он потрясал воздетыми вверх руками (по-моему, переигрывая) и восклицал: "И это молодой поэт! Где в его стихах ритм нашей бурной жизни? Где энтузиазм и огонь сердец? Он научился рифмы подбирать, но этого мало! На чьей он стороне? Пусть сам скажет!" Я, честно говоря, не знал, на чьей я стороне, но точно был уверен, что не на стороне этого идиота. Потом выступали еще некоторые зубры, кое-кто даже снисходительно хвалил отдельные слова (?) стихов, но общее настроение было, как в "Альтисте Данилове" - "развоплотить и память о нем вытоптать". Причина подобного всплеска озлобленности была мне тогда совершенно непонятна - что я им такого сделал? Сейчас я уже понимаю, что я прочел им стихи, которые они сами бы хотели писать, но, будучи зажатыми в официальные рамки производственной тематики, не имели на это права. Как им было не злиться? Перед ними предстал натуральный анархист! Князь Кропоткин...


Потом обо мне забыли, два мэтра, автора сборников, на издание которых была совершенно зря сгублена не одна роща хороших деревьев, читали новые стихи. Я ощутил физическое недомогание. На сей раз домна отдыхала, на смену пришел прокатный широкополочный стан. Один рифмовал "стан - Узбекистан", второй был политически смелей и рифмовал "стан - Афганистан". Так прошло два часа. Я несколько раз, под предлогом слабого мочевого пузыря пытался встать и выйти из комнаты, а там и до выхода из редакции недалеко. Но мой товарищ угрожающе шептал: "Сиди, мудак! Пусть в литобъединение

примут, а там уж ..."


Настал наш черед. Дама постбальзаковского возраста, она же председатель литобъединения сказала: "Ну что, товарищи, примем молодых ребят к нам в организацию?" Было похоже по ее важному тону, что мы вступаем, как минимум, в савинковский "Союз защиты родины и свободы", и все проверки лояльности еще впереди. "Только все должно быть по уставу", - недовольно пробурчали доменщики: "Он должен встать и попросить принять его". Все взгляды сошлись на мне. Я поежился от потока отрицательных эмоций и спросил: "А можно я анекдот расскажу?" "Какой анекдот? При чем тут это? У нас мало времени!" - заорала председательша. Вдруг один из мэтров сказал: "А что, пусть развеет впечатление!"

И я рассказал.

- Однажды в цирк пришел хорошо одетый мужчина и предложил смертельный номер - прыжок из под купола цирка без страховки на бетонный пол. Директор цирка сказал: " А чего тянуть? Вот сейчас идет представление, покажите!"

Объявляют смертельный номер, мужик залезает под купол, барабанная дробь, тот прыгает, с размаху бьется о пол и в полубессознательном состоянии уползает за занавес. Зал ревет в восторге. Директор обнимает мужика, кричит: "Берем! Берем! 100 рублей за выход!" Мужик отказывется. "Ну, 150! Больше не могу, это максимальная ставка!" Мужик говорит: "Нет, не согласен я". Директор в панике: "В чем дело?" Мужик понуро отвечает: "Дело не в деньгах. Я сегодня первый раз попробовал. Мне не понравилось".

Литобъединение замерло, пытаясь найти логику в моих словах. "При чем тут это?" - воскликнула начальственная дама. "Очень просто"- сказал я: "Я у вас тут сегодня первый раз. Мне не понравилось". И я встал и ушел. Мой товарищ побежал за мной, выкрикивая ругательства. Но я шел без остановки, пока не сел в трамвай.

Так закончилась, не начавшись, моя единственная в жизни встреча с литобъединением.


Однажды я вплотную столкнулся с городской газетой "Тагильский рабочий". И было это вот как. Бурлило самое начало перестройки. В газетах только начинался поток материалов, раскрывающих сущность революции, компартии, Сталина и прочих "звезд гласности". "Тагильский рабочий" стоял далеко в стороне от разоблачений. В нем моментально перепечатали знаменитую статью Нины Андреевой, продолжали рассказы о "настоящих ленинцах", инициировали установку памятника Дзержинскому в моем районе. В-общем, газета была та еще. И я решил принять посильное участие в борьбе рабочего класса. Я написал стихотворение и отправил в редакцию, подписавшись "Сергей Коноваленко, член партии с 1937 года". А стих был следующий:

Элегией не стану тешить слух,

Тяжелый труд хочу воспеть, работу,

Одну ее, до бисерного пота!

Хоть нелегко, но в битвах крепнет дух!

У нас одна страна, одна забота -

Йошкар-Ола, Москва, Новосибирск -

Наш ясен путь, кто с нами - коммунист!

Я славлю цель великого народа!

Стих, несмотря на явную корявость изложения, согрел душу редактора, был безоговорочно принят в печать и появился на первой странице праздничного ноябрьского номера "Тагильского рабочего". И никто не заметил подвоха. В рукописном виде это не было заметно, но когда стихотворение было напечатано крупным шрифтом, то стало видно, что первые буквы строчек, как и положено в стихе, заглавные, по вертикали составляют фразу, высказывающую мое отношение к написанному и опубликованному. В поэзии это называется "акростих". Так как скандал мог быть неимоверный, ибо газета была органом горкома партии, то шум решили не поднимать, и все замяли. Но радостное чувство у меня и друзей осталось.


Очень давно, в середине 70 годов я написал небольшую поэму, вернее, цикл стихов "Воспоминание". Он был посвящен памяти Осипа Мандельштама. Я довольно поздно узнал о судьбе Мандельштама, о его воронежской ссылке и "Воронежских тетрадях" и гибели в лагере на Дальнем Востоке, и это вылилось в поэму.


На всех своих выступлениях в разных городах я всегда читал "Воспоминание" вместе с другими стихами, за что довольно часто выслушивал недовольную критику работников райкомов или горкомов, обычно по долгу службы присутствовавших на концертах. Претензия с их стороны была одна: "Не принято сейчас об этом говорить. Что зря в ранах ковыряться?" Но запретить его чтение они не могли по двум причинам - во-первых, там не было ничего антисоветского, а во-вторых, в утвержденной (как тогда, помнишь, говорили, "залитованной") программе я не указывал этот цикл, а читать все равно читал.


Я долго и безуспешно пытался опубликовать эти стихи. Но даже моя родная заводская газета "Машиностроитель", которая печатала вообще все, что я давал, не соглашалась взять "сомнительный" материал. Так длилось почти десять лет. Я постоянно вносил изменения в поэму, чистил ее и корректировал. В смысле, чистил поэтически, не политически. И вот однажды, в начале мая 1987 года мне позвонил редактор "Машиностроителя" и предложил напечатать этот цикл. Он радостно заявил, что это в духе времени. Публикация должна была состояться в праздничном номере газеты в День печати. Утром в День печати звонит редактор (помню его фамилию - Костромин) и, чуть не плача, говорит, что тираж изъят и пошел под нож. Я начинаю возмущаться, ведь в центральной прессе пишут все, что хотят, вовсю пинают Ленина и т. д. А цикл мой по наступившим временам - вообще детская шалость. Редактор орет в трубку: "Да при чем здесь ты со своими виршами! Тоже мне, Буковский недоделанный!" И что же выясняется? На внутренней странице газеты было две фотографии. На одной - рабочий-передовик у токарного станка, на другой - фотоэтюд, запечатлевший двух лошадей в прыжке, белую и черную. Это, напоминаю, 1987 год, докомпьютерный набор. Два цинковых клише со снимками были одного размера, и, понятное дело, наборщик их перепутал. Что же вышло? Под лошадьми было написано: "передовик такой-то работает в цехе 185 и т.д.". Под фотографией же непосредственно передовика красовалась несколько игривая подпись: "Ой, вы, кони, кони-звери!". И вся эта радость - в День печати. Розничный номер изъяли и порезали. Я успел украсть в редакции пару экземпляров на память. Так цикл о Мандельштаме в Советском Союзе света не увидел и лишь значительно позже вошел в мою книжку, вышедшую в Иерусалиме.


Понимаешь, Серега, я - человек очень тщеславный. Это первое. И второе - для удовлетворения этой страсти я не делаю абсолютно ничего. Меня радуют положительные, тем более восторженные отзывы на то, что я пишу. Но, чтобы увеличить их количество, я не шевелю даже мизинцем. Для описания себя я придумал такое определение - "пассивное тщеславие". С одной стороны, литератор обязан быть тщеславным. Но с другой, если вся его энергия уходит на самопрославление, то уверенно можно сказать, что его тексты - дерьмо. Тому есть масса примеров.


Воет над домом опять... Сегодня было всего пять или шесть тревог. Я тебе честно скажу, что, находясь в кибуце, я в бомбоубежище уже не бегаю. Сижу дома, правда, подальше от окон. Есть множество пострадавших от вылетевших стекол или от металлической начинки ракеты, пробившей стекла. А прямое попадание ракеты, как мне кажется, нам не грозит. Если я за 15 лет жизни в Израиле не выиграл в "Лото" даже шекеля, то уж прибытие "катюши" мне точно не положено. Главное - чтоб в холодильнике не кончался "Туборг". А остальное приложится.


* * *


Привет тебе, о, далекий друг! Ты ведь знаешь, что работа на оборонном предприятии не давала возможности повидать мир. Мне был закрыт путь даже в Болгарию, которая заграницей-то не считалась. Именно поэтому, как только нас приняли в кибуц, и отпала боязнь за завтрашний день, мы с женой решили сделать то, чего нас лишала Советская власть и оборонный завод - повидать мир. Куда ехать - вопрос не стоял. Конечно же, в Париж! Дюма, Гюго, Азнавур, круассон, гарсон, мон ами, лямур, тужур и вообще, шерше ля фам и томбэ ла неже! Напевая: "Падам-падам-падам...", я пошел в турбюро и купил два билета в Париж и номер в гостинице на две недели. "Гостиница-то в хорошем месте?"- спросил я тоном знатока. "А как же! Монмартр! Пальчики оближете!" - нежно пропела турагентша. И мы, собрав чемодан, поехали облизывать пальчики.

Насчет расположения гостиницы нам не соврали - действительно, Монмартр. В арабо-негритянском районе. Номер на пятом этаже. Лифта нет. К номеру ведет винтовая лестница, покрытая бывшими коврами. По узким треугольным ступенькам этой лестницы я за время проживания съехал четыре раза на самом приспособленном для этого месте. Место протестовало и болело. Номера в гостинице сдавались на сроки от двух часов до бесконечности. Таким образом, нам постоянно попадались навстречу весьма почтенные путаны, помнящие еще период правления де Голля. А может, и Петэна с Лавалем. Видимо, у молодых жриц любви отель пользовался весьма низким спросом. И я понимал почему. Но деньги уплачены, надо жить.

Перед поездкой я купил толстый путеводитель по Парижу. Мы приехали и поселились днем, после этого полдня шлялись по улицам. Вечером мы подвели итоги первого дня. День прошел впустую. Так дело не пойдет. Тогда я разработал генеральный план освоения Парижа - я выписал из путеводителя все места, которые мы хотим посмотреть, добавив от себя перечень мест, знакомых по Дюма. Затем я сгруппировал все по районам. Потом в путеводителе я проверил часы и дни работы музеев, чтобы избежать накладок. Потом все это я переписал сравнительно красивым почерком на отдельный лист, прикрепил его к стене и торжественно сказал: "Вот наш план жизни на две недели!" И со следующего утра так все и пошло. Мы приезжали в какой-либо район и с утра до вечера прочесывали его, навещая и обозревая желаемое. Вечером в полубессознательном состоянии валились спать, а утром все опять повторялось, но уже в другом районе. Через три дня мы поняли, что есть в Париже гостиницы в более хороших местах и за ту же цену. В последующие приезды мне это знание пригодилось. А в этот раз мы проходили ко входу гостиницы в вечерней темноте, проскальзывая через толпу нетрезвых негров, покупали продукты на ужин и завтрак в арабском супермаркете, стали здороваться с некоторыми жрицами любви, чьи лица и остальные части тела нам были уже знакомы. Однажды я ждал жену на улице у выхода из булочной. И курил. Ко мне подошел колоритный араб в клетчатой "арафатке" и жестом попросил закурить. Я достал из кармана пачку израильских "Ноблесс" и, не подумав, протянул ему той стороной, где название сигарет было написано на иврите. Араб взял пачку, повертел в руках, вытащил сигарету и спросил на английском: "Ты оттуда?" Что мне оставалось ответить, кроме "Да"? Араб кивнул и спросил: "По-арабски говоришь?" Я отрицательно помотал головой. Он нахмурился, вернул мне пачку и назидательно сказал: "Плохо. Язык матери надо знать!" И ушел. Представляете, ему и в голову не пришло, что израильтянин, если он не араб, находясь в здравом уме, зайдет на эту улицу за покупками!

Все время пребывания в Париже мы искали в нем следы русской культуры. Ну, как же, такая мощная эмиграция была, а Дягилев, а Шагал, а Эренбург! Ни черта мы не нашли. Сплошные французы, собачьи какашки на тротуарах в немыслимом количестве, и у букинистов на Сене - книги любых эпох на любом языке, кроме русского. И вдруг в газетном киоске я увидел "Русскую мысль"! Естественно, купил и прочитал построчно. И обнаружил, что на рю Дарю есть русская церковь, где отпевали Галича. Сразу же пошли и навестили. Конечно, не Василий Блаженный и даже не Сакре-Кер. Но ощущение причастности к чему-то великому появилось. А самое главное - я обнаружил, что в Париже есть Пушкинский культурный центр, и вечером в нем состоится встреча, посвященная памяти Владимира Максимова. Это пропустить было нельзя. Кое-как мы нашли этот центр, где-то в глубине переулков невдалеке от площади Альма (в тоннеле под которой вскоре погибнет принцесса Диана). Мы зашли в зал, рассчитанный зрителей на двести, где, тем не менее, сидело человек десять. Потом пришло еще двое. И вечер начался. Вел его поэт, коллекционер и издатель Александр Глезер. Рядом со мной сидели Андрей Синявский и Мария Розанова. Передо мной - Оскар Рабин и Генрих Сапгир. Сзади - некогда популярный актер кино Лев Прыгунов. Все выступающие нудили что-то заупокойное, выражая свое преклонение перед умершим. И совершенно живо и контрастно с предыдущими ораторами выступила Мария Васильевна Розанова. Она сказала: "Вы все говорите красиво. И все вы врете. Вы пытаетесь выглядеть друзьями Максимова. Правду тут скажу только я, потому что мы с Максимовым были врагами. Скольким он помог? Бесчисленному количеству. Сколько человек в зале? Пятнадцать. Вот и вся цена вашей дружбе". И она продолжила рассказ о своих непростых отношениях с писателем, и сразу передо мной стал вырисовываться абсолютно живой, неплакатный образ. Периодически переходя на ненормативную лексику, что в устах этой немолодой обаятельной женщины звучало как музыка, она говорила минут тридцать, и когда закончила, то раздались долгие аплодисменты. Я сфотографировал ее и Андрея Донатовича на память, и мы ушли.

По дороге домой я предложил жене завтра с утра съездить в Сен Женевьев-де-Буа и навестить русское кладбище. Решили, что она пойдет сейчас спать, а я схожу на вокзал Гар-дю-Норд и узнаю расписание поездов. И я пошел по ночному Монмартру. Светились витрины редких кафешек и бистро. До вокзала я дошел минут за двадцать пять. Все-таки по ночному Тагилу ходить намного опаснее... Выяснив расписание, я решил не искушать фортуну и поехать домой на метро. И спустился вниз. Это было главной ошибкой моей сравнительно молодой жизни. Даже появление в кипе на заседании общества "Память" не было бы столь угрожающим для здоровья, как этот спуск в парижское инферно. Станция оказалась местом вечерней (а может, и ночной) тусовки афрофранцузов. Платформы были полны народу, но люди никуда не ехали - они были тут как дома. Орали два больших магнитофона, из рук в руки передавались бутылки, стоял нестройный гомон, сверху слышался грохот турникетов, раздвигаемых с применением силы, на платформу постоянно вливались все новые компании. Я стал ловить на себе внимательные, порой угрожающие взгляды. А поезда все не было. Из жизни в родном тагильском дворе я знал правила поведения в критических ситуациях - не смотреть прямо в глаза, не поворачиваться спиной и не уходить ускоренной походкой. Вести себя уверенно, но, не переходя на наглость. Ко мне вдруг подошел громадный негр, допил из горла бутылку пива, с размаху треснул ее об пол и уставился на меня, ожидая реакции... Я сделал вид, что ничего не произошло. А поезда все не было. Потом он стал мочиться на рельсы. "Господи, ну направь его струю на контактный провод! Ну что тебе стоит?" - молился я. И получил еще одно доказательство, что бога нет. Человек-гора, удовлетворившись содеянным, живой и невредимый, отошел к своей компании. А народ все прибывал, шум на перроне становился невыносимым. А поезда все не было. И вдруг раздался ритмичный стук, грохот - и к платформе вылетел из тоннеля поезд метро. Я степенно (не торопиться!) пошел к раскрывшейся двери, зашел в вагон, сел. И уехал. Придя домой, я выпил полтора стакана виски практически залпом. И лег спать. Снились мне негры, танцующие па-де-де из "Лебединого озера". Белые пачки смотрелись параноидально на черных телах, а бутылки явно мешали им держаться за руки. Кошмар был цветной, широкоформатный, стереофонический и (так как перед сном я открыл настежь окно в комнате, а оно выходило в загаженный двор-колодец) с запахами.

А назавтра мы поехали в Сен Женевьев-де-Буа.

Сколько времени поезд шел до Сен Женевьев-де-Буа, я не помню. Я большую часть дороги проспал, отдыхая от ночных кошмаров. Но вот мы приехали и вышли из станции. В моем представлении, название "Сен Женевьев-де-Буа" связано только с русским кладбищем. Так я себе все это и представлял - выходим из поезда, а тут и кладбище. Все оказалось не так. Сен Женевьев-де-Буа - город, и кладбище расположено где-то на его окраине. А где - черт его знает. Я докопался до одного аборигена, пытаясь на английском, доступном мне (а, надеюсь, и ему), выяснить маршрут. Лягушатник не понимал ни фига, отмахивался, поворачивался спиной, выкрикивал длинные тирады на их собачьей мове. Но я не слезал с него. В конце концов, сдавшись, туземец пригласил нас в свою машину и отвез на кладбище. Описать кладбище я вряд ли смогу. Мы провели там весь день. Проходя от старых могил И. Шмелева, И. Бунина к более поздним - А. Тарковского, Алёши Дмитриевича, А. Галича и к совсем свежей могиле Р. Нуреева, мы молчали. Что-то величественное висело над кладбищем. Здесь не хотелось говорить, хотелось ходить и воспринимать ауру. Вообще, кладбище - не место для разговоров, здесь правит бал вечность. А на Сен Женевьев-де-Буа это чувствовалось особенно сильно. Ровные ряды белых крестов с общей надписью - "дроздовцы". Памятник невесть где похороненным Л. Корнилову и А. Колчаку. "Фрейлины ея императорского величества" - квадрат, усеянный крестами. Помпезный памятник Андрею Тарковскому с пустейшей надписью "Человеку, увидевшему ангела". Строгий черный прямоугольник на могиле Александра Галича с надписью "Блаженны изгнани правды ради". Деревянная гитара на могиле гитариста и шансонье Дмитриевича. Простая плита и фото, запаянное в пластик, на могиле Рудольфа Нуреева. Это все - осколки, а целого там не увидеть - слишком величественно.

Кладбище закрывалось, нас попросили выйти. Мы вышли, и я предложил пойти пешком, надеясь, что путь я запомнил. И мы пошли. Мы вкрутились в какой-то район вилл, потому что я самоуверенно захотел срезать угол. Мы шли часа полтора, потом жена сказала, что мы, наверно, уже подходим к Италии, и желательно спросить у кого-нибудь, где тут Рим. Я глянул на название улицы. Улица называлась просто и привычно - "Рю де Ленин". Мы ускорили шаг, убегая от галлюцинации. Следущая улица называлась "Рю де Маркс". Я сказал жене: "Если следующая "рю" будет Энгельса, я сдаюсь". Следующая улица была "Рю де Сталин". Запахло мистикой. Я постучался в ближайшую виллу. Вышла женщина. Я на английском с примесью французских междометий пытался узнать, где станция. А на улице уже потемнело. Женщина долго втолковывала нам что-то на птичьем языке, потом разочаровалась в нашей сообразительности и позвала, видимо, сына. Сын повторил подвиг первого встреченного нами аборигена - посадил в машину и отвез на станцию. И тут мы выяснили, что заблудились в этих коммунистических "рю" и упилили в соседний город, который явной границы с Сен Женевьев-де-Буа не имеет. Когда я спросил у парня, почему так странно для капиталистического общества называются улицы, тот, улыбаясь сказал, что мэр - коммунист (хоть и живет в трехэтажной вилле, а не в шалаше под Разливом), а в мэрию в результате выборов уже лет двадцать попадают почти одни коммунисты. Вот и улицы называются согласно

генеральной линии.

Мы вернулись в гостиницу и долго вспоминали поездку. Что-то легло в душу и там осталось. И правильно сделало.


Во второй раз я приехал в Париж с дочерью. Я с ней ходил по музеям, пока ее от вида картин не начало мутить. Было ей 13 лет. Поселились мы уже в центре. Из окна отеля был вид на Гранд Опера. Были мы в Париже неделю, никаких особо интересных событий не произошло - обычный малый туристский набор. Поэтому я лучше тебе расскажу о третьем приезде в Париж, куда мы прибыли всей семьей - я, жена, дочь и сын. Я их водил по Парижу, рассказывая самые невероятные истории, вычитанные у Дюма. Мы съездили в Венсенский замок, где томился когда-то герцог де Бофор. Мы посетили церковь Сен Жермен л'Оксеруа, набат которой дал сигнал к началу Варфоломеевской ночи. Мы побывали на улицах Вожирар и Лагарп, где тайно жил герцог Бэкингем во время приезда в Париж. Мы лежали на травяных откосах у собора Сакре Кёр и ели клубнику. Мы шлялись по бульвару Клиши и пляс Пигаль, где усталые проститутки отдыхали на лавочках. И именно там мы вляпались в историю.

Выйдя из дешевых магазинов "Тати", мы прошли мимо какого-то кафе. В это время там раздался шум. С разных сторон к кафе бежали негры. Шум усиливался. Мимо нас пронесся полицейский, на бегу отстегивая дубинку. Я сказал семье: "Ребята, быстро сваливаем. Мне происходящее не нравится". Семья категорически отказалась уходить, мотивируя это желанием "посмотреть экшн". Как я не уговаривал - ни черта. Кафе было от нас метрах в тридцати. У входа колыхалась большая толпа, а со всех сторон, как в финале голливудских боевиков, подъезжали полицейские машины с сиренами. Из них выскакивали ажаны и сразу бросались к толпе. Прошло несколько минут, и вдруг толпа развернулась и кинулась бежать в нашу сторону. Теперь диспозиция "экшна" - мы стоим на тротуаре шириной метра три. Слева от нас проезжая часть, где несется поток машин. Справа - стена дома. И на нас бегут люди. Я хватаю семью и припечатываю к стене дома, чтобы нас, как минимум, не растоптали. И вдруг я замечаю, что часть бегущих закрывает лица рубашками, футболками и вообще тряпками, а какая-то тетка оглушительно визжит: "Газ!" Стало понятно, что мы влипли. Видимо, полицейским надоело усмирять разбушевавшихся негров, и они пустили слезогонку. Бежать с толпой - только запнись, упади и конец. Остаться на месте - толпа пробежит, и придут полицейские с газом. Иди объясняй им, что ты не негр.

Все это промелькнуло в голове секунды за три. Я схватил своих и протолкнул сквозь бегущих. Мы выскочили на проезжую часть. Заметив "окно" в потоке машин, я выпрыгнул на дорогу, раскинул в стороны руки и остановил машины. Не дожидаясь французского мата разъяренных шоферов, мы перебежали дорогу. Теперь надо было идти, хоть и по другой стороне дороги, но в сторону этого злополучного кафе, ибо напротив него была станция метро. Вокруг стоял дикий шум, крики толпы, кваканье клаксонов. Перекрикивая весь этот бардак, я скомандовал моим любителям (а теперь уже и участникам) "экшна": "Постарайтесь задержать дыхание! Не дышите, пока в метро не зайдем!" Сын закричал: "Папа, я боюсь!!!" Я схватил его за руку и потащил за собой. Да, сказать легко: " Не дыши". А попробуй бежать и не глотнуть воздуха... И мы наглотались. Ощущение было великолепное - как будто штук пятьдесят острых крючьев засунули в носоглотку и стали ими там шуровать. Мы вбежали в метро, где какой-то добрый человек держал раскрытыми входные дверцы, чтобы люди не задерживались для покупки билета. И потом, сев в вагон, мы стали чихать, кашлять, плакать, снова кашлять. До всех только сейчас стало доходить, как легко мы отделались, и чем все это могло закончиться. Вечером в гостинице мы посмотрели по ТВ новости и вдруг увидели все это безобразие, заснятое с вертолета.

Результатом вдыхания газа явилось полное прекращение насморка, мучившего меня четыре дня. С паршивой овцы - хоть шерсти клок.


Я влюбился в Париж с первого взгляда, но третья поездка продемонстрировала мне большие перемены в любимом городе. Центр Парижа был заполнен лихими чернокожими "братками" с гигантскими магнитофонами на плечах. Они шли толпой по улице, заполняя тротуар и не давая никому прохода. Их наглость, привязчивость и бесцеремонность полностью испортили мне впечатление от города. Мне приходилось думать не об окружающих красотах, а о безопасности семьи.


Теперь, вспоминая Париж, я явственно представляю, как дюжие смуглые парни, не снимая с плеча магнитофон, насилуют бедную Марианну и лапают за голые сиськи Свободу, спустившуюся с баррикад...


* * *


Мой перелет в Израиль проходил в ночь с 1 на 2 апреля 1991 года. Естественно, в России было прохладно. Выйдя же в аэропорту "Бен Гурион" в пальто, я начал таять, как Снегурочка над костром. Вокруг торчали какие-то пыльные пальмы, которые я привык раньше видеть в кадках тагильских и свердловских ресторанов.

Полночи мы заполняли всякие ведомости, получали документы, деньги на первые полгода жизни. Потом мужчин допрашивал моссадовец на предмет имеющихся секретных сведений. Затем нам подогнали такси, и мы за счет Государства Израиль поехали по выбранному адресу. Адрес нам подсказали знакомые, уже год жившие в Израиле. Это была гостиничка в Хайфе, грязная, зачуханная, из тех гостиниц, куда водят проституток, снимая номера на пару часов. Там мы оставили на три дня всю родню, а сами с детьми уехали к этим знакомым в кибуц. За три дня мы нашли родственникам съемную квартиру, перевезли их туда, а затем, как я тебе уже рассказывал, поехали в кибуц Кфар Масарик.


Через полгода я пошел работать на кибуцную фабрику. Работа была достаточно тяжелая физически. Я стоял на машине, клеящей коробки, укладывал их на подставку, обматывал полиэтиленом, отвозил на склад, бежал назад - и все сначала. Каждая упаковка с коробками, которую надо было положить на подставку, весила килограмм десять, подставка с коробками весила килограмм пятьсот. Упаковки поступали по непрерывному конвейеру каждые семь секунд. Вечером я приходил домой и падал на кровать. Сил не было ни на что.


Жена стала учиться на высших курсах подтверждения профессии (она - дизайнер с архитектурным институтом за плечами). А так как деньги, полученные в аэропорту, кончились, то я, помимо работы на фабрике, стал по выходным подрабатывать мойщиком посуды и уборщиком в русском ресторане. Вот это была школа жизни! Я навсегда избавился от брезгливости. Для меня сейчас пустяк - вымыть триста тарелок, начистить до блеска сортир после того, как в ресторане весь вечер и полночи гуляла пьяная толпа, поужинать среди гор объедков, устранить руками засор в унитазе и так далее. Подробности малоаппетитные, но это было, и не вычеркнуть. Зато я познакомился с такой стороной жизни, которая мне доселе не встречалась, а ведь это здорово для литератора! Трудотерапия длилась два года. Работа в кабаке начиналась в пятницу в 14-00 и заканчивалась в субботу в 14-00. 24 часа сплошного мытья, пылесосенья, снова мытья, и наконец- суббота, полдень, и едва живой, я на автобусе возращаюсь домой со ста двадцатью шекелями в кармане и с сумкой, полной салатов, холодца, вина - то-есть, всего, что не досталось посетителям из-за их раннего пережора дешевым алкоголем.

Я наблюдал изумительные картины. Однажды пришла компания уже изрядно подогретых грузин. Они потребовали принести им две бутылки "Баллантайна". В баре была бутылка "Баллантайна", в которой оставалось грамм сто пятьдесят. Хозяйка голосом акушера, принявшего заказ от роженицы на ребенка определенного пола и внешности, произнесла: "Балантайн" так " Баллантайн"! и притащила на кухню две пустые бутылки от виски. Затем в бутылки была залита водка и высыпано по две-три столовых ложки растворимого кофе. Все это взболталось и выдалось гулякам за чистый продукт шотландских гор. Те пили и нахваливали. Естественно, стоимость была "баллантайновская"...

Ресторан обычно работал до 2 часов ночи. Но выдача провианта на столы происходила часов до 12 ночи. После уже шли десерт и фрукты. Что же происходило с людьми, вдруг в час ночи приходящих в кабак и желающих полное меню? А вот что. В час ночи ввалился вратарь футбольной команды "Маккаби" из Хайфы, высокий симпатичный мужик из России, работавший по контракту в Израиле. Я не буду называть его фамилию, т.к. происшедшее может бросить на него пятно... Он был с тремя друзьями, все четверо - на грани перегруза. Футболист обнял хозяйку ресторана и потребовал шашлыки. А мясо давно разошлось по столам, и мангалы были потушены. Но нет крепостей, которые взять невозможно! На кухне возле мойщиков посуды стоял гигантский полиэтиленовый мешок, куда с тарелок скидывались мясопродукты, недогрызенные уставшими от отдыха посетителями. Это был спецнабор для хозяйской овчарки. Услышав требование вратаря, хозяйка не растерялась. Она прибежала на кухню, вывалила куль с объедками на пол, мы выбрали целую кучу надгрызенных кусочков, отрезали следы укуса, остальное отмыли в воде от специй, салатов, соусов и гарниров, подогрели в микроволновке, и хозяйка, украсив блюдо луком и киндзой, понесла эту бывшую помойку почетным гостям. Я сам слышал, как спортсмен хвалился перед друзьями: "Я, когда ни приду - мне всегда приносят всё по полной программе!"

Я работал в этом вертепе, пока однажды, возращаясь домой в субботу с товарищем на его машине, не попал в дикую аварию из-за полного отруба в сон указанного товарища, сидевшего за рулем. Я кратко тебе уже про эту аварию рассказывал. Меня вбило лбом в переднее стекло, весь залитый кровью, я кое-как выпал из машины, выбив локтем изогнутую от удара дверцу. Я лежал в луже крови на шоссе возле пляжа. Толпа зрителей окружала весь этот Голливуд. Какая-то бабуля начала поливать мне голову водой. Вспомнив "Иронию судьбы", я пробормотал: "Я вам, что, клумба?" Приехала "Скорая", меня увезли в Хайфу в больницу, проверили целость и сохранность костей, перевязали и выгнали. Самое интересное, что из четверых пассажиров

пострадал только я.


Возбуждая интересы зевак, в одежде, полностью залитой кровью, я приехал домой и решил: "Хватит этих перфомансов!" Больше я в ресторане не работал. Но с тех пор, когда я сижу в ресторане в качестве клиента, я не могу не думать о тех, кто в эту минуту надрывается на мойке. Или о том, какого происхождения мясо в блинчиках, принесенных официантом...


Еще несколько подробностей ресторанного существования. Во-первых, пилось там непрерывно. Под рукой было море водки и озеро пива. И это тоже была одна из причин, по которой я прекратил работу - печень жалко было. А не пить было невозможно, ибо пили все. Сама атмосфера принуждала. Некрасовский лозунг "Он до смерти работает, до полусмерти пьет" был как нельзя актуален.

Самые тяжелые клиенты для официантов были "лица кавказской национальности". Они не давали уносить со стола опустевшие тарелки, т.к. каждый проходящий должен был видеть, как широко и безбрежно те гуляют. После салатов им приносили горячее - рыбу, шашлыки, стейки. Все новые тарелки ставились сверху на грязные. В конце вечера стол напоминал многоэтажную помойку. С него постоянно что-то рушилось на пол, а довольные дети гор уплетали арбуз, который стоял на куче тарелок примерно на уровне глаз. "Жажда - ничто,

имидж - все!"

Так как предыдущий хозяин заведения, видимо в приступе белой горячки, покрыл два этажа ресторана приклеенными к полу коврами, то помимо мытья полов за мной была обязанность всю эту засаленную роскошь пылесосить. Пылесос был в мой рост и ревел, как "Боинг" на взлете. Больше всего раздражали обильно разбросанные зубочистки - пылесос их не брал, и приходилось за каждой нагибаться отдельно.


Мойщики посуды должны были отделять большие блюда с салатами и раскладывать то, что сохранилось от поедания, в пластиковые коробки, сортируя салаты по разновидностям. То, что оставалось на личной посуде, слава богу, выбрасывалось, а вот содержимое больших судков, общих для всего стола, шло в этих пластиковых коробочках в холодильник и выдавалось "на гора" новым лохам на следующий день как свежие блюда. То же самое производилось с остатками водки из бутылок. Водка с недопитых бутылок сливалась вместе, получившиеся полные флаконы закрывались новой пробкой и закатывались специальной машинкой. Внешне - не отличишь от свежекупленной.

В ресторане играл очень интересный ансамбль. Руководил им Леонид Смилянский - бывший руководитель популярного советского ансамбля "Лейся, песня!" Благодаря его связям в ресторане за очень малые гонорары периодически выступали его друзья - "Любэ", Пугачева, Шуфутинский, Овсиенко и другие. Я к его дню рождения написал эпиграмму, намекая на тогдашнюю его тучность:

Он телом и душой не мал,

И бог талантом не обидел,

Он, правда, Ленина не видел,

Но с Пугачевой танцевал.

Так вот, этот самый Леня предложил мне написать несколько песен для их ансамбля. "Только не умничай. Ай лав ю, ю лав ми, кам тугезе - это программа-максимум."

Если бы ты знал, как я мучался, пытаясь "не умничать" и написать простую попсовую песню для ресторанного ансамбля! В каждой строчке из меня лез поклонник Окуджавы и Визбора, получались тексты, которые надо было слушать, а ни в коем случае не танцевать под них. С тех пор я отношусь с большим пиететом к авторам всяких "Шоколадных зайцев" и "Джага-джага". Это же надо уметь - сотворить пустейший текст, который гвоздем свербит в мозгу! Поверь мне, что это значительно сложнее сделать, чем написать песню для конкурса на Грушинском фестивале. Нужно знать или понять интуитивно законы возникновения шлягера. Нужно запрятать подальше свои размышления и оставить голые примитивные чувства. И еще нужно что-то неуловимое, что мне так и не дано было понять. Да, Ларисы Рубальской и Ильи Резника из меня не получилось... Два-три уродца, которые я смог из себя выжать, Леня взял в работу с презрительным хмыканьем. В ресторане они пели это под финал, когда народ был уже невменяем и шибко на песни внимания не обращал. Вот образец одной из них. Поверь мне, я старался... Хоть я и напихал всяких бессмысленных "лего-лего", но до вершин песенного дна я так и не добрался...

НОВЫЙ ГОД

Вечер тает на синем фоне

Шоколадкой в твоей ладони,

И на елке мигают свечи

В новогодний волшебный вечер.

Ты и я - и уже не надо

Никакого другого взгляда,

Никого в целом мире этом,

Новогодним снежком одетом.

ПРИПЕВ:

Как игрушка из "Лего", "Лего",

Целый мир за стеною снега,

Я держу твою руку, руку,

Повинуясь лишь сердца стуку.

Я танцую с тобой в обнимку

Под невидимую пластинку,

Согревая тебя дыханьем,

Мое ласковое созданье.

Сколько лет были мы в дороге,

Моя девочка , брось тревоги,

Новый год подарил нам встречу

В новогодний волшебный вечер.

ПРИПЕВ:

Как игрушка из "Лего", "Лего",

Целый мир за стеною снега,

Я держу твою руку, руку,

Повинуясь лишь сердца стуку.


Сам понимаешь, что это произведение в Золотой фонд русской песни не войдет и не принесет мне ни денег, ни славы. Но вся моя ресторанная эпопея, хоть и отняла массу сил, здоровья и времени, напрасной не была. Я увидел массу разнообразнейших человеческих характеров, был свидетелем множества случаев и событий, которые я когда-нибудь еще опишу. Материал был собран бесценный, осталось его огранить и подарить людям. А пока, Серега, я буду его постепенно опробовать на тебе.


* * *


Серега, мы с тобой одного возраста, поэтому и воспоминания мои должны быть тебе понятны. Это не "дети перестройки", для которых цифры "2-87", "3-62" и "4-12" - пустой звук. Я хочу вспомнить о тех, кто дал мне возможность говорить сейчас о школе с ностальгией, а не с ненавистью.

Перенесемся с тобой в конец шестидесятых годов. Я учился в десятом классе средней школы номер девять в Нижнем Тагиле. Класс наш был необычным, его ученики пришли из разных школ, когда услышали об экспериментальном математическом классе, единственном в городе. Имя математика, организовавшего это чудо, ласкало иудейский слух - Борис Соломонович Гельруд. Это был необыкновенный во всех смыслах человек. Он был готов говорить о математике 24 часа в сутки. Дома у него был проходной двор - постоянно толклись ученики. Но он не был "математиком - сухарем", как говорила дама из "Семнадцати мгновений весны". Безмерно начитанный, любящий театр и живопись, обожающий шутки, Борис Соломонович был кумиром нашего класса. Из уст в уста передавались его фразы: "Как можно пойти спать и перед сном не решить пару дифференциальных уравнений?" "Интеллигент - это не тот, кто носит галстук, а тот, кто и без галстука выглядит, как будто в нем". Как образно он передавал смысл математических законов и формул! Известное правило - "Если число В находится по величине между числами А и С, причем А и С - переменные и стремятся к нулю, то В также стремится к нулю" - он называл "Лемма о двух милиционерах". "Представьте - один милиционер идет впереди, за ним - арестованный, и замыкает шествие другой милиционер. Оба милиционера стремятся в милицию. Арестованному ничего не остается делать, как тоже стремиться в милицию". И таких разъяснений и аналогий было море. Он и сейчас как стоит перед моими глазами - у доски, улыбающийся, с вечно испачканными в мелу полами пиджака.

Хоть класс наш и был математическим, но классным руководителем была преподаватель литературы Фаина Иосифовна Фридман. Стройная, почему-то седая в тридцать с небольшим лет, она нам казалась неимоверно обаятельной. Ее уроки настолько отличались от нудного бреда учебников, что в учебники мы и не заглядывали. Кроме обычной программы, Фаина Иосифовна давала нам тонну литературы для обязательного прочтения. И это совсем не был официально рекомендованный список! А. Кузнецов "Огонь" и "Бабий Яр", И.Мерас "Вечный шах", Ч. Айтматов "Белый пароход"... Поэзия Н.Гумилева, И.Анненского, Н. Минского, З. Гиппиус, А. Ахматовой, О. Мандельштама... Все это мы читали в маленьких машинописных книжечках, которые нам раздавала Фаина Иосифовна. Заметь, это или запрещенные, или полузапрещенные авторы! И была не перестроечная вседозволенность, а изрядно похолодавшие послечехословацкие 1969-70 годы! Вечерами мы собирались в классе, зажигали свечи и читали символистов, акмеистов, футуристов. Впервые из уст нашего Учителя я услышал жуткие рассказы Ф. Кафки "Превращение" и "В исправительной колонии". Перед выпускными экзаменами она заставила нас вызубрить официальные ответы на билеты и посоветовала на экзамене ни в коем случае не проявлять индивидуальность, "не умничать". Это не только снизит наши оценки, но и ударит по ней. Мы поступили, как она просила - звонко и отчетливо выдавали зазубренное, глядя оловянным взглядом на экзаменаторов. Представители районо, присутствовавшие на экзамене, "высоко оценили" наши знания.

Зимой 1970 года Фаина Иосифовна собрала нас вечером на очередной "междусобойчик" и сказала: "Ребята! Исполняется 75 лет великому поэту Перецу Маркишу. Давайте организуем вечер его поэзии!" Мы молчали. Имя Маркиша нам не говорило абсолютно ничего. А сказать о непонятно ком - "великий"... Она увидела нашу реакцию, достала из сумки коричневый том и сказала: "Слушайте!" И мы стали слушать. Это было какое-то волшебство. Стихи проникали в душу сразу. Полчаса она читала нам стихи Маркиша, после чего спросила: "Ну, будем делать вечер?". Конечно же, какие могли быть сомнения! Но мы стали расспрашивать Фаину Иосифовну о Маркише. Почему его не учат в школе? Кто он такой? Жив ли? И тогда медленно, срывающимся голосом Фаина Иосифовна стала рассказывать нам о Переце Маркише, о "борьбе с космополитами", о гибели ЕАК. Это был шок. Мы знали про "культ личности", про лагеря из "Ивана Денисовича" и книжки Б. Дьякова. Но трагедия ни в чем не повинных поэтов оказалась страшней горестей зэка Шухова. Серега, поверь, до сих пор я помню свои ощущения и впечатления.

И мы сделали этот вечер. На сцене актового зала школы висел большой портрет П. Маркиша, срисованный из книжки по клеточкам. Мы выходили и читали стихи. Полтора часа мы очищали свои захламленные души и просветляли глаза слушателей. Я не думаю, что где-либо еще в Советском Союзе в это время со сцены читали стихи Маркиша. Да и не только в это время...

Я всегда относился со скепсисом к стихам. Но после двух лет учебы в классе Фаины Иосифовны я СТАЛ ПИСАТЬ СТИХИ! Первый раз это произошло на сочинении "Тема любви и труда в произведениях советских поэтов 60-х годов". Я знать не знал никаких советских поэтов, а тем более их стихов... Тогда я написал просто сочинение, отметил для себя места, где нужны были цитаты, подтверждающие написанное, и, сочинив эти цитаты, я их вписал в текст. Подписи под цитатами я ставил произвольно, беря их из списка рекомендованной литературы - Кайсын Кулиев, Давид Кугультинов и т. д. Поди проверь, настоящая это цитата или нет! Кто читал этих поэтов? Результат - пятерка и похвала от Фаины Иосифовны.

Сейчас у меня выходят книги, меня переводят на разные языки, но первую прививку этой "высокой болезни" я получил от нее, моего Учителя.

...Борис Соломонович умер, надорвав свое сердце постоянными тревогами за школу, учеников, стычками с советскими ортодоксами, не позволявшими "вольностей".

Фаина Иосифовна жива и здорова, живет в Израиле в г. Петах - Тиква. Я перезваниваюсь с ней, изредка навещаю (конечно, реже, чем следовало бы...). Дай ей бог прекрасного здоровья и долголетия! То, что она сделала для нас - незабываемо.

На фото: мой класс, выпуск 1971 года, второй ряд сверху, третий справа - это я. В первом ряду снизу первый слева - Б.С.Гельруд, третья слева - Ф.И. Фридман.


Но время шло. Настало лето 1971 года. Я закончил школу! Теперь надо поступать в вуз. В какой - даже сомнения нет. Я ведь математик. А самая лучшая обучающая база для математиков - Новосибирский университет. Так говорил наш Учитель Борис Соломонович, а он знает точно. Если вдруг не удастся поступить (хотя я уверен в своих силах), то на этот случай есть путь к отступлению - в НГУ экзамены сдают в июле, а во все другие вузы - в августе. Правда, был неприятный разговор с отцом. Он сказал, что поступить мне не удастся из-за пятой графы. Лучше идти туда, где я гарантированно поступлю и получу полезную специальность. Он имел в виду Уральский политехнический, где в то время на кафедре термообработки металлов был аспирантом мой старший брат. Я возражал - как это я не поступлю, когда я один из лучших в классе? И какой еще УПИ может быть, я что, инвалид? Даже Уральский госуниверситет мне не подходит, я ведь такой умный! Отец вздохнул и сказал: "Ну что ж, езжай. Когда-нибудь ты должен начать получение шишек..." И я поехал.

Нас было семь человек, семь одноклассников. Семеро будущих членкоров или даже академиков. Мы приехали в Академгородок, сдали документы в приемную комиссию, поселились в общежитие. Академгородок поразил нас. Общежития стояли в лесу, вразброс, без всякого плана. Как нам объяснили, там сначала построили общежития и только через год, когда были протоптаны все тропинки, по ним сделали тротуары. По деревьям, траве и даже по стенам домов бегали, карабкались, прыгали рыжие белки. Они нагло заползали в форточки и воровали еду со столов. В парке невозможно было съесть бутерброд - белка прыгала на колени и пыталась откусить прямо из руки. И, конечно же, мое "любимое" насекомое - комар. Это была их территория. Нас они воспринимали, как сосуд, полный жратвы. И кушать они подлетали постоянно, и днем, и ночью. На фоне битвы с кровососами проходила наша подготовка к экзаменам. В соседней комнате общежития проживала компания из Фрунзе, очень веселые и умнейшие ребята, прирожденные математики, победители международных олимпиад. Мы устраивали конкурсы на быстрейшее решение задач, обменивались методиками и вместе шлялись по Академгородку.

Первый же экзамен привел нас в шок. Получили двойки все фрунзенцы, за ними последовало большинство моих одноклассников. Потом мы делились увиденным и услышанным. Одному фрунзенцу преподаватель сказал с усмешкой:"Мы кадры для Израиля не готовим". Мой товарищ Илья Минухин, по паспорту Илья Авраамович, возразил, когда его назвали "Ильей Абрамовичем". Тогда экзаменатор сказал, ехидно улыбаясь: "Авраамович, говоришь? Ну, давай, Авраамович, побеседуем..." И Илья вылетел из аудитории через 10 минут обладателем законной двойки. И только я вел битву по всем законам, строя контрэскарпы, флеши и прокладывая траншеи. По правилам экзамена (я забыл сказать, что это была устная математика) нужно было ответить на два вопроса из билета и решить из него же одну задачу. Экзаменатор мог по своему усмотрению дать еще пару задач. Я получил 14 (!) дополнительных задач. И решил их все. Тогда мне дали пятнадцатую, и я сломался. Ну, что можно ждать от семнадцатилетнего пацана! Проведя в аудитории около пяти часов, я вышел в полубессознательном состоянии, получив тройку. Это был крах. Даже сдав прекрасно письменную математику и физику, я получал полупроходной балл, когда все решало собеседование с комиссией. И я сдал на "отлично" остальные экзамены и с разгона даже написал на "отлично" сочинение, которое почему-то не учитывалось в сумме баллов. После чего я стал ждать вызова на собеседование. Наивный! Никто никуда меня не позвал, и после экзаменов, просматривая списки принятых в университет, я себя не нашел. Зато там были трое из моих одноклассников, далеко не блиставших в науках, но отличавшихся от меня одним - они были русские. В кадры для Израиля они явно не годились. Итак, из семи приехавших четверо абитуриентов с неправильной записью в паспорте возвращались в Нижний Тагил. Пятеро фрунзенцев, к сожалению, имели такие же некрасивые пометки в паспортах. И тот же результат экзаменов. Третьекурсник, живший через комнату от нас и работавший в приемной комиссии, рассказал, что слышал беседу двух экзаменаторов в буфете:"Опять понаехало всяких куперштейнов - зильберштейнов... Не экзамен, а синагога какая-то". Так я впервые столкнулся с официальным антисемитизмом. До сих пор мне были знакомы только дворовые, обидные, но терпимые его формы. Так закалялась сталь...

И финальный аккорд. Мы пришли забирать документы. Вдруг разгорелся скандал - моему однокласснику Марику Кравченко не выдали обратно фотографии. А через день - уже экзамены в Свердловске, и времени снова фотографироваться нет. Но фото исчезли, как снег летом. И тот же третьекурсник по секрету рассказал нам, что Марик Кравченко вызвал беспокойство у приемной комиссии. Дело в том, что в экзаменационном листе национальность не указывалась. Нас вычисляли по именам, отчествам, фамилиям и носам. А Марк был по фамилии Кравченко, мордуленцию имел круглую, курносую и конопатую. Светлые волосы и могучая фигура дополняли его былинную внешность. И бдительные приемщики пошли на хитрость - его фото были вложены в кармашек ведомости экзаменатора, чтобы не произошло путаницы, и агент мирового сионизма не проскочил в святая святых. Правда, напоминает детектив? Но нам было очень грустно. Наши детские воззрения были растоптаны, мечты поломаны, и по щекам стекал грязный плевок развитого социализма. Сколько их еще будет...

Кто-то спросит: "Так что, в НГУ вообще евреи не учились?" Ну, зачем преувеличивать, учились, разумеется. Я даже одного такого знал. Но я представляю, какие нечеловеческие усилия они должны были проделать, чтобы пробить стенку, которая укреплялась с каждым годом. Я этого сделать не смог. И меня принял в объятия предсказанный моим отцом Уральский политехнический институт.

Нынче сбылось пророчество безвестного экзаменатора. Другие вузы подготовили кадры для Израиля. В центре Израиля живут Саша Гофман, Сема Куперштейн и Саша Могилевский - трое из тех самых фрунзенцев. А где те, кто тогда поступили учиться в НГУ - бог весть...


* * *


Сегодня, Сережка, у меня элегическое настроение и я расскажу тебе о том, чего ты не нюхал - об учебе в институте. Тебе, представителю пролетариата, это должно быть интересно, как все неведомое.


Итак, я вернулся в Свердловск и поступил в Уральский политехнический институт. Экзамены я сдал достаточно средне - сказалась усталость после новосибирской эпопеи. И мы поехали в колхоз. О, вы, учившиеся в вузах СССР! Помните ли вы эти поездки "на картошку"? Я уверен, что помните. Тебе, Серега, проще, ты в институте не учился. Месяц житья в бараке, сон на лагерных шконках (деревянных щитах), на матрасах, наполненных сеном с насекомыми, грязь и вонь ночного барака, сбор картошки под дождем, хлюпанье размокшей глины, возвращение в сырой барак, с трудом переставляемые ноги с налипшим пудовым красноземом, ежевечерние пьянки, первые поцелуи в колхозной ночи, драки с деревенскими, впервые выпитый (и тут же отрыгнутый) самогон... И первое притирание к будущим соученикам, людям, рожденных в других условиях, в деревнях Свердловской области, для которых получение диплома являлось единственным путем из мрака и пьяни деревень в город. Их лексикон поразил меня, воспитанного на литературном языке. Вернувшись домой, я долго еще радовал друзей словами "гаманок", "магАзин", фразами, типа "вертлява, костлява, тонкошшепа", "скакат и изгилятся" и прочими перлами народной мудрости.

Следующей ступенью в превращении мальчика в мужчину послужило общежитие, в котором я прожил все пять лет учебы. Студенческий корпус номер девять (смотрите, и школа номер девять, и общага того же номера!) - это довоенной постройки пятиэтажный дом из темно-красного кирпича. Первый и четвертый этажи занимали девушки, остальные этажи были мужскими. В комнатах шла перманентная пьянка, прерываемая на краткие периоды учебы. Первую сессию я сдал на пятерки, принял участие в большом двухдневном "забеге в ширину" с портвейном "72", и это меня сгубило. Неокрепший организм, ослабленный никотином, алкоголем и сессией, схлопотал сильную простуду во время выбеганий на улицу с целью охладиться в морозном воздухе. Вернувшись домой на каникулы, я почувствовал себя плохо. Приглашенный врач определил грипп, три дня я жрал антибиотик и пил чай с малиной. Становилось все хуже, и на четвертый день я в полубессознательном состоянии перестал узнавать родителей и вообще воспринимать окружающий мир. Случайно у нас в гостях оказался знакомый невропатолог со смешной фамилией Рубаха. Подойдя ко мне и проделав какие-то манипуляции с моей шеей и глазами, он сказал, укоризненно глядя на родителей: "Это мой пациент". Тут же была вызвана "скорая", меня увезли в больницу, положили под капельницу и стали колоть лекарствами через каждый час. Названия этих лекарств я помню до сих пор - тетралиан (или тетралян) и ляндомицин. А родителям Рубаха откровенно сказал: "Еще бы пару дней дома - и вы лишились бы сына. Да и сейчас ситуация неясная". Как оказалось, я получил вирусную инфекцию, и началось воспаление головного и спинного мозгов - так называемый менингоэнцефалит. И единственный специалист в городе, умевший определять и справляться с этой чертовщиной, был именно Рубаха. Полтора месяца я провел, лежа под капельницей. Первые три недели были омрачены периодической потерей сознания, светобоязнью, дикой болью в затылке и шее, ужасной чувствительностью к прикосновениям. Как меня бесили нянечки, мывшие пол и от души лупившие шваброй по ножкам кровати! Все это отдавалось в голове и позвоночнике горячими болевыми волнами. Что самое ужасное - даже, когда я пришел в себя, мне было категорически запрещено читать. Сейчас я могу сравнить тогдашнего себя с мокрецом из "Гадких лебедей" Стругацких, которому не давали книг, и он умер от голода. После выхода из больницы я чувствовал себя опустошенным, измученным и жутко слабым. Теперь я мог с полным правом сказать: "После менингита или умирают, или дураками становятся, по своему опыту знаю!" А еще надо было продолжать учиться.

Я поехал в Свердловск и приступил к учебе, отстав от соучеников на два месяца по всем предметам. И все же весеннюю сессию я сдал, завалив и тут же пересдав всего один экзамен. То ли под влиянием болезни, то ли от почти трехмесячного безделья я вдруг разлюбил учебу. Мне было лень писать конспекты, ходить на лекции, заниматься, и даже готовиться к экзаменам. Я полюбил бродить по старому Свердловску, по старинным купеческим улочкам, сидеть в парках, попивая сухое "Алжирское" за 97 копеек. Со второго курса я познал счастье выхода на сцену, начав выступать с шуточными миниатюрами в концертных агитках стройотряда "Прометей". Это занятие меня затянуло по уши. Какая уж там учеба! Я учился плохо, с трудом переползая с курса на курс, аккуратно заваливая по одному экзамену в каждую сессию. В то же время я стал руководителем мною же и образованного "Театра Миниатюр Металлургов". Затем меня поманила большая сцена, и я пришел в Сатирический театр УПИ, где сыграл эпизодические роли в спектаклях "...Забыть Герострата" и "Старый Новый Год".

На третьем курсе пришло время первой серьезной любви. Ее звали Маша, она училась на химфаке и была для меня красивей всех на свете. Наши отношения продлились полтора года, были чисты и возвышенны, хоть и не ограничивались только духовными контактами. Как говорил Борис Пастернак, "скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья..." К сожалению, со скрещениями судьбы ничего не вышло - мы расстались за полгода до моего окончания института, причем, по моей вине. Мне не хочется снова ковырять эту рану, вспоминать о том жутком декабре. Одним словом, все закончилось, нанеся травму обоим. Я случайно встретил Машу через пятнадцать лет в Куйбышеве. Она нисколько не изменилась, прежнее обаяние лучилось из ее глаз. Она была замужем, две дочки, я - женат, тоже двое детей. Мы просидели несколько часов, вспоминая, радуясь и печалясь. И все. Осталось посвящение ей, написанное после этой встречи и вошедшее в мою первую книжку стихов.

С трудом защитив диплом, я закончил институт. И прозвучал прощальный аккорд - военные лагеря. Но это тема для отдельного рассказа. Как и все, что было связано с военной кафедрой.


Уральский политехнический институт имени С.М.Кирова состоит из комплекса зданий-факультетов. Главный корпус УПИ напоминает старинный дворец, а то и замок или цитадель. Широкое здание с колоннами мрачного серого цвета находится на самой высокой точке Свердловска. От него после огромной площади с клумбами начинается, спускаясь вниз, центральная улица Свердловска, разумеется, улица Ленина. С другой стороны УПИ располагается район студенческих общежитий, столовых и домов преподавателей, который носит название Втузгородок. Внутри Втузгородка на некотором отдалении от зданий УПИ, на улице Комсомольской стоит за забором небольшое малоэтажное здание. Это военная кафедра УПИ. Раз в неделю мы приходили туда утром и до 16-00 становились военными курсантами. Преподаватели были, в-основном, майорами и подполковниками. По-моему, в немалом коллективе кафедры было всего два капитана. Руководил кафедрой благообразный еврей полковник Локай. Как еврей стал полковником, да еще и завкафедры - я не знаю. Как говорится в старом анекдоте о валютной проститутке, "ну, повезло!"

Чем нам нравилось обучение на "военке" - тем, что в буфете свободно продавалось пиво. Когда офицерам надоело отпускать курсантов через каждые пять минут в туалет, пиво убрали из буфета. Но совсем от него отказаться, видимо, было невозможно, и его стали продавать в раздевалке после занятий. Таким образом, отмаршировав свое, мы затоваривались пивом, добавив по дороге в гастрономе УКМ (угол Комсомольской и Малышева) портвейна, и шли в общежитие отмечать возврат к гражданской жизни.

Про преподавателей военной кафедры можно говорить много. Но вы вспомните все анекдоты про прапорщиков, типа "от забора до обеда" и умножьте на количество звездочек на погонах. Получится самое то. Среди военных халдеев выделялось несколько человек. Преподаватель матчасти танка майор Архипов был весел, неожиданно остроумен, но определенным военным образом. "Траки танка состоят между собой в цевочном зацеплении" - провозглашал он: "Я сказал в цеВочном, а не в цеЛочном!" Потом, просунув руку в отверстие трака, он довольным голосом спрашивал: "Ведь не похоже, правда?" Он был язвителен, но зря никогда не придирался, не любил заваливать студентов, и мы его уважали. Еще один преподаватель, подполковник Ронжин начинал урок так: "Из чего состоит "студебеккер?" Выдержав паузу, он громко отвечал: "Из тридцати тысяч хуевин!" И начинал громко ржать, сбиваясь на астматический кашель. Это длилось минут двадцать. Если после этого кто-нибудь спрашивал: "Товарищ подполковник, мы не поняли - из чего?", то высказывание про хуевины повторялось, и еще двадцать минут отдыха были обеспечены. Соответственно, третий аналогичный вопрос сводил на нет все занятие. Капитан Каскинбаев любил рассказывать, как в Шестидневную войну "арабы крепко явреям накидали!" Когда я попытался возразить, что было как раз наоборот, то капитан долго и мучительно смотрел на меня, желая понять, как это мебель вдруг заговорила. И продолжал про победы арабов "над явреями". Это почему-то была его любимая тема. Дурак он был редкий, даже для Советской армии.

Но все это в конце концов завершилось финальной камасутрой - военными лагерями. Нас привезли в поселок Елань неподалеку от Свердловска. Два часа езды (если я правильно помню. А причин не помнить было полно...) к Елани заполнились до последней секунды портвейном 72. На перрон Елани выгружали полутрупы. Трое моих соучеников прямо с перрона попали на гауптвахту. Через три часа нас выстроили по мере возможности и повели в палаточный городок за несколько километров от станции. Как мы дошли, я не помню. В палаточном городке мы завалились в палатки и отрубились. 700 человек лагерного сбора УПИ выдыхали во сне всю гамму продукции свердловского ликеро-водочного. Это был серьезный удар по экологии.

Кстати, о гауптвахте. Мы не были солдатами, значит, на солдатскую "губу" нас сажать было нельзя. А до офицерской мы, вроде, не доросли. Но все же нас повысили в статусе и стали сажать на офицерскую. А причин попасть туда было две - самоволка и поход в соседнюю деревню за алкоголем. Деревня стояла в чистом поле, а вокруг нее ездил патруль. Единственный язык растительности тянулся от леса через кладбище. И мы ползли, прячась между могил, дожидаясь отъезда машины патруля в другой конец деревни, затем марш-бросок к магазину, где знавшая нас продавщица за две секунды отоваривала страждущих, и мы снова ползли к лесу. Почему патруль не стоял прямо у магазина - сие тайна великая есть. По крайней мере, для меня.

А с утра началась учеба. Единственная радость - это вождение и

стрельба из танков. Остальное было так же нудно, как и на военной кафедре. А больше всего раздражало, что в этих почти армейских условиях на поверхность выплыла накипь. Некоторые соученики, ничем не приметные в годы учебы, оказались подонками и полным дерьмом. Видимо, армия, как, наверное, и тюрьма, имеет особое значение, проявляя худшие качества человека, доселе зажатые в подсознании.


Через полтора месяца мне стало противно находиться на занятиях. Я уже не мог слышать боевые приказы, в которых армия ФРГ продвигается от аэропорта Кольцово к Свердловску. Я уже не мог петь хором, маршируя: "В годы мирные, как в дни военные, подруг любимых нам не забыть!" Несколько раз мне удалось попасть в наряд помощником дежурного по сборам. Это означало, что я помогал дежурному офицеру. В чем помогал? Непрерывно спать, а в пять утра ходить с ним на рыбалку. Это была синекура, жаль, временная. Но тут мне неожиданно повезло.

Среди офицерского состава были не только преподаватели УПИ, но и офицеры из поселка Елань. Один из них, капитан Джапов, узкоглазый невысокий плотный тип с абсолютно плоским лицом, учился в УПИ на заочном отделении. И у него была дикая проблема с математикой. Я радостно взялся ему помочь. С этого момента военных лагерей для меня не существовало. Я сидел в отдельной комнате, обложившись для понта справочниками, и решал задачи. Я был освобожден от учебы (а впоследствии, и от экзаменов, получив их "автоматом"). Жить стало легче, жить стало веселее. Через пару недель я решил помочь и своим друзьям немного отдохнуть от муштры. Так как в составе лагерного сбора были музыканты с разных факультетов, то я предложил им привезти инструменты и договориться с начальством о проведении концерта для курсантов и преподавателей, а затем и для военного городка. Начальство восприняло идею с энтузиазмом, т.к. не только они нам, но и мы им изрядно надоели. Да и это вполне тянуло на мероприятие, за которое можно отчитаться. На подготовку нам дали две недели. В концерте также приняли участие ребята из горного института, чьи палатки стояли рядом с нашими. Концерт удался на славу. Я вел конферанс, периодически делая весьма наглые пародии на наших офицеров, используя их любимые словечки, мгновенно узнаваемые публикой. Народ ржал на грани истерики. Офицеры сначала смеялись, но когда я изобразил начальника лагерных сборов, нахмурились и начали смеяться, не шевеля мышцами лица. В городке показать этот концерт нам не позволили, полковник - начальник сборов орал, как резаный, обещая упечь всех артистов в армию. Но как-то все устаканилось, а я долго ходил по лагерю, сопровождаемый одобрительными возгласами курсантов.

В день экзаменов капитан Джапов привел меня на поле битвы за погоны. "Автомат, пистолет разобрать-собрать можешь?"- поинтересовался он. "Могу" - нагло сказал я. "Зачет!" - радостно воскликнул мой подопечный: " А теперь чеши отсюда, чтоб ноги твоей не было в лагере!" Я собрал вещи и, перейдя вброд речку, побежал к станции. Через полчаса я уже ехал в Свердловск. Экзамены же в лагере продлились два дня. Через два дня банда новоиспеченных лейтенантов прибыла в общежитие. В "военторге" были закуплены погоны и звездочки, и в течение недели мы их обмывали. "Чтоб лучше носилось!" - так звучал основной тост. К счастью, тост оказался ненаучно-фантастическим.

Носить погоны не пришлось никогда.


В завершение разговора об УПИ мне хотелось бы вспомнить некоторых замечательных личностей, с которыми я, так или иначе, сталкивался во время учебы.

Мой друг и соученик Фима Аксельрод. Фима являл собой несколько уменьшенную копию героя Чарли Чаплина. Невысокий, худой, с усиками, невероятно умный и начитанный, он жил в старом доме с высоченными потолками напротив железнодорожного вокзала. Балкон квартиры выходил во двор, и с него была хорошо видна тыльная часть гостиницы "Свердловск". На этом балконе мы часто сиживали, читая вслух различные редкие книги, имевшиеся в основательной Фиминой библиотеке, например, "Стенографический отчет Первого съезда Союза писателей", или большой том довоенного издания повестей Бориса Пильняка. Я себя считал достаточно эрудированным юношей, но при Фиме я тушевался и отходил в сторону. Я себя чувствовал, как житель Лиговки, неожиданно попавший в старую петербуржскую семью, в которой были свои традиции и врожденная культура, причем, далеко не в первом поколении. Фима познакомил меня с абсолютно неизвестными мне ранее именами - Параджанов, Эрдман, Пильняк, Замятин, Платонов. Несмотря на немыслимую интеллигентность, он вполне мог ввернуть абсолютно непечатное словцо для более четкой характеристики чего-либо. Мне с ним было интересно и весело.

Я помню, как в вышеупомянутых военных лагерях мы развлекались во вторую ночь после прибытия на сборы. Нас разместили по палаткам, в которых стояли деревянные нары. В палатку входило 10 человек, т.е. отделение. Я был в первом отделении, а Фима - во втором. Или наоборот. Это неважно. Важно, что после отбоя разгоряченная переездом и новыми условиями жизни, еще не протрезвевшая толпа бывших студентов начала орать друг другу из палатки в палатку различные фразы, предполагающие ответ, не всегда печатный. Например, я кричал: "Фима!" Он отвечал: "А?" На что я радостно орал: "Хуй на!" И все ржали абсолютно идиотским смехом. Потом еще что-либо подобное вонзалось в темноту летней ночи, и следовала незамедлительная реакция адресата. Так длилось минут сорок. Потом все, устав, стали засыпать. И только Фима продолжал резвиться. Поняв, что ему уже никто не ответит, он стал орать самому себе: " Фима! А? Хуй на!" Это веселье тянулось до того момента, пока около наших палаток не прошел дежурный офицер. Обомлев от немыслимых красот Фиминой лексики и самой идеи автодиалога, он скомандовал: "Рота! Подъем!" После чего мы полтора часа, сонные и злые, занимались строевой подготовкой. Дождавшись отбоя, все пошли бить Фиму. Но так как герой происшествия сам был измучен больше всех, то обошлось одним пинком в то место, где, по мнению окружающих, в этот вечер Фима хранил мозги.

Однажды в Свердловск с братским визитом приехал Эрих Хонеккер со своей камарильей. Как его занесло на Урал - бог весть, но нам его визит понравился. Во-первых, всех студентов города освободили от занятий, дали каждому флажок ГДР и построили вдоль длиннющего проспекта Ленина. При проезде открытой "Чайки" с высоким гостем мы должны были орать и махать флажками, что мы и исполнили с большой радостью. Чего бы и не поорать на благо Родины? Во-вторых, после окончания сего действа мы с Фимой купили пива и поехали к нему домой, где и расположились на балконе. День был солнечный, пиво - свежим и холодным. К пиву я еще сварил килограмма три креветок. Теперь скажите - должен я быть благодарен Хонеккеру или нет? Сидя на балконе, мы наблюдали дивную картину. Делегацию из ГДР принимало областное начальство. Банкет проходил в ресторане гостиницы "Свердловск", на чей двор были устремлены наши взоры. А там стояли люди, абсолютно одинаковые, в одинаковых костюмах, одной и той же комплекции. Видимо, охрана немецко-социалистических товарищей. И обкомовского начальства. Где-то там поднимал свой бокал будущий первый секретарь обкома, а впоследствии - первый Президент РСФСР... Конечно, равняться на флагманов нашего партийного строительства бедным немцам было невмоготу. Что для русского здорово, то, сами понимаете... И нажравшихся до полного неприятия окружающего мира братьев по Варшавскому договору стали по одному выносить во двор гостиницы. Сначала их складывали на лавки. Потом лавки закончились, их стали складывать друг на друга. После того, как уложенная стопа из троих гостей навернулась на асфальт, их там и оставили, а остальных в целях безопасности стали складывать рядом с ними. Зрелище было абсолютно не социалистическим. Фима уже не мог смеяться, а издавал какое-то похрюкивание. Я, впрочем, тоже. К тому же, мы должны были выражать свои чувства приглушенно, так как весь спектакль проходил практически прямо под балконом, а балкон, огражденный металлическими прутьями, совершенно не скрывал нас. Черт их знает, кагебэшников, что им могло взбрести в голову при виде двух носатых ржущих морд...

Когда готовился к изданию мой первый сборник стихов "Из неперечеркнутого", я просил нескольких человек написать предисловие к нему. Дима Кимельфельд пообещал, но, как обычно, обещанного не выполнил. Ну, любим мы его не за это... Игорь Миронович Губерман сказал, что я даю слишком мало времени, и, если я дам ему больший период для раздумья, то он лучше мне сразу некролог напишет. Тогда, плюнув на приличия, я написал предисловие сам. А подписался просто и незамысловато - "Ефим Аксельрод".

Кстати, предисловие все-таки написал мне Александр Моисеевич Городницкий, но, исходя из небольшого размера текста, я решил сделать его послесловием и вынести на заднюю обложку. Этот текст в типографии аккуратно потеряли, и книжку я получил безо всякого следа от Городницкого. Но текст не пропал. Я подумал: "Какая разница, к какому моему сборнику он это писал?" И вставил его в следующую свою книжку. Но это к Фиме Аксельроду уже отношения не имеет.

Еще один мой товарищ, сосед по комнате Сережа Трофимов имел очень интересную кличку. По имени его и не звали, а только по кличке. Я как-то в комнате спросил: "Если "муха" - это Она, то тогда кто Он"? Ответ подразумевался "мухуй". Все ответили, как и ожидалось. Кроме Сережи. Он задумался и застенчиво сказал: "Дроздофил". Это и стало его прозвищем на пять лет учебы.

Сережа был высокий, здоровый, рыжий, добродушный, все время что-то бубнил, поэтому мушиное прозвище было ему как раз впору. Но известен по всей общаге он стал своим весьма странным увлечением. Каждый вечер он брал толстую общую тетрадь и что-то быстро писал туда. Длилось это долго, а так как писал он в полулежащем положении, то наступал момент, когда тетрадь выпадала из рук, и Сережа засыпал. Как оказалось вскоре, Сережа сочинял эротические рассказы. Рассказы эти были явным подражанием гулявшим по общежитию машинописным "Бане" и "Племяннице", но в отличие от них, не имели никакой художественной стороны. У Сережи все было просто - "подножку и на раскладушку". Еще одна особенность Сережиных опусов - он был девственником, поэтому все описания половых действий и интимных мест сильно отдавали "Медицинской энциклопедией". Во всяком случае, терминология шла явно оттуда. Никаких эпитетов и метафор он не признавал, просто не имел представления об их существовании. Его рассказы котировались у нас, как хорошее юмористическое чтение, что его сильно обижало. Но писать он продолжал вплоть до окончания института.


Конечно, типажи были самые разнообразные. Я надеюсь, что еще найду время и расскажу тебе о паре-тройке моих соучеников. Поверь мне, скучно не будет, как говаривал Юз Алешковский.


* * *


Привет, Серый! Ты пишешь, что тебя заинтересовали рассказы моего соседа и твоего тезки. К сожалению, когда мы праздновали окончание института, по традиции сжигая конспекты и лавку возле общежития, то в этом праздничном огне случайно погибла и тетрадь с секс-нетленкой. Но сосед не жалел об этом, так как такую тетрадь он мог написать за неделю. Мы тоже слезами не обливались. И я тебе скажу, что Булгаков, к счастью, ошибался. Рукописи - горят. Иногда это необходимо. Но я могу тебя порадовать некоторыми легкомысленными случаями из моей жизни. До уровня прозы соседа мне, разумеется, далеко, да и тематика будет попроще. Вот пара эпизодов из биографии, объединенных общей темой - мини-юбками. Нет, я не буду рассказывать о своих победах и поражениях на этом фронте, и вообще речь пойдет об искусстве. Ну, и о мини-юбках.

1973 год. Я студент третьего курса Уральского политехнического института. Моя родная специальность - термообработка металлов абсолютно не кажется мне родной и даже не двоюродной. Мне намного интереснее другое - я руководитель и постоянный участник факультетского театра миниатюр. Мои кумиры - Райкин, Карцев и Ильченко, Хазанов. Я прочесываю подшивки "Литературки", ищу материал для миниатюр. И таки нахожу. Театр на факультете в фаворе. Меня знают все, а это уже неплохо. Я выступаю в качестве конферансье на факультетских вечерах, смотрах самодеятельности, стройотрядовских агитках и в шефских концертах, причем держусь свободно, реагируя на реплики из зала. Друзья говорят, что, выходя на сцену, я начинаю жутко выделываться, распускать перья и строить глазки. Видимо, это правда. Но идет все это откуда-то изнутри, не специально.

Однажды нас (это факультетский ВИА и меня) пригласили выступить в сержантской школе. За нами прислали что-то очень военное на колесах, тощие солдатики перетащили нашу аппаратуру внутрь, и мы поехали поднимать культурный уровень Советской Армии. Тогда мы были молодые и наивные и думали, что эта задача нам по плечу. Расставлена и подключена аппаратура, я выхожу сквозь щель в занавесе на авансцену и вижу полный зал стриженых ушастых солдатиков, с открытым ртом глядящих на меня. И "Остапа понесло". Я говорил, рассказывал, изображал, но вовремя спохватился, что, кроме меня, есть ведь и ВИА с очаровательной толстушкой-солисткой Оленькой. Я объявил выступление ансамбля, занавес разъехался, и рты у солдат с явственным щелканьем захлопнулись, а глаза еще более округлились. На сцену вышла Оленька в потрясающей мини-юбке, в чулках в сеточку и в обтяжку. В зале началась тихая драка за первый ряд. "Деды" использовали все свои права, выгоняя с первых рядов "салаг". "Дембеля" гнали "дедов". Песни никто не слушал. Оля могла читать вслух "Манифест коммунистической партии" или "Таблицы" Брадиса. В борьбе органов чувств зрение бесповоротно победило. Слух сдался. Иногда я выходил на сцену зачитывать что-нибудь, но это было самое провальное выступление в моей жизни. Периоды моего словоизвержения будущие сержанты воспринимали, как перерывы между выходами ангела в мини. В это время можно обсудить прошедшее зрелище и высказать друг другу надежды на будущее. А Оля, оказывается, взяла с собой три разных мини, и, когда произошла первая перемена имиджа, в зале раздался явственный многоголосый стон.

За сценой Оля в перерыве сказала, что она не может петь - у нее першит в горле от запаха гуталина. А будущие сержанты, готовясь к встрече с Прекрасным, черной мази не пожалели. Амбрэ и вправду стояло немыслимое. Я посоветовал Оле: "А ты попроси их снять сапоги и оставить в фойе". Оля подумала, мысленно представила

результат и испуганно сказала: "Нет уж, пусть лучше гуталин..."

Что говорить? Концерт прошел под такие овации, что не снились ни Джиму Моррисону, ни Юрию Антонову в вершине их популярности. Была подготовлена бумага с благодарностью в деканат факультета (почему-то на бланке Почетной грамоты за достижения в спорте). Аппаратура была перенесена обратно в бронеавтомобиль, и, провожаемые восхищенными взглядами, мы отбыли домой.

Честно говоря, и репертуар, и исполнение песен нашим ансамблем было ниже всякой критики. Сейчас я это прекрасно понимаю. Да и тогда немного догадывался. Но наше выступление "сделала" не песня, а мини-юбка.

В 1975 году я стал актером "Сатирического театра" УПИ. Это был институтский студенческий театр достаточно высокого уровня. Меня ввели на роль в спектакль "...Забыть Герострата" по пьесе Г. Горина. Репетиции, уроки сценического фехтования, спектакли, плюс мой театр миниатюр - словом, учился я все хуже и хуже. Но я не об этом. На спектакли продавались билеты, причем, по всему Свердловску. И, надо сказать, что зал всегда был полон. А продавали билеты, в-основном, мы сами. Ставили столик на улице, развешивали афиши и зазывали народ. Шло это со скрипом, тратился целый день, и даже не один. Однажды я стоял на улице Ленина, размахивал афишей и пытался всучить нескольким прохожим билеты на спектакль. Прохожие отмахивались от меня всеми выступающими частями тела и убегали. Продажа не шла. Тогда моя напарница, тоже актриса нашего театра Наташа сказала: "Мы занимаемся ерундой. Народ кидается только на запретный плод. Сейчас я приду" И она убежала. Через минут сорок она снова возникла у столика в неимоверной замшевой мини-юбке, села на него, скрестив ноги, и стала кричать: "Не подходите сюда! Не надо покупать билеты на этот спектакль! Неприятности наживете. Вещь очень спорная, скоро ее наверняка запретят. Не покупайте билеты!" Глядя на ее длинные ноги, обнаженные мини-юбкой до самых подмышек, легко было поверить, что и спектакль спорный, и что запретят его наверняка. Начала собираться толпа. Под Наташкины выкрики я бодро торговал билетами. Один мужчина средних лет ввел меня в полный ступор, купив сразу 10 билетов. Через два часа 300 билетов были проданы.

Спектакль был хороший, но по моей морде понять это прохожим было невозможно. И опять спасла нас мини-юбка...


Теперь я немного отвлекусь от мира песен и театра и расскажу тебе о моем походе на боди-массаж в Бангкоке. Хотя, это тоже своего рода песня...


Итак, началось все с посещения шикарного рыбного ресторана. Ресторан этот - в книге Гиннеса, как самый большой в мире. В нем одновременно работают 70 поваров. Это похоже на гигантский супермаркет, где на прилавках всякие рыбы, крабы, моллюски, осьминоги, лобстеры и прочие морские гады и паразиты. Все - живьем, все ползает, чавкает, клацает и щелкает. Ты выбираешь, что хочешь, и в кассе платишь. Потом садишься за столик, официант забирает весь этот копошащийся ужас, выслушивает пожелания, как приготовить, а если ты не в курсе, то он советует как. Потом он все уносит, и через минут 20 у тебя на столе праздник желудка. Я так налопался в этом ресторане всяких лобстеров, осьминогов и моллюсков размером с дыню, что еле шевелился.


И тут наш экскурсовод радостно заявил: "Кто хочет идти на боди-массаж, так это можно сделать сейчас. Больше свободного времени не будет". Что такое боди-массаж, и чем он отличается от обычного массажа, он объяснил всей группе еще в автобусе утром. Жены злобно посмотрели на мужей, те потупили взгляды и сказали: "Мы бы с удовольствием, но дорого...(65 долларов)" Вызвались трое мужиков, что были без жен, и я. Мне жена публично сказала: "Хочешь - иди. Лучше бы эти бабки с большей пользой потратил..." "Куда уж больше?"- подумал я, и мы на такси поехали в салон, которых в Бангкоке как грязи.


Внутри здания в фойе одна стена была стеклянная, и за ней на ступеньках амфитеатра сидели таиландочки в ярких кимоно. На кимоно был прикреплен огромный номер. Каждый из нас называл номер понравившейся нимфетки (как выяснилось потом, там были девушки от 16 до 19 лет.). Та выходила, брала партнера за руку и вела в кассу. Там я заплатил, потом мы поднялись в лифте на пятый этаж и зашли в одну из комнат длинного коридора. Комната была большая. В одной стороне комнаты была круглая полуванна-полубассейн диаметром метра три с половиной, в другой стороне стояла такая же круглая кровать. Играла мягкая музыка. Девушка без лишних слов показала жестами, что я должен стоять смирно, и начала меня раздевать. Полностью. Я пытался сам снять носки, она не позволила. И я остался в одних золотых зубах. После чего она моментально разделась, тоже полностью. Взяв за руку, дева Востока повела меня в ванну. В ванной я был уложен головой на поролоновую подушку, тело в воде. И она начала меня мыть. Всего. Долго и тщательно. Потом она постелила на кафельном полу снаружи ванны надувной матрац, я лег на пузо, чуть не проткнув матрас, она вылила на меня кастрюлю какого-то ароматического масла, легла на меня, взялась мне за плечи и начала быстро-быстро, прижимаясь, скользить по мне, делая мне массаж своим телом. После чего я перевернулся на спину и опять то же самое. Это длилось минут 40. Можно было рехнуться! Затем - снова ванна, где я был тщательно вымыт. После омовения я вышел из ванны, и она меня обтерла полотенцем, да так, что влажных мест не осталось НИГДЕ. После чего повела меня на кровать. Предупрежденный нашим экскурсоводом о всеобщей вакханалии СПИДа в Таиланде, я отчаянно заорал: "Ноу секс!!!" Сильно удивившись и посмотрев на меня, как на полного олигофрена (и деньги заплатил, и в постель не хочет, а ведь в стоимость входит ВСЁ...), она повела меня снова в ванну, опять масло, массаж телом, мытье всего-всего тела, снова полотенце. Затем идем опять на кровать, но уже с целью массажа, настоящего, жесткого, профессионального.


Эта хрупкая девчушка ломала мне суставы, хрящи, я только кряхтел и стонал. После всего я дал ей 200 бат на чай (примерно 4 доллара), и она за руку проводила меня вниз. Все это длилось часа три. В фойе мы встретились с остальными моими спутниками. У всех нас были совершенно обалдевшие лица.


И вот, что же это было? Публичный дом? Вроде нет. Массажный кабинет? Тоже не совсем. Но впечатление сногсшибательное. Быть в Таиланде и не сходить на боди-массаж - это надо быть таким идиотом! Я идиотом не был. Мне, кажется, ты бы тоже маху не дал.


* * *


Здравствуй, Сережка! Как ты понимаешь, человек, заболевший сценой, неизлечим. Когда я приехал в Тагил и стал работать на Уралвагонзаводе, то первым делом побежал в наш Дворец культуры. Это было гигантское здание с мраморными колоннами, хрустальными люстрами, бронзовыми светильниками, плюшевыми креслами в громадном зале с балконами и ложами. Во Дворце постоянно витал эвкалиптовый запах натертого паркета.


Работа - работой, а без сцены я уже не мог. Я сразу же пошел в театральный коллектив Дворца культуры УВЗ. Коллективом руководил чуть ли не с сороковых годов Эдуард Станиславович Иванский. Его имя знал весь район. Еще в детстве я ходил, затаив дыхание, смотреть "Город мастеров" в его постановке. На детей, игравших у Иванского, я взирал с восхищением. Это был наш Станиславский районного масштаба. Вот я пришел к Иванскому. И сразу получил главную роль в каком-то водевиле. Сыграв в двух пьесах примерно одного дебильного уровня и получив главную роль в пьесе "Урок дочкам" по Н. А. Некрасову, я понял, что это - не мое. Мне хотелось чего-то более живого, динамичного. А проблемы дочек, не желающих у Некрасова говорить по-русски, меня занимали, как экология верховьев Замбези. Тогда меня пригласили перейти в агиттеатр "Факел". Конечно, выступления с дифирамбами в адрес передовиков и высмеиванием лодырей мне были абсолютно по барабану. Но программа "Факела" состояла также из полуэстрадных миниатюр, к чему я пристрастился в институте. Еще мне нравилось, что "Факел" постоянно выступает и гастролирует. Я побывал в таких местах Советского Союза, куда бы никак не смог попасть самостоятельно. Разве что, по этапу... Я задержался в агиттеатре на несколько лет, пока увлечение авторской песней не вытолкнуло меня из его рядов. "В одну телегу впрячь не можно..."

Каждую весну "Факел" выезжал на две недели с концертами по деревням Пригородного района, поддерживая энтузиазм во время посевной. Для меня эти поездки открыли совершенно неведомый прежде мир. Разумеется, я ездил в колхоз, учась в институте, но ТАКОГО я еще не видел. Центр Пригородного района поселок Петрокаменское выглядел прилично. К нему даже вело шоссе, и ездил автобус. Но мы ехали дальше и глубже. За нами был закреплен небольшой автобус, нас было человек двадцать плюс сопровождающая Зоя - представитель какой-то непонятной культсети. Она была ответственной за своевременную организацию выступлений. Понимала она свои обязанности весьма своеобразно - ею вместе с шофером с самого утра выпивалось два литра крепленой бурды, которую в Пригородном районе продавали под видом вина. После этого Зоя, получившая на второй день прозвище "пьяная команча", теряла чувство реальности. Она говорила, в - основном, междометиями. Понять ее было непросто, да и незачем. Организацию поездки взял на себя наш руководитель Ефим Евсеевич Нисенбаум. Он обзванивал клубы, партбюро, поселкомы и прочие нетрудовые органы. И худо-бедно, народ в клубы шел, афиши висели, успех был. А Зойке Нисенбаум сказал: "Уважаемая Зоя! Мы не можем себе позволить отвлекать представителя такой важной организации от ее досуга. Продолжайте, милая! Если деньги кончатся, то скажите". И "пьяная команча" свела до нуля перерывы между банками. Теперь нам никто не мешал, и Фима сам разработал маршрут. Он пролегал в самой глубине Пригородного района, куда, наверно, слух об октябрьской заварушке 1917 года еще не докатился. Да, это можно было сравнить с поисками Земли Санникова. Нас встречали аборигены, распухшие от огненной воды. Я не могу сказать, что пьяны были все, но buona parte.

Самой дальней в нашем анабасисе была деревня с пророческим названием "Шумиха". Клуб выглядел несколько сохраннее Дома Павлова, но значительно хуже сгоревшего рейхстага. Зал заполнен до отказа - шло колхозное собрание. Мы стали переодеваться за кулисами. Кулисы были фанерные с нацарапанными изображениями местной эротической действительности. На сцене перед столом стоял какой-то шумихинский начальник и выкрикивал в зал фразы, как мне показалось, не совсем связанные друг с другом. Даже постоянное употребление артикля "ептыть" связности сему спичу не придавало. Прислушавшись и приглядевшись, я понял, что Демосфен пьян вусмерть, и только чувство долга и желание искоренить отдельные недостатки держат его в вертикальном положении. Из зала нестройными голосами выкрикивали описания немыслимого извращения, приведшего к рождению данного начальника. Тот яростно отбрехивался, вызывая очередные выкрики. Ефим Евсеич был бледен. Вообще мы чувствовали себя, как марктвеновские Король и Герцог, привезшие в Шумиху премьеру "Королевского жирафа". "Побьют"- шептал Фима:"Сатиры многовато". Но все получилось значительно интереснее.


Агиттеатровскую красавицу, вышедшую открывать программу, встретили таким матом, что она не сказав ни слова, убежала к нам. Тогда мы начали со второй сцены, где выходят все и поют вступительную песню. То ли наша песня подействовала, то ли накал страстей вышиб крышку, но в зале началась массовая драка. Выглядело все это так, как будто идут съемки ковбойского салуна, где зашедший бродяга попадает под раздачу. Мы ушли за кулисы, быстро переоделись и, прикрываясь железным ящиком с реквизитом, прорвались через бушующую толпу в автобус. Водитель вместе с Зойкой находился в состоянии, граничащем с синдромом Дауна. Тогда за руль автобуса сел один из наших ребят, до этого водивший только мопед, и мы, медленно раздвигая толпу, выплыли из Шумихи на тракт. Куда дальше ехать, не знал никто. Был вечер, темень. Определились по звездам и поехали. Главное было - держать верное направление. В одну сторону Тагил, туда нам надо. В другую сторону город Реж, туда - не дай бог. Полупарализованным языком лежащая на заднем сиденьи Зойка прохрипела: "Василий! В Реж!" "Господи!"- сказал злющий Нисенбаум: "Куда тебе еще врезать? Уже нарезалась до Василиев". Действительно, в автобусе никого Василием не звали. Что привиделось "пьяной команче", непонятно. Вдруг автобус стал клониться и съехал боком в канаву. "Ну, не водитель я!" - заорал бедный мопедист. Тогда, чтобы доехать живыми, было принято решение - пьяного шофера мы вынесли наружу и положили в канаву. Канава была полна ледяной воды. И мы встали вокруг, ожидая выхода Афродиты из пены колхозных морей. И Афродита встал, дико матерясь, сначала на четыре точки, потом на две, потом опять на четыре, но, видимо, в памяти всплыло, что когда-то он ходил на двух, и шофер пошел. Как теленок инстинктивно бежит к соску, так водила на автопилоте дошкандыбал до руля. Мы заставили его подряд выкурить четыре папиросы, и он завел мотор, и мы поехали. И, честное слово, к утру приехали. Злые, невыспавшиеся, но живые.

В центре района, поселке Петрокаменском нас уже ждали. Фиму вызвали к председателю колхоза (или совхоза. Я до сих пор не понимаю разницу) и сказали, что мы сорвали концерт в деревне Шумиха и от дальнейших гастролей отстраняемся. Также нас обвинили в "презрительном отношении к представителю района Зое". Радостно согласившись со всеми обвинениями, мы опохмелили шофера, и он нас отвез по домам.

Картины большей разрухи я не видел даже в голливудских апокалиптических фильмах о ядерных катастрофах. И, когда в перестройку многие стали требовать отдать землю народу, то я протестовал. Я, в отличие от требовавших, этот народ видел. Землю было жалко. Она-то ведь ни в чем не виновата.


В 1978 году я в составе "Факела" принял участие в гастрольной поездке по Курской магнитной аномалии. Мы выступали в Курске, Белгороде, Старом Осколе, Губкине, Курчатове, Красной Яруге и других городах, городках и совсем уж малонаселенных пунктах. Выступления проходили в больших залах, в маленьких "красных уголках", в цехах, на птицефермах и опять в залах. Вместе с нами выступал ВИА "Гренада", гитаристом которого был Василий Мешавкин. Так я и познакомился с моим будущим постоянным соавтором. Вася пел в каждом концерте две песни на свои "стихи". Это было зрелище не для слабых нервов. Привожу в пример пару куплетов из его творений:

"Письма я б тебе писал,

Под окном всю ночь стоял,

Только ты совсем не такая..."

"Умоляю,

И сто раз повторяю -

Приди, пожалуйста, приди!"

Словом, нормальная советская эстрада. Я предложил Васе попробовать сочинять вместе, я - стихи, он - мелодии. Вася сказал, что у него есть штук пятьдесят мелодий, а вот с текстами проблема. Я до этого никогда не пробовал писать на готовую (причем, достаточно сложную ритмически) мелодию. Решили попробовать. Так появилась наша первая песня, и началось наше сотрудничество. Потом Вася рискнул, взял мои стихи, сочинил мелодию, и вышло действительно неплохо. С тех пор нами написано около сотни песен.

В этой гастрольной поездке с нами происходили самые разнообразные приключения. В городе Губкин мы поселились в гостинице с потрясающим названием "Руда". Просто какой-то ответ декабристов Пушкину... Когда я спросил у администратора, что из удобств есть в номере, она посмотрела на меня с презрением и величественно ответила: "Окно!".


Там же я познакомился с местным поэтом Виталием Татьяниным. Мы сидели в гостиничном ресторане и под скрежет раздолбанного музыкального автомата читали друг другу стихи. Он печатался в местной газете, был автором трех книжек и писал, в - основном, о тяжелом труде шахтеров и о трудном счастье построения коммунизма. Меня эта тематика интересовала, как два процента от ничего. Мои стихи он называл "безыдейными". И он был таки прав...

В городе Курчатов мы выступали на каком-то полусекретном заводе. Вместо сцены была площадка мостового крана. Мы стояли на большой высоте, а внизу были рабочие завода. Кран периодически переезжал с одного конца длинного цехового пролета на другой, чтобы нас все разглядели. Каскадерам Голливуда и не снились подобные условия.


Вечером мы столкнулись в ресторане с группой спортсменов-легкоатлетов из олимпийской сборной СССР (если я ничего не путаю. А может, они были бегуны. Или пловцы...). Эти спортивные ребята, видимо, празднуя окончание тренировочных сборов, пили лихо и весело и упоили нас медицинским спиртом до состояния "грогги".

Нашим менеджером или, как тогда говорили, администратором, был замечательный работник отдела снабжения Уралвагонзавода Борис Львович Вольфович. Это был потрясающий администратор. Он мог достать ВСЕ! Мы не тратили на еду командировочных денег, а пускали вперед Вольфовича, и тот объяснял руководителям районов, где мы выступали, какая высокая честь выпала на их долю - принимать нас, великих. Три раза в день мы ели в ресторанах за счет Советской власти. И за это ей, как говорил Вольфович, "низкое спасибо!"

В Старом Осколе мы выступили перед отрядом болгарских строителей, и те повели нас в свой клуб, стилизованный под болгарский кабачок со связками перца и лука на стенах и с колодцем посреди небольшого зальчика. Мы ели огненные от перца колбаски, запивая все ракией. Неожиданно выяснилось, что болгарин - тамада, который лихо говорил тосты, выкрикивал здравицы, одновременно танцуя что-то сугубо национальное, является членом ЦК компартии Болгарии. Я представил себе наших членов ЦК в этой роли, и мне стало смешно. А пока мы развлекались, Борис Львович добыл и загрузил в автобус 12 ящиков болгарской тушенки...

Три недели мы ездили, рассыпая концерты. Периодически из зала выходили на сцену какие-то дети с охапками цветов, мы растроганно обнимали их. Потом уже мы узнали, что все эти цветы дети срезали на местных клумбах, получая за это по полтиннику от Вольфовича.

Когда мы приехали в Москву и должны были сделать пересадку на поезд "Москва - Тагил", то выяснилось, что родной Дворец Культуры заказал билеты только в одну сторону. Назад нам ехать было не на чем. Мы пригорюнились - на вокзале в Москве негде было чихнуть, а не то, что провести долгое время. И тут Вольфович сказал: "Сейчас они у меня заскачут, как блохи". И уехал в центр. И вернулся со своим давнишним другом, членом всех высших органов и кавалером всех мыслимых орденов, заслуженным папахоносителем страны Махмудом Эсамбаевым, которому Борис Львович когда-то неоднократно делал целую массу "левых" концертов. Великий танцор летящей походкой ввинтился в кабинет начальника вокзала. Через 20 минут он вышел оттуда с запиской в кассу. И нас, 25 человек с аппаратурой ВИА, впустили и разместили в поезде! Значит, были места! Но, если бы не Вольфович с его именитым другом - до сих пор сидели бы мы на грязных ступенях негостеприимных ворот Москвы...


В 1979 году я опять же с "Факелом" поехал гастролировать по БАМу. Мы выступали в Тынде, Золотинке, по якутской ветке - в Беркаките, Нерюнгри и во многих других местах. Приют нам давал агитпоезд ЦК ВЛКСМ "Комсомольская правда". В местах, где не было места для выступлений, откидывалась стена вагона, становясь подобием сцены. Мы выступали в местах, где еще только шел лесоповал и велись взрывные работы, где сценой служили деревянные щиты, проложенные между двумя фургонами, а задником сцены - круглое озеро и сопки, заросшие розово-фиолетовым багульником.


За месяц до нас на этом поезде ездил Дин Рид, и на всех стенках висели его плакаты. Каждый день в пику румяному изображению американца я вывешивал на двери купе лист, озаглавленный "Обнимая музу". Там я под разными именами печатал свои стихи. Печатная машинка была в штабном вагоне. Из-за того, что я ни разу не повторился в фамилиях, создавалось впечатление активно кипящей в вагоне творческой жизни.


Вместе с нами вагонный быт разделяла группа московских поэтов во главе с известным поэтом Алексеем Марковым. Остальные были рангом помельче, пообтрепаннее. Я уже и не вспомню их фамилии, помню только их лица, с презрением глядящие на меня, когда я читал им стихи по просьбе Маркова. Один из них прославился текстом песни "Мама, милая мама, как тебя я люблю...", другая написала текст "Береза белая, подруга и т. д." Все они были приняты в ССП на подходе к седьмому десятку и были злы на весь свет. Единственным, перед кем они раболепствовали, был Алексей Марков. Человек, которому Пастернак давал рекомендацию в ССП, один из немногих, не проголосовавших "за" на собрании, исключившем Пастернака из Союза писателей, человек, публично в прессе оскорбивший Евтушенко за его "Бабий Яр", лидер черносотенцев и антисемитов в ССП, при этом женатый на еврейке, автор пустых и неталантливых стихов, влиятельный литератор со связями "наверху" - это все Алексей Яковлевич Марков. Ему я почему-то понравился, и мы каждый вечер вдвоем пили коньяк в его купе. Он мне говорил: "Ты, Миша, еще молодой, и поэтому дурак. Ты пишешь стихи, исходя из чувств. А надо - исходя из необходимости. Пока ты этого не поймешь, никто тебя печатать не будет" Я спорил, доказывая, что без вложения души получится не стих, а рифмованная галиматья. Он улыбался, прихлебывая коньяк, и втолковывал: "Я молодой был таким же. Страсть, истина, чувства... Все это дерьмо. За это не платят". И я вдруг ощутил, что не могу с ним спорить, мы живем в разных плоскостях, не имеющих общих точек. Смысла спор этот не имеет. Но и поддакивать я не мог. Я попросил его сменить тему, тогда он заговорил о евреях, не дающих ему жизни. Все это звучало очень зло, на горловом хрипе. Тогда я еще не знал, что его жена - еврейка. Теперь-то я понимаю, как его допекла семейная жизнь, что он отношение к жене перенес на весь еврейский народ... А, вот я вспомнил имя поэта - песенника, написавшего о маме! Это Игорь Лашков.


То, что мы употребляли коньяк, было исключением из правил распорядка жизни на поезде. На поезде царил сухой закон, за которым строго смотрели сопровождающие нас члены ЦК ВЛКСМ. Да и нарушить его было непросто - на БАМе не продавали спиртных напитков, кроме армянского коньяка за 16 рублей. Водка же по стране тогда стоила 3-62. То, что мог себе позволить вальяжный антисемит Марков, мы, простые инженеры, позволить не могли. Овес был дорог. На всем Центральном БАМе только на одной станции Золотинка, где работали свердловчане, продавалась водка. И то только потому, что уральцы, обнаружив нехватку основного продукта питания, отказались выходить на работу и собрались уезжать домой. Тогда руководство Всесоюзной комсомольской стройки пошло навстречу трудовому народу и разрешило продажу, но только жителям Золотинки.


Однажды, гуляя по Тынде, мы вдруг обнаружили в магазине какое-то вино по 72 копейки за бутылку. Оно называлось красиво и вкусно - "Черносмородиновое". Но, судя по цене, внутри обязан был находиться сущий кошмар. Я купил одну бутылку на пробу, мы ушли за магазин и отведали сей продукт. Открывая темную бутылку, я ожидал всего - от выхлопа нефтяных газов до вылета Хоттабыча. Вино оказалось вкусным и ароматным и являло собой перебродивший смородиновый сок. Обрадовавшись, мы закупили два ящика счастья. Осталось сообразить, как их пронести в вагон мимо бдительного ока ЦК. Решение было принято в лучших шпионских традициях. Двое протащили эти ящики под вагон, зайдя с другой его стороны. Они присели под трубой из туалета и стали подавать в нее бутылки, а я, запершись в вагонном сортире, их принимал, мыл в умывальнике и складывал в сумки, которые мои товарищи быстро уносили в купе. Этого запаса нам хватило надолго...


Что можно сказать? Поездка была очень интересной. Я видел людей, работающих в тайге по 18 часов и спавших в палатке. Я видел картины полнейшей бесхозяйственности, бардака, вбивания миллионов рублей в вечную мерзлоту. И видел интеллигентнейших людей, проводивших фестиваль авторской песни в Тынде. Я выступал вместе с удивительным фокусником из Прибалтики Кириллом Ковшовым и певицей из Вильнюса Бируте Пятриките. Я написал целый цикл "бамовских" стихов, из которых сейчас не осталось ни одного, потому что все там написанное было ложью. Да, именно так. Мы были туристами под эгидой ЦК, и нам не дано было проникнуть в глубину. Мы порхали по поверхности, а это всегда дружит с неправдой. Поэтому, по прошествии десяти лет, я перечитал эти стихи - и выкинул тетрадку. Вранья о БАМе и без меня хватало. Вспомни все эти страшилки: "Это Время гудит - БАМ!!!" и прочий оплаченный бред.


Если вернуться в родные палестины, то я могу тебе сказать, что было объявлено перемирие на 48 часов. Именно это позволило мне отвлечься от военных сюжетов и окунуться в мирную жизнь. Сегодня вечером тишина должна закончиться. И снова задрожит земля. Но мы такие ребята - даже если намочим штаны, то виду все равно не покажем!


* * *


Серега, ты, конечно, понимаешь, что последовательное (и параллельное) увлечение театром и поэзией не могло не привести меня к жанру, в котором и театр и поэзия слиты воедино. Я имею в виду авторскую песню. Еще учась в школе, я с удовольствием слушал пластинки журнала "Кругозор" - помнишь такой? Там часто звучали песни под гитару, которые разительно отличались от всего бреда, несшегося из динамиков радио. "Серега Санин", "Я люблю", "Ах, как долго, долго едем..." - это радовало и согревало душу. Учась в институте, я совершенно случайно попал на концерт Юрия Кукина - и все. Я сгорел. Когда у меня появился магнитофон, то стол начал заполняться катушками магнитной ленты с записями бардов, в большинстве своем (кроме Высоцкого и Окуджавы) для меня безымянных. Как я гневил Бога своими проклятиями - почему Он не дал мне музыкального слуха? Я бы смог петь эти песни! О написании своих я тогда и не мечтал.

Первый опыт создания текста для песни я приобрел на третьем курсе, написав текст к популярной в то время (и абсолютно забытой сейчас) эстрадной мелодии. Причиной такого подвига послужила просьба девочек с химфака - они хотели спеть песню на новогоднем концерте, а имеющиеся слова песни были чрезмерно дебильными. И я сел и за 20 минут, неожиданно для себя (и уж конечно - для подружек!) написал три куплета, начинавшихся романтической строкой: "Вновь художник Мороз кроет стекла узорами модными..." Песня была спета на концерте, на меня стали оглядываться в коридорах факультета, и "я завяз, как пчела в сиропе". Потом было еще несколько песен для факультетского ВИА, но настоящий прорыв в новое пространство произошел после знакомства с Василием Мешавкиным. Вася был домашним человеком, не желающим ездить на всякие лесные фестивали, но я понимал, что при Советской власти других сцен у нас не будет. И я вынуждал Васю, почти насильно заталкивая его в поезда и самолеты. Сначала была полоса удач, потом два года сплошных провалов, переосмысление наших задач и методов - и наконец начался дождь из наград и дипломов.


Один из первых крупных фестивалей, где мы попытались процарапать черточку на доске вечности, был алма-атинский фестиваль авторской песни в 1980 году. Проходил он в обалденно красивом месте - на льду высокогорного катка Медео. Вокруг горы, по ним какие-то козлы лазят, на льду сцена в виде гитары (собезьянничали у Грушинки), полный стадион народу. Жили мы в палатках тремя километрами выше Медео в ущелье возле горной речки. Народу было много, конкурс достаточно жесткий. Прослушивание перед конкурсом вели Александр Городницкий и Вероника Долина. Вася с тремя песнями прошел первый тур "на ура". Вечером - конкурс на Медео на главной сцене. За полчаса до конкурса к нам подходит руководитель фестиваля некто Феликс и говорит: "Ребята, перед конкурсом тексты песен просмотрел секретарь обкома комсомола. И вас выкинули из конкурса из-за "Зеленой лампы". Это потом она стала классикой жанра и попала во все антологии. А тогда... Я слегка ошизел и поинтересовался, в чем проблема. Оказывается, верному ленинцу не понравилась строчка "Устав от уборок, покупок, размолвок и стирок". Он сказал, что это клевета на советского человека. Устать можно от работы, а не от подобной ерунды. Конечно, он, как секретарь обкома, подобных вещей не испытывал. Я пошел, дико матерясь, к жюри и рассказал о происшедшем. Вероника помчалась разбираться, вернулась злая, как фурия. "Мишка", - сказала она: "Эта сволочь стоит на своем. Единственное, что я выбила из него - вы будете участвовать в конкурсном концерте, но не в конкурсе. И Вася будет петь только одну песню, но не "Зеленую лампу".

Если б вы знали, как я расстроился. Чуть не заплакал. Потом мы с Васей посидели, обсудили ситуацию, и я сказал: "Вася! Пой две песни. Первую - какую-нибудь, а вторую - "Зеленую лампу" Сцена - в центре катка, они тебя не сгонят. Лауреатства все равно не ждать, так дадим напоследок вопреки их желаниям!" Так и сделали. Вася спел две песни, включая "Лампу" и сошел со сцены. Мы ушли под трибуны под дикие овации и там нарюхались. Прибежал бледный Феликс, извиваясь от страха, и стал орать, что мы подводим своим безответственным поведением их клуб. Я гордо выпрямился и сказал в лучших традициях Гашека: "Вместе со своим клубом можете поцеловать меня в фалду. А после - Васю". Потом мы провели еще два дня в палаточном лагере, наслаждаясь общением с товарищами и травясь местной водкой.

Это был первый, глубоко ранивший нас приезд в Алма-Ату.

Тем приятнее и триумфальнее, как в голливудском фильме, был наш второй приезд туда. Мы с Васей - лауреаты доброго десятка фестивалей, включая Грушинку и еженедельник "Собеседник", приезжаем с группой лауреатов "Собеседника" по приглашению очаровательной девушки и прекрасного поэта Оли Качановой. Концерты - в лучших залах Алма-Аты. Аншлаги полные. Билетов нет уже за неделю. Когда я со сцены читал поэму памяти Мандельштама, сам видел, как в зале плакали. На одном из концертов в зале сидела группа космонавтов, специально приехавших на наш концерт из высокогорного тренировочного лагеря. Во втором отделении концерта они не выдержали, вышли на сцену и пели вместе с нами. Вдруг подходит Феликс и просит автограф. Я демонстративно разворачиваюсь и ухожу. Вася тоже. Это было по кайфу. Так сказать, "Преступление и наказание". Триумф в городе, который нас кинул! Гастроль длилась пять дней. Космонавты пригласили нас в гости. Александр Лавейкин даже предложил выступить у них в горах. Я просто был на седьмом небе - с моей любовью к фантастике пообщаться с космонавтами! Но тут вмешалась погода, завалило снегом дорогу через перевалы, и попасть к ним стало нереально. Все-таки, Алма-Ата - сволочное место... Не так нагадят, так по-другому. И мы улетели домой.


Где-то в 88-89 годах в еженедельнике "Собеседник" появилось объявление: "Всесоюзный заочный конкурс авторской песни! Желающие участвовать должны прислать кассету с тремя песнями. Фамилию и всякие данные о себе - в отдельном запечатанном конверте. Жюри - ведущие барды страны". Я, не сказав ничего Ваське, отправил туда кассету с тремя нашими песнями "Зеленая лампа", "Пора домой" и "Что-то долго не светает". Прошло полгода. Вдруг я получаю письмо, в котором сказано, что жюри после долгой напряженной работы (пришло около 30 000 кассет, на некоторых по несколько авторов, т.к. в стране был жуткий дефицит пленки) отобрало 50 человек на второй тур. В числе отобранных - Василий Мешавкин. Обо мне речи нет, т.к. Вася в песнях солирует. Ему оплачивается дорога в Москву и гостиница. Бедный Вася охренел, когда я ему открыл всю эту историю. Но одного его, шлимазла, отпускать нельзя. Я решил поехать за свой счет, чтобы контролировать ситуацию. Итак, прибываем в Москву, в ДК, расположенный на территории бывшего завода Михельсона. Возле входа - какой-то столбик. Оказывается, это обозначено место, где Каплан стреляла в Ленина. Хорошее начало... Мы пришли в зал, где в жюри был весь бомонд. Татьяна и Сергей Никитины, Ада Якушева, Вадим Егоров, Дмитрий Сухарев, Юлий Ким и еще несколько человек. И пятьдесят претендентов. Проходит конкурс. Исполнять надо только те песни, что были присланы на кассете, чтобы не было подстав. Полдня все это длится, зал полон публики. Васька был уверен по своему пессимистическому настрою, что мы обязательно пролетим, и в зал на оглашение решения не пошел. Куда там - из 30000 участников попасть в пятерку! В первые пятьдесят-то попали случайно. Я ему приказал идти в гримерную, заткнуться и не каркать. И к вечеру жюри выносит вердикт - пятеро участников - лауреаты. В их числе Мешавкин и Сипер!!!! Хотя я и не пел, но нас сочли за одно целое...


Татьяну Никитину почему-то особо убил факт, что я приехал за свой счет! Вокруг нас началась свистопляска. Сначала мы выступили с Никитиными в Доме культуры МГУ. Потом у нас взяли интервью "Комсомолка", "Собеседник", радиостанция "Юность". Потом в ДК Горбунова (великой "Горбушке"!) был концерт лауреатов и членов жюри. Все это длилось четыре дня. Вечерние банкеты, а короче пьянки, интервью и опять выступления. И на каждом концерте Татьяна объявляла: "Вася и Миша приехали издалека, с Урала, причем МИША ЗА СВОЙ СЧЕТ!!!" Свой счет - это 65 рублей туда и обратно на самолете... Что это ее так удивило, не знаю. Все лауреаты подружились, и через полгода мы все снова встретились в выездном концерте лауреатов "Собеседника" в Алма-Ате. Но это я уже рассказывал.


Кстати, немаловажное размышление. Перед выступлением в ДК МГУ мы из-за волнения приехали задолго до концерта. Это был великий момент, когда мы стояли с Васей на ступенях перед зданием МГУ и ждали Никитина, чтобы он провел нас внутрь. Вокруг нас начали увиваться студенточки, с почтением глядя на гитару. Самая смелая спросила, не лауреаты ли мы. И вдруг показался Сергей. "Никитин, Никитин" - зашептали девчушки. Он подошел, обнял нас и повел через вахту внутрь. Девочки застонали: "Возьмите нас! В кассе билетов нет..." Я прикинул - их трое, не наглость ли проводить без билета, и решил, что нет. "Пошли!" И я гордо провел их мимо контролеров и усадил на первый ряд. Каааак они на нас смотрели! Тогда я понял, зачем я выступаю и вообще пишу стихи - чтобы ловить на себе такие взгляды...


* * *


Добрый день, веселая минутка, любезная Катерина Матвеевна! В смысле, Сергей Михайлович! Сегодня я с самого утра успел съездить в Хайфу, посетить два книжных магазина. Остальные объекты моей литературной страсти были закрыты из-за приветов от "Хизбаллы", непрерывно валящихся с неба. А эти две культурных единицы на такое дело забили и работали в прежнем (чуть не сказал, "довоенном") режиме. Прихватив охапку книг, проскочив через пару бомбоубежищ, я вернулся домой. Интересно, что за многие годы мои вкусы практически не изменились. Я купил двухтомник Фазиля Искандера, трехтомник Айзека Азимова и недостающую книгу Лиона Фейхтвангера из трилогии об Иосифе Флавии.


С наступления более-менее разумного возраста, то-есть, лет с 14 я почему-то страшно интересовался опальными писателями. Я выменивал и выпрашивал книги Анатолия Кузнецова, Анатолия Гладилина, Владимира Дудинцева, Бориса Дьякова и других не сильно популяризируемых Советской властью писателей. Переплетенный из "Роман-газеты" Солженицын занимал почетное место в этом перечне. Учась в девятом классе, я начал собирать вырезки из газет с репортажами из Чехословакии, бегал к газетному киоску за чешскими журналами на русском языке, где допускалось писать вещи, противоречащие статьям из "Правды". Отдельная папка была заполнена протестами "советской общественности" против "литературных власовцев" Андрея Дмитриевича и Александра Исаевича. Эти возмущенные речи я читал и перечитывал, поражаясь низости выступающих. Особенно меня возмущало, когда среди подписей мелькали известные имена писателей, режиссеров или композиторов. Во время учебы в институте я носил значок, из-под круглого стеклышка которого вместо ранее присутствовавшей улыбки Терешковой выглядывала печальная физиономией Солженицына. История с моим поступлением в Новосибирский университет добавила настроения в общую копилку. Не подумай, что я был уже тогда такой политически грамотный. Ни черта. Я, как и многие мои друзья, пытался найти истину в 45 томе собрания трудов Ленина, верил, что Сталин и присные исказили ленинские идеи, введя диктатуру не народа, а против народа. Долго я раздваивался в душе, и веря и не веря. Я не понимал, почему скрывают ото всех имена и труды поэтов и писателей, о которых так тепло и восторженно писал Эренбург. Я не понимал, почему на комсомольских собраниях обязательно должно выступить определенное количество человек, а то ведь "сами себя задерживаем". Я не понимал, почему маленький Израиль называют агрессором, когда он разгромил несколько одновременно напавших на него стран. Чего там говорить, многого я не понимал. Мне не повезло, что среди моих друзей не было тех, в чьих шкафах лежали самиздатовские книги, где описывался реальный порядок вещей. До всего я доходил сам, ошибаясь и мучась. Редко пробивавшиеся сквозь глушилки передачи "вражеских голосов" только добавляли вопросов. Когда я увлекся авторской песней, то стал ездить по фестивалям и знакомиться с людьми, более умными, чем я. Может, не более умными даже, а более начитанными.


Два человека, которые в семидесятые годы перевернули во мне мои идеологические воззрения с головы на ноги - это московские барды Владимир Туриянский и Александр Дулов.


После концерта в нашем шикарном Дворце культуры мы, как это было принято, повели Александра Дулова "на общение" на квартиру. Там Александр Андреевич сразу начал объяснять нам, что вся идея строительства коммунизма - одна большая липа. Мы соглашались, что у власти подонки, что вокруг нас не социализм, а черт те что, что полностью искажены идеи Ленина. На это Дулов сурово сказал, что никакие идеи Ленина не искажались, что у Ленина своих идей сроду не было, он их воровал, например, у Бердяева и сам искажал из-за скудоумия. Мы, пораженные, молчали. Ленин был для нас пока запретной территорией для критики, даже внутри себя. Ну, Сталин там, Берия, Жданов, Суслов, Леонид Ильич - это понятно. Но Ленин? Мы попытались спорить. Дулов презрительно сказал, что ему нас жалко, у нас загаженные бандитской идеологией мозги, и, раз мы так любим Ленина, то говорить нам не о чем. И замкнулся.

Этот случай произвел на меня сильнейшее впечатление - Дулов был для меня авторитетом. А имя Бердяева мне не говорило абсолютно ничего. Я, наивный, стал искать его в магазинах и библиотеках и случайно познакомился с одним человеком, который дал мне отксерокопированный томик Бердяева. Тоже ведь рисковал, за такое тогда сроки давали. И я стал читать Бердяева, потом этот же человек дал мне "Архипелаг ГУЛАГ", "Крутой маршрут", книги Авторханова, Джиласа. Так я понемногу стал избавляться от паутины на глазах и ваты в ушах. Подошло для меня время песен Галича и Кима.

А Володя Туриянский при тех же обстоятельствах (концерт в ДК, потом квартира) объяснил мне причину образования лжесоциализма. Он говорил: "Чем занимались большевики до революции? Грабили банки, сидели в тюрьмах и на каторге, бросали бомбы. То-есть, нормальное бандитье. Урки. Какой закон и какой строй они знали хорошо? Строй зоны, тюрьмы - вверху пахан в законе, чуть ниже - шестерки, совсем внизу - иван иванычи, черная масса, работяги. Какой строй и закон они могли дать России? Только тот, который знали! Какой был первый лозунг советской власти? "Грабь награбленное!" Как это так - "грабь"? (Тут Володя по-детски обиженно выкатывал глаза) Что значит "грабь?" И весь Большой террор, прокатившийся по стране - это разборки в зоне, между блатными и "суками". И обещание светлого будущего - ложь, которой завешивают уши забитому зэку перед тем, как "опустить" его".


Я был в смятении и шоке. Туриянскому и Дулову я верил. Но очень трудно было переломить себя. Но я это сделал. И поступил правильно. Как говорили кремлевские вожди: " Правильно, потому что верно!"


Я напомнил нашу беседу Александру Андреевичу в его приезд с концертами в Израиль. Он улыбнулся и сказал: "Если б ты, Миша, знал, каких неприятностей мне стоили мои "просветительские" беседы! Но молчать я не мог, глядя на ваши (тут он применил не вполне цензурное определение) лица. Ведь жалко было, ребята умные, а мозги заполнены глупостью, проповедуемой этими кремлевскими маразматиками..."


Окончательную точку в свершившемся перевороте в мозгах поставило булгаковское "Собачье сердце", отксерокопированное с "посевовского" издания. Я немало встречал подобных Шариковых, но относил их жлобство к чертам их дерьмового характера. Булгаков просто и доходчиво показал, что эти черты не врожденные, а тщательно воспитанные и культивируемые советской властью, по сути своей являющейся институтом с собачьим сердцем.


Но что-то понесло меня в политику... Давай-ка, Серега, вернемся к авторской песне. Мы и так всю жизнь потратили на советскую власть, просто неразумно тратить на нее и драгоценные минуты общения.


Осенью 1990 года в Киеве проходил Третий Всесоюзный фестиваль авторской песни. Я приехал на Фестиваль в качестве гостя, так как уже был к тому времени лауреатом Первого Всесоюзного фестиваля в Саратове и лауреатом "Грушинки". Всех бардов (и меня) поселили за городом на базе отдыха какой-то полиграфической фабрики. Там и проходили творческие мастерские, дополнительные прослушивания претендентов на участие в конкурсном концерте, встречи, беседы, споры и просто пьянки. Однажды ночью, сидя в компании московских бардов Игоря Михалева и Владимира Туриянского, мы предавались уничтожению крепких алкогольных напитков и беседовали. Вдруг раздался стук в дверь. Вбежал какой-то парень с безумным взором и закричал: "Ребята! Пете Старцеву (самарский бард) плохо с сердцем! Надо лекарство!" Туриянский был после операции, он бегать не мог, а мы с Михалевым стали носиться по комнатам большого жилого корпуса и спрашивать лекарство. Самое интересное, что мы понятия не имели, какое именно надо лекарство, говорили просто: "От сердца". Я вломился (в три часа ночи!) в комнату, где жила Ада Якушева, мэтр, "бабушка авторской песни" с дочерью Таней Визбор. Бедная Ариадна Адамовна страдальчески прошептала: "Миша! Вы сошли с ума! Что вам надо?" Я объяснил ситуацию. Она сказала: "У меня здоровое сердце! Нет никаких лекарств! Уйдите, прошу вас, дайте поспать..." И мы продолжили поиски. Через минут сорок Михалев остановился, подошел ко мне и сказал: " Миша! Мы с тобой очень любим Петю Старцева. Мы - его друзья. Мы уже сорок минут носимся, как идиоты. К этому времени ему или уже дали лекарство, или он уже помер. В обоих случаях от нас уже ничего не требуется. Пойдем продолжим банкет!" Я счел его аргументы весомыми, мы прекратили пустую суету и пошли в комнату, где нас терпеливо ждал Володя Туриянский. И продолжили.

А с Петькой Старцевым все кончилось благополучно. Тревога оказалась ложной.

И еще о Всесоюзном фестивале в Киеве. В один из дней состоялся большой концерт лауреатов фестиваля и членов жюри на сцене Дворца "Украина". Нас привезли автобусами ко Дворцу, и, воспользовавшись заминкой организаторов, я побежал в близлежащий книжный. Вернувшись оттуда, я обнаружил, что всех бардов через служебный вход провели внутрь и двери замкнули. Я пошел к главному входу, но там была громадная толпа зрителей, медленно протекавшая через частую сеть контролеров. Без билета проникнуть было нереально. Тут я увидел грустную группу - Олег Митяев, Галя Хомчик (прекрасная, в прямом и переносном смысле, исполнительница авторской песни) и Алексей Иващенко (половинка дуэта "Иваси"). Они тоже зазевались и не прошли со всеми через служебный вход. Я задумался. Выручить могли лишь организаторы, но тем было не до нас, они метались за сценой, пытаясь ввести в какие-то границы бардовскую вольницу, резвившуюся в гримерных. "Ну, что ж"- подумал я: "Нас спасет только штурм унд дранг!" Я сказал тоскующей группе: "Держитесь около меня!" и побежал к ближайшей бабушке - контролеру. "Как пройти на сцену, скорее!" - закричал я на несчастную бабулю:"Какая дверь? А потом куда? Вверх или вниз?!!! Вы можете быстрее отвечать? Я через минуту должен открывать концерт!! Ну, скорее же!!" Бедная бабушка, и без того измученная толпой и напуганная туристским видом большинства зрителей, просто оскорблявших этим стены величественного Дворца "Украина", показала дрожащей рукой на какую-то дверь слева от фойе. "Вперед, за мной!" - скомандовал я сопровождающим. "А эти куда?"- застонала контролер. "Как это куда? Это моя массажистка и охранники!" - рявкнул я на божий одуванчик, и мы пронеслись внутрь. Уже сидя в гримерной, Митяев сказал: "Сипер, ну ты и наглец..." Что интересно, через несколько лет я услышал в записи его выступление, где он со сцены без зазрения совести рассказывал эту историю, в которой уже он играл главную роль, а моя фамилия не фигурировала вообще. Артисты, народ сложный... Творческие вампиры.


Самым интересным и впечатляющим зрелищем на фестивале были творческие мастерские. Мне повезло. Я попал в мастерскую Бориса Чичибабина, невесть каким ветром занесенного на фестиваль бардов. Перед нами предстал высокий худой человек с седыми волосами и мудрым взглядом. Он сразу сказал: "Я не знаю, что такое творческая мастерская. Давайте я вам почитаю стихи, а потом вы мне". И он стал читать. Это было величественное зрелище. Он читал размеренно, не торопясь, с достоинством, которого так нам не хватало... После него никто не хотел начинать читать свои стихи - настолько мелким нам казалось то, чем мы занимаемся. Я вышел первый и прочел несколько стихов. Одобрительные и ободряющие слова Чичибабина меня просто окрылили. А после мастерских, я подошел к нему поговорить, и он подарил мне свою только что вышедшую книгу стихов, надписав: "С чувством душевного родства". Это перевешивало все дипломы и награды, поверь!


И вдруг в момент наивысшего накала мастерской влетела в комнату бригада телевизионщиков из Москвы во главе с некоей Грандовой, которая на ТВ считалась почему-то специалистом по бардам. Быстро установив свет и камеры, они согнали всех в кружок вокруг Чичибабина. Далее состоялся дивный диалог:

Грандова (очень бойко):- Скажите,пожалуйста, свое мнение об авторской песне.

Чичибабин (величественно):- Я не знаю, что такое авторская песня. Я здесь случайно. Меня Гриша Дикштейн привез.

Грандова (слегка обалдев от ответа, но все равно бойко):- Как вам понравился уровень конкурса?

Чичибабин (величественно):- По моему мнению, конкурсы в области искусства - явление в высшей мере безнравственное.

Грандова (уже желая закончить интервью):- Как вы думаете, есть ли будущее у авторской песни?

Чичибабин (величественно):- Я не знаю, что такое авторская песня. (и, после паузы, достаточно едко) Мне кажется, ранее я на этом останавливался.

Все!!! Враг бежит, разбитый! А мастерская продолжается.


Я жил в одной комнате с Володей Ланцбергом. А, надо отметить, что фестиваль этот из-за надвигающегося моего отъезда в Израиль и обилия знакомых рож превратился для меня в этакую перманентную пятидневную пьянку почти без сна. Берг же в нашей комнате устроил творческую мастерскую. И когда я, измученный недосыпом, попытался лечь в свою кровать, то Володя деликатно меня выпер, сказав, что в комнате могут находиться только участники мастерской. Обозленный и качающийся, я спустился в вестибюль, где записался в мастерскую Ланцберга, затем вернулся в комнату и лег спать на законных основаниях.


Кстати, с Ланцбергом у меня связана очень интересная история. В 1982 или 83 году я, будучи в Туапсе, был вынужден задержаться там на 4-5 дней. Назрела проблема проживания. Я подъехал к Володе Ланцбергу, жившему в то время в небольшом фургончике в районе какого-то санатория и зарабатывавшему на жизнь игрой в ВИА на танцах. Узнав о моих проблемах, он радушно сказал: "А чего там, живи сколько надо. Жена уехала в Саратов, я завтра еду в Керчь к Черноморченко". И назавтра уехал. А надо сказать, что в фургоне было 2 комнаты и кухонька. Но одна комната жилая, а вторая - помойка. В ней Берг, пользуясь временным отсутствием жены, свалил гору посуды до процесса мытья: котлы, сковородки, тарелки, противни и прочую бижутерию. Точнее, это сделал не он, а какие-то его друзья-туристы, вернувшись с похода и пообещав через пару дней все перемыть. Володя согласился, и совершенно зря. Туристы больше не появились, во всяком случае, в ближайший месяц. Весь этот Монблан жил какой-то отдельной жизнью, что-то там скреблось, урчало, бродило и шипело. Картину украшали громадные шелковичные черви, градом падающие с веток растущего над фургоном тутовника или еще чего-то хлорофиллового. Жить с этим гадюшником в одном доме мог только такой мужественный человек как Берг. Я пошел к шоссе, где рос в одиночестве пивной киоск, купил 20 литров чего-то мутно-желтого, пришел обратно и начал битву против урожая. В течение 2 дней я перемыл в этой комнате все! После этого я нарезал гору небольших листочков и сел писать лозунги. Среди них было: "Слава Сиперу! Сипер велик! Да здравствует Сипер! Решения Сипера - в жизнь! Ура Сиперу! Дело Сипера живет и побеждает! Слава мне! Сипер - гений!" Ну и прочее такое в диком количестве. Потом большие листочки я развесил, а маленькие распихал всюду - в книги, в пластинки, в касеты, в шкафы, в фотоальбомы и т.д. Затем я уехал. Встретившись с Володей в Киеве, я услышал массу комплиментов. Он сказал, что до сих пор находит в самых непотребных местах эти дацзыбао и будет помнить вечно о моем подвиге.


Ты не думай, что я не упоминаю про войну, потому что она закончилась. Ничего подобного - звучат сирены, слышны взрывы. Летят самолеты - привет Мальчишу! Просто все это стало настолько привычным, что долгое отсутствие сирен уже вызывает беспокойство... Ничего. "Прорвемся! - скажут опера", как поется в милицейском телесериале.


* * *


Понимаешь, Серега, со временем мне стали тесны рамки авторской песни. Я начал пытаться работать в разных жанрах. И этому помог случай.


В середине 80-х мне позвонили из Нижнетагильского драмтеатра и предложили попробовать себя в написании песен для спектакля. В совершенно загнивающий драмтеатр пришли новые люди - главреж Георгий Цветков и очередной режиссер Александр Коленко. Их задачей было поднять театр из руин. Мы встретились в ресторане "Тагил" и обсудили будущее сотрудничество. Коленко собрался ставить спектакль по пьесе Костюковского и Слободского "Пифагор". Он уже ставил его в Грозном, и, по его словам, спектакль имел оглушительный успех. Но сейчас он хочет сделать, как бы нынче сказали, "римейк" с добавлением песен. Мне дали прочесть пьесу, отметив места, где нужны песни-зонги. Я с удивлением насчитал 16 (!) песен. Просто оперетта какая-то получалась. Придя через два дня в драмтеатр, я сказал, что согласен.


Коленко, невинно глядя в глаза, предложил к завтрашнему вечеру принести тексты песен. Я подумал, что ослышался. Завтра? 16 текстов? Тот кивал головой и нежно говорил: "Ну, вы же профессионал... Для вас это пустяк..." Я подумал: "А почему бы не поэкспериментировать?" И на следующий день я принес 16 текстов. Они были внимательно рассмотрены, разобраны. И отвергнуты, как слишком серьезные. "Продолжайте работать"- сказал Коленко: "Жду вас завтра". Тут я возмутился и потребовал недельную отсрочку. И задумался. А так как встретились мы опять в ресторане, то рев ансамбля: "На недельку до второго я уеду в Комарово!" навел меня на мысль - а что, если все песни (или их большую часть) сделать пародиями на существующие в то время шлягеры? И через два дня я принес 16 новых текстов. На сей раз я попал в точку, отвергнуты были только пять текстов, но и их я к следующему вечеру переработал. Тексты были переданы композитору Жене Сеславину, работа которого была мной облегчена до предела, ведь музыка у большинства песен уже была - он только сделал аранжировки и записал фонограмму музыкального сопровождения. Иногда, правда, случались изменения. Например, режиссер говорил: "У нас сменилась концепция, и эти семь песен поют не ученики Пифагора (юноши), а гетеры (девушки)". Приходилось полностью переписывать тексты, меняя половую принадлежность исполнителей.


Спектакль имел шумный успех. ВПЕРВЫЕ на моей памяти в истории Нижнетагильского драмтеатра несколько месяцев в кассах не было билетов! Прежде зал заполняли, пригоняя воинские подразделения, рабочих металургического комбината и т. д., деньги перечисляя драмтеатру по безналичке согласно указаниям горкома КПСС. И вдруг - аншлаги! Над драмтеатром полоскался на ветру громадный плакат - афиша, где полуметровыми буквами был разлит бальзам на душу - "Тексты зонгов - Михаил Сипер"! И тексты эти (скажем без ложной скромности) сыграли немалую роль в популярности спектакля. Шел 1985 (или 1986) год. Вовсю ушкуйничал товарищ Лигачев, толпы осаждали полусдохшие винные магазины, антиалкогольная кампания достигла пика своей бандитской деятельности, вершины своей низости. А ученики Пифагора, которым философ с крыши своего дома проповедовал трезвый образ жизни, сидели и распевали:

Разбавляем вино, разбавляем

По традиции Греции милой,

Наливаем вино, наливаем,

Укрепляем ослабшие силы.

Что ты нам выговаривал с крыши

О запрете на эти капризы?

Ты ведь с нами и выпить не вышел -

Наверху по - другому, чем снизу.

Если кто-нибудь все же заставит

Нас прислушаться неосторожно -

Мы сильнее водою разбавим,

Но совсем перестать невозможно...

Зал был в необычайном восторге. Представители горкома партии показно хмурились, но были довольны - все они были люди изрядно пьющие, воспитанные в разливные брежневские времена, и политика кубанского механизатора им не нравилась. Фронда веселилась.

Еще одну песню зал принимал "на ура", потому что она была первой в спектакле, абсолютно неожиданной и пародийной. Надо сказать, что Пифагор (и это историческая правда) был не просто хилым философом, а еще и победителем Олимпиады. А в то время победитель Олимпиады получал звание почетного гражданина города, ключи от города, стадо коров и другие античные блага. И вот на авансцену выходили ученики Пифагора, и один на мотив "Комарово" запевал:

"... И вручат ему корову

И от города ключи.

Поздно ночью в полвторого,

Замычит его корова,

Пусть молчат коровы наши,

А его пускай мычит!"

И хор учеников громко подхватывал рефрен:

"Поздно ночью! В полвторого!

Замычит! Его корова!"

Зал ревел. Ну, и остальные песни борозды не портили.

Работа с "Пифагором" и через год со спектаклем "С днем рождения, Ванда Джун!" по Курту Воннегуту не сильно поправила мое благосостояние. Мне заранее было сказано, что платят единовременно и одноразово за все 300 рублей, из которых 200 я должен буду отдать режиссеру. Так было на обоих спектаклях. Таким образом, я получал сто рублей, и каждая песня "Пифагора" стоила 100:16=6.25 рубля. А с учетом написания еще сотни первых вариантов стоимость песни уходила в копеечную зону... Но опыт я приобрел бесценный, опыт написания текстов на заданную тему и в заданное время. И я стал своим человеком в театре, а быть человеком театра - эта мечта с детских лет не умерла и сегодня. Поэтому меня постоянно тянет не публиковать стихи, а самому читать их зрителям. Другое состояние, другой воздух. Прямо скажем, сцена - это такая зараза...


Я хорошо помню, как после премьеры "Пифагора" я шел по лестнице в служебных помещениях театра, где уже слышался звон стаканов, шум, хохот премьеров. А навстречу по лестнице спускалась прима Нижнетагильского драмтеатра Иза Константиновна Высоцкая (кстати, первая жена Владимира Семеновича!), очень красивая и ядовитая тетка. Увидев меня, она остановилась и на весь театр закричала: "Дорогу автору!" Сказано это было с издевкой, как она поступала всегда, но я сделал вид, что принял все всерьез, поцеловал ей руку и нагло сказал: "Мне приятно быть с вами в одном театре. Нам еще работать и работать!" и ушел, оставив ее в оцепенении.


Работа над текстами проходила то в номере гостиницы у Саши Коленко, то в ресторане "Северный Урал", то на квартире у главрежа. Выпито при этом было столько, что гонорар не оправдывал и десятой доли затрат. Таким образом, работа с театром была мне в кайф в прямом смысле... Длилось все это примерно два с половиной года. Остались мне на память афиши и программки спектаклей, а также знакомство с веселой актерской шатией. Жена сказала, что я пропил значительно больше заработанного. В дополнение к этим радостям, я однажды попал в ночную перестрелку возле гостиницы и чудом вернулся домой невредимым. Искусство требовало жертв, и очень хорошо, что я не увеличил собою их число.


Однажды я попал в одну компанию с Изой Константиновной. И очень хорошо, что там ей было не до меня. Но, начну с начала.


В Нижнем Тагиле живет некто Александр Сысоев. Когда-то он был беспробудным фанатом Высоцкого, собирал все о нем и даже сделал машинописный пяти- или шеститомник стихов и песен ВВ. Учтите, что это - докомпьютерная эпоха, все печаталось на "Эрике", и если допускалась опечатка, или восстанавливалась фраза, прежде неверно понятая из-за плохого качества записи, то перепечатывался весь лист. Каторжный труд. Каждый том, весьма объемистый, был переплетен в ледерин с тиснеными золотом буквами. КГБ неотступно пас Сашу, следя, чтобы тот не делал лишних копий.

В начале восьмидесятых Саша просто заболел творчеством Михаила Жванецкого. И тогда Саша сделал то же самое - стал печатать с магнитных лент, переводя на бумагу тексты Михаила Михайловича. Он сделал четырехтомник, потом поехал в Москву и пришел к Жванецкому. Тот обалдел, увидев четыре блестящих золотом тома. Учтем, что к тому времени у Жванецкого вышла только тоненькая брошюрка в серии "В помощь художественной самодеятельности". И он раскрыл свои архивы для Саши. Саша прочел все, систематизировал, перепечатал, объединив в разделы, после чего уговорил (неизвестно как познакомившись) художника Михаила Златковского, и тот проиллюстрировал этот труд. Получилось красочное издание из восьми(!) томов. Один экземпляр Саша лично отвез Жванецкому. В это время у того была группа киношников из ФРГ, снимавших фильм о Жванецком. Михаил Михайлович продемонстрировал восьмитомник немцам, те, закричав:"Фантастиш!", сняли книги, Сашу и Жванецкого. Так появился фильм, копия которого была гордостью Саши.

В середине восьмидесятых Саша уговорил Жванецкого приехать в Тагил с концертами. Тот согласился, будучи благодарен своему фанату. Сначала было объявлено о двух выступлениях, затем пришлось организовать дополнительных два. И все равно билетов не было. Вот когда наш клуб авторской песни познал славу - все билеты шли через клуб. Руководителю клуба Виктору Столбову звонило городское начальство, МВД, КГБ, КПСС, ВЛКСМ и другие аббревиатуры. Концерты прошли с сумасшедшим успехом.

После концерта мы по традиции привели гостя на квартиру - поужинать и пообщаться. Жванецкий был уставший, но достаточно веселый, живой, смешливый. Говорят, что юмористы в обычной жизни желчные, тоскливые люди. К Жванецкому это не относится. Какой-то огонек все время горел в его глазах, и улыбка блуждала по лицу. Когда мы его познакомили с Изой Константиновной Высоцкой, он сразу рассказал нам о своей дружбе с Высоцким, а завершил все следующей историей, которую я перескажу в некоторой моей литературной обработке, ибо дословно, каюсь, не запомнил.

- В начале семидесятых я работал у Райкина, жил в гостинице. Молодой, красивый, любвеобильный... Ну, очень любил разнообразных девушек! И вот однажды я и очередная подруга сидим и пьем какой-то алкоголь, я в предчувствии, она, возможно, тоже. А утром я купил только что вышедшую пластиночку Высоцкого, на которой были "Кони привередливые". И ставлю ее, и ставлю без перерыва. А подруга значительным голосом говорит: "Вот это Мужчина!", как бы держа в подтексте: "А ты говно..." Я говорю ей: " Так давай ему звякнем сейчас и об этом скажем!" Та пугается: "Кому?" "Высоцкому!" "Как Высоцкому?" "Так я его ж хорошо знаю!" "Ты?!!"- ухмыляется дама: "А с Лениным ты не был знаком?" Я возмущен и оскорблен. Бегу к телефону и звоню Володе в Москву. Слава богу, тот дома. Я кричу в трубку: "Володя! Это я, Миша! Слушаю твоих "Коней"! Сильнейшая вещь! А вот моя подруга не верит, что мы знакомы..." И Володя так же громко кричит в трубку, что звук слышен и подруге: "Миша! Гони ее на хер! Под эту песню ты любую бабу в постель затащишь!!!!" Я испуганно смотрю на мою пассию: "Вдруг обидится?"

Но та, не вникая в смысл слов, слушает лишь звуки голоса с хрипотцой и зачарованно шепчет: "Точно, он..." И тут мои шансы ТА-А-А-А-К выросли... -

Вечер прошел очень душевно и весело. На память остались автограф на вышеупомянутой брошюре и совместное фото. Фото вышло слегка бледным, так как снимали нас на фоне белой стены. Это дало возможность Михал Михалычу написать на фотографии, которую я ему показал на следующий день: "Это фотомонтаж. Я этого человека, Мишу Сипера, не знаю и никогда с ним не фотографировался. Я снят в ГУМе у фонтана. Прошу занести в протокол!" А в книжке он написал мне: "Миша, пусть мы с тобой всегда гуляем на именинах, а наши враги - на костылях". А что, мудро и приятно...


* * *


Что-то мне сильно захотелось рассказать тебе, друг мой, о больших гастролях, с блеском проведенных моим соавтором Васей и мной в разгар перестройки.


В 1988 году мне позвонили из Свердловского обкома комсомола и сказали, что хотят выдвинуть Васю Мешавкина и меня на премию обкома ВЛКСМ. Но для этого мало всех наших предыдущих подвигов, мы должны сделать что-либо на пользу обкому. На мое предложение найти нефть под зданием обкома, в трубке раздалось хмыканье, и инструктор нравоучительно сказал: "Ржать все могут, а ты вот нам помоги серьезно". Я не понял, что он от меня хочет. Когда подобные фразы произносит кагебешник, то смысл предложения понятен сразу. А чем я могу помочь обкомовским работникам? Все выяснилось быстро - им срочно для отчета нужно крупное шефское мероприятие. Мы должны поехать с представителями обкома в концертную поездку к подшефным - пограничникам Дальнего Востока. Поездка займет месяц. А после этого - триумфальное возвращение, обкомовцы запишут себе выполнение лихого мероприятия, а мы положим в карман деньги премии обкома и повесим на стены соответствующие грамоты. Они хотели послать туда "Наутилус", но, во-первых, надо переть тонну аппаратуры, а во-вторых, те уже получили премию ЦК ВЛКСМ. А с нами проще: гитару взяли - и вперед! Совершенно понятно, что я с радостью согласился. Вася, естественно, тоже. Возникли проблемы на работе, т.к. я к тому времени был начальником техбюро, и месячное отсутствие "с песенками" меня абсолютно не украшало в глазах начальства. Но последовал звонок парторгу из горкома партии, и все сразу стали добрыми и послушными. КПСС еще представляла силу, хоть и медленно слабеющую. Учтите, что все эти партийно - комсомольские дрязги шли вокруг нас, людей, по возрасту из комсомола выбывших, а к партии не только не имеющих никакого отношения, но и неоднократно критикуемых за безответственные заявления. Но все кончилось хорошо, и мы вылетели в Иркутск, а затем на поезде приехали в Сковородино, где ждал автобус, закрепленный за нами на время гастролей. В концертной бригаде также присутствовали студенческий ансамбль политпесни, два международника и человек пять работников Свердловского обкома ВЛКСМ. С какой целью - черт их поймет. Возможно, смотреть, чтобы мы не убежали в Китай. Так как Сковородино расположено чуть южнее Тынды, то вышло, что я снова оказался в этом краю, среди сопок, розово-фиолетового багульника и ледяных майских речек.

График гастролей был жесткий. В день - три концерта. Переезды по четыре-пять часов между заставами. Вечером мы ночевали на заставе, где давали третий концерт, а утром опять в автобус. Бедные погранцы, живущие в сплошной глухомани, где вокруг тайга, а напротив - Амур с китайскими часовыми, были рады нам, как будто к ним приехал Паваротти с Моникой Левински. Мешало им и нам только одно - во время почти каждого концерта слышалось: "Наряд! В ружье!", и несколько зрителей срывалось с мест и мчалось, гремя аксессуарами, к "газику". Потом они возвращались, а через некоторое время все повторялось. Электронная система сигнализации сильно отдыхать не давала, срабатывая на падающую ветку, лося, да и вообще любую тварь, желающую проверить современных Карацюп на вшивость.


Вечером мы после концерта были ежедневно ведомы в сауну, которая грелась на каждой заставе. Сауны были серьезные, с жаром, сворачивающим уши в трубку. Когда при первом посещении сауны я, весь красный, спросил: "А бассейн у вас тут есть ?", то услышал: "А как же! За дверью справа". Я, полуослепший от пота, выскочил, повернул направо, увидел бассейн размером примерно полтора на полтора и опрометчиво скакнул туда. Бассейн был глубины метра четыре, то-есть этакий вариант бетонного колодца. Из него вели ступеньки с поручнями, но я ими не воспользовался. Меня вынесло обратно на поребрик без всякой помощи, методом прямой левитации. Дело в том, что в этот "бассейн" вода качалась прямо из Амура, а на великой реке еще не полностью сошел лед. Меня обожгло, забрав все тепло, накопленное за предыдущую жизнь. При всех последующих посещениях саун я вел себя более благоразумно и просто обливался водой.

На одной из застав нам устроили развлечение - привели на стрельбище, притащили штук десять разновидностей стрелкового оружия и позволили не жалея патронов оттянуться в полный рост. Это была сказка. Из обычного "макара" стрелять было скучно, зато пулемет на треноге, да еще когда его держишь на весу, прижав приклад к пузу и лупишь навскидку - это сразу нас ставило в один ряд со Шварценеггером. Бедные китайцы на вышках забегали, забеспокоились. Еще бы - приехал какой-то автобус, вышли гражданские и устроили часовую пальбу изо всех видов оружия! Явно готовится провокация...

Особый нюанс нашей поездке придавало полное отсутствие ЛЮБОГО вида спиртного в этом районе. В Союзе водка уже вовсю продавалась по талонам, стыдливо именуемым "заказами". А там, на краю света, офицерам выдавали ежемесячно два талона на покупку двух бутылок водки. И все. Осатаневшие от постоянной трезвости офицеры выжирали обе бутылки за два глотка и начинали мучаться до следующего месяца. Самогоноварение каралось строже шпионажа и измены родине. Однажды мы проезжали забытый богом леспромхоз. Запыленные от долгой дороги, мы застонали и потребовали остановки у магазина - купить питье. В магазине стояли ящики с трехлитровыми банками яблочного сока. Взяв одну, я, не раздумывая, пробил ножом дырку в крышке и припал к источнику. И остолбенел. Сок был изрядно перебродившим, в нос шибало бражным запахом. Я не отрывался от бутыли, пока Вася не пнул мне сзади по седалищу. "Дай попить, скотина" - с присущей ему вежливостью сказал соавтор. Отхлебнув, он побежал в магазин и купил пять банок. Я купил еще пять. Сопровождавший нас лейтенант - комсорг Сковородинского отряда спросил, не обалдели ли мы. Я ему дал отхлебнуть. Надо ли говорить, что остаток банок был куплен и размещен в автобусе, а счастливый лейтенант описывал в радужных красках будущую встречу с вышестоящим офицерством. И тут я увидел, зачем с нами поехали обкомовцы. Он радостно бежали из промтоварного отдела магазина, таща гору свертков. Оказывается там свободно продавались полушубки, меховые шапки, жилеты и прочая радость фарцовщика. Молодые ленинцы, перескочив сразу в НЭП, купили по 8-10 экземпляров каждого наименования.

Кроме спиртного, в рационе солдат и офицеров абсолютно отсутствовали рыбные блюда. На берегу Амура - и без рыбы? Я стал проситься на рыбалку. Мне объяснили, что рыбы давно уже нет. Только старослужащие офицеры еще рассказывают истории про "вооот тааакую", якобы пойманую им самим когда-то. Но эти рассказы идут в одном ряду с армянским радио и историями про Абрама и Сару.

Вася, в молодости служивший в Хабаровске, встретил своего бывшего командира. Они долго обнимались, вспоминали фамилии сослуживцев и уничтожили одну банку яблочного сока. Потом вторую. Кстати, в том магазине, где мы купили сок, была комната - книжный магазин. Я зашел туда - и заплакал. Передо мной лежали тома - Мандельштам, Чаадаев, Гроссман, двухтомники Пастернака, Ахматовой и так далее. Я судорожно складывал книги в стопку, она рушилась, я снова складывал. В результате я купил книг сорок. В автобус мы их несли втроем. Какая сволочь в Управлении книготорговлей загнала эти книги в тайгу, мне не понятно. Но вредительство ощущалось...

Закончились наши гастроли печально. Комсомольцы, всюду таскавшиеся за нами и выучившие наизусть наш репертуар, купили себе билеты на самолет Хабаровск-Свердловск и отвалили. Нам же они купили билет на поезд Сковородино - Свердловск. Мы сели в поезд и провели там восемь дней. Можно было спокойно чокнуться, если бы мы не ехали вдвоем в купе, и если бы не книги, купленные в леспромхозе. За окном был непрерывный лес, смотреть туда было тоскливо. Только один день меня порадовал, когда мы с утра почти до вечера ехали вокруг Байкала. Это была поднебесная красота. И, в-общем, все. Напоминаю, что даже в вагоне-ресторане выпивки не было. В Свердловск мы приехали усталые, грязные и очень умные от прочитанного. Теперь эта поездка вспоминается с благодарностью - как бы мы сами могли попасть туда, на край света? Да никак.

А премию обкома комсомола нам так и не дали. А потом не стало и самого комсомола...


Вернувшись домой, я узнал, что в Тагиле сейчас находится Вилли Брайнин, о котором я как-то упоминал в одном из писем. Этот человек не заслуживает поверхностного упоминания, так как личность весьма неординарная. Его имя передавалось среди интеллектуалов Тагила, как легенда. Я нетвердо знаю его прошлое, мне лишь известно, что он учился в педагогическом институте (закончил ли?) и в музыкальном училище (точно закончил). В то же время он женился, двух родившихся дочерей назвал Агата и Кристина, что уже было вызовом миру. Потом развелся и уехал покорять Москву.


Я с ним познакомился в один из его приездов в Тагил. Мы сидели в компании, пели песни, пили водку, читали стихи. Напротив меня сидел незнакомый парень с физиономией рублевской школы - длинные волнистые волосы к плечам, иисусовские усы и бородка и ироничный взгляд. Он был худ и длинен. На вид он был старше меня лет на 10. Так как мне тогда было лет двадцать пять, то по моим нынешним меркам он был достаточно молод. Я стал читать стихи и увлекся. Парень слушал, слушал, потом вдруг встал, сказал "Миша Сипер Вилю выпер" и ушел. Я испугался, подумав, что чем-то обидел его. Меня успокоили, объяснив, что это обычная манера поведения Брайнина. Потом мы еще несколько раз встречались, я прочел его стихи, которые были во всех смыслах на несколько порядков сильнее моих. Я послушал, как он поет их под гитару, которой он владел виртуозно. Так мы попали в общий круг.

Виля несколько раз приезжал в Тагил, навещая родителей, и каждый его приезд обрастал легендами. Однажды он привез экземпляр "Литературки", где была довольно приличная подборка его стихов. Предисловие к подборке написал сам Арсений Тарковский. Виля подтвердил, что он вхож в семью Тарковских и дружит и с отцом и с сыном. В перестроечные времена подборки его стихов дали "Новый мир" и "Дружба народов". Но прославился он не только этим.

Я уже сказал о музыкальном образовании Вили (он, вообще-то, Валерий, но все привыкли его звать Вилли, Виля, а теперь в Ганновере он, по-моему, уже официально Вилли). Его не устраивала официальная методика преподавания музыки. Он считал ее "мероприятием по превращению музыканта в дебила". И он разработал свою методику обучения, основанную на собственной теории музыки. В один из приездов в Тагил он пришел навестить родное музучилище. Там у него состоялась долгая беседа с преподавателями, во время которй он стал рассказывать о своих разработках. Естественно, его подняли на смех. Виля сказал: "Уважаемые халдеи! Я берусь при вас сейчас обучить любого случайного человека сольфеджио. Не имеет никакого значения, есть у него слух, нету у него слуха, знает он ноты, не знает он ноты. Вы этим терзаете студентов больше года. У меня уйдет на все 20 минут". Ну, разумеется, преподаватели "завелись".


Тогда Виля открыл окно и выглянул наружу. А надо сказать, что Нижнетагильское музучилище расположено в старинном демидовском двухэтажном особняке красного кирпича и окружено типовыми домами 50-х годов. Прямо напротив училища стоял дом, в подвале которого был магазин, торговавший разливным пивом. На улице у входа в подвальчик все время тусовалась толпа желающих опохмелиться или начать свежий запой. Виля предложил оппонентам указать кого-нибудь из этого неограниченного контингента. На заклание был выбран какой-то затерханый мужичонка в плаще, цвет которого отсутствовал в человеческой гамме цветов. Вилли сбегал к магазину, поговорил с мужиком и пообещал ему трояк за участие в научном эксперименте. За трояк тот был готов слетать в космос без корабля. Приведя служителя Бахуса под своды храма искусства, Вилли представил гостя преподавателям. Тот нимало не смущался, лихо сморкнулся в два пальца, при этом его выдох заставил побледнеть передние ряды зрителей. Вилли увел его в соседнюю аудиторию и через 20 минут вернулся к скептикам. "Пожалуйста!" - сказал он: "Пользуйтесь!" И преподаватели стали, сначало недоверчиво, потом увлекшись, экзаменовать мужика. И через полчаса в полном шоке они уселись по местам. Воцарилось молчание. Вилли вручил гостю трояк, и "музыкант" радостно затопал вниз по лестнице. Впереди ждал обретенный рай. Вилли встал, поклонился ошеломленным преподавателям и ушел. И после его ухода в аудитории начался скандал. Более молодая часть преподавателей орала на пожилых, обвиняя их в консерватизме, ретроградстве, косности. Пожилые орали, что они Брайнина, как облупленного, знают, что он всегда был авантюристом и фокусником, что его трюкачество - не повод для отмены веками выстроенной методики. Чем все закончилось, я не знаю, но Вилли был жутко доволен.

В следующий раз я встретился с Вилли в Москве. Он назначил мне встречу на какой-то станции метро. Приехав туда, я издали увидел длинную христосообразную фигуру Вилли. Он попросил подождать в стороне, т.к. у него секретная встреча. "Родиной торгуешь?" - спросил я. "Да я бы с радостью!" - откликнулся тот: "Не покупает никто..." Тут он увидел какого-то типа и пошел к нему. Пять минут они говорили шепотом, потом тип передал ему какую-то бумажку и испарился. Вилли подошел ко мне, сияя всеми точками бородатого лица. Мы вышли из метро, и он объяснил мне, что получил сейчас справку (естественно, фиктивную), что работает руководителем музыкального кружка при каком-то домоуправлении. Справка нужна для милиции, которая достала до печенок, пытаясь приклеить ярлык "тунеядца". Сам же Вилли зарабатывает частными уроками, которые неплохо оплачиваются. Но для закона он - тунеядец, т.к. не имеет трудовой книжки.

Мы приехали к его дому, расположенному возле университета Дружбы народов. У двери его ждал какой-то смуглый мужик, начавший сразу на птичьем языке что-то вещать. Вилли сочувственно кивал, и по всему было видно, что эту тарабарщину он понимает. Уловив слова "аванте" и "престо", я понял, что мужик чешет по - итальянски. Мы зашли в квартиру, заваленную книгами, выпили по полстакана коньяка "Плиска", и итальянец ушел. "Это кто, сын Муссолини?" - спросил я. Вилли внимательно посмотрел на меня: "Ты почти угадал. Это сын Антонио Грамши. Он жалуется, что его, сына основателя компартии не приняли в Общество итало-советской дружбы. Пьет, говорят, много". Потом Вилли рассказал мне о недавней поездке в Италию. Тут я сообразил, что Грамши-младший нес свою ахинею на итальянском. Вилли подтвердил, что итальянский он знает, чем вознесся в моих глазах на Эверест. Так вот, в Италии Вилли запатентовал свою методику преподавания музыки. И сразу получил предложение поехать туда и преподавать. Но ему в Италию не хочется. И он сейчас в раздумьях. Забегая вперед, я скажу вам, что Вилли уехал в конце концов в Германию и в Ганновере основал учебное музыкальное заведение, работающее по его методике. Он до сих пор хозяин этого заведения, пользующегося большим успехом среди европейцев, желающих изучать музыку. Он же стал основателем и бессменным руководителем международного ежегодного фестиваля классической музыки в Ганновере. И продолжает писать стихи.

В-общем, бывший "тунеядец" оказался на своем месте. И мне это приятно.


Мне вообще приятно, когда талантливый человек удачно реализует свои способности. Я не завидую таким людям, а радуюсь за них. Я очень часто сталкиваюсь с завистливыми людьми. Чаще, чем хотелось бы. И я понял правоту классического утверждения, что зависть бывает двух видов:

1. У него это есть. Я хочу, чтобы у меня тоже это было.

2. У меня этого нет. Пусть у него этого тоже не будет.


Я не могу сказать, что я совершенно не завистливый человек. Я завидую некоторым людям, но моя зависть всегда первого рода. Для меня просто физиологически, а не только морально, чужда зависть второго рода. И я видел многократно, как второй вид зависти иссушил человека, из веселого жизнелюбца сделал едкого мизантропа. Этот вид зависти разъедает душу изнутри, она гниет и отмирает. У меня был друг, с которым я сейчас бы на одном поле не сел, настолько изменилась его сущность. Постоянное ощущение, что тебе недодали, а другим все досталось на халяву, хуже героина. Вылечить это невозможно.

Я завидую Шекспиру, Бродскому, Арагорну. Но я не могу завидовать им, отнимая их достоинства. Я бы хотел подняться до них, а не опускать их до себя.

Вроде бы элементарные мысли, а как мало применяются в жизни... Когда-то Михаил Жванецкий очень четко сформулировал: "Главная ошибка художника - ему кажется, что люди жадно ловят его слова".

Это очень точно и мудро. То, что я пишу, интересно только мне. Это надо понимать и не строить себе пьедестал из самомнения. Даже когда отдельные люди говорят мне о своем интересе к написанному мной - это всего лишь мнение отдельных людей. Не надо обольщаться, не надо сверлить дырочку под орден, не надо прикидывать, на какой стене мемориальная доска будет выглядеть симпатичней. Просто нужно свыкнуться с мыслью, что мои стихи совсем необязательно войдут в школьные хрестоматии. Ну и что с того, что их уже изучают в норвежских университетах? Это просто один из прыжков судьбы, а не грядущая закономерность. Но при этом должна быть какая-то внутренняя убежденность в самоценности того, что я делаю. В важности всего этого хотя бы для меня. Тогда появляется внутреннее побуждение этим заниматься, оправдание затраченных усилий и времени. "Быть знаменитым некрасиво..." Чушь все это. Знаменитым быть - очень красиво. И желательно. Но для этого я не делаю ничего. А путь к известности составлен из невероятного количества усилий. А мне лень этим заниматься. Значит, и неча пенять, что в хрестоматии не войду. И жадная ловля моих слов - несуществующий вид спорта, которому не грозит массовость. И зависть меня посещать не должна. Вход ей закрыт без права переписки. Dixi.


* * *


Я напоминаю тебе, о Сергий, что, вернувшись в Нижний Тагил после пятилетней учебы в Свердловске, я стал вести достаточно активную жизнь, к которой привык в годы студенчества (театральный коллектив, агиттеатр, КСП, поэтические композиции, фестивали авторской песни), и обзавелся широким кругом знакомых. Некоторая часть из них по сей день остаются моими друзьями. И еще - я столкнулся с миром, который ранее был мне неведом, миром андеграундных художников.

К художникам меня привел мой товарищ Федя Гарипов, длинный, черноволосый, узкоглазый, жутко худой парень. Поэт, пьяница, эрудит, поклонник йоги и восточной философии, он был очень интересен в общении. Именно он познакомил меня с поэзией Райнера-Марии Рильке, Джона Донна, французов (Аполлинера и Элюара), прозой Гейне, Джойса, Доктороу. И он же ввел меня в длинный подвал, где в тесных комнатах располагались мастерские художников.

Все они работали в каких-то трестах, объединениях или автопарках. Кем? Естественно, художниками-оформителями. На их нетрезвой совести были стены, завешенные досками бредовых соцобязательств, стендами с печальными мордами передовиков и стенгазетами с однообразными карикатурами на одних и тех же прогульщиков. Но все это производилось в первой половине дня. Вторая половина, вечер и ночь были отданы творчеству. Комнаты пестрели картинами, к стенам приникали слои криво сколоченных подрамников, напоминавшие пирог "Наполеон", поставленный на ребро, столы были покрыты разноцветными холмиками засохшей краски, кусками прилипших газет. В углах стояли пыльные батареи пустых бутылок. Обычно в каждой комнате располагался продавленный диван, найденный на какой-нибудь помойке, а рядом более-менее чистый столик, настоящий или сколоченный из подручных средств хозяином мастерской. Столик предназначался для возлияний, проходивших часто, бурно и вакхически. У противоположной дивану стены на А-образной подставке обычно стояла картина, находящаяся в работе и при виде которой гостю полагалось воскликнуть что-нибудь восторженное.

В подвале было пять или шесть художников. Но подружился я с наиболее интересным из них - Сергеем Клеминым. Худой и длиноволосый, с лицом задумчивого, но неунывающего ребенка, он не мог говорить ни о чем, кроме искусства. Одетый в какое-то подозрительное пальто, "сработанное еще рабами Рима", он ходил по комнате и вещал. Малевич, Кандинский, Пикассо, Дали, да, особенно Дали - все было перемешано в его пылких монологах. Его кумиром был свердловский художник Гаврилов, незадолго до этого умерший в пьяном виде, захлебнувшись собственной рвотой. Пачка цветных фотографий картин Гаврилова постоянно была под рукой и выбрасывалась на стол, как последний аргумент в споре. Так как Гаврилова я не знал, то и писать о нем что-либо с чужих слов не хочу.


Но я возвращаюсь к Клемину. Он отчаянно нищенствовал, в отличие от остальных соподвальников был женат, имел дочь. Жену за глаза называл почему-то "Джозефина", что сильно радовало собутыльников. Как ее звали на самом деле, я так и не знаю. И в глазах его постоянно горел то мрачный, то радостный огонек. Все зависело от окружающих обстоятельств. Я стал почти ежедневно навещать подвал, принося периодически пару бутылок чего-нибудь дешевого и крепкого. Я садился на диван, разливал, и Сережа начинал монологи. Я читал стихи, он внимательно слушал, потом восклицал: "Выпьем за Искусство!". И мы пили.

Его отвлекали от сотворения картин всякие халтуры, навязываемые трестом, где он подвизался на оформительской ниве. Это его бесило, но, осознавая необходимость добычи денег, он с отвращением делал какие-то стенды, какие-то трафареты, типа "Не влезай - убьет!". Я посоветовал ему вместо черепа с костями нарисовать жуткого вида голую бабу. В сочетании с надписью плакат бы смотрелся еще убедительней. Сергей нарисовал такую бабу, потом подумал и сделал надпись: "Не слезай - убьет!". Мы довольно ржали, что разряжало обстановку ненавистной халтуры.

Периодически он полностью бросал пить и совершенно на истощение писал картины. Его любимая темно-зеленая "гавриловская" гамма расплескивалась на десятки полотен в самых различных образах, в своей массе мрачных и инфернальных. "Серега, почему все так замогильно? Где же радость жизни?" - подначивал я. "Радость жизни - в Союзе художников" - злобно отвечал Клемин. И продолжал водить кистью даже не по холсту - по натянутой на подрамник бело-молочной клеенке, используемой из-за неимения или дороговизны холста. Картины на клеенке через полгода - год начинали осыпаться. И это было страшно - творчество, заранее обреченное на уничтожение. Типа скульптора свечей.

В какое-то время Клемин стал писать стихи. Он совершенно не владел техникой стиха, и тексты получались корявые, но искренние. Чтобы прикрыть их недостатки и сделать привлекательнее для слушателя, он, вдохновленный примером Васи Мешавкина, стал петь их под гитару. Играть он не умел, брал один аккорд и под него пел всю песню. Результатом было нечто лохматое и необычное, скорее хеппенинг, чем песня. Не каждый мог выслушать подобное до конца. Он пригласил меня к себе домой, чтобы показать свои стихи и песни в полном объеме и выслушать мое мнение, к которому он прислушивался. Все-таки мои стихи, благодаря песням Васи Мешавкина, разошлись в то время довольно широко, и для Сережи в этой области я был неким Мэтром. Почему именно дома он хотел со мной беседовать, я не знаю. То ли мастерская для этого казалась неподходящей, то ли он хотел похвастаться мною перед женой... Я пришел, мы выпили, и он часа полтора пел и читал. Потом я устроил разбор полетов. Без снисхождения, но и без надругательств. Мы оба остались довольны друг другом.

Однажды он предложил написать мой портрет. Я стал приходить ежевечерне в мастерскую, садился на колченогий стул, наливал стакан "Яблочного крепкого" (совершенно жуткого пойла по рубль две) и сидел сравнительно неподвижно часа полтора. Через некоторое время, увидев почти законченный портрет, на котором был изображен горбоносый величественный мужик с волосами до плеч, я спросил: "Сережа, а зачем тебя мое присутствие? Ведь то, что ты делаешь, не имеет к моей внешности никакого отношения". Сергей дико обиделся, посоветовал мне за похожестью пойти в фотоателье и сказал, что подобное он мог ожидать от кого угодно, но не от Поэта! Он бегал по комнате и кричал: "Может, тебе и соцреализм по душе? Тебя у токарного станка не нарисовать?" Я, раздраженный, ушел, и наши отношения несколько охладели. Но это ненадолго. В начале перестройки в Тагиле прошла художественная выставка "без жюри". Картины Клемина пользовались там большим успехом. Особенно "Портрет М. Сипера". В книге отзывов эту картину упоминали чаще всего. И мы помирились. Хотя, честно говоря, и не ссорились.

Через некоторое время подвал закрыли, и художников выгнали. Сергей переехал в другую мастерскую недалеко от меня, а затем - прямо в подвал моего дома. И наши встречи стали ежевечерней традицией. Идя выбрасывать мусор, я на обратном пути задерживался в его мастерской. В этот период я познакомил его с подругой жены, прекрасной художницей Натальей Бортновой. Для Сергея ее имя значило многое, ее произведения он уважал. К тому же она была членом Союза художников. Перед ее посещением он протер пыль, навел полный порядок в мастерской, даже накрыл стол! Наташа сказала, что Клемин очень талантлив, его картины ей понравились, и она пригласила Сергея посетить ее мастерскую. Вскоре мы уехали в Израиль, но в письмах Наташа передавала всегда приветы от Клемина и без удержи хвалила его. Что с ним сейчас - я не знаю. Но я благодарен ему за то, что годы общения с ним были очень яркой страницей в достаточно пестрой книге моей жизни.


C 1976 по 1991 годы я работал на Уралвагонзаводе, сначала технологом, потом начальником техбюро. А надо сказать, что УВЗ, несмотря на свое мирное название, был (и, наверное, остался) самым крупным в мире танковым заводом. Я помню шок, охвативший секретчиков завода, когда в Америке была опубликована фотография УВЗ, сделанная со спутника, и на территории предприятия были аккуратно размещены пять американских аналогичных заводов.

Несмотря на передовую технологию, в техбюро пользовались допотопными счетными машинками "Феликс", а также простыми деревянными счётами. Когда бюро труда и зарплаты вело подсчеты, то из комнаты доносился шум перекидываемых костяшек. А так как "других туфель мы не видели, то и наши казались вооот такими!"

В середине восьмидесятых целая толпа специалистов поехала в Мадрас. Там строился большой завод по выпуску танков, и наши мужички помогали индусам сказку сделать былью, получая за это инвалютную зарплату. Завод был построен, первый танк, весь обмотанный гирляндами цветов, вышел из ворот, и наступило время платить за технологию. В это время потомки Рамакришны и Вивекананды мило улыбнулись и сказали словами Юрия Визбора: "Конечно, помню волейбол, но мяса нет!" И вместо денег предложили начать в Нижний Тагил поставки товаров. Первые партии обуви народ смел с прилавков. Пока не было дождей, все ходили в шикарных, блестящих от лака штиблетах. После первых проходов по лужам разразился скандал. Подошвы морщились и с презрением убегали от остальной части штиблет. Как выяснилось, низ у них был изготовлен из лакированного картона. По Тагилу прошел слух (до сих пор не знаю, правдивый ли), что это туфли для ритуальных услуг, а не для носки. В них, якобы, обряжают покойников перед укладыванием в гроб. Скорее всего, это была "утка", ибо в Индии покойников сжигают, но народ поверил, и поставки обуви прекратились.

Во второй половине восьмидесятых по заводу прошел слух, что прибыла партия персональных компьютеров. Что это такое, не знал почти никто. В заводском вычислительном центре стояли громадные пульты, рядом - гигантские шкафы, в которых крутились бобины с широкой магнитной лентой. Еще работали накопители бумажных перфокарт. А уж персональный компьютер - это что-то из Шекли. Мой друг Анатолий Николаевич Степанюк был начальником отдела вычислительной техники. Именно он и сказал мне по секрету, что слух о компьютерах правдив на 100 процентов. Пришло дикое количество PC, и никто не знает, что с ними делать. Умеющих работать на них было человек пять-шесть. Если раздать по отделам, то все начнут играть в игры, которые казались верхом занимательности и красоты. А в большинстве случаев компьютеры могут быть просто украдены. Поэтому на заводе была разработана инструкция о порядке распределения компьютеров. Необходимо было подготовить отдельную комнату, имеющую железную дверь с сигнализацией. Без этих мер предосторожности получить компьютер было невозможно. Я сразу уговорил начальника цеха соорудить подобное безобразие, описав ему сияющие перспективы. И, как только помещение было закончено, мне привезли новенький компьютер с цветным(!) экраном. Конечно, и процессор был 286, и жесткий диск - 40 мегабайт, но это был компьютер!

У одного из программистов вычислительного центра нашлась "отксеренная" брошюра на английском языке, где в доступных выражениях описывались принципы работы с компьютером. Больше никакой литературы не существовало. Размножить эту брошюру было нереально, так как комнаты с копировальными аппаратами "Эра" были под семью замками и под постоянным наблюдением Первого отдела. Тогда я переснял страницы этой книжки простым фотоаппаратом "ФЭД". Так начиналось знакомство со страшными словами "motherboard", "memory", командами ДОС и программой "Нортон". Я часами сидел напротив экрана и применял прочитанное, периодически заваливая компьютер, как тореадор быка. На мой крик о помощи прибегал Толик Степанюк, чинил разворошенное мной гнездо, и я продолжал грызть достаточно твердый гранит познания. Постепенно стали вырисовываться полезные стороны компьютера.

Начальник при каждой встрече морщился и цедил: "Все в шахматы играешь?" В определенный момент мне это надоело. Тайком я пригласил двоих технологов к компьютеру, обучил их тому, что знал сам и, запустив программу обработки баз данных, попросил их внести во вновь созданную базу всю номенклатуру деталей цеха со всеми их данными и параметрами. Занял этот титанический труд пару месяцев. И вот наступил триумф.


Меня вызвал начальник и потребовал посадить всех технологов (10 человек!) за бесчисленные картотеки и сделать выборку деталей по определенному параметру. Это заняло бы дикое количество времени, причем, наверняка с кучей ошибок. Получив задание, я пошел к компьютеру, задал программе поиск по нужному параметру и отправил результат на принтер. Через 10 минут я вернулся к начальнику и положил ему на стол требуемый список. Сказать, что он был в шоке - это не сказать ничего вообще. Я думал, его кондрашка хватит. А я гордо развернулся и ушел.

Так компьютер вошел в жизнь техбюро и стал помощником. Так сказать, помощь от ихнего Будды. Но однажды я нашел более интересное применение возможностям дара богов.

В конце восьмидесятых, после нападения банды Лигачева на винные магазины страны обстановка стала нетерпимой. Как писал Василий Аксенов, "мы с тобой творческие люди и вечера должны в застольных беседах проводить". И я с ним полностью был согласен, но застолье без водки - как (продолжите сами). Посещение же мастерских художников без бутылки просто не приветствовалось. А положение было такое - в домоуправлении каждому жильцу выдавался лист коричневой грубой оберточной бумаги, разделенный на квадратики. В каждом квадратике был пропечатан месяц, когда этот кусок бумажки, стыдливо именуемый "заказом", можно отоварить в винном магазине. Один талон - одна бутылка. На месяц - два талона. И все. А потребности (приход друзей, день рождения, посиделки после концерта, фестиваль и пр.) были значительно шире. И я, помолившись Вишну и Кришне, приступил к подкладыванию мины под городской бюджет. Я нарисовал в графической программе подобный лист, разграфленный на квадратики, подобрал шрифт, достал аналогичную бумагу, которой на гальваническом участке цеха было хоть завались, и напечатал пробные листы. Получилась точная копия желанного пропуска в рай. Единственный недостаток - мой принтер печатал лучше государственного. Пришлось ослабить качество печати. Даже после этого я еще долго тер отпечатанное ластиком, чтобы приблизиться к мутным буквам водочных карточек. Печать домоуправления на обратную сторону листов я перевел с помощью крутого яйца. Получилось великолепно. Во дворе, где крутилась масса алкашей, я выбрал одного, менее невменяемого, дал ему три карточки и деньги. Через 10 минут он вернулся с тремя бутылками водки. Одну я ему сразу вручил, как зарплату камикадзе. И процесс пошел.

К чести моей, следует заметить, что поддельные талоны я расходовал только для собственных нужд, хотя мог начать ими спекулировать. Но я, хоть и нарушал УК РСФСР по мелочи, в крупном масштабе старался его чтить. Картинку с нарисованными талонами я стер из компьютера, перенеся ее на несколько дискет, спрятанных в разных местах. Определить принтер по печати невозможно, поэтому я чувствовал себя спокойно. Последний раз я использовал талоны для покупки горючего на банкет после моего прощального концерта перед отъездом в Израиль. Остаток талонов (примерно бутылок на двести) я подарил товарищам. И уехал, исполненный немыслимого уважения к вычислительной технике.


* * *


Здравствуй, товарищ Сергей! Сей коммунистический привет вызван тем, что я хочу снова погулять по советскому быту и поговорить на продуктовую тему. В восьмидесятые годы прошлого века на Уралвагонзаводе заботами профкома, стремившегося сбить волну недовольства и заглушить бурчание в желудках, появились эдакие "летучие голландцы" - поезда, носившие бодрое название "Здоровье". Предполагалось, что уставший за неделю пролетарий сядет в такой поезд, отъедет в лесную глушь, подышит кислородом вместо миазмов Коксохима, наберет грибов-ягод, искупается в чистом озере - и с понедельника снова начнет толкать камень к вершине горы. Стоимость билета на поезд символическая, профсоюз берет на себя расходы по оздоровлению строителей коммунизма. Что и говорить, замысел был прекрасен. Маршрут должен был пролегать на север от Тагила, в края кедров и клюквы. Возможно, что там, где есть кедры - нет клюквы, я не очень хорошо знаю родную природу, а клюкву добавил для красоты фразы. Не смертельно.

Но, благими намерениями выстилается дорога отнюдь не в рай. Маршрут поездов поменял полярность, и ездить они стали регулярно в южном направлении от пункта А в пункт Б. Пунктом А являлся заплеванный городской вокзал Нижнего Тагила, а пунктом Б - не менее заплеванный вокзал казахстанского Петропавловска. Чем же петропавловская природа была здоровей тагильской? Почему на эти поезда, не стоявшие ни в одном железнодорожном расписании, стало невозможно попасть? Поездку на таком поезде я и хочу описать.


Поезд состоял из десятка вагонов (может, чуть больше). Все вагоны были плацкартными. В восемь часов вечера поезд отправлялся в путь, несущий здоровье трудящимся. К моменту отправления вагоны были забиты людьми. В каждом отсеке шуршали газеты, доставались соленья, нехитрая закусь, хлопали пробки. И первый тост был: "Чтобы завтра все было путем!" Народ пил, шумно говорил, курящие заполняли тамбуры привычной тагильской атмосферой. Здесь не было начальников и подчиненных, все были воистину равны, все двигались к общей цели, значительно более реальной, нежели коммунизм. В полночь наступала тишина, разрываемая очередями храпа. И наступало утро. Поезд в 6-00 прибывал на станцию Петропавловск.

К этому моменту все пассажиры ковчега находились в предстартовой готовности. В руках были сумки, в сумках мешки, за спиною - рюкзаки. Скрежет сцепок и тормозов - и на полутемный перрон волной хлынул тагильский десант. Самые шустрые хватали такси, таксисты, не спрашивая адресов, везли всех, кто успел запрыгнуть в авто. Куда? Они прекрасно знали, куда. Ведь подобные поезда приходили регулярно. И таксисты дежурили ранним утром, ожидая прибытия пассажиров.

Но хватит говорить загадками. Что же за земля обетованная ждала тагильчан в Петропавловске, в местах, где (это я точно знаю) нет ни кедров, ни клюквы? Их ждали продуктовые магазины, заполненные под крышу мясом, печенью, тушенкой, салом, курицами, индейками, консервами (от шпрот до сайры). Да, это был рай земной. В магазинах, прилегающих к вокзалу, к прибытию поезда самые деликатесы, типа тушенки, языка, печени, убирали в подсобки с целью сохранения стратегического запаса. Но в остальных районах города вся эта снедь заполняла витрины и прилавки. И мы начинали закупки. На это уходила большая часть дня, ибо периодически приходилось возвращаться на вокзал и сдавать тяжелые мешки и неподъемные ящики консервов в камеру хранения. И снова в бой! Покой нам даже не снился. Дома ждали семьи, а мы были добытчиками.

На городском рынке я купил индейку. Вы мне можете не поверить, но я, будучи на четвертом десятке прожитой жизни, ВПЕРВЫЕ увидел индейку. Можете потрогать меня - я видел большие ломти копченого балыка! И купил... Я купил консервы "Завтрак туриста", в которых был не тошнотворный гнилой "рыбокрупяной фарш", а большой кусок мяса, разделенный пластмассовыми стенками на четыре ровных куска. Мой товарищ, увидев такое, сматерился, предположил, что это - "завтрак интуриста", и купил ШЕСТЬ ящиков. Я обошелся двумя. Так мы метались по всему Петропавловску, встречая таких же "оздоравливающихся" с таким же безумным взором. Мы обменивались адресами магазинов и рекомендациями и разбегались вновь...

В восемь вечера от вокзала Петропавловска, тяжело кряхтя, отползал поезд "Здоровье". В вагонах царило веселье, шум, гам, добродушный мат и снова бульканье бутылок. Отсеки были забиты до полного "не могу". Изредка раздавались крики, вроде: "Катька, сука, почему мне про сайру не сказала?!" Соседи в голос ржали над новичком, купившим вместо говяжьей тушенки похожие банки с так называемыми "субпродуктами", которые известны были под именем "сиська-писька-хвост" и в качестве еды для человека не представляли интереса. За окном висела луна, в стаканах булькала водка домашнего приготовления, прошедшая огонь, воду и медные трубы, а под ногами, за спиной и на коленях лежали мешки со "здоровьем".

Утром на тагильском вокзале повторилась петропавловская картинка. Изрядно "поздоровевшие" туристы ловили такси, загружали его до плача в рессорах и разъезжались по домам. Дома нас встречали, как героев, с риском для жизни провезших через фронты гражданской на крыше "пульмана" мешок с мукой.

Я распределил продукты между моей семьей и родителями. Индейку я разрубил на две части. Дело происходило в июле, и через неделю был мой день рождения. В застолье приняла пассивное участие половинка индейки, запеченная со специями в духовке. Вторую половинку я положил в морозилку. И приготовил так же. Но на Новый год...

Почему в Тагиле ничего не было, а в Петропавловске было все - я не знаю. И, наверное, никто не знает. Нам не надо было знать, надо было ехать - и покупать. Как в старом анекдоте: "Моню не надо нюхать, Моню надо учить".


Шел 1985 год. Как говорили тогда, "думали, что это - коренной перелом, а оказалось - привычный вывих". Прилавки продуктовых магазинов в Нижнем Тагиле радовали своей чистотой. Их просто нечем было запачкать. Витрины пестрели фотографиями давно исчезнувших с лица Земли продуктов. Не магазины, а Красная книга какая-то...

В этом году жена моя была, как говорят классики, "на сносях". И в марте "благополучно разрешилась от бремени". Родилась дочь. Первый ребенок в семье - это постоянная нервотрепка, когда не знаешь, что делать, услышав любой звук. А дочка плакала непрерывно. На четвертый день, измученные бессонницей, мы вызвали врача. Врач совершил несколько магических пассов, что-то там постукал, что-то послушал, куда-то заглянул и спросил: "Кормление проходит регулярно?" "Регулярнее некуда" - ответил я. "А вы пробовали сцеживать молоко, чтобы проверить количество?" - осведомился Эскулап. Мы понятия не имели, о чем это он говорит. Врач тихо сматерился на латыни и объяснил процедуру. После окончания данного действа мы обнаружили, что чашка, предназначенная для сцеженного молока, пуста. Врач добавил еще фразу на мертвом языке и объяснил, что молока нет, ребенок голодный, потому и кричит. "Тебя не покорми, небось, тоже заорешь"- философски заключил он и ушел. Мы бросились на молочную кухню, но туда надо было записаться за месяц. В магазине по большому блату нам дали коробку молочной смеси "Малыш", объяснив, что предварительно порошок надо просеять через мелкое сито с целью недопущения в жидкую смесь обильно присутствующего сахара. "А зачем его туда вообще кладут, если надо обязательно просеивать?"- удивился я. Образованный продавец сказал: "Есть многое на свете, друг Горацио..." и ушел. Мы просеяли дома порошок, развели теплой водой, дочка почавкала и впервые уснула.

Последствием кормления данным продуктом был страшный диатез и очередной плач бедного ребенка - жертвы перестройки. Тогда мы сели держать совет. Мое предложение было достаточно безумным, видимо, поэтому мы приняли его единогласно. Я пошел в кассу Аэрофлота и взял билет до Москвы. Напоминаю - с Урала в Москву. Стоило это 32 рубля 50 копеек в одну сторону.


На следующее утро, прилетев в Москву, я позвонил Веронике Долиной, и она, опытная мама, дала мне адреса магазинов, где можно было купить импортное молочное питание. За два дня я купил несколько больших упаковок разнообразной пищи типа "Симилак". И на третий день уже нес их в сумках и рюкзаке по лестнице, приближаясь к тагильской квартире, где мучался голодный ребенок. Привезенные смеси заполнили кухню. Дитя было счастливо, мы - тем более. Так дочке удалось выжить в условиях расцвета выполнения Продовольственной программы.

В 1989 году, когда было готово к выходу в свет наше новое произведение - сын, я за месяц до ожидаемой даты вылетел в Москву. Столица заметно поплохела в отношении импорта для детей, но опять же при помощи Вероники я нашел несколько магазинов, купил очередную партию спасительных смесей, и сын Борис, еще не продрав глаза, начал употреблять все иностранное.

А магазины в Тагиле опустели окончательно. Тем семьям, где росли грудные дети, выдавались талоны на право купить одну бутылку молока в день. Но эти талоны были чистым надувательством, ибо количество новорожденных на несколько порядков превышало количество бутылок молока, выставляемого на продажу. Я вставал ежедневно в 5 утра и занимал очередь в молочный магазин. Тот открывался в 7-00, но к этому времени у дверей стояло не менее 300 человек. Надо было попасть в первую десятку. Остальные молока не получали. Зачем они стояли, видя всю безнадежность положения? Надежда умирала последней.

Простояв так осенние месяцы, я понял, что при тагильской тридцатиградусной зиме (с заскоками до 40 и 50 градусов) я не смогу по два часа стоять на улице. Тогда я принял решение, изменившее мой статус (или статут. Черт его знает, как правильно...). Я познакомился с Сашкой - грузчиком молочного. Сашка находился в периоде между двумя отсидками, меня уважал за культуру и начитанность, хоть и находился все время в пограничном состоянии между жизнью и смертью из-за употребления самых подозрительных жидкостей. Пить он любил, но под руками у него не было ничего, кроме различных химикатов и продуктов перегонки оных. Тогда я пустил в ход вышеописанные мной талоны на водку. Саня был на седьмом небе, снисходительно позволял мне помогать ему разгрузить ночью машину с молокопродуктами, за что я опять же имел право КУПИТЬ у него 2-3 бутылки молока. И я видел, сколько молока приходит на самом деле, знал, сколько выставляется на продажу, и, таким образом, мог вычитанием обнаружить количество молока, уходящего налево. Но я хранил эти знания при себе, пользуясь добротой Сани.


Так длилось до самого отъезда в Израиль, в страну с молочными реками... И на вопрос о причине отъезда я всегда презрительно хмыкал. Что тут было объяснять? Рассказывать историю поисков пищи для моих детей? Это было похоже на оккупированную территорию, где все возможное изымается и употребляется оккупантами. Приходилось очень сильно стараться, чтобы вообще жить, не шикарно, не от пуза, а просто-напросто выживать. Когда я читаю про города, захваченные гитлеровцами, а особенно про попытки добыть там пищу - я вспоминаю Тагил 90 года. Да, нас не расстреливали, хотя газом травили - экология Тагила была наихудшей в СССР. А в остальном - все похоже.

А те оккупанты сейчас в верхах и на теплых должностях. С немыслимыми бабками. Ничего не изменилось.


* * *


Однажды, Серега, я сподобился побывать в зарубежных гастролях. Еврейское агентство "Сохнут" решило послать меня с Леней Ваксманом на бывшую родину - Урал. Там мы должны были нести свет еврейской культуры в заблудшие ассимилировавшиеся души. Причем, оплатить дорогу сохнутовцы согласились лишь мне одному. Почему, что, как - эти вопросы были риторическими. Не хочешь - не езжай. И я решил разделить пополам свои немалые командировочные и из этих расчетов оплатить поездку Лёне. Один я, конечно, мог бы выступить, но только со стихами. А сочетание стихов и песен, конечно же, воспринимается зрителем более благоприятно. Билеты и визу для меня заказал "Сохнут". Леня же все купил сам. Именно поэтому у нас не совпали рейсы, и он улетел раньше.


Итак, это свершилось. Самолет забил копытом по бетонной полосе Шереметьево, и бывшая Родина приняла меня в холодные объятия. Стояла достаточно сопливая погода - ветер, солнце, снег... Москву посмотреть не удалось. Молчаливые, быстрые сотрудники Сохнута закинули меня и чемодан в автомобиль, мгновенно перенеслись из зачуханного "международного" Шереметьева-2 в такое же зачуханное Шереметьево-1, впихнули мой слегка обалделый организм в самолет Москва - Екатеринбург, и через пару часов столица Среднего Урала уже пугала меня своими черными сугробами. В аэропорту Кольцово ласково лыбились знакомые морды встречающих. Леня Ваксман, уже два дня обживавший Екатеринбург, был достаточно туземистым. "Я тебе все объясню"- вкрадчиво начал он - "Сейчас едем в гостиницу и отдыхаем, а с завтрашнего дня начинаем концерты, по одному в день". "Леня, я в курсе! Ведь это я тебе говорил о распорядке" - неуверенно начал я. "А я тебе подтверждаю, что все так и будет" - продолжал Леня. Ошеломленный странной алогичностью встречи, я молчал, наблюдая сквозь пыльное стекло машины проскакивавшие пейзажи. К моему удивлению и радости мы прибыли во Втузгородок, где когда-то я интересно и без смысла провел пять лет студенчества. Доверившись происходящей фантасмагории, я обнаружил, что гостиница расположена напротив девятого студенческого корпуса, где и сгинули те самые пять лет. Лифт вознес нас со скоростью пьяного дворника на 6 этаж гостиницы и, забросив в шкаф вещи, мы пошли на прогулку. Инициатор нашей поездки Владимир Ентус (екатеринбуржец, друг моего тагильского детства, а ныне большая шишка в санитарном управлении области) повел нас на ужин в ресторан.


Я помню эти свердловские рестораны моей юности - со скатертями, перевернутыми на "чистую" сторону, с пьяными мордами в табачном тумане, лживым меню, хамоватыми официантами, обязательным мордобитием в конце - и все за заныканый от стипендии червонец. Да и ресторанов этих было 5-6 на весь Свердловск. Теперь же мы двадцать минут только ездили, выбирая куда пойти. Патриотизм не позволил нам посетить "Дамаск", содержавшийся невесть откуда залетевшими на Урал сирийцами. "А кафе "У Арафата" у вас тут нет?"- нагло спросил я:"С коктейлями Молотова?" Наконец, остановившись на рекомендованном Ентусом азербайджанском ресторане "Апшерон", мы вошли в мягкий полумрак с тихой музыкой, приветливым(!)швейцаром и просто нежными официантами. Почувствовав себя Шараповым в ресторане "Савой", я выдал: "Давненько я у вас не был!" Вечер прошел тихо и трогательно, набитие желудка произошло успешно и вкусно, водка была холодной, еда - горячей, а не наоборот, как в дни моего студенчества.


На следующий день мы давали первый концерт в помещении екатеринбуржского (какое корявое и неуклюжее слово!) Сохнута. Работники Еврейского агентства смотрели на нас с подозрением, как на Лжедмитриев, но в процессе концерта растаяли, стали подпевать и в финале бросились с объятьями. Вечером, обсудив концерт, мы с Леней пришли к партийному выводу: "Верной дорогой идете, товарищи! Так держать!" И мы начали так держать.


Мы выступали в школе в Каменске-Уральском, небольшом зальчике Сохнута в Челябинске, шикарном зале Театра музкомедии в Екатеринбурге, тесной комнате Еврейского центра в Нижнем Тагиле. В процессе выступления мы отвечали на всякие вопросы разной степени дебильности. Ответы подбирались соответствующие. Люди интересовались, ехать в Израиль или нет. Мы дружно отвечали: "Нет!", после чего все вопрошающие утверждались в мысли, что ехать надо. Потом нам вручались букеты, ежедневно аккуратно передариваемые горничным в гостинице, и автомобиль мчал к нашему многоэтажному стойбищу.


Но, конечно, звездным часом было выступление в моем родном Дворце культуры имени Окунева в Нижнем Тагиле. В зале собралось человек пятьсот, проходы были забиты дополнительными стульями. В концерте принял участие мой постоянный многолетний соавтор Вася Мешавкин. Это были кайф, цимес и пир духа. Я смотрел в зал и вдруг ощутил, что в зале нет незнакомых людей! Я знаю всех! Не всегда удавалось припомнить имя, но морды были родные и близкие. Я их всех любил, и в атмосфере зала мерно разливалась их любовь ко мне. Боже мой, как многие постарели, изменились, обрюзгли... И как ни фига не смогло сделать время с другими! А этот эвкалиптовый запах натертого паркета! Одиннадцать лет назад я вышел из Дворца культуры полностью уверенным, что это мое последнее выступление в этих стенах. Как непредсказуемы пляски гулящей девки Судьбы!


Но господь с ними, с концертами! Главное было не это. После одиннадцатилетнего перерыва я встретился с ребятами, которые составляли мой круг общения, мой "Англицкий клоб". Много ударов выдержали они за это время. Кто-то сломался и запил, кто-то умер, кого-то убили, но большая часть осталась неизменной. Веселые прикольщики, фантазеры, музыканты, поэты - словом, мои друзья. Полысевшие, растолстевшие, похудевшие, поседевшие - они были рады мне, приехавшему из страны, служащей телевизионным пугалом для всего мира. И то, что я сам не изменил своим привычкам и характеру, их радовало и согревало.


Массу сюрпризов подбросила погода. Прочитав перед поездкой в Интернете прогноз по Уралу (-12 с ветром) я оделся, как Амундсен. На второй день после приезда температура воздуха скакнула до +12, и я ходил, похожий на потное пугало. Теплой обуви у меня не было, да и на кой хрен она мне в Израиле? Поэтому я одел для защиты от мороза новенькие рабочие ботинки с теплыми носками. Мощные говноступы не давали оторвать ноги от земли. В носы этих мастодонтов были вделаны под кожу металлические пластинки для защиты педикюра от ударов о различные препятствия. И эти долбаные куски металла звенели при проходе через контроль во всех аэропортах. Охранники хватались за кобуры, я матерился, снимая обувь и бегая в носках через арку. Перед возвращением в Израиль я с чувством глубокого удовлетворения и законной гордости оставил эти реликты к чертовой матери на память городу моей молодости Екатеринбургу.


Вечерами в гостинице мы с Леней подводили итог дня, хвастались купленными за день книгами, охали, представляя размер доплаты за перевес, и на следующий день снова бежали в книжные магазины. А куда деваться? Выбор был гигантский, цены - обхохочешься (конечно же, по нашим израильским понятиям).


А на улицах мерно таял грязный снег, черная жижа заливала тротуары, в лесу стояли березы, на шоссе - гаишники. На центральной площади 1905 года шел митинг коммунистов с красными флагами и портретами Сталина и Ленина. Повод для митинга - День космонавтики. Надо всем великолепием возвышался каменный Ильич. Я нацелил фотоаппарат на этот блядодром, но два материалиста-диалектика, обернувшись на меня, так яро погрозили кулаками, что, ощутив себя Бин Ладеном, я удрал на пролетавшем мимо трамвае. Кстати, контакты с милицией были крайне нежелательны, так как на второй день у нас забрали синие паспорта на какую-то таинственную регистрацию, и пять дней я и Леня были чистыми бомжами без единого документа. Ксерокопия этих паспортов лежала в кармане, но качество снимка было никакое, и на фотографии вместо моей физиономии можно было признать что угодно, от Айседоры Дункан в момент танца до картины великого абстракциониста Поллака "Глинообразный прелюд номер альфа". Нам повезло - за неделю никто из стражей порядка не обратил на нас внимание.


Сильные изменения претерпел Свердловск, преображаясь в Екатеринбург. Если раньше надо было обскакать полгорода в поисках бутылки вина, то сейчас этих круглосуточных киосков на улицах - как поганок в уральском лесу. Нет здания, чтобы на первом этаже не блестел пыльными витринами какой-либо магазин. А разновидностей жратвы, алкоголя и лекарств просто немеряно. Так и хотелось взять "Упса"! Получилось, что я одним прыжком перенесся из 1991 года в будущее. Но люди остались по-прежнему нуждающимися, появились нищие (не бомжи, а именно нищие - безработные, пенсионеры). В этом, конечно, Екатеринбург сделал шаг назад, в послевоенное свердловское бытие.


Приезд Лени Ваксмана был не лишен занятных приключений. Из-за накладки в передаче информации (в чем немалая толика и моей вины) его в аэропорту Е-бурга не встретил никто. Вокруг царил полумрак, разбавленный сказочными харями бухих аборигенов. Денег в российском эквиваленте у него не было, пункт обмена валюты был закрыт и, видимо, навсегда. Леня сел на ступеньку и начал тихо прощаться с жизнью. И тут "шестикрылый серафим на перепутье вдруг явился". На сей раз посланник небес принял облик юноши в черной одежде и черной же шляпе. "Раввин"- звякнуло в голове умирающего. "Какой на хрен раввин ночью в аэропорту Кольцово? Видимо, брежу"- определил бывший врач Ваксман. Чтобы отогнать бредовое виденье Леня гаркнул: "Шалом!" "Увраха!" - мило улыбаясь, отозвался ангел. И тут выяснилось, что это и впрямь раввин, что он только что прилетел, что деньги у него есть, но негде ночевать. "Дык елы-палы!"- воскликнул воскресший Ваксман и увез обладателя черной шляпы на квартиру к вышеупомянутому Ентусу. Мне кажется, что столкновение в ночном уральском аэропорту с раввином относится к тому же фантасмагорийному ряду, как и сирийский ресторан "Дамаск", ограничение скорости на трассе Екатеринбург - Нижний Тагил до 30 км/час и митинг у памятника Ленину. Жизнь фантастичнее любого Толкиена.


Я ходил по бывшему Свердловску, узнавая места прежних похождений. Вот здесь мы однажды ночью развернули прожектора с памятника Свердлову на звездное небо, а тут, выходя из ресторана, попали в гигантскую драку. Тут было общежитие театрального училища, где я ночью ел холодный рис, украденный из миски пса, принадлежащего хозяину комнаты. А тут, возле "Буккниги" за крик: "Вам тут не Чили!" милиционер наотмашь вкатил дубинкой женщине, неправильно перешедшей улицу. Но конечно, больше всего воспоминаний будили прогулки возле института и общежитий. В помещении бывшей булочной теперь сверкала вывеской пельменная. И я завтракал и обедал в ней, вспоминая и плача, видимо, от горчицы...


Неделя пронеслась очень быстро. Время - штука моментальная. Как писал когда-то поэт Виталий Кальпиди : "Я мог бы в течение часа растратить казенные деньги". Между прочим, в Челябинске Виталий посетил наш концерт, мужественно из уважения к нам высидел его весь, хотя этот стиль поэзии ему просто ненавистен. Он внимательно слушал, испуская яркие флюиды неприятия всего происходящего, и я это чувствовал, и челябинский концерт был для меня худшим из всей серии. Но это не помешало нам сердечно обняться, получить от него в подарок по новой книге и с грустью проститься. До встречи в Интернете, Виталий!


Но вот снова аэропорты начали кружиться вокруг меня, и после семи порций эль-алевского виски я выпал на родной бетон "Бен Гуриона". Как говорил Гена Перевалов: "Еще один подъем, а там рукой подать..."


Серый, я прошу прощения, но я не мог обойтись без ивритских слов в истории ночных приключений Ваксмана. Перевожу: "Шалом - увраха" - это традиционные приветствие и отклик на него. Дословно это означает: "Мир - и благословение"


Вернувшись домой, я сразу поехал на фестиваль авторской песни на озере Кинерет. Меня всегда интересовала психология этого простого действа - человек берет гитару и негромко поет, а десятки (сотни, тысячи) слушателей также негромко подпевают, и какой-то общий ток пронзает толпу, и какое-то общее блаженство разливается по душам. Может быть, бард покоряет публику мастерством вокалиста, музыканта, поэта? К сожалению, таких - единицы. Никитины, Дольский, Клячкин... Вот и призадумался я - кого же еще назвать? Вокальные способности большинства бардов просто нельзя считать вокалом. Нечеткая дикция с дефектами, монотонность исполнения, вместо открытого голоса - какой-то полушепот, полубормотание. Мелодия? Но 80 процентов песен сочинены с похожими (или вообще одними и теми же) мелодиями. Поэтический уровень? В большинстве авторских песен - очень низкий. Прочесть слова песни отдельно от остального антуража, и сразу вспомнится мусорная корзина в редакции многотиражки. В корзину шел непрерывный поток рукописей доморощенных поэтов.


Вывод? Составляющие авторской песни сами по себе в ряде случаев не представляют произведения искусства. Но, собравшись вместе и слившись в единый сплав, эти составляющие тем не менее образуют неразрушимый конгломерат, именуемый песней. А уж эта песня конечно же является произведением искусства, несомненно влияющим на умы, души, сердца слушателей. Важно лишь одно условие (кроме обязательного профессионализма) - чтобы песня повлияла на мою душу, автор должен вложить в песню часть души своей. Таким образом, песня является средством коммуникации наших (моей и автора) душ. Как фанерный ящичек для посылок, наполненый фруктами из Крыма... Авторский посыл идет безадресно, но при этом обязательно находит своего и только своего адресата. При достаточно высоком уровне песни количество адресатов огромно, при низком - только жена. Но без отклика не остается ни один посыл.


А теперь подумаем: "Есть ли отличие авторской песни от так называемой эстрадной?" Иваси или "Чай вдвоем"? Киреев или Газманов? Долина или Долина? Мне кажется, что проблема обязательного отличия авторской песни от эстрадной в большей части надумана. У песни есть свои законы, у стихов - свои, у прозы - свои. Когда я слышу, что авторская песня - это способ исполнения стихов под музыку, мне становится смешно. К сожалению, опыт показывает, что даже самые хорошие стихи песней не становятся, если не переходят в компонент сплава "песня". Примером могут служить песни Таривердиева на стихи Светлова, Блантера на стихи Окуджавы. Музыка есть, стихи - блеск, а песни нет. Поэтому, если судить песню только по ее законам, то окажется, что песня "Привет" бит-квартета "Секрет" и визборовская "Леди" - две вещи одного и того же гардероба. Очень многие песни Андрея Макаревича, Олега Митяева, Геннадия Перевалова, братьев Мищуков, Юрия Лозы, "ДДТ", Евгения Клячкина (и этот список можно продолжить) схожи по воздействию на какие-то таинственные винтики организма слушателя. При прослушивании этих песен подрагивают не ноги в дебильном ритме, а душа в унисон с автором или исполнителем. Конечно, душа - дело темное и постижению не подлежащее, но ведь реагирует во мне что-то! Ведь не кусок же мяса, опутанный нервами, впечатляется этими семью нотами и тридцатью тремя буквами! Но не будем окунаться в метафизику. Наша задача проще и конкретнее - песня и только она.


Мое скромное мнение таково: нет подразделения песен на эстрадные, бардовские, шансоны, херсоны и круассоны. Песня - это песня. Как любое творение, она или прекрасна или уродлива, или достойна или убога. В искусстве нет середины. Все, что не талантливо, то бездарно. А бездарность судят по законам бездарного мира, в котором Борис Моисеев - певец, а Эдуард Асадов - поэт. В этом бесталанном мире, к сожалению, как белка, крутится российская эстрада. Поэтому и возникает желание противопоставить этому Зазеркалью мир хорошей песни. А авторская она или полуавторская... "Умер - шмумер, лишь бы был здоров!" Мне кажется, что ты со мной согласишься.


Серёжка, невелик был год, но достаточно страшен, от Рождества Христова 1984-ый. По всей стране раздавался громкий стук меча по щиту. Грушинский фестиваль, как и целый ряд других, был закрыт напрочь. Из Афганистана шли гробы. В психушках и лагерях томились диссиденты. На Мавзолее стояли старцы в ожидании: "Кто следующий?" А мы с Васей Мешавкиным сочиняли песни и старались участвовать в тех фестивалях и слётах, которые пока еще трепыхались в железных руках диктатуры секретариата. Прошел слух, что имеет место попытка возродить Грушинский фестиваль. Якобы взялись за это новокуйбышевцы. И мы поехали.

Фестиваль был неплохой, но омраченный для нас неадекватным отношением некоторых членов жюри. Васю уже довольно хорошо знали любители авторской песни, и ему предложили, не проходя прослушивания, самому отобрать три песни для конкурса. Мы посовещались и выбрали три довольно серьезные песни. Но когда пошел второй час конкурсного концерта и стало очевидно, что слушатель заскучал, загрустил и плесенью начал покрываться, то я предложил Васе спеть одну серьезную и две шуточные песни. Сами же выбирали какие именно, никто нам не навязывал... Когда Вася спел шуточную песню и сорвал нешуточные овации, неожиданно из жюри раздался голос Николая Грахова: "Спасибо, достаточно!" Что значит "достаточно", еще не все конкурсные песни представлены? Оказалось, что Мешавкин за исполнение песни, не внесенной в программу, снят с конкурса и исключен из списков конкурсантов. На все мои возмущенные доводы, что мы САМИ выбирали эти три песни, и что в нашем праве их заменить, раздавалось: "Не комментируется. Следующий!" Ох, как мы разозлились... Особенно я. Почему особенно я? Потому что за 4 года до этого произошла безобразная сцена на фестивале в Алма-Ате, когда секретарем ГК ВЛКСМ были из списка конкурсантов вычеркнуты, как явные антисоветчики, ансамбль "Зеркало" и вышеупомянутый Николай Грахов. И я, подключив присутствовавших Веронику Долину и Александра Городницкого, ходил ругаться в жюри. Результатом поднятого мной скандала стал возврат в число конкурсантов и "Зеркала" и Грахова, которые потом даже получили призы. И теперь я вылетаю из конкурса под пустейшим предлогом, а инициатор этого - Николай Грахов...

Черт с ним, с конкурсом. Я хотел не об этом, просто занесло в сторону. На фестивале Олег Чумаченко познакомил меня с весьма интересным человеком. Звали его Лёня Семаков. Два дня мы слушали друг друга и проникались взаимным интересом. Необычный голос, громадные ладони с толстыми пальцами, гитара, изготовленная по спецзаказу с широченным грифом, а главное - песни, песни, своеобразные, непривычные, непохожие на то, что я слышал до сих пор.

Через несколько месяцев я опять встретился с Лёней, уже в бардлагере "Барзовка" в Керчи. Затем я бывал несколько раз у него дома в районе, если память не подводит, Ленинского проспекта, потом он приезжал с концертами в Тагил, потом еще, и еще, и еще.... Как-то мы повстречались на фестивале в Казани, где Леня привел к нашему костру скромного тихого очкарика в штормовке с надетым капюшоном, из под которого торчали только очки, нос и бородка. "Это Адик. Не бойтесь, он не пьет, на вашу водку не покусится" - весело представил гостя Лёня. Всю ночь Адик сидел и внимательно слушал, как Вася пел, а я читал стихи. И только на следующий день выяснилось, что этот Адик - раввин московской синагоги, будущий главный раввин России Адольф Шаевич...

Непростой был человек Леонид Павлович. Как сказал бы какой-нибудь писатель-деревенщик, "своеобычный". Он переходил от настроения к настроению в считанные секунды. Ты мог быть его лучшим другом, а через мгновение - сволочью и подонком. Причем повода и причины для подобной перемены абсолютно не требовалось. Я неоднократно переходил из одной категории в другую и обратно. Особенно это было легко в процессе употребления алкоголя. Лёня мрачнел, начинал смотреть исподлобья, а потом рычал: "Хули ты тут расселся? Пошёл вон из моей квартиры! Ещё мне не хватало всякого говна тут!" Когда я это услышал впервые, мне аж кровь в лицо бросилась. Я встал и сказал: "Лёня, я сейчас уйду. Мне жаль, что я вообще приходил. Мне некуда идти, но я уйду, чтобы твои визги не слушать! Потом жалеть будешь, но уже всё!!!" И я пошел к двери надевать полушубок, ибо на дворе была вьюга, два часа ночи и куда идти - абсолютно неясно. Но не оставаться же... В это время из кухни прибежала жена Лёни Мариночка, ухватила меня под руку и утащила на кухню. Там она долго и ласково объясняла, что Лёня неправ, что сейчас это всё пройдёт, чтобы я не обижался, жизнь так коротка, чтобы сердиться на друзей и так далее. И действительно, через минут десять из комнаты донёсся хриплый рык: "Где этот? Сколько ждать можно?" Я зашёл в комнату, там сидел абсолютно добродушный Лёня, наполнявший стопки. "Где тебя носит? Ишь ты, обидчивый какой... Ну, давай, намахнём!" И вся обида на этого большого ребёнка проходила и улетучивалась. А он брал гитару и говорил: "Вот, слушай, позавчера закончил. Еще не выучил, по бумажке пою..." И начинал петь, глядя на листок, пришпиленный к стенке: "Гамарджоба, генацвале, хорошо бы спеть на свадьбе..." В следующие разы это повторялось, а на Грушинском фестивале он чуть драться не кинулся. Но потом опять оттаял, пришел извиняться, обнял меня.

У Семаковых жил громадный попугай. По словам Лёни, он был говорящий. Но Лёня его боялся. И было чего - при мне попугай своим гигантским семитским шнобелем перекусил карандаш, а затем медную проволоку. Только Марина любила птицу и сажала бесстрашно её на плечо, кормя с руки морковкой. Попугай брал натуральной пятернёй морковку, косил на неё, как Хазанов, нечестивым глазом и ел, понемногу откусывая. Единственное, чего нельзя было добиться от пернатой сволочи - чтобы она заговорила. Я никогда не слышал говорящих попугаев, поэтому ждал с нетерпением - а вдруг он разродится речью? Однажды мы сидели за столом, на котором стояла клетка. В это время зазвонил телефон, и Лёня стал с кем-то разговаривать. Вдруг попугай забеспокоился, переполз на стенку клетки и с ненавистью стал кричать каким-то старушечьим голосом: "Дурррак! Заткнись! Заткнись! Дурррак!" Лёня, не прекращая разговор, стал швырять в клетку ложечками, карандашами, смятой бумагой, но носатый оратор не унимался и сыпал оскорблениями. Очень смешно получилось. А в некоторых фразах явно просвечивала семаковская интонация...

Потом Семаковы перехали в квартиру возле Таганской площади, но там я побывал уже после смерти Лёни...


С Высоцким я не встречался и знаком не был. А вот с его первой женой Изой Константиновной Высоцкой встречаться доводилось. Иза Константиновна - народная артистка России (или, может, и СССР, не помню) служила и продолжает служить в Нижнетагильском драматическом театре. Женщина она неимоверно красивая, фигуристая, талантливая и безмерно ядовитая.


Шли 80-е годы. Я сотрудничал тогда с драмтеатром, писал тексты к песням для спектаклей. Иза Константиновна считала мои тексты верхом безвкусицы, бездарности, пошлости и прочих отрицательных явлений. А так как эти тексты все-таки взяли в работу и песни сыграли немалую роль в успехе спектаклей, столь непривычном для Нижнетагильского драмтеатра (когда лишние билетики спрашивали за два квартала от театра...), то народная артистка смотрела на меня, как на внезапный геморрой, поразивший святое театральное сообщество. И своих мыслей она, разумеется, не скрывала.


Когда состоялась на квартире послеконцертная встреча с Михаилом Жванецким, то Иза Константиновна, естественно, тоже была приглашена. Я слышал, как хозяйка квартиры, встречая Высоцкую в прихожей, говорила: "Как хорошо, что вы пришли! Все уже собрались... И Сипер тут...", на что служительница муз нежным голосом проворковала: " А Сипер - это что?" Что такое "Сипер" она прекрасно знала, так как не далее как за пару дней до этого негодовала на худсовете, посыпая удобрением тексты песен...


А когда с немыслимым успехом прошла премьера спектакля "Пифагор" по пьесе Костюковского и Слободского, где прозвучало полтора десятка (!) песен на мои стихи, то Иза Константиновна, спускаясь по лестнице в служебных помещениях театра, при виде меня закатила глаза и гиперболизировано, "качая чувства", закричала: "Дорогу автору!" Я же, проходя мимо, вежливо сказал: "Я тоже очень рад, Иза Константиновна, служить с вами в одном театре!" Она была в шоке, а я гордо пошел дальше.


Не подумайте, что я относился к Изе Константиновне с неприязнью. Я очень (честное слово) уважал её, старался не обращать внимания на её колкости при весьма немногочисленных столкновениях в коридорах драмтеатра. А как актриса, она, по моему мнению, вообще на малодосягаемой высоте.


Однажды её соседка по лестничной площадке Наташа Костромина позвонила мне и сказала, что Высоцкой какие-то твари выбили стекло в квартире, а на дворе декабрь. ЖЭК на все просьбы не реагировал уже третий день. Окно затыкалось подушкой и завешивалось одеялом. Я тут же сел на телефон, позвонил моему другу, прекрасно знавшему Высоцкую, фотографу и высоцковеду Петру Качанко, тот позвал друзей, приехал к Изе Константиновне и вставил стекло. Та была в шоке от неожиданности услуги (разумеется, бесплатной). Почему я сам не приехал и не застеклил окно? Потому что, в отличие от Пети Качанко, у меня руки альтернативно-ориентированного расположения.


И я, само собой, остался анонимным доброжелателем. Зачем портить свой злобный имидж в глазах Изы Константиновны?


Здоровья ей, долгих лет жизни и новых ролей!

Ты ведь помнишь, Сережка, мою юную неуёмную энергию и стремление к авантюрам? Исходя из этого, возразим Библии - в начале было не слово, а желание. Шёл 1984 год. Я очень возжелал провести в Тагиле фестиваль авторской песни. К тому времени я уже побывал на самых разных фестивалях и слётах и, как мне казалось, понял принцип. Был я тогда молод, наивен, романтичен, энергичен и, в хорошем смысле, долбанут на всю голову. Сначала я пытался заинтересовать завком ВЛКСМ на своём родном Уралвагонзаводе. "А песни про завод там петь будут?" - с комсомольской хитринкой и задоринкой спросил меня наш генсек заводского разлива. Я честно ответил, что очень сильно сомневаюсь. "Вот и вали отсюда" - пошутил секретарь. Я свалил и пошел в ДК им Окунева. Там мне объяснили, что любое мероприятие требует денег, а деньги даёт УВЗ. "Песни про завод будут?" Не ответив на сакральный вопрос, я ушёл. И тогда, поразмыслив, я решил поехать в городской комитет комсомола. Там я развернул эпическое полотно будущих фестивалей, десятки "галочек" в отчётах о работе с молодёжью, всеобщий почет и благорастворение в воздусях. Остап с его проектом Нью-Васюков нервно курил в стороне. И стены крепости рухнули.


Мы начали расписывать план проведения фестиваля. Место предложил я - в Антоновске на поляне у речки Чёрной. На этом месте мы с друзьями часто отдыхали в выходные. Чистая вода, речка, полная раков и рыбы, лес вокруг, а главное - какая-то полуразрушенная изба с подведённым электричеством. Значит, можно пробросить кабель к аппаратуре. Поляна располагалась недалеко от станции узкоколейки, что тоже было немалым плюсом. Да и от шоссе Тагил - Черноисточинск можно было дойти, имея сильные ноги и спину. Только теперь я понял, зачем мне нужна крепкая рука в виде ГК ВЛКСМ. Я понятия не имел, что для проведения любого мероприятия в лесу требуется разрешение от милиции, лесничества, санэпидстанции. И рыцари щита и меча должны не возражать... Да и аппаратура не растёт на соснах. Пульт, колонки, микрофоны, усилки, стойки, звукорежиссёр... Ой вэй! А сцена? Кстати, дело закрутилось в конце июня. А фестиваль был запланирован уже на середину августа ко Дню города.


Я купил три большие простыни и сшил их вместе. Вася Мешавкин нарисовал на получившемся полотнище черно-белые портреты Окуджавы, Высоцкого, Визбора и Галича. Учтите, что это 1984 год, Галич ещё не возвращен читателю и слушателю и пока что числится в разряде антисоветчиков. Ничего, мы смелые и безбашенные! Вперёд! Так появился знаменитый задник сцены, украденный после первого фестиваля и восстановленный в следующем году.


Комсомольцы разослали разным организациям и предприятиям некоторые поручения. Когда кто-либо начинал артачиться, в ход шла тяжёлая артиллерия в виде пока еще всевластного горкома партии. Так на поляну был завезён горбыль, из которого какая-то бригада сколотила сцену. Какие-то электрики протянули кабель к сцене. Когда я объяснил, что на всех фестивалях бывают почётные гости, то мне выделили деньги (честно говоря, не сильно большие), и я пригласил Лёню Сергеева. Я уж не говорю о призах - комсомол завалил меня наборами туристской мебели, палатками и рюкзаками. Один из рюкзаков (хороший станковый) я без зазрения совести зажал в свою пользу.


Последним ударом по советскому укладу жизни было производство самопального песенника в подвале ГК ВЛКСМ на каком-то подозрительном множительном приборе с золотистой фольгой, желе и прочими радостями марксиста-подпольщика-искровца. Нормальной копировальной техники в ГК ВЛКСМ тогда не было. Не заслужили.


В ночь с пятницы на субботу я на чёрной "волге" с водителем (!) встретил в свердловском аэропорту Лёню Сергеева и привёз его на поляну. Там мой товарищ Вадик Маркин уже сварил куриный бульон и охладил в речке водку. Мы довольно весело провели ночь, купаясь и ловя раков. А на следующий день началась пахота. Всё смешалось в одну большую разноцветную карусель. И прослушивание, которое я вёл, и непрерывную ругань с лесничими за какие-то порубленные кем-то деревья, и параллельное изготовление лауреатских медалей из толстой ветки, распиленной на тонкие кругляшки, и решение всяких бытовых вопросов (костры, автостоянка, размещение), и так далее. Я крутился весь мокрый. Но вот начался конкурс. Стемнело. Освещение, о котором я не подумал (а комсомольцы таки подумали и сделали), зажглось. И народу полно. И концерт идёт. Вот оно, счастье... Вдруг небо засопливило, и начался дождь. Народ заволновался. И тут я принял решение, достойное Суворова, Кутузова и Жукова. Я уже говорил, что рядом была огромная изба с выбитыми стеклами. Был объявлен небольшой перерыв, мы перетащили аппаратуру в избу, состоявшую из одной громадной комнаты под крышей. И там конкурс продолжился. В избу набилось немыслимое количество народа. Сидели друг на друге. Но конкурс прошел успешно! Затем все расползлись по палаткам и кострам, и пошла традиционная фестивальная ночь. На следующий день состоялся концерт шуточной песни, и народ стал разъезжаться. Но у меня была ещё одна задумка - и я это сделал!


В 18-00 в ДК УВЗ и в ДК "Юбилейный" одновременно начался концерт лауреатов и гостей фестиваля. А надо сказать, что это - разные концы города... Я разделил выступавших на две бригады. Возле ДК дежурили автобусы, и в перерыве перевезли выступающих из одного ДК в другой, поменяв бригады местами. Два полноценных концерта в одно время! На этом фестиваль закончился. И я смог наконец напиться в компании друзей.


Так родился и уже 30 лет живёт и благоденствует фестиваль авторской песни, называемый в народе "Зелёная лампа". Причиной для наименования, видимо, послужило то, что моя палатка стояла на возвышении у входа на поляну, а над палаткой висел большой флаг с эмблемой нашего КСП и крупной надписью "Зелёная лампа". То-есть, это было первым, что видели входящие на поляну гости.


Фестиваль состоялся, комсомол заполнил кучу победных отчётов и мы договорились, что это не просто фестиваль, а ПЕРВЫЙ. В дальнейшем уже подключился обком комсомола, фестиваль приобрёл статус областного, приехало свердловское телевидение с Г. Беленьким, в обкоме мы сделали на хорошем ксероксе отличный песенник, с которым, как и было положено в те годы, началась бодяга. Его надо было пропустить через Горлит. А в Горлите он попал к 80-летней бабульке-надомнице, которую дико возмутили некоторые тексты, изранившие её девственную душу. И она сказала, что ни за что не подпишет такое похабство. Сборник привезён на поляну, лежит у меня в палатке, но я не имею право его распространять. А мы-то вообще продавать его расчитывали... И тут Саша Баранов из обкома комсомола берет несколько сборников и идет к какому-то "газику" на краю поляны. Через четверть часа он возвращается и говорит: "Можешь продавать. Дали добро". "Кто?" - поражаюсь я. "Соответствующие органы, обладающие полномочиями" - нагло отвечает Саня. Я с благодарностью смотрю на "газик" и бегу раскладывать песенники на столе.


Запоминающимся был и второй фестиваль. Он проходил в зловещей атмосфере антиалкогольного указа. Мне было разъяснено, что песни, в тексте которых есть слова "вино, выпить, водка", вообще что-то алкогольное, на сцену не допускаются. Я спросил, как быть, если кто-то споёт песню на стихи Пушкина "Выпьем с горя, где же кружка"? Я уж не говорю про толстый слой песен бардов-классиков с аналогичными потребностями... Мне было сказано: "На этом шутки кончены. Делай, как сказали или фестивалю..." Тут было применено соответствующее слово, ибо алкоголь уже был запрещён, а мат - ещё нет. Господи, как я крутился, объясняя конкурсантам политику партии и правительства и уговаривая поменять песню.... Помимо жесточайшей цензуры, я имел ещё одну нечаянную радость: по поляне ходили группы оперативников, вылавливающих нетрезвых граждан и мгновенно увозящих их в вытрезвитель. Так загремел мой друг Петя Качанко. И я ничего не мог сделать. После концерта мы с друзьями выпили тайком в палатке. А на вечернем концерте секретарь горкома комсомола был почти в предынфарктном состоянии, когда Лёня Ваксман прочёл стих, где каждая вторая строчка содержала слово "вино"...


Алкогольных же приключений на фестивалях хватало вполне. То Женя Матвеев плеснул бензин в костер, а когда занялась его рука, по привычке схватился за ухо. И ухо обгорело в полной мере.... То Гена Перевалов, надравшись с группой "Дом" из Перми, придумал играть в филологическую игру. Кто-то говорит слово, и надо его быстро повторить, вставив в него три главных русских буквы. Например, "лес - хуес". "Костёр - хуестёр". В пьяном виде эта игра казалась очень завлекательной и интеллектуальной. От их палатки неслось непрерывное ржание.


Утром ко мне подошли комсомольцы и жалобно сказали, что им надо уезжать. Я сказал: "Счастливо!" Они продолжили: "Но нам надо палатку сложить..." Я удивился - неужели они не знают, как это делается? Оказывается, они знают, но в палатке лежит какой-то мужик. Я иду посмотреть. Поперек палатки в полной невменяемости спит Гена Перевалов. Видимо, он упал в первую попавшуюся палатку, когда организм сказал: "Хватит!" Я говорю ему: "Гена! Вылезай наружу! Люди хотят сложить палатку". Гена, не открывая глаз, внятно произнёс: "Хуятку..." Я разозлился: "Генка! Им надо ехать! Уже автобус пришёл!" Гена, с ощущением счастья побеждающего в сложной игре: "Хуёбус!" Я стал ему зажимать ноздри и рот, он брыкался, но не вставал и глаз не открывал. Пришлось позвать на помощь Лёню Ваксмана. Мы перевернули Гену на живот, он встал на четвереньки и наконец пошел. Мы вышли из палатки. И вот такая картина - идем мы с Лёней по поляне, а между нами на четвереньках упорно движется вперёд Гена. Два такие Карацупы с верным Ингусом. Чтобы не сильно привлекать внимание, мы решили поднять Гену на ноги. Он обхватил нас за шеи, и мы потащили это неживое тело к моей палатке. В это время навстречу шёл Вася Мешавкин. Когда мы приблизились к Васе, неожиданно Гена оттолкнул нас с Лёней, выпрямился и довольно спокойной походкой подошел к Мешавкину. Обняв Васю за плечи, он громко шепнул ему в ухо: "Знаешь, Вася, евреи просто заебали..."


Ну что с этим чучелом поделать....


Когда приехала бригада телевизионщиков во главе с Германом Беленьким, меня привели и поставили на фоне палаточного лагеря, нацелили камеры, и Беленький начал "обучать неопытного", что не надо волноваться перед камерой, надо говорить короткими фразами, не думать о будущей публике, а то собьюсь от волнения и тому подобной лабуде. Откуда ему было знать, что я добрых полтора десятка лет уже стою на сцене не перед воображаемой, а перед реальной публикой... Я взял микрофон и, услышав: "Мотор", стал рассказывать о фестивале и авторской песне. Через минут десять я обратил внимание на вытаращенные глаза Беленького и завершил свою речь приглашением на фестиваль. Камера пошла вдоль моей гостеприимно откинутой руки на панораму лагеря. А Беленький подошёл ко мне, полон восторгов и спросил, не работал ли я на ТВ. Нет, не работал. Это просто я такой умный и талантливый...


То, что фестиваль стал называться именем Серёжки Минина - это результат немыслимого давления, оказанного на меня Виктором Столбовым. Ни Минин, к тому времени уже покойный, ни Столбов никакого отношения к организации фестиваля не имели. Но Витя захотел увековечить имя друга. Я всячески возражал. Я очень любил Серёгу и его песни, но нельзя же называть уже существующий несколько лет фестиваль именем человека, не связанного с ним. Получится что-то вроде политехнического института имени Кирова. Тем более, что в Перми к тому времени проходил ежегодный фестиваль памяти С. Минина. Но более упёртого и нудного человека, чем Витя Столбов, я в жизни не встречал. Он говорил со мной, убеждал, упрашивал, давил, звонил в горком для обретения поддержки. И, каюсь, я не выдержал и сдался. Так у фестиваля появился подзаголовок: "имени Сергея Минина". А в 1990 году я, будучи сильно занятым оформлением отъезда в Израиль, и саму организацию фестиваля отдал Столбову. Сам же приехал туда, как гость. Это было моё последнее появление на антоновской поляне.


Есть ещё много историй о фестивале в Антоновске. По мере всплытия в памяти буду их добавлять.


1