# Бурное море, полное обломков кораблекрушения. Глава 13, окончание. Древо судьбы

Иван Iwbi Иванов

Из синевы озерца на Ивана воззрился глубокий старик. Так вот какая энергия требовалась для перемещения в свою вселенную. Человек расплачивался за обретение дома на краю света временем. Засеребрились снега на горе небес, потому что небыстро поворачивают зеркало братья на голубой звезде...

Они стояли перед огромным деревом, уходящим вершиной в небо.

- Вот мы и на месте, - сказал Иван. И на вопросительный взгляд Петра Владиславовича продолжил: - Это точка бифуркации мира, то таинственное место, откуда судьба человека обретает своё направление. Это Древо судьбы. Самое таинственное дерево во Вселенной. Плод, сорванный с этого древа, и есть отмычка к новой вашей жизни, ключ, что завершит прошлый отрезок вашей судьбы и распахнёт перед вами дверь в будущее.

Пётр Владиславович зашарил глазами по дереву.

- Здесь нет плодов, - сказал он испуганно.

- Иван нахмурился:

- Если бы это было так на самом деле, это было бы худшее из того что могло с вами случиться. Это бы означало что вы достигли конца своего пути. Но я вижу что самое лучшее время в вашей жизни ещё впереди. Найдите плод. Отныне он ваш, он ключ к вашей новой жизни.

- Я думал, что древом познания должна быть яблоня, - сказал Пётр Владиславович.

Иван покачал головой:

- Я не вправе спрашивать вас, что за древо и что за плод определяют вашу судьбу и кто вам преподнесёт этот плод. Это тайна вашей жизни, которую можете знать только вы один.

- Это не яблоня, - сказал Пётр Владиславович.

- Зная вашу судьбу, я это предполагал. Яблоко - всего лишь один из возможных символов. Кому-то попадается груша, кому-то гранат. Бывают и такие плоды в которых даже сам хозяин своей судьбы не может разобраться. Знаете, что у древних греков яблоко считалось символом женщины, а груша символом мужчины? Это языческие представления о реальности, они упрощённо трактуют судьбу, привязывая её к анатомии человека, к его внешнему подобию. Яблоко несёт в себе две впадины с двух сторон. У груши впадина только с одной стороны, с другой - выступ. Какой плод будет вашим, может решить только ваша судьба. Найдите плод и сорвите его. Каким бы он ни был, он будет самым сладким для вас, потому что предназначен вам.

Пётр Владиславович протянул руку, проникая вглубь кроны древа. Это было фиговое дерево, то самое, листьями которого прикрывались Адам и Ева на пороге своего изгнание из рая, стыдясь самих себя. То самое, что было проклято и обречено на бесплодие. Что-то шевельнулось под широким многоголопастным листом, прильнуло к его руке. Пётр Владиславович отдёрнул руку.

- Там кто-то есть.

- Да, - кивнул Иван. - Это страж вашей судьбы.

- Змея?

- Может быть.

- Она может укусить меня?

- Она не просто может покусать вас. Та химия что существует внутри этого существа, проникнет в вас вместе с подаренным им плодом. Вам будет больно; может, покажется даже, что вы умираете. Но змей это очень сложный символ в пространстве человеческого воображения и человеческой души. Змей символ искушения и опасности. Но он же и символ мудрости, и символ постоянного обновления, равносильного бессмертию. Сбрасывая старую кожу, змея обновляется вместе с обретением новой. Змея многолика, и только одной судьбе ведомо, какой стороной она обернётся к человеку. Червь, живущий внутри плода, способный обращаться в крылатую бабочку, символ лёгкости и неземной красоты, такая же родня змею, как птица, символ чистоты и добра голубь, ведущая свою родословную от огнедышащих рептилий. В обличии голубя или змея выйдет к вам тот, кто даст плод вашей судьбы, зависит от того насколько вы готовы принять её.

Под листом фиги Пётр Владиславович нащупал плод, продолговатый плод инжира. В зияющей трещине на утолщённом липком конце плода, как в разверзшейся пропасти неба звёзды, кишели созревшие семена, готовые выплеснуться и дать начало новой жизни. Никаких вмятин этот плод не содержал в себе. Ни одного изъяна.

На вкус плод оказался божественным. Ничего слаже Пётру Владиславовичу в жизни пробовать не доводилось.

Внезапно настигшая боль парализовала его. Ему показалось, что он умирает.

Словно гипсовая статуя на аллее детского пионерского лагеря, застыло, каменея, его тело.


- Как я вернусь домой? - спросил Иван.

И мальчишеский голос ответил ему:

- Поверни зеркало, что в твоей руке, чтобы отраженный луч одной звезды осветил другую.

- Но на небе солнце, звёзд не видно.

- Плывущие через реку времени видят звёзды и днём.

И Иван увидел небесную чашу, полную звезд.

- Луч перенесся со звезды на звезду. Представь: на дальнем конце луча - ты.

- Но кто повернёт зеркало?

- Братья на голубой звезде.

И посетило Ивана видение. Будто пытается он вскарабкаться на высокую гору, остриём проткнувшую купол небес. Никак не может забраться, блуждает между скал, долго блуждает и даже не помнит обратный путь. И внезапно замечает висячую лестницу, сплетённую из птичьих перьев. Выбиваясь из сил, взбирается по ней, и его взору открывается унизанный огнями сад. И доносится до его слуха голос сквозь реку времени: "Деревья эти знают прошлое, отныне уже невозвратное, и предвещают грядущее, возвращенье твоё несущее". Он подходит к цветущему дереву над рекой, спрашивает мысленно: "Когда же я на Землю вернусь?" И ветви загадочно шелестят: "Когда на горе небес засеребрятся снега..."

Остальное Иван помнил смутно, будто сквозь сон. Он лежал в раковине, и пела музыка, словно далёкий океанский прибой, но надвигалась, надвигалась сверху прозрачная полусфера, и вот на стенах её хрустальных проступили звёзды, крупные, как роса, а за звёздами уже пульсировала нечеловеческая, зловещая, первозданная тьма.

И ударил свет.

И ударил свет, а вслед за светом Иван увидел сквозь серебряную паутину русокудрого мальчонку и за ним в ослепительной голубизне неба дрожал и рвался из его ручонок многоглавый воздушный змей.

Иван лежал на лугу под уходящим в небо деревом, голова утопала среди серебряных нитей. То были его седые волосы до плеч, седая, разметавшаяся по груди борода.

- Отменный у тебя змей. Сам смастерил? - проскрипел Иван.

- Конечно, сам. Бумага, клей, ножницы.

- Ножницы с собой?

Мальчик закивал головёнкой и опасливо протянул ножницы. Иван сел, кое-как обкорнал седые пряди.

Налетевший ветер подхватил серебряный комок, поволок по лужайке, как перекати-поле.

- Слушай, малец, где здесь поблизости озеро или ручей? Хотя бы лужа...

- Озеро за теми вон кустиками.

- Пошли поглядим, - сказал Иван. - Давай, поведу змея.

Из синевы озерца на Ивана воззрился глубокий старик. Так вот какая энергия требовалась для перемещения в свою вселенную. Человек расплачивался за обретение дома на краю света временем. Засеребрились снега на горе небес, потому что небыстро поворачивают зеркало братья на голубой звезде...

- Гляди, на мне такой же костюм, как твой, - потрогал Ивана за пояс малец. - Теперь много дядей и тётей носят такие.

- Какие такие?

- В каком ходил самый великий писатель. Иван Ромашкин. Ты его случайно не знал?.. Когда дядя Ваня вернётся оттуда, я буду старик, как ты. И борода такая же будет. А он вернётся молодой. Не веришь, что ли?

- Когда ушёл Ромашкин? - быстро спросил Иван и с трудом проглотил ком в горле.

- За восемь лет как меня принесли аисты.

Змей трепетал, дрожал, метался в небе, силящемся отделиться и улететь от Земли.

- Тебя небось дома обыскались, - сказал Иван.

- У меня нет дома, - вздохнул мальчик. - Живу в детском дворце.

Иван посмотрел в его отчаянно синие глаза и вдруг понял, даже не понял, как бы вспомнил, что знает о нем всё.

- Алька, я твой прадедушка. Хочешь со мною жить? С прадедушкой Иваном?

- Хочу, - улыбнулся мальчик. - Жаль, воспитательница не разрешит.

- Арина Владиславовна? Разрешит, не бойся.

- Если ты взаправду мой прадедушка, то почему ты не умер? - засомневался Алька.

- Потому что прадедушки не умирают, пока не найдут своих любимых мальчиков. Хочешь, отпустим змея? И смастерим вместо него птицу. Во много раз больше. Не бумажную - живую. И летать она будет без ниток. Отпустим?

И змей улетел.

Расплатившись снегами на горе небес, Иван кое-что приобрёл взамен. Ребёнка, которого он учит видеть звёзды днём, собирать цветы на обломках горных камней, пускать против ветра белых птиц без ниток. И ещё кое-что он приобрёл: веру в собственные силы и правоту любви, - и этому, что, быть может, важнее всего прочего на свете, учит своего доверчиво внимающего правнука, который сейчас спит, сладко прижавшись щекой к подушке, и видит во сне, как весёлые беспечные розовые слонята резвятся, задевая нежными хоботами золотые струны в чудесном саду...


Я видел, как раскололась гипсовая статуя Петра Владиславовича, медленно беззвучно осыпалась на траву Таинственного сада под Древом судьбы. И из неё, как Феникс, вышел конопатый десятилетний Петька Ромашкин, в пионерском галстуке и шортах, с ободранными коленями в пятнах зелёнки и конопушками на носу. Четвероклассник Петька, барабанщик и горнист, влюблённый в девятилетнего Славку, который учился на класс ниже, но всегда приходил на помощь, в самые сложные моменты жизни, казавшиеся безвыходными. Вышел для жизни на своей новой планете, в доме на самом краю света, куда мы вместе с моими Звёздными барабанщиками должны были доставить его по разломам мироздания на нашем космолёте "Иглет".

"А когда было вовсе несладко - И казалось, что выхода нет, Будто в детстве, спасал меня Славка Девяти с половиною лет. ...Вот он мчится, как витязь из сказки, В тополиной июньской пурге. И как рыцарский орден Подвязки - Пыльный бинт на побитой ноге..."

Когда звезды сдвинулись с мест и потекли мимо нас рекой, Петька с восхищением прошептал:

- Звездопад!

- Это к счастью, - ответил я.

Эти слова вовсе не случайны, они как пожизненные пароль и отзыв для тех, кто хоть раз летал на "Иглете".

Братья на Голубой звезде пролагали наш маршрут к новой родине Петьки. А мы сопровождали его, чтобы отметить момент его прибытия на новую, уже окончательную его родину.

Я Стар Роз, командир Первого отряда Звёздных барабанщиков. Я рассказываю историю жизни, любви и страданий Всеволода Ивановича Маркова. Писатели - это такие ранимые и беззащитные люди, которым приходится проговаривать много правды, не имея никакой гарантии или реальной защиты от разного рода нападок. Им не дано умения затаиться в самих себе и скрыть свои тайные желания и боли от окружающих, как может сделать обычный человек, не занимающийся творчеством, которое есть в любом случае большей или меньшей степени исповедь. Потому что жизнь предопределяет для писателя судьбу того, кто обязан говорить правду и принимать все муки, выпадающие за его высокое и очень трудное предназначение.

Чтобы хоть как-то защититься, писатели находят себе героев, через которых могут, как через марионеток кукольного театра, поведать о самих себе, не подставляясь напрямую под жестокий суд тех, кто не способен осмыслить степень сложности устройства внутреннего мира человека и отнестись деликатно к чужой исповеди. Хотя, конечно, эта уловка писателей, их наивная, в чём-то детская, хитрость, редко срабатывает, и читатели всё равно приписывают самому автору те чувства и поступки, что видят в его героях.

Да, я автор этой книги, Стар Роз.

Насколько этично входить автору в своё произведение? Наверное, такого вопроса не может существовать. Авторы живут в собственном произведении так же полноценно, как в обычной жизни. Возможно, в каких-то своих аспектах даже более полноценно, потому что в произведении, в отличие от реальной жизни, необходимости скрываться меньше. Больше правды и меньше умолчаний.

Мы обитаем в двух мирах, точно так же свободно, как земноводное чувствует себя на своём месте в двух очень сильно отличающихся друг от друга средах.

Дело в том, что наша привычная Вселенная - всего лишь исчезающе малая точка в необъятных просторах мироздания. Наш мир представляет собой крайнюю степень возможной реальности, где принцип детерминизма срабатывает с неукоснительностью. Никакого сбоя в причинно-следственных связях наша Вселенная не допускает. И всё, что казалось возможным, но не осуществилось, на самом деле, по законам нашего мира, было категорически невозможно. И всё, что случилось в человеческой жизни, включая те моменты, о которых приходится сожалеть, воображая, что можно было бы поступить иначе и направить жизнь в другое русло, на самом деле было неизбежностью которую изменить невозможно.

Необъятные просторы за пределами нашего детерминированного мира представляют собой океан, носящий название Неверленд. Затерянные в этом океане, существуют в неисчислимом количестве острова, планеты, галактики, в каждой из которых причинно-следственные связи дали тот или иной сбой, позволив возникнуть новой ветви реальности, отличной от той, что есть на Земле. Просторы Неверленда объединяют в себе миры воображения, сновидений, грёз, миры художественных произведений, миры бреда и галлюцинаций, миры чаяний и страхов.

Всеволод Иванович не узнал обо мне. Герою не положено знать о своём авторе. Только однажды ему в руки попалась книга под названием "Легенда о Звёздном капитане Розе", написанная одним из любимых его писателей Петром Владиславовичем Ромашкиным. Всеволод Иванович был впечатлён ею и подарил эту книгу своему юному другу Егору Белову с дарственной надписью: "Моему единственному, с благодарностью за то, что ты сумел разглядеть во мне мальчика, о котором я почти уже не помнил сам".

Пётр Владиславович, будучи очень взрослым человеком, написал эту книгу, следуя памяти сердца, хранящего в заветном закоулке своём тогда ещё не состоявшуюся нашу единственную встречу с ним, когда он был таким же мальчиком как я, маленьким Петькой Ромашкиным. Он посвятил книгу своей будущей супруге Анне Иосифовне, считая, что, не случись его встречи со мной, и жизнь его сложилась бы совершенно по-другому, и не было бы в его жизни любимой Анны, матери их прекрасной дочери Марии, бабушки обожаемых ими внуков.

Во многом он был прав. Но не я определяю судьбу человека. Я только помогаю ему самому определиться с собственной судьбой.

Как в любой легенде, я представлен там более значимым, почти героическим, совсем не таким, какими являюсь на самом деле.

Пётр Владиславович изобразил меня мальчишкой, способным быть одновременно голубой звездой в небе и светящейся изнутри в темноте ночи статуей в пионерской комнате, к которой могут приходить мальчишки и просить помочь им в самых сокровенных желаниях, как просят о помощи в храме, стоя пред ликами святых.

Но я всего лишь мальчишка. Мальчик который вышел из тринадцатилетнего возраста, будто открыл дверь в соседнюю комнату, чтобы войти туда, но четырнадцатилетним уже не стал. Из старой комнаты исчез, а в новой так и не появился, канул в никуда. Я один из потерянных мальчиков, живущих на необъятных просторах Неверленда.

По легенде Петра Владиславовича, звёздный капитан Роз остался мальчиком, сохраняя преданность погибшему в десятилетнем возрасте от болезни другу, которого он искренне любил.

На самом деле, в день, когда мне должно было исполниться четырнадцать лет, я просто не сумел передать свой барабан младшему мальчику, который шёл следом за мной. Я навсегда остался юным барабанщиком.

У людей, отказавшихся от своего счастья, есть поистине волшебное умение помогать другим обрести веру в собственное счастье.

Я не думаю, что какие бы то ни было мальчишки молятся на мою статую, стоящую в пионерских комнатах среди знамён, горнов, барабанов, среди портретов пионеров-героев, пожертвовавших своей жизнью ради счастья других; но в каких-то вероятностных мирах на просторах Неверленда и такое тоже возможно, потому как существует в книге, написанной Петром Владиславовичем по памяти сердца, в соответствии с его добрыми представлениями обо мне.

- Я молю, помоги мне в пути моём бурном и длинном... - это слова молитвы, впервые произнесённые Петькой Ромашкиным, неслышимые для других, повторяемые тысячами разных мальчишеских голосов, я постоянно слышу обнаженными нервами своего сердца.

Ветерки - это ласковые приветы ушедших за край мира мальчишек. Эта музыка, исполняемая природой на струнах космоса, касающаяся сердце и памяти. Там, на окраинах мироздания, на самом краю света и тени, в другой галактике, в другой вселенной наши мальчишки проживают свою новую жизнь. И мгновенно выбросом фотонов их радостный смех, как эхо звёздных колокольчиков даёт о себе знать тем, кому предназначен. Вспышкой света, потустороннего света, который сердцем можно почувствовать лучше, чем глазами.

Мои барабанщики грянули дробь. Они стояли шеренгой и били в барабаны, провожая Петьку в его новый мир. Командир барабанщиков никогда не отдаёт приказы. Барабанщики понимают друг друга без слов.

Мы всегда так делаем: даём дробь, навсегда провожая своих друзей.

"Холодным пеплом замело их след, но мальчики стоят и ждут ответы. Все те, кто среди войн и среди бед, не дожил до пятнадцатого лета. Всё тише барабанщики стучат, но тихий голос их зовёт к возмездью. И вот горит последняя свеча, горит среди галактик и созвездий".

Петька пел песню, которую создал, будучи известным детским писателем Петром Владиславовичем Ромашкиным в прошлой жизни, и краешком коснувшуюся его нового воплощения.

Он оглянулся напоследок. Он хотел ещё раз посмотреть на свои исчезающее навсегда прошлое. Может быть, не самое логичное и не самое рациональное, но единственное родное и тёплое, своё.

На глазах его были слёзы. Даже мальчишки плачут, разлучаясь навсегда, хотя и не рассказывают никогда о своих слезах, потому что мальчикам не надлежит плакать.

Оглянувшись, Петька нас не увидел. Он никогда нас больше не увидит и никогда не вспомнит, но время от времени сердце его будет чувствовать музыку и будет вспоминать то, что было когда-то и уже никогда не повторится, считая это своей фантазией и мечтой.

Он увидел не нас, ставших для него уже навсегда невидимым прошлым. А увидел он гранатовые волны моря, бьющиеся о парапет, вслушался в затихающий дискант звенящих на вселенском ветру струн мироздания. И уже не оглядываясь пошёл вверх, пошёл в свою новую жизнь, по пыльной улице нового Ставростополя с бархатисто-нежными шевелящимися клубками крапивника на обочинах, змеящимися серебристыми лианами арками перекинувшихся через улицу лопухинов, с проглядывающими розовыми полянками благоухающих суламит.


- Лера, Петька опять куда-то собрался, - сказала бабушка.

- Пусть погуляет. Не всё же уроками заниматься.

А Петька шёл на набережную. Знакомой детской своей улицей он спустился к морю. Солнечное свежее утро встречало его рубиновыми брызгами сладкого прибоя, летящими от бьющихся о причал светломорских волн.

Сегодня должно было случиться, быть может, главное событие его жизни. К нему должна была приехать девочка, с которой он переписывался. Он сел на скамейку на набережной и стал ждать.

Из-за мраморного плеча статуи Богоматери вылетел знакомый ветерок. Слетел к его скамейке ласково потёрся о его щеку и губы, взъерошил волосы. Они были друзьями: двенадцатилетний мальчик Петька и ветерок Иван, прилетающий к нему из какого-то дальнего, другого мира. Ваньке тоже было двенадцать, как самому Петьке. Тем, кто любит друг друга, всегда одинаковое количество лет, где бы и когда бы они на самом деле ни родились и ни жили.

Диковинный парусник, напоминающий суда времён открытия и покорения Аргентиники, причалил к набережной его городка. Выбросили трап.

Петька заметил сходящую на берег девочку сразу. Из тысяч людей узнал бы её. Улыбаясь пошёл навстречу ей.

- Ганна, - крикнул, - я здесь!

Девочка стянула с головой сомбреро и помахала Петьке издали.

Так они шли навстречу друг другу и обнялись, как после долгой вынужденной разлуки.

Теплый ветерок Иван мягко касался их лиц, когда соприкоснулись их губы.

- Как тебе удалось выбралась?

- Мой папа, Иосиф, ехал в вашу столицу с докладом на гуманитарный конгресс. Я вместе с ним добралась до Москвы. А оттуда уже на этой баркентине к вам. Мои братья и сёстры тоже хотят увидеть тебя. Надеюсь ты когда-нибудь приедешь к нам в Амазонию? А где знаменитый тополь-крест о котором везде пишут? Я его не вижу.

- Это легенда, - засмеялся Петька. - Тополя-креста здесь никогда не было. Его придумали для туристов. На этой площади уже века стоит статуя Матери Возлюбившего всех живущих. Побывав сам на кресте, он уничтожил крест, и теперь радость любви освещает человеческую жизнь, а не тяжёлое бремя пожизненно несомого каждым креста.

Высокий тополь, с раскинутыми в виде креста ветвями, был достопримечательностью города, в котором когда-то, в другой жизни, жил Петька. Город получил своё название именно от него. Ставростополь, тополь-крест, неумолимый и безжалостный, как судьба.

- Тогда ваш город надо переименовать. Во что-нибудь типа Санта Мариуполь.

- Это было бы неплохо, - сказал Петька. - Идём ко мне, я познакомлю тебя со своими.

И они пошли вверх по знакомой Петьке с детства улице, и им улыбались раскрывшие под ярким весенним солнцем благоухающие суламиты. Ленты лопухинов при приближении серпантином взмывали вверх, делая просторнее коридор улицы. Мягкими котятами задевали лодыжки катящиеся шары крапивника.