# Дорога в Мазари-Шариф

Андрей Владимирович Ильинский

От Джабаль-ус-Сараджа я отправился автостопом через перевал Саланг в Мазари-Шариф.

На выезде из городка обзавелся попутчиком. Афганец Макуль был ребенком, когда сюда пришли Советы. Он, да и вообще многие здесь до сих пор называют Россию Союзом, а этот парень еще и говорил немного по-нашему. Но так как его учили языку солдаты, нецензурных слов он помнил существенно больше, и выговаривал практически без акцента: "Русские - хорошо, Америка - на х*й!".

И мы отправились в Мазор (так местные именуют Мазари-Шариф) вдвоем.

Хребет Саланга вырастает на горизонте крутым валом. Горные кручи вздымаются гребень за гребнем. Песчаные откосы переходят в каменистые насыпи, те - в ребристые скальные стены, еще выше - остроконечные вершины, укрытые наносами снега, теряются в текучей влажной облачной взвеси.

Когда мы поднимаемся по извивам пологого серпантина, начинается дождь.

Перевал изрезан длинными тоннелями. Темные железобетонные галереи наполнены резонирующим гулом работающих моторов, тяжелыми парами выхлопа, затхлым запахом сырости. Стены, покрытые широкими трещинами, плесневеют изнутри, разбитый асфальт залит грязной талой водой, тонкими ручейками сочащейся из щелей старой конструкции. Эти тоннели строили еще советские специалисты, с тех пор за их состоянием никто не следит. Снаружи они завалены метровыми пластами сползающего со склонов снега, в проемах похожих на бойницы вентиляционных отверстий нарастает лед. Металлические скобы и кронштейны заржавели и покрылись черным налетом. Будто едешь внутри опустевшего корпуса затонувшего корабля.

Дождь усиливается и периодически сменяется мокрым снегом. С высотой становится все холоднее, за несколько часов из жаркого котла провинции Парван мы попадаем в суровую зиму Гиндукуша.

Это очень тяжелое место. И дело тут не в погоде, не в высотной акклиматизации, не в удручающей заброшенности тоннелей и дорог. Стоя под дождем, в липкой грязи, на обочине петляющей среди гор трассы, отчетливо чувствуешь энергетику. Она настолько сильна, что ощущается почти как запах. Так пахнет смерть.

Спускающиеся каскадами языки ледника, мокрые черные скалы, пасти тоннелей, мутная пелена, низко нависающая над головой. Караваны образов проходят мимо меня и растворяются во мгле, в гудении пронизывающего ветра. Ты и сам становишься призраком, наблюдая течение туманных вихрей и плетение дождевых нитей. Саланг не наполняет тебя силой, как иные горные массивы, - он цементирует чувства. Я буквально замерз изнутри, утратил способность проживать. Глухая отчужденность и яд безотчетной тоски. Сколько же здесь похоронено?

Художественная красота гор не перевесила общего тяжелого впечатления и я, признаться, был рад спуститься на ту сторону, на территорию северо-восточной провинции Баглан.

А там перед нами распахнулись ворота в иной мир, разительно отличающийся от безжизненных пространств заснеженного перевала.

В этой части Афганистана относительно спокойно, активность талибов здесь минимальная, поэтому можно было смело прогуливаться вдоль дороги и фотографировать пейзажи.

Глубокой ночью мы прибыли в Мазари-Шариф и остановились на вписке.

Странно чувствуешь себя, просыпаясь каждое утро в разных местах. Несколько минут уходит на то, чтобы осознать себя в пространстве, вспомнить события прошедшего дня и свое местоположение. Как правило, я отрубался сразу: сказывались физическая усталость и моральное напряжение; но сон был поверхностный, прерывистый. И всякий раз, когда я просыпался то на кровати на вписке или в гостинице, то на полу деревенской хибары или домика на окраине города, я глядел в низкое потолочное перекрытие и с трудом соображал, где я нахожусь, как сюда попал, и какой сейчас день. Через пару минут голова прояснялась, и я начинал строить план действий на ближайшие часы.

Так же было и в Мазоре.

В четыре часа утра Макуль предложил мне пойти в мечеть к утренней молитве.

А я ради этой мечети и ехал в Мазари-Шариф. Разумеется, я согласился.

Мазари-Шариф оживает в начале пятого. Еще нет на улицах потока автомобилей и моторикш, но жители уже спешат по своим делам. Само собой, большинство отправляется в мечети, чтобы совершить утренний намаз.

Город большой, с широкими проспектами и обширными пространствами площадей. Считается одним из самых безопасных и богатых в стране. Он не так многолюден, как Кабул, но, в целом, лицо его мало отличается от столицы. Самое главное в Мазоре - его жемчужина, самая большая в Афганистане мечеть, построенная в 12-м веке, одна из красивейших святынь в мире и монументальный памятник архитектуры.

Ближе к центру, как и в Кабуле, улицы превращаются в базарные площадки и к середине дня становятся трудно проходимыми.

Из пекарен доносится аромат только что выложенного на прилавки горячего лаваша, мясники разделывают бараньи туши прямо на мостовой, выбрасывая отходы в канавки водостока, - запах соответствующий. Торговцы выносят на улицы свои товары, открывают двери магазинчиков и мастерских.

Мечеть Хазрат-Али находится в центре города и окружена зеленым парковым ансамблем. Снаружи, за его каменной оградой собираются толпы бродяг и попрошаек. Прямо на асфальте на картонках ссыпаны кучки зеленого порошка - насвай. По дорожкам парка снуют шустрые мальчишки, предлагающие за мелочь почистить обувь любому желающему, пока он справляет молитву в мечети. Вдвоем с Макулем мы смотримся очень колоритно, но органично вписываемся в пеструю, разнородную толпу. Вид у меня уже к этому моменту достаточно потрепанный, поэтому лишнего внимания я не привлекаю.

Мечеть поражает своим величием и красотой. Голубые, зеленые, желтые и бирюзовые изразцы, облицовывающие фасады, монументальные колонны минаретов, изящные арочные галереи и тонкие пики башенок, увенчанные куполами. Узорчатые сегменты мозаики с чередующимся орнаментом из глазурованной плитки различных оттенков создают неповторимый облик храмового комплекса.

В этом святилище небесного цвета очень спокойно и тихо.

Я бесшумно ступаю босыми ногами по отполированным мраморным плитам внутреннего двора. Над головой то и дело вспархивают, шурша крыльями, стайки многочисленных белых голубей.

Мимо проплывают фигуры женщин, закутанные в синие и черные паранджи. Они - словно безликие, молчаливые призраки этого места.

Независимо от религиозных убеждений, здесь проникаешься особым духом исконной культуры и верования. Святилище вызывает восхищение и внушает уважение. В какой-то момент ислам даже кажется привлекательным, очень ресурсным вариантом мировоззрения.

Я получаю удовольствие, проходя по территории Голубой Мечети, оценивая искусное убранство, прислушиваясь к эху, живущему в аркадах, купольных сводах и узорчатых рисунках стен.

В таком месте хочется возносить молитвы, и если не Аллаху, то разноликому и многоцветному Небу, нашедшему свое отражение в храме мусульманского бога.