# Литературные заметки

Иосиф Иомдин

## Литературные заметки

## Зеленые рукава

Вот она, эта знаменитая песня:

Alas, my love, you do me wrong,

To cast me off discourteously.

For I have loved you well and long,

Delighting in your company.

Chorus:

Greensleeves was all my joy

Greensleeves was my delight,

Greensleeves was my heart of gold,

And who but my lady greensleeves.

Your vows youve broken, like my heart,

Oh, why did you so enrapture me?

Now I remain in a world apart

But my heart remains in captivity.

Chorus

I have been ready at your hand,

To grant whatever you would crave,

I have both wagered life and land,

Your love and good-will for to have.

Chorus

If you intend thus to disdain,

It does the more enrapture me,

And even so, I still remain

A lover in captivity.

Chorus

My men were clothed all in green,

And they did ever wait on thee;

All this was gallant to be seen,

And yet thou wouldst not love me.

Chorus

Thou couldst desire no earthly thing,

but still thou hadst it readily.

Thy music still to play and sing;

And yet thou wouldst not love me.

Chorus

Well, I will pray to God on high,

that thou my constancy mayst see,

And that yet once before I die,

Thou wilt vouchsafe to love me.

Chorus:

Ah, Greensleeves, now farewell, adieu,

To God I pray to prosper thee,

For I am still thy lover true,

Come once again and love me.

С. Маршак

Зеленые рукава

Старинный романс

Твоим зеленым рукавам

Я жизнь без ропота отдам.

Я ваш, пока душа жива,

Зеленые рукава!

За что, за что, моя любовь,

За что меня сгубила ты?

Неужто не припомнишь вновь

Того, кого забыла ты?

Твоим зеленым рукавам...

Я для тебя дышал и жил,

Тебе по капле отдал кровь,

Свою я душу заложил,

Чтоб заслужить твою любовь.

Твоим зеленым рукавам...

Я наряжал тебя в атлас

От головы до ног твоих,

Купил сверкающий алмаз

Для каждой из серег твоих.

Твоим зеленым рукавам...

Купил я красные чулки,

Расшитые узорами,

Купил тебе я башмачки

Нарядные, с подборами.

Купил гранатовую брошь,

Браслета два для рук твоих.

Таких браслетов не найдешь

Ты на руках подруг твоих.

Из серебра купил ножи,

Позолотил их заново.

У самой знатной госпожи

Такого нет приданого.

Тебе прислал я слуг своих

В твоем дому прислуживать.

В зеленый шелк одел я их,

И в галуны, и в кружево,

Чтоб на руках тебя несли

Они порой ненастною,

Чтоб не коснулась ты земли

Подошвою атласною.

Весь день твой услаждают слух

И музыка и пение.

Но ты меня, мой милый друг,

Отвергла тем не менее.

Одну надежду я таю,

Что, как ты жестока ни будь,

Любовь несчастную мою

Вознаградишь когда-нибудь!

Пусть ты глуха к моим мольбам,

Мучительница милая,

Твоим зеленым рукавам

Послушен до могилы я.

Твоим зеленым рукавам

Я жизнь безропотно отдам.

Зеленые, словно весною трава,

Зеленые рукава!

Выше приведён оригинальный текст знаменитой английской песни Greensleeves, то есть Зелёные рукава, по слухам, сочинённый прямо-таки Генрихом VIII - м. Считается, что оригинальная мелодия тоже до нас дошла. У Новеллы Матвеевой (см. ниже) - почти оригинальная.

Ещё есть варианты - более современные, постараюсь представить их более или менее хронологически. Музыка у всех замечательная, и демонстративно навеяна оригиналом. А слова иногда похожи, а иногда совсем не похожи.

Музыка: Ян Френкель Слова: Игорь Шаферан

Сколько видано

Мы обветрены, мы просолены, нам шторма нипочем

После плаванья в тихой гавани вспомнить будет о чем

Эх, сколько видано, эх перевидано

Сколько видано, перевидано, вспомнить будет о чем

Эх, сколько видано, эх перевидано

После плаванья в тихой гавани вспомнить будет о чем

Волны бесятся, и по месяцу не увидим земли

Хоть на палубу небо падает, все плывут корабли

Эх, сколько видано, эх, перевидано,

Сколько видано, перевидано, все плывут корабли

Эх, сколько видано, эх, перевидано

Хоть на палубу небо падает, все плывут корабли

И в Италии, и в Бразилии побывали с тобой

Солнца вроде бы изобилие, только тянет домой,

Эх, сколько видано, эх, перевидано,

Солнца вроде бы изобилие, только тянет домой

Не туристы мы, но на пристани мы подолгу стоим

Воздух Родины, он особенный, не надышишься им

Эх, сколько видано, эх, перевидано,

Воздух Родины, он особенный, не надышишься им

Эх, сколько видано, эх, перевидано,

Воздух Родины, он особенный, не надышишься им

Воздух Родины, он особенный, не надышишься им

(Не могу не привести напрашивающийся сегодня вариант:

Не юристы мы, но на пристани мы подолгу стоим...)

Матвеева Новелла

Любви моей ты боялся зря

Любви моей ты боялся зря -

Не так я страшно люблю.

Мне было довольно видеть тебя,

Встречать улыбку твою.

И если ты уходил к другой,

Иль просто был неизвестно где,

Мне было довольно того, что твой

Плащ висел на гвозде.

Когда же, наш мимолетный гость,

Ты умчался, новой судьбы ища,

Мне было довольно того, что гвоздь

Остался после плаща.

Ля-ля-ля, ля-ля-ля...

Теченье дней, шелестенье лет,

Туман, ветер и дождь.

А в доме события - страшнее нет:

Из стенки вынули гвоздь.

Туман, и ветер, и шум дождя,

Теченье дней, шелестенье лет,

Мне было довольно, что от гвоздя

Остался маленький след.

Когда же и след от гвоздя исчез

Под кистью старого маляра,

Мне было довольно того, что след

Гвоздя был виден вчера.

Любви моей ты боялся зря.

Не так я страшно люблю.

Мне было довольно видеть тебя,

Встречать улыбку твою.

И в теплом ветре ловить опять

То скрипок плач, то литавров медь...

А что я с этого буду иметь,

Того тебе не понять.

Ля-ля-ля, ля-ля-ля...

Тут прямая ссылка на Маяковского:

Нежные!

Вы любовь на скрипки ложите.

Любовь на литавры ложит грубый.

А себя, как я, вывернуть не можете,

чтобы были одни сплошные губы!

Но и здесь не могу остановиться, уж извините! Гениальный поэт В. В. разумеется, не мог не знать о напрашивающемся варианте:

А себя, как я, вывернуть не можете,

чтобы были одни .ные губы!

Тем более, что В. В довольно подробно писал о возможных сбоях такого рода (Как делать стихи) и очень их боялся. И в России тогда уже широко цитировался со смехом стих Брюсова к началу первой мировой войны:

Мы ветераны,

Мучат нас раны

Но продолжим!

Александр Городницкий

Моряк покрепче вяжи узлы

Моряк, покрепче вяжи узлы -

Беда идёт по пятам.

Вода и ветер сегодня злы,

И зол, как чёрт, капитан.

Пусть волны вслед разевают рты,

Пусть стонет парус тугой -

О них навек позабудешь ты,

Когда придём мы домой.

Не верь подруге, а верь в вино,

Не жди от женщин добра:

Сегодня помнить им не дано

О том, что было вчера.

За длинный стол посади друзей

И песню громко запой,-

Ещё от зависти лопнуть ей,

Когда придём мы домой.

Не плачь, моряк, о чужой земле,

Скользящей мимо бортов.

Пускай ладони твои в смоле,

Без пятен сердце зато.

Лицо закутай в холодный дым,

Водой солёной умой,

И снова станешь ты молодым,

Когда придём мы домой.

Покрепче, парень, вяжи узлы -

Беда идёт по пятам.

Вода и ветер сегодня злы,

И зол, как чёрт, капитан.

И нет отсюда пути назад,

Как нет следа за кормой.

Никто не сможет тебе сказать,

Когда придём мы домой!

И, наконец, чудная песня Градского, слова, как вы понимаете, Бёрнса в переводе Маршака:

Роберт Бернс

В полях, под снегом и дождем

В полях, под снегом и дождем,

Мой милый друг,

Мой бедный друг,

Тебя укрыл бы я плащом

От зимних вьюг,

От зимних вьюг.

А если мука суждена

Тебе судьбой,

Тебе судьбой,

Готов я скорбь твою до дна

Делить с тобой,

Делить с тобой.

Пускай сойду я в мрачный дол,

Где ночь кругом,

Где тьма кругом, -

Во тьме я солнце бы нашел

С тобой вдвоем,

С тобой вдвоем.

И если б дали мне в удел

Весь шар земной,

Весь шар земной,

С каким бы счастьем я владел

Тобой одной,

Тобой одной.

Robert Burns

Oh wert thou in the cauld blast,

On yonder lea, on yonder lea;

My plaidie to the angry airt,

Id shelter thee, Id shelter thee:

Or did Misfortunes bitter storms

Around thee blaw, around thee blaw,

Thy bield should be my bosom,

To share it a, to share it a.

Or were I in the wildest waste,

Sae black and bare, sae black and bare,

The desert were a Paradise,

If thou wert there, if thou wert there.

Or were I monarch o the globe,

Wi thee to reign, wi thee to reign;

The brightest jewel in my crown

Wad be my queen, wad be my queen.

Чтобы мы не сомневались в великой силе традиции, и даже прямой парафразы, в литературе и в культуре вообще, следует цитата из Декамерона.

Декамерон,

день 3, рассказ 5

(Но сначала очень кратко содержание рассказа 5):

Некий худородный, но богатый юноша Риччардо из Пистойи был безнадёжно влюблён в жену знатного, но жадного мессера Франческо Верджаллези, тоже из Пистойи. И этот последний воззрился на коня Риччардо, одного из самых красивых коней в городе. (Я пытаюсь для себя перевести это на сегодняшний язык - крутые машины меня не прельщают. И даже яхты! Вот если бы самолёт ...). Риччардо согласился отдать Франческо коня, при условии, что тот позволит Риччардо поговорить с его женой в его присутствии, но на расстоянии, исключающем подслушивание. Франческо, зная благородный нрав и твёрдость супруги, согласился. А ещё Франческо обязал жену ничего не отвечать на все разговоры Риччардо (что она безупречно и выполнила). Но Риччардо ухитрился говорить за двоих, и в итоге всё у них устроилось.


Риччардо произнёс такие речи, что будь я помоложе, я бы их выучил наизусть. А когда читал первый раз, 55 лет назад, скользил взглядом, дурак, спеша к сути дела. Вот отрывок. Сравните с Бёрнсом и Маршаком выше (тоже отмечено курсивом):

... Для вящей убедительности я хочу ещё прибавить, что если бы я повелевал всем миром и весь мир тот же час исполнял мои повеления, я бы это почитал не столь великой милостью судьбы, как если б я должен был по вашему приказанию сделать что-либо мне посильное, а вам приятное.

Мне кажется, Маршак переводил отчасти из Декамерона. Итальянский оригинал я привести не пытаюсь.

В горах моё сердце

Позвольте начать в неисторическом порядке, с самого свежего, что я знаю:

.......

В суету городов и в потоки машин

Возвращаемся мы - просто некуда деться!

И спускаемся вниз с покоренных вершин,

Оставляя в горах, оставляя в горах свое сердце.

.......

Разумеется, и у Ю. Визбора есть чудная песня по этому поводу. Поскольку она гораздо менее известна, чем песня Высоцкого, привожу целиком:

Я сердце оставил в Фанских горах,

Теперь бессердечный хожу по равнинам,

И в тихих беседах и в шумных пирах

Я молча мечтаю о синих вершинах.

Когда мы уедем, уйдем, улетим,

Когда оседлаем мы наши машины -

Какими здесь станут пустыми пути,

Как будут без нас одиноки вершины!

Лежит мое сердце на трудном пути,

Где гребень высок, где багряные скалы,

Лежит мое сердце, не хочет уйти,

По маленькой рации шлет мне сигналы.

Когда мы уедем, уйдем, улетим,

Когда оседлаем мы наши машины -

Какими здесь станут пустыми пути,

Как будут без нас одиноки вершины!

Я делаю вид, что прекрасно живу,

Пытаюсь на шутки друзей улыбнуться,

Но к сердцу покинутому моему

Мне в Фанские горы придется вернуться.

Когда мы уедем, уйдем, улетим,

Когда оседлаем мы наши машины -

Какими здесь станут пустыми пути,

Как будут без нас одиноки вершины!

Дальше - Расул Гамзатов:

В горах мое сердце. А сам я - внизу

Роберт Бернс

Отшумевшее лето покинуло город...

Глупый слух обо мне распустили опять.

Он ползет по шоссе, поднимается в горы,

Начинает по саклям аварским гулять.

Ходит сплетня: мол, стал я заносчивым малым,

И звучат мои песни от дома вдали,

И забыл я аулы, прижатые к скалам,

Цвет и запах родной каменистой земли.

Мол, горянок забыл, что по тропке над бездной

Носят сено с лугов на промокшей спине.

Дескать, шляпу надел я, как тазик железный,

Модный галстук, как хвостик ишачий, на мне.

Редко вижу Гуниб и хунзахские травы,

Стал чужим, неизвестно, приеду ли вновь...

Говорят, что живу я для собственной славы,

Что давно не кипит во мне горская кровь. ...

Надеюсь когда-нибудь навести порядок, и понять, чей перевод - он мне очень нравится!

Дальше Уильям Сароян: В горах моё сердце.

Ну и добрались до Бёрнса:

Robert Burns

My Heart's In The Highlands

My heart's in the Highlands, my heart is not here,

My heart's in the Highlands, a-chasing the deer;

Chasing the wild-deer, and following the roe,

My heart's in the Highlands, wherever I go.

Farewell to the Highlands, farewell to the North,

The birth-place of Valour, the country of Worth ;

Wherever I wander, wherever I rove,

The hills of the Highlands for ever I love.

Farewell to the mountains, high-cover'd with snow,

Farewell to the straths and green vallies below;

Farewell to the forests and wild-hanging woods,

Farewell to the torrents and loud-pouring floods.

My heart's in the Highlands, my heart is not here,

My heart's in the Highlands, a-chasing the deer;

Chasing the wild-deer, and following the roe,

My heart's in the Highlands, wherever I go.

Перевод, разумеется, Маршака:

Самуил Маршак

В горах мое сердце

(Из Роберта Бернса)

В горах мое сердце Доныне я там.

По следу оленя лечу по скалам.

Гоню я оленя, пугаю козу.

В горах мое сердце, а сам я внизу.

Прощай, моя родина! Север, прощай, -

Отечество славы и доблести край.

По белому свету судьбою гоним,

Навеки останусь я сыном твоим!

Прощайте, вершины под кровлей снегов,

Прощайте, долины и скаты лугов,

Прощайте, поникшие в бездну леса,

Прощайте, потоков лесных голоса.

В горах мое сердце Доныне я там.

По следу оленя лечу по скалам.

Гоню я оленя, пугаю козу.

В горах мое сердце, а сам я внизу!

А теперь вот прыжок на 800 лет:

Иегуда Галеви, классический еврейский поэт и философ, живший в мусульманской Испании XI-XII веков. Он автор очень известной книги Кузари, написанной по-арабски, и потом переведённой на иврит и другие языки. В Кузари обсуждается принятие Хазарами иудаизма. Иегуда Галеви, под шум крестовых походов, дважды съездил на Святую Землю, и второй раз, предположительно, был убит в Иерусалиме. Его стих Сердце моё на востоке учат в израильских школах:

Сердце моё на востоке ליבי במזרח

ליבי במזרח ואנוכי בסוף מערב -

איך אטעמה את אשר אוכל ואיך יערב?

איכה אשלם נדרי ואסרי, בעוד

ציון בחבל אדום ואני בכבל ערב?

ייקל בעיני עזוב כל טוב ספרד,

כמו ייקר בעיני ראות עפרות דביר נחרב!

СЕРДЦЕ МОЕ НА ВОСТОКЕ

Я на Западе крайнем живу, - а сердце мое на Востоке.

Тут мне лучшие яства горьки - там святой моей веры истоки.

Как исполню здесь, в чуждом краю, все заветы, обеты, зароки?

Я у мавров в плену, а Сион - его гнёт гнёт Эдома жестокий!

Я всю роскошь Испании брошу, если жребий желанный, высокий

Мои очи сподобит узреть прах священных руин на Востоке!

Перевод Л.Пеньковского

Этот перевод довольно точный, и поэтически он мне нравится. Как утверждает интернет, по музыке стихи Галеви почти арабские, и оригинал и перевод это поддерживают. Вот ещё английский перевод:

My heart is in the east, and I in the uttermost west--

How can I find savour in food? How shall it be sweet to me?

How shall I render my vows and my bonds, while yet

Zion lieth beneath the fetter of Edom, and I in Arab chains?

A light thing would it seem to me to leave all the good things of Spain --

Seeing how precious in mine eyes to behold the dust of the desolate sanctuary.

Sources: Translated from the Hebrew by Nina Salaman, 1924

Учитывая всё это, я считаю, что и последнюю строчку Сердца в горах Маршак перевёл не из Бёрнса, а из Иегуды Галеви - из Бёрнса должно было звучать примерно так:

Гоню я оленя, ждёт где-то козёл.

В горах мое сердце, куда б я ни шёл!

My heart's in the Highlands, wherever I go.

Это шутка, конечно, но это почти подстрочник, при всей его очевидной поэтической неприемлемости. Но великий Маршак, если бы захотел - уж он-то перевёл бы поточнее. А он пошутил, и перевёл последнюю строчку не из Бёрнса, а из Иегуды Галеви. Тем более, что на иврите двигаться в сторону страны Израиля - это подниматься, а удаляться оттуда - спускаться, даже если вы прёте на Эверест!

Я хотел бы верить, что великое стихотворение Бёрнса написано под влиянием великого стихотворения Сердце моё на востоке. Об этом говорят не только первая и последняя строчки, но и весь строй последующего. Шотландские протестанты очень хорошо знали Ветхий Завет, а может быть, хоть отчасти, и классическую еврейскую поэзию.

Без подражания и парафразы литература и вообще искусство не могут существовать. Но никаких прямых связей и подтверждений я на интернете пока найти на смог. Кроме того, что Роберта Бернса по рождению звали Rabbie Burns, что, кажется, никакого отношения к евреям не имеет. А ещё, в каком-то люксовом шотландском христианском отеле в Тверии устраивают ужины имени Р. Бёрнса. Я даже видел меню, но на вид не разберёшь, стоит ли дело того.

А насчёт пользы изучения Ветхого Завета есть ещё и следующее подтверждение: один английский полковник, воевавший с турками в стране Израиля вместе с Алленби, в своей книге вспоминает такую вот историю. Ему нужно было взять турецкую позицию в северной Самарии, плотно защищённую высоким холмом. Ночью перед атакой полковник вспомнил, что когда-то царь Шауль должен был сделать в точности то же самое. Шаулю тогда помог местный следопыт, указавший обходную тропинку. Утром полковник нашёл тропинку Шауля, повёл по ней свой полк, и выбил турок почти без потерь.

Но, кроме воспоминаний 3000-тысячелетней давности, не мог этот полковник не думать о том, что он первый, после крестоносцев, пытается выбить Святую Землю из рук неверных! Наполеон - не в счёт, там было несерьёзно. Как Святая Земля прессует историю!

## Кладовщицы и кумы

Когда мой внук готовился к службе в армии, он мне, как ветерану, рассказал несколько интересных историй с этой стороны. В частности, рассказал он мне об одной подготовительной встрече, где им объясняли, что поскольку девушки теперь служат во всех частях Армии Обороны Израиля, следует придерживаться при контактах с ними строго определённых правил. Внук мне эти правила в деталях не излагал, а я и не настаивал. Но, кажется, слегка подмигнув мне, внук ещё сказал, что в конце им почти прямым намёком пояснили, что с кладовщицами можно.


Я хохотал минут пять: дело в том, что есть одна новелла из Декамерона, прямо на эту тему. Я предложил внуку свою версию этой новеллы, довольно сильно уклоняющуюся от оригинала, и, надеюсь, его тоже посмешил. Вот эту свою версию я и излагаю ниже. Очень советую прочесть и первоисточник - это десятый рассказ седьмого дня Декамерона.

Итак, жили-были в Сиенне два молодых человека низшего состояния, из коих одного звали Тингоччо Мини, другого Меуччо ди Тура, а проживали они у ворот Салайя. Оба были очень набожными и благочестивыми людьми, часто ходили в церковь, и соблюдали все заповеди (христианские, разумеется). Но очень хотелось им раздобыть достоверные сведения, что на самом деле делается на том свете. И поэтому дали они друг другу такое обещание: кто первый умрёт, тот постарается прийти к оставшемуся в живых и осведомить его.


Через некоторое время случилось Меуччо влюбиться в свою куму. Он мучился, но будучи благочестивым христианином, не смел к ней, как к родственнице, и приблизиться. Так они и жили, и вот, по прошествии лет, Тингоччо умирает. Меуччо с нетерпением ждёт вестей с того света, но ничего нет. Проходят годы, все стареют, а ответа нет. И вот, как-то ночью, разражается страшная буря. Сверкают молнии, грохочет гром, дождь бьёт в окно. И вдруг Меуччо слышит, сквозь громы и удары дождя, громкий стук в окно. Меуччо открывает окно, и видит призрак своего друга Тингоччо. С кумушками можно! - говорит Тингоччо и исчезает.

Когда-то я рассказывал эту историю (в версии как выше) трём молодым красивым девушкам. Одна из них в итоге заявила: С Иомдиным можно. Вот это награда! Стоит интересоваться старой литературой! А теперь я знаю, с серьёзным запозданием, к сожалению, что и с кумушками, и с кладовщицами, и с Иомдиным можно.

## Искусство перевода

Призрак бродит по Европе, призрак

коммунизма

Помните ли Вы книгу Дaниила Гранина Иду на грозу? Там один советский супермен 1960-х (физик, разумеется, по фамилии Тулин) приходит в смежный НИИ, но рангом пониже, чем его собственный НИИ, и выкаблучивается (глумится, то есть). В него немедленно влюбляется (по-хорошему, по-советски, разумеется - в те времена нынешнее семирадужное сексуальное раздолье никому и в страшном сне, с серой и огнём, не снилось), очень молодой сотрудник этого смежного НИИ, по имени Ричард. Потом, ближе к концу книги, Тулин у Ричарда отбивает девушку, и тот погибает. Я не иронизирую - я люблю эту книгу, видел в жизни много похожего, к счастью, кроме развязки, и просто излагаю краткое содержание предыдущих глав.

Так вот, Тулин оказывается у архивных полок - собрания трудов института. Я щедро процитировал бы для тех, кому было бы приятно вспомнить, но мне нужны только несколько строчек, выделенных ниже.

Стеллажи сверху донизу были плотно заставлены пыльными томами - научные отчеты со дня основания лаборатории. Под самым потолком стояли тома в старинных переплетах, обклеенных мраморной бумагой с красноватыми прожилками, с тиснеными золотом корешками. Затем шли переплеты из дешевого синего картона, из рыжеватых канцелярских папок - переплеты военных лет с выцветшими чернильными надписями, и последних лет - в толстом коричневом дерматине. Вид этих стеллажей настроил Тулина иронически: - "Урны с прахом обманутых надежд давно ушедших поколений... Кладбище несбывшихся мечтаний... Сколько никчемной добросовестности!"

.....

И наконец:

- Поставщики архива, работаете на это кладбище во имя грызущей критики мышей.

- Сила! - восхитился Ричард.

- Это не я, это Маркс.

....

Наконец, Тулин откланивается: Я оставляю вас, мученики науки.

Ричард отправился его провожать. ...

На этом цитату из Дaниила Гранина пора закончить. Как-то, совсем недавно, лет пятнадцать или двадцать назад, я оказался, вместе с моим коллегой и хорошим знакомым, рядом с двумя шкафами, содержащими книги, написанные членами нашего факультета. Я не знаю, много ли это, или мало для хорошего факультета - два шкафа книг. Скажем так, не катастрофа. Была там, в этих двух шкафах, где-то (хоть я её по началу и не видел) и моя книга, и книга моего собеседника, оказавшаяся рядом с моей. Как Вы догадываетесь, бес попутал, не удержался я, и процитировал из приведённого выше:

Поставщики архива, работаете на это кладбище во имя грызущей критики мышей, по-русски, разумеется. Немецкого оригинала я никогда до тех пор и не знал. Посмаковали мы немного Маркса, собирались уж и разойтись, но вмешался ещё один коллега (далее К), по-русски не понимающий, но интересующийся. Я взялся ему перевести и объяснить. Извините, дальше будут выражения на иврите и по-немецки. Я сделаю все возможные усилия, чтобы это не помешало читающим по-русски.

Мой дословный перевод грызущей критики мышей звучал так:

." "


Как вскоре выяснилось, это был очень точный перевод, слово в слово, но мой коллега-абориген К, человек очень начитанный, протестующе замахал руками: - дескать, полный нонсенс. Единственный достойный выход был - обратиться к немецкому оригиналу. К знает немецкий гораздо лучше меня, но в тот момент мне просто нечего было сказать, так что я перевёл разговор на диеты, которым он тоже не чужд, и мягко затормозил, надеясь наутро что-нибудь да придумать.

Наутро, как любой нормальный человек, я полез на Гугл, по-русски, разумеется, и не был разочарован. Гугл узнал и Гранина (которого я помнил довольно приблизительно), и выдал мне массу ссылок на классиков марксизма-ленинизма. Кажется, впервые эта крылатая фраза, насчёт мышей, отпечаталась в предисловии к книге Маркса К Критике Политической Экономии (1859). Вот соответствующая цитата:

Рукопись - в объеме двух толстых томов в восьмую долю листа - давно уже прибыла на место издания в Вестфалию, когда нас известили, что изменившиеся обстоятельства делают ее напечатание невозможным. Мы тем охотнее предоставили рукопись грызущей критике мышей, что наша главная цель - уяснение дела самим себе - была достигнута.

Маркс (и Энгельс) так полюбили эту шутку, что поместили её ещё и в манифест компартии, и ещё куда-то. Деваться некуда, надо копнуть и по-немецки. Сделать это оказалось несравнимо труднее, чем по-русски. Я грубо перевёл фразу грызущая критика мышей на какое-то подобие немецкого, добавил Маркса, но Гугл отплюнулся - не знает он, дескать, ничего похожего. Похоже, классики марксизма-ленинизма, писавшие по-немецки, не так востребованы на родине, как на Руси! Пришлось, с помощью того же Гугла, перебирать всевозможные варианты перевода каждого слова, предлагать великому Гуглу все мыслимые и немыслимые комбинации, и в конце концов, я таки получил желанный ответ:

Wir uberliesen das Manuskript der nagenden Kritik der Mause um so williger, als wir unsern Hauptzweck erreicht hatten - Selbstverstandigung. Karl Marx - Zur Kritik der Politischen Oekonomie, Vorwort.

Мы тем охотнее предоставили рукопись грызущей критике мышей, что наша главная цель - уяснение дела самим себе - была достигнута.

Ура! Вот он, желанный оборот:

Die nagende Kritik der Mause - грызущая критика мышей.

Из моих скромных предыдущих сведений, и из разговоров с К, в общем, стало понятно: смысловые (этимологические, извините за выражение) поля у русского слова грызть, и у немецкого слова nagen, с одной стороны, против ивритского слова לכרסם, с другой стороны, совершенно не совпадали. Дословный перевод с одного языка на другой в этой ситуации, практически, исключён. (Но почувствовать, о чём речь, и перевести не дословно, но эмоционально близко к оригиналу, а иногда ещё и звучно, а иногда ещё и поразительно талантливо, вполне возможно - примеры у всех перед глазами).

Как же объяснить всё это моему коллеге-аборигену? Он хоть и вправду, человек очень начитанный, но с литературным переводом знаком, кажется, мало. Ему даже один раз понравился мой короткий перевод на иврит из Гёте! В данном случае я знал цитату тоже из Гёте с нужным словом (см. ниже), но найти на Гугле современные цитаты с его желаемым употреблением не смог. Видимо, как и предполагал мой коллега, это немецкое слово давно вышло из пользования. Вот уж и правда - совершенно разные смысловые поля! Значит, русскому языку повезло, по крайней мере, по сравнению с ивритом. На сегодняшний живой русский любимую шутку классиков марксизма-ленинизма перевести можно, а на иврит нельзя!

Мне осталось попытаться всё это объяснить моему коллеге К. Следующий мой пример его, вроде, убедил: по-русски можно сказать жена грызёт мужа днём и ночью, а на иврите совершенно невозможно сказать

"אישה מכרסמת את בעלה יום ולילה".

Он согласился. Но тут же полез проверять по-английски. Немедленный перевод: gnaw, есть ещё nibble, fester. Всё это, как и можно было ожидать, напрямую на русский переводится грызть, жевать, и т.д., а на иврит - לכרסם. Выражений, похожих на вышеприведённое русское, найти с первого захода и на английском не удалось. Кажется, из проверенных наречий крупно повезло с марксизмом только русскому языку! Может, ещё китайскому, но это труднее проверить.

Какая польза русскому народу от того, что нам так задолбили в голову эту дребедень: манифест компартии, прочие сочинения классиков марксизма-ленинизма?

Вот плоды моих скромных поисков в этом направлении - мало, но не совсем пустяк:

• Частушка.

У милёнка Вани в жопе

Провалилась клизма.

Призрак бродит по Европе,

призрак коммунизма

• Анекдот. (Спасибо рассказчику)

Две мыши доедают в архиве плёнку знаменитого фильма. Одна говорит другой: - А книга-то получше была!

Осталось привести знаменитейшую песню Гёте (из Фауста, там её Мефистофель поёт пьяным студентам в погребке Ауэрбаха в Лейпциге. Я, наконец, пару лет назад побывал в этом погребке. Ничего, довольно вкусно, но то отделение, где Мефистофель сверлил столы, закрыто).

Es war einmal ein Knig,

Der hatt' einen grossen Floh,

Den liebt' er gar nicht wenig,

Als wie seinen eig'nen Sohn.


Da rief er seinen Schneider,

Der Schneider kam heran:

"Da, mis dem Junker Kleider

Und mis ihm Hosen an!"

In Sammet und in Seide

War er nun angetan,

Hatte Bander auf dem Kleide,

Und hatt' ein Kreuz daran.

Und war sogleich Minister,

Und hatt' einen grossen Stern.

Da wurden seine Geschwister

Bei Hof auch grosse Herrn.

Und Herrn und Frau'n am Hofe,

Die waren sehr geplagt,

Die Knigin und die Zofe

Gestochen und genagt,

Und durften sie nicht knicken

Und weg sie jucken nicht.

Wir knicken und ersticken

Doch gleich, wenn einer sticht.

Слово грызть - nagen, о котором мы так долго уже пишем, в пятой строке снизу, в

конце (в пассивной форме). Подстрочный

перевод шестой и пятой снизу строчек примерно такой: королева

и её фрейлины были искусаны и изгрызены (genagt).

Точный перевод всего стиха на русский сильно затрудняется тем, что по-немецки

блоха (Floh) мужского рода.

.

Перевод Пастернака

Жил-был король державный

С любимицей блохой.

Он был ей друг исправный,

Защитник неплохой

И объявил он знати:

"Портному прикажу

Ей сшить мужское платье,

Как первому пажу".

И вот блоха в одеже,

Вся в бархате, в шелку,

Звезда, как у вельможи,

И шпага на боку.

Сенаторского чина

Отличья у блохи.

С блохой весь род блошиный

Проходит на верхи.

У всех следы на коже,

Но жаловаться страх,

Хоть королева тоже

В укусах и прыщах.

Блохи не смеют трогать,

Ее боится двор,

А мы блоху под ноготь,

И кончен разговор!

..

Есть знаменитейший романс на эти слова Гёте:

Музыка - Модест Петрович Мусоргский, перевод слов А. Н. Струговщикова

Жил-был король, когда-то

При нём блоха жила.

Блоха, блоха.

Милей родного брата

Она ему была.

Ха-ха-ха-ха-ха блоха.

Зовёт король портного:

"Послушай ты, чурбан,

Для друга дорогого

Сшей бархатный кафтан".

Блохе, да да хе-хе-хе-хе-хе блохе.

Хе-хе-хе-хе-хе кафтан,

Вот в золото и бархат

Блоха наряжена

И полная свобода

Ей при дворе дана.

При дворе хе-хе-хе-хе-хе

блохе ха-ха-ха,

Ха-ха-ха-ха-ха-ха блохе.

Король ей сан министра

И с ним звезду даёт,

И с нею и другие

Пошли все блохи в ход ха-ха.

И самой Королеве

И фрейлинам ея

От блох не стало мочи,

Не стало и житья ха-ха.

И тронуть-то боятся

Не то чтобы их бить,

А мы, кто стал кусаться,

Тотчас давай душить

Так что, я думаю, не нужно отряхиваться от забытого слова грызть - nagen - столько можно накопать! Чего и себе и Вам от души желаю!

Как поэзия может помочь в математике

Однажды мне пожаловался один знакомый математик, что к его работам потеряли интерес. Он начитанный человек, и я с деланым возмущением на него накинулся: ты что, чудак, забыл, что и к Александру Сергеевичу потеряли интерес, причём именно тогда, когда он закончил Полтаву? Мы шли вдоль чудного бразильского пляжа, и я с удовольствием и со вкусом напомнил моему коллеге, как отреагировал Пушкин:

Поэт! не дорожи любовию народной.

Восторженных похвал пройдет минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,

Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа тебя бранит

И плюет на алтарь, где твой огонь горит,

И в детской резвости колеблет твой треножник.

Я даже подпустил, под сурдинку: К ногам народного кумира Не клонит гордой головы, не пытаясь развивать дальше эту опасную тему. Не всякое лыко в строку! Я не стал также вдаваться в сравнительный анализ нашей, то есть, моей и его, и Пушкина ситуаций: Пушкина бранит, и плюет на алтарь, где его огонь горит, целая толпа, а на наши, мои и его, труды хоть бы один чудак пришёл и плюнул! Я бы такому на месте рюмку водки бы налил! Но, как я уже заметил, не всякое лыко в строку! Насколько могу судить, чудеса бразильского пляжа и здоровое отношение А. С. к gloria mundi, которая вот прямо sic transit, на наших глазах, на моего знакомого подействовали в правильном направлении.

Другой раз я ехал по американскому хайвэю с другим своим коллегой. Тот был за рулём, я рядом, а сзади его новая подруга. Мы говорили о нашей работе, и неожиданно он заявил претензии на некий результат, который я искренне считал своим. Я присутствовал ранее при разборках моего приятеля с другими математиками по поводу авторских прав.

Были случаи, когда эти споры происходили в моём кабинете в университете Беер-Шевы, и я в мою комнату заходить не решался, пока дуэлянты оттуда не вываливались, сильно потрёпанные. Вывод был однозначный - мне следовало действовать очень осмотрительно! Тем более, что я совершенно не был знаком со взглядами его подруги по этому поводу. Первым делом я искренне заметил, что, на мой взгляд, результат, о котором мы говорим, не стоит споров. Некий промежуточный шаг по дороге к известной проблеме. Вот если бы мы эту проблему осилили, можно было бы и поспорить, а так А после этого я довольно настойчиво стал цитировать:

Пускай

за гениями

безутешною вдовой

Плетется слава

в похоронном марше -

Умри, мой стих,

умри, как рядовой,

Как безымянные

на штурмах мерли наши!

Мне наплевать

на бронзы многопудье,

Мне наплевать

на мраморную слизь.

Сочтемся славою -

ведь мы свои же люди, -

Пускай нам

общим памятником будет

Построенный

в боях

социализм.

Поскольку я сейчас пишу эти строки, успех моего поэтического выступления был несомненный. Кстати, знаете, почему Маяковский разбивал строчки лесенкой? Платили тогда по числу строк! Есенин тоже пробовал, но не вышло, плюнул. Каждый пишет, как он дышит!

На всякий случай держу в запасе ещё несколько стихов, в частности, чудные строчки Баратынского:

Мой дар убог и голос мой не громок,

Но я живу, и на земли мое

Кому-нибудь любезно бытие:

Его найдет далекий мой потомок

В моих стихах: как знать? душа моя

Окажется с душой его в сношенье,

И, как нашел я друга в поколенье,

Читателя найду в потомстве я.

Пушкин о русских, украинцах, поляках, евреях, и о всяких прочих шведах

Несомненно, Пушкин, в основном, пишет о русских. С этого и начнём. Все знают, что главный герой Бориса Годунова - это народ. Нас этому учили под палкой, наверное, и сегодня так русских учат. Понимаю и принимаю! Дай-то Бог, поэзия Пушкина сильнее любой мрази! Но что делает народ? Последняя ремарка в Борисе Годунове - Народ безмолвствует.

Сами понимаете, есть и другие общеизвестные соображения к Борису Годунову, которым в школе не учат, но задуматься они заставляют. Например, несомненно, что эта драма начинается с убийства младенца царевича Дмитрия (см. разговор Воротынского и Шуйского, открывающий Бориса Годунова), и убийством младенца и заканчивается:

МОСАЛЬСКИЙ:

Народ! Мария Годунова и сын ее Феодор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы.

Народ в ужасе молчит.

Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!

Народ безмолвствует.

Конец

Но есть в Борисе Годунове ещё один младенец, посредине, ещё пострашнее:

Народ собрался у Новодевичья Монастыря, умоляют Бориса принять корону. Что происходит, народ понимает плохо.

Баба

(с ребенком)

Агу! не плачь, не плачь; вот бука, бука

Тебя возьмет! агу, агу!.. не плачь!

....

Вдруг все начинают валиться на колени, и плачут

....

Послушай! что за шум?

Народ завыл, там падают, что волны,

За рядом ряд... еще... еще... Ну, брат,

Дошло до нас; скорее! на колени!

Народ

(на коленах. Вой и плач)

Ах, смилуйся, отец наш! властвуй нами!

Будь наш отец, наш царь!

Один

(тихо)

О чем там плачут?

Другой

А как нам знать? то ведают бояре,

Не нам чета.

Баба

(с ребенком)

.

Ну, что ж? как надо плакать,

Так и затих! вот я тебя! вот бука!

Плачь, баловень!

(Бросает его об земь. Ребенок пищит.)

Ну, то-то же.

Пушкин абсолютно беспощаден к русским, как и к другим народностям земли.

Балда (из Сказки о попе и работнике его Балде) фигура, несомненно, симпатичная!

...

Попадья Балдой не нахвалится,

Поповна о Балде лишь и печалится,

Попенок зовет его тятей;

Кашу заварит, нянчится с дитятей.

...

Но вот приходит срок расплаты:

...

Бедный поп

Подставил лоб:

С первого щелка

Прыгнул поп до потолка;

Со второго щелка

Лишился поп языка;

А с третьего щелка

Вышибло ум у старика.

А Балда приговаривал с укоризной:

Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной.

Да, жестоко расплатился поп за грех, вроде, и невеликий - погнался поп за дешевизной. Как тут не вспомнить Пушкина же, из Капитанской дочки - Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!


В черновиках Капитанской дочки есть расширенный вариант:Не приведи Бог видеть русский бунт - бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка.


Не могу даже посметь обсуждать сегодня эти страшные слова Пушкина, столь ужасно подтвердившиеся за 200 лет.Несколько слов об украинцах у Пушкина. На самом деле, в Полтаве он пишет с большим уважением об украинском освободительном движении:

Украйна глухо волновалась,

Давно в ней искра разгоралась.

Друзья кровавой старины

Народной чаяли войны,

Роптали, требуя кичливо,

Чтоб гетман узы их расторг,

И Карла ждал нетерпеливо

Их легкомысленный восторг.

Вокруг Мазепы раздавался

Мятежный крик: пора, пора!

Но старый гетман оставался

Послушным подданным Петра.

Храня суровость обычайну,

Спокойно ведал он Украйну,

Молве, казалось, не внимал

И равнодушно пировал.

Что ж гетман? - юноши твердили,

Он изнемог; он слишком стар;

Труды и годы угасили

В нем прежний, деятельный жар.

Зачем дрожащею рукою

Еще он носит булаву?

Теперь бы грянуть нам войною

На ненавистную Москву!

Когда бы старый Дорошенко,

Иль Самойлович молодой,

Иль наш Палей, иль Гордеенко

Владели силой войсковой;

Тогда б в снегах чужбины дальной

Не погибали казаки,

И Малороссии печальной

Освобождались уж полки.

Так, своеволием пылая,

Роптала юность удалая,

Опасных алча перемен,

Забыв отчизны давний плен,

Богдана счастливые споры,

Святые брани, договоры

И славу дедовских времен.

И вот ещё:

... И весть на крыльях полетела.

Украйна смутно зашумела:

Он перешел, он изменил,

К ногам он Карлу положил

Бунчук покорный. Пламя пышет,

Встает кровавая заря

Войны народной.

Кто опишет

Негодованье, гнев царя?

Гремит анафема в соборах;

Мазепы лик терзает кат.

На шумной раде, в вольных спорах

Другого гетмана творят. ...

(Уж при Петре - то, в вольных спорах?)

Но слова Пушкина беспощадны, и глубоко уважительны:

Встает кровавая заря

Войны народной.

Вообще, если судить по Полтаве, Пушкин очень любил Украину. Напомню только волшебные строчки:

...

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы.

Луна спокойно с высоты

Над Белой-Церковью сияет

И пышных гетманов сады

И старый замок озаряет.

И тихо, тихо всё кругом;

Но в замке шопот и смятенье.

...

Дальше - о пытках Кочубея. Здесь пора сменить тему. Пушкин начал в русской литературе почти всё, что в ней потом цвело, в том числе, и социалистический реализм! Поскольку большинство возможных читателей, даже моего возраста, уже наверняка подзабыли, что это такое, напоминаю с помощью старой притчи:

Жил был когда - то один король, хромой на одну ногу, кривой на один глаз, и вообще, не слишком благообразный. И тем не менее, захотел этот король запечатлеться на портрете. Призвал он художника, который очень постарался, и изобразил короля на портрете, ну прямо как он есть. Королю результат, естественно, не понравился, и он отрубил художнику голову. Так погиб критический реализм. Следующий художник изобразил короля красавцем с двумя стройными ногами, и с двумя сверкающими глазами. Королю результат, естественно, понравился. Но он понимал, что народ не поверит! На всякий случай он отрубил и этому художнику голову. Так погиб романтизм. Третий художник посадил короля на коня, так чтобы хромой ноги не было видно, дал ему в руку подзорную трубу, так, чтобы закрыть кривой глаз, и в этом виде изобразил всё остальное довольно похоже. Королю результат понравился настолько, что он немедленно заказал художнику портреты всего своего семейства, а потом и всех придворных. Так родился и расцвёл социалистический реализм!

Я позволяю себе ниже что-то говорить об истории. Все мои сведения почерпнуты из пары любимых книг и из интернета, и за неизбежные ошибки заранее извиняюсь!

Пушкин пишет о пытках, которые претерпел Кочубей, переданный Петром в полную власть Мазепы. То, что Пётр отдал Кочубея и Искру Мазепе - правда (если верить интернету, Б. Акунину, и Пушкину). По Пушкину, целью Мазепы в пытках Кочубея, были клады, якобы утаённые Кочубеем от казны. Эта версия, и насчёт пыток у Мазепы, и насчёт кладов Кочубея, считается сегодня неподтверждённой. Но точно известно, что Кочубея и Искру пытали в ставке Петра, куда Кочубей сам явился, поскольку донос, посланный с казаком, (об этом ниже) не был услышан. Сохранилось письмо Меньшикова Петру, где он просит у царя разрешения не пытать больше Кочубея, иначе подохнет, собака, до казни.

Б. Акунин, в томе История Российского государства. Царь Пётр Алексеевич, излагает немного другую версию (которой я верю больше): Пётр поручил следствие по делу Кочубея и Искры главе Посольского приказа Гавриилу Головкину - который и сделал то, что на моём интернете приписывается Меньшикову - под пыткой добился отказа Кочубея и Искры от своих показаний. А письмо Головкина Петру звучит так (по Акунину): Понеже Кочубей зело стар и дряхл безмерно, того ради мы его более пытать опасались, чтоб прежде времени не издох.

Об этом Пушкин ничего не пишет, зато пишет о пытках у Мазепы. Его право - но, согласитесь, соцреализм родился и торжествует. Левый бок царя остался во тьме. Возможно, Пушкин вполне сознательно принял решение солгать: надо было выживать! И помогло на пару лет. Он прекрасно понимал, уже задолго до возраста 30 лет, когда он писал Полтаву, что пройдёт тысяча, две тысячи лет, и о Мазепе, Петре, и их взаимоотношениях люди будут знать примерно столько же, сколько мы сегодня знаем о династических проблемах римских императоров - а его, Пушкина, читать будут, как мы сегодня читаем, потрясённые и благоговеющие, Гомера, Овидия, Горация и Катулла. Кому повезёт, в оригинале, а кому нет (включая автора) - в переводах. Убеждён, Овидий, Гораций и Катулл тоже придерживались строгих правил соцреализма, иначе бы не выжили.

Возвращаясь на грешную землю, вспомним, что у Пушкина донос Кочубея Петру везёт некий казак. Помните этот чудный стих:

Кто при звездах и при луне

Так поздно едет на коне?

Чей это конь неутомимый

Бежит в степи необозримой?

Казак на север держит путь,

Казак не хочет отдохнуть

Ни в чистом поле, ни в дубраве,

Ни при опасной переправе.

Как сткло булат его блестит,

Мешок за пазухой звенит,

Не спотыкаясь, конь ретивый

Бежит, размахивая гривой.

Червонцы нужны для гонца,

Булат - потеха молодца,

Ретивый конь - потеха тоже,

Но шапка для него дороже.

За шапку он оставить рад

Коня, червонцы и булат,

Но выдаст шапку только с бою,

И то лишь с буйной головою.

Зачем он шапкой дорожит?

Затем, что в ней донос зашит,

Донос на гетмана-злодея

Царю Петру от Кочубея.

У Пушкина этот казак был безнадёжно влюблён в Марию (на самом деле Матрёну) - дочь Кочубея, соблазнённую Мазепой. Его смерть - тоже нешуточный эпизод в Полтаве, это случилось в разгаре полтавской битвы:

Мазепа, в думу погруженный,

Взирал на битву, окруженный

Толпой мятежных казаков,

Родных, старшин и сердюков.

Вдруг выстрел. Старец обратился.

У Войнаровского в руках

Мушкетный ствол еще дымился.

Сраженный в нескольких шагах,

Младой казак в крови валялся,

А конь, весь в пене и пыли,

Почуя волю, дико мчался,

Скрываясь в огненной дали.

Казак на гетмана стремился

Сквозь битву с саблею в руках,

С безумной яростью в очах.

Старик, подъехав, обратился

К нему с вопросом. Но казак

Уж умирал. Потухший зрак

Еще грозил врагу России;

Был мрачен помертвелый лик,

И имя нежное Марии

Чуть лепетал еще язык.

Пушкин абсолютно беспощаден (как и сама жизнь - можно бы сказать, но художник волен чего-то и не заметить): ... У Войнаровского в руках

Мушкетный ствол еще дымился ... . Вот и вся любовь.

Этот казак и вправду существовал, и (по интернету) даже был евреем - выкрестом в первом поколении. Не знаю, правда ли это, и, если правда (или неправда), знал ли об этом Пушкин.

Хочу объяснить одно слово выше, которого я не знал: сердюки - это наёмные пехотные полки на Правобережной, позже Левобережной Украине, содержавшиеся за счёт гетманской казны и выполнявшие роль личной гвардии гетмана. Сердюцкие части составляли основу гетманского войска, получали жалованье и использовались для охраны и боевых действий. Фамилия Сердюк также широко распространена.

По этому поводу - лирическое отступление:

- Сейчас перед вами выступит сионист Пердюк. Извините, я оговорился! Сейчас перед вами выступит пианист Сердюк.

Чтобы закончить с русскими у Пушкина, два слова о князе Горчакове. Это лицейский соученик Пушкина. Вспомним это чудное стихотворение:

Товарищам

Промчались годы заточенья;

Недолго, мирные друзья,

Нам видеть кров уединенья

И царскосельские поля.

Разлука ждет нас у порогу,

Зовет нас дальний света шум,

И каждый смотрит на дорогу

С волненьем гордых, юных дум.

Иной, под кивер спрятав ум,

Уже в воинственном наряде

Гусарской саблею махнул -

В крещенской утренней прохладе

Красиво мерзнет на параде,

А греться едет в караул;

Другой, рожденный быть вельможей,

Не честь, а почести любя,

У плута знатного в прихожей

Покорным плутом зрит себя;

Лишь я, судьбе во всем послушный,

Счастливой лени верный сын,

Душой беспечный, равнодушный,

Я тихо задремал один

Равны мне писари, уланы,

Равны законы, кивера,

Не рвусь я грудью в капитаны

И не ползу в асессора;

Друзья! немного снисхожденья -

Оставьте красный мне колпак,

Пока его за прегрешенья

Не променял я на шишак,

Пока ленивому возможно,

Не опасаясь грозных бед,

Еще рукой неосторожной

В июле распахнуть жилет.

1817 г.

Там есть такие строчки:

...

Другой, рожденный быть вельможей,

Не честь, а почести любя,

У плута знатного в прихожей

Покорным плутом зрит себя; ...

Я думаю, это о Горчакове. И если это и в правду так, то как показала жизнь, это было и жестоко, и несправедливо. Князь Горчаков, и в самом деле, почти сразу начал многообещающую карьеру в Министерстве Иностранных дел. Но жизнь решает по-своему. После восстания декабристов аресты тянулись ещё долго, и Горчаков как-то успел связаться с лицейскими друзьями-декабристами, и предложить Пущину и Кюхельбекеру заграничные паспорта. Если бы они согласились, то точно бы успели уехать. Но они не согласились. А с Николаем Горчаков в серьёз не ужился (а Пушкин пытался - что вышло, мы знаем). Горчаков продолжил свою карьеру на разных, не слишком почётных, дипломатических постах, в основном за границей, до Крымской войны 1853-1856-го года. После поражения России в этой войне, Горчакову приписывают дипломатическое спасение России на мирном конгрессе (Николай умер в 1855-м). После этого Горчаков достиг всей мыслимой славы и чинов, став канцлером. Зато после нелёгкой, но серьёзной победы России над Турцией в балканской войне 1877-го года, Горчакову же приписывают дипломатическое поражение России на последовавшем мирном конгрессе. Ему было уже почти 80 лет, и утверждается, что Дизраели, склонившись сзади, читал депеши Александра II-го в руках Горчакова. (А понимал ли Дизраели по-русски? И писал ли Александр Горчакову по-русски?)

У Пушкина есть стихи к Горчакову и подобрее, чем в начале, например (это из 19 октября 1825-го года):

... Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,

Хвала тебе - фортуны блеск холодный

Не изменил души твоей свободной:

Все тот же ты для чести и друзей.

Нам разный путь судьбой назначен строгой;

Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:

Но невзначай проселочной дорогой

Мы встретились и братски обнялись. ...

И ещё одна строфа там же, о которой Пушкин не мог знать, что это про Горчакова.

... Пируйте же, пока еще мы тут!

Увы, наш круг час от часу редеет;

Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет;

Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;

Невидимо склоняясь и хладея,

Мы близимся к началу своему...

Кому ж из нас под старость день лицея

Торжествовать придется одному?

Несчастный друг! средь новых поколений

Докучный гость и лишний, и чужой,

Он вспомнит нас и дни соединений,

Закрыв глаза дрожащею рукой...

Пускай же он с отрадой хоть печальной

Тогда сей день за чашей проведет,

Как ныне я, затворник ваш опальный,

Его провел без горя и забот.

Но дружбы так и не получилось. И Горчаков, вроде бы, кому-то из друзей признавался, что стихов Пушкина он не понимает.

Перейдём к евреям у Пушкина (не считая вышеупомянутого казака). В. Жаботинский ставит эпиграфом к своему фельетону Русская ласка, посвящённому евреям в классической русской литературе, такую строчку из Пушкина:

Ко мне постучался презренный еврей.

Я категорически рекомендую каждому русскому еврею, влюблённому в русскую культуру так, как я до сего дня, прочесть фельетон Жаботинского Русская ласка. Это жестокое упражнение, но необходимое, для каждого русского еврея, тем более, для еврея, влюблённого в русскую культуру так, как я.

Через некоторое время К. Чуковский (одесский друг Жаботинского, и тоже еврей, хотя в этом случае всё не так просто), возражает Жаботинскому, вооружившись такой цитатой:

Кто сей народ? и что их сила,

И кто им вождь, и отчего

Сердца их дерзость воспалила,

И их надежда на кого?...

Я ниже пытаюсь сказать несколько слов по поводу обеих вышеупомянутых цитат из Пушкина. Но прежде я должен напомнить некоторые размышления о Пушкине Абрама Терца (он же Андрей Синявский). Оригинал можно найти в книге Терца Прогулки с Пушкиным, написанной в лагере (слава Богу, он в лагере мог писать). Я не буду аккуратно цитировать, просто перескажу. Но без помощи Терца я точно не выберусь! Итак, по Терцу, Пушкин - не нормальный житель земли. Это упырь, вурдалак, вампир. Он спускается на землю только чтобы попить немного живой крови. А вообще-то, на земные дела ему крепко положить. Пример:

Делибаш

Перестрелка за холмами;

Смотрит лагерь их и наш;

На холме пред казаками

Вьется красный делибаш.

Делибаш! не суйся к лаве,

Пожалей свое житье;

Вмиг аминь лихой забаве:

Попадешься на копье.

Эй, казак! не рвися к бою:

Делибаш на всем скаку

Срежет саблею кривою

С плеч удалую башку.

Мчатся, сшиблись в общем крике

Посмотрите! каковы?..

Делибаш уже на пике,

А казак без головы.

1829 г.

Как всегда у Александра Сергеевича, победила дружба - замечает А. Синявский. И правда, Посмотрите! каковы?.. звучит немного пугающе, а?

Мне эта потусторонность Пушкина многое объясняет. В частности, абсолютно противоположные по смыслу высказывания А. С. по самым разным поводам.

Вернёмся к презренному еврею. Это цитата из Чёрной шали:

ЧЕРНАЯ ШАЛЬ

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

Когда легковерен и молод я был,

Младую гречанку я страстно любил;

Прелестная дева ласкала меня,

Но скоро я дожил до черного дня.

Однажды я созвал веселых гостей;

Ко мне постучался презренный еврей;

С тобою пируют (шепнул он) друзья;

Тебе ж изменила гречанка твоя.

Я дал ему злата и проклял его

И верного позвал раба моего.

Мы вышли; я мчался на быстром коне;

И кроткая жалость молчала во мне.

Едва я завидел гречанки порог,

Глаза потемнели, я весь изнемог...

В покой отдаленный вхожу я один...

Неверную деву лобзал армянин.

Не взвидел я света; булат загремел...

Прервать поцелуя злодей не успел.

Безглавое тело я долго топтал

И молча на деву, бледнея, взирал.

Я помню моленья... текущую кровь...

Погибла гречанка, погибла любовь!

С главы ее мертвой сняв черную шаль,

Отер я безмолвно кровавую сталь.

Мой раб, как настала вечерняя мгла,

В дунайские волны их бросил тела.

С тех пор не целую прелестных очей,

С тех пор я не знаю веселых ночей.

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

Это написано в 1820-м году. Я утверждаю, что это стихотворение - откровенная шутка. Не мог Пушкин в 1820-м году (да и раньше тоже) всерьёз написать

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

Как и всего прочего.

Таких высокопарных оборотов у него больше нет нигде, и быть не может. А в Черной шали подобные обороты демонстративно повторяются строфа за строфой. Только две строки из всего стиха мне кажутся избегшими нарочитого опошления:

Мой раб, как настала вечерняя мгла,

В дунайские волны их бросил тела.

Я думаю, просто приехал А. С. в Кишинёв, подивился пестроте и многообразию национального состава, и пошутил по этому поводу. Да вы только посчитайте, сколько народов мира здесь замешано:

Скажем так, герой - гордый сын славян, героиня - гречанка, доносчик - презренный еврей, раб - национальность не указана, ну, пусть будет эфиоп. И, наконец, армянин, полобзавший напоследок неверную деву. Как, кстати, герой мгновенно догадался, глядя, вероятно, сзади, что его неверную подругу лобзал именно армянин?

Я недавно прочёл книгу советских времён, где на 300-х страницах всерьёз доказывалось, что Черную шаль Пушкин написал всерьёз. Да очухайтесь вы! Оставьте хоть каплю уважения А. С.!

Кажется, величайший анекдот во всей этой истории (и, вероятно, прежде всего, для А. С.) состоял в том, что именно Чёрная шаль впервые принесла Пушкину настоящую, великую, всероссийскую славу. Стихи за месяц обошли все уголки Империи, появился романс, который пела вся Россия. Может быть, именно эта, двусмысленная история, подсказала много позже Пушкину строки

Поэт, не дорожи любовию народной....

Вернёмся к цитате В. Жаботинского,

Ко мне постучался презренный еврей. Выдающийся русский поэт В. Жаботинский (он первым перевёл на русский Ворона Эдгара По, и его перевод остаётся одним из лучших), разумеется, прекрасно знал, что это шутка (хоть для евреев и обидная). У Пушкина есть цитаты и пострашнее. Например, в Скупом рыцаре еврей-ростовщик предлагает Альберу отравить отца. Тот в гневе едва не вешает ростовщика, но, будучи благородным рыцарем, в итоге отпускает его, и даже думает взять деньги, которые ростовщик в страхе предлагает. Но Альбер останавливается:

Его червонцы будут пахнуть ядом, Как сребреники пращура его.

Ещё одна цитата из Скупого рыцаря мне часто приходила в голову совсем по другому поводу. Мне в своё время приходилось переговариваться с потенциальными вкладчиками в мои коммерческие проекты, как бы от имени Вайцмановского Института. И мне тогда сразу приходила на память вот такая цитата из "Скупого рыцаря" (это когда поначалу Альбер просит денег у еврея - ростовщика, ещё не придя к ужасному заключению, приведённому выше). Чтобы убедить ростовщика в своей кредитоспособности, Альбер напоминает ему: "Да мой отец и сам богат как жид!" Мне это тоже хотелось крикнуть моим вкладчикам (имея в виду, разумеется, Вайцмановский Институт). Но мои собеседники точно уж не знали Пушкина в таких деталях, и приходилось промолчать.

Кстати, я сейчас могу припомнить ещё только одно нагло антисемитское стихотворение у Пушкина, (кроме, конечно, сказанного мимоходом и лавки грязные жидов в Кишинёве, но это, наверное, так и было). Не будем считать также и Гавриилиады, где А. С. проходится по христианам и по ангелам Господним, и вообще по всем действующим лицам, ещё похлеще, чем по евреям. Правда, я мало читал, и почти не помню писем Пушкина.

А вышеупомянутое антисемитское стихотворение не особо популярно - его очень тяжело читать. Оно из Песен западных славян. По признанию Пушкина, он перелагал эти песни с французского - я французского оригинала не проверял. По еврейской части навет почти тот же, что в Скупом рыцаре, но гораздо больше гадких подробностей. Оно страшно, это стихотворение, не только по отношению к евреям, но и к западным славянам, по меньшей мере. Привожу целиком, поскольку его мало знают.

ФЕОДОР И ЕЛЕНА

Стамати был стар и бессилен,

А Елена молода и проворна;

Она так-то его оттолкнула,

Что ушел он охая да хромая.

Поделом тебе, старый бесстыдник!

Ай да баба! отделалась славно!

Вот Стамати стал думать думу:

Как ему погубить бы Елену?

Он к жиду лиходею приходит,

От него он требует совета.

Жид сказал: Ступай на кладбище,

Отыщи под каменьями жабу

И в горшке сюда принеси мне.

На кладбище приходит Стамати,

Отыскал под каменьями жабу

И в горшке жиду ее приносит.

Жид на жабу проливает воду,

Нарекает жабу Иваном

(Грех велик христианское имя

Нарещи такой поганой твари!).

Они жабу всю потом искололи,

И ее - ее ж кровью напоили;

Напоивши, заставили жабу

Облизать поспелую сливу.

И Стамати мальчику молвил:

Отнеси ты Елене эту сливу

От моей племянницы в подарок.

Принес мальчик Елене сливу,

А Елена тотчас ее съела.

Только съела поганую сливу,

Показалось бедной молодице,

Что змия у ней в животе шевелится.

Испугалась молодая Елена;

Она кликнула сестру свою меньшую.

Та ее молоком напоила,

Но змия в животе все шевелилась.

Стала пухнуть прекрасная Елена,

Стали баить: Елена брюхата.

Каково-то будет ей от мужа,

Как воротится он из-за моря!

И Елена стыдится и плачет,

И на улицу выйти не смеет,

День сидит, ночью ей не спится,

Поминутно сестрице повторяет:

Что скажу я милому мужу?

Круглый год проходит, и - Феодор

Воротился на свою сторонку.

Вся деревня бежит к нему навстречу,

Все его приветно поздравляют;

Но в толпе не видит он Елены,

Как ни ищет он ее глазами.

Где ж Елена? - наконец он молвил;

Кто смутился, а кто усмехнулся,

Но никто не отвечал ни слова.

Пришел он в дом свой, - и видит,

На постеле сидит его Елена.

Встань, Елена, - говорит Феодор.

Она встала, - он взглянул сурово.

Господин ты мой, клянусь богом

И пречистым именем Марии,

Пред тобою я не виновата,

Испортили меня злые люди.

Но Феодор жене не поверил:

Он отсек ей голову по плечи.

Отсекши, он сам себе молвил:

Не сгублю я невинного младенца,

Из нее выну его живого,

При себе воспитывать буду.

Я увижу, на кого он походит,

Так наверно отца его узнаю

И убью своего злодея.

Распорол он мертвое тело.

Что ж! - на место милого дитяти,

Он черную жабу находит.

Взвыл Феодор: Горе мне, убийце!

Я сгубил Елену понапрасну:

Предо мной она была невинна,

А испортили ее злые люди.

Поднял он голову Елены,

Стал ее целовать умиленно,

И мертвые уста отворились,

Голова Елены провещала:

Я невинна. Жид и старый Стамати

Черной жабой меня окормили.

Тут опять уста ее сомкнулись,

И язык перестал шевелиться.

И Феодор Стамати зарезал,

А жида убил, как собаку,

И отпел по жене панихиду.

Прежде, чем перейти к юдофильским цитатам из Пушкина, не могу не поделиться своими сомнениями по поводу его родословной. Разумеется, я не буду вмешиваться в старинный спор о том, был ли Абрам Петрович Ганнибал эфиопским евреем. Но ни Пётр, ни двор Ибрагимом его никогда не звали. Дети Абрама Петровича были, в основном, названы еврейскими именами (Исаак, Йосеф, ...). Тем грустнее, что А. С. в Арапе Петра Великого насильно перекрестил своего предка, не боясь призрака Петра, и назвал его Ибрагимом. Даже этот великий гений, выходит, должен был в ужасе защищать себя от подозрений в еврейском происхождении. Похоже, что и в спорах Пушкина с Булгариным, который много занимался родословной Пушкина (судя по пушкинским эпиграммам - а тексты Булгарина я найти пока не смог) еврейская тема возникала. Например, эпиграмма Пушкина на Булгарина 1830-го года:

Не то беда, что ты поляк:

Костюшко лях, Мицкевич лях!

Пожалуй, будь себе татарин, -

И тут не вижу я стыда;

Будь жид - и это не беда;

Беда, что ты Видок Фиглярин.

Ну, подмахнул нам А. С. - Будь жид - и это не беда! Это уж он перегнул! Это уж чересчур, ни в какие ворота не лезет! Но не ответ ли эта эпиграмма на какие-то неизвестные мне обвинения Булгариным Пушкина в еврейском происхождении?

Ну что же - снова к цитатам, и сейчас предъявим в развёрнутом виде возражение Чуковского Жаботинскому Чуковский цитировал вот это (внизу жирным курсивом):

Когда владыка ассирийский

Когда владыка ассирийский

Народы казнию казнил

И Олоферн весь край азийский

Его деснице покорил, -

Высок смиреньем терпеливым

И крепок верой в бога сил,

Перед сатрапом горделивым

Израил выи не склонил;

Ему во сретенье народы

Объяты ужасом текли

И, отрекаясь от свободы,

Позорну дань ему несли.


Во все пределы Иудеи

Проникнул трепет. Иереи

Одели вретищем алтарь;

Народ завыл, объятый страхом,

Главу покрыв золой и прахом,

И внял ему всевышний царь.

Притек сатрап к ущельям горным

И зрит: их узкие врата

Замком замкнуты непокорным;

Стеной, как поясом узорным,

Препоясалась высота.

Поля преградами изрыты,

Раскаты башни и зубцы

Как лесом копьями покрыты,

И боя молча ждут бойцы


И, над тесниной торжествуя,

Как муж на страже, в тишине

Стоит, белеясь, Ветилуя

В недостижимой вышине.

Сатрап смутился изумленный -

И гнев в нем душу помрачил

И свой совет разноплеменный

Он - любопытный - вопросил:

Кто сей народ? и что их сила,

И кто им вождь, и отчего

Сердца их дерзость воспалила,

И их надежда на кого?..

И встал тогда сынов Аммона

Военачальник Ахиор

И рек - и Олоферн со трона

Склонил к нему и слух и взор.

1835

Пушкин, вероятно, думал продолжить - Юдифь ещё не спустилась из Ветилуи (на иврите Ветилуя это - бетула, то есть девственница. Но Юдифь была вдовой) в лагерь Олоферна. Я не знаю другого стихотворения в русской поэзии, такой силы, и настолько полного восхищения евреями (хотя и древними).

Курсивом даны строчки, которых нет в моём Академическом издании Пушкина 1956-го года. На интернете утверждают, что эти строчки были в черновике. Поразительная сила этих строк (уж как я могу судить) убедила меня включить их без колебаний в текст. И боя молча ждут бойцы.

На интернете это стихотворение, написанное Пушкиным 9 ноября 1835 года, связывают с таким историческим эпизодом, которого я раньше не знал:

В 1835 году было закрыто так называемое Вилижское дело по обвинению евреев в совершение преступлений с ритуальной целью.

Велиж - уездный город Витебской губернии. В конце апреля 1823 года у жительницы города Агафьи Ивановой исчез малолетний сын. Через несколько дней он был найден за городом мёртвым, чем-то в нескольких местах пронзённый. Отец ребёнка, бывший солдат, заявил, что ему неизвестно кто убил ребёнка, и что он кроме евреев ни на кого не имеет подозрений. Этого заявления было достаточно, чтобы следствие было направлено единственно в сторону евреев вообще. Появились свидетели-интересанты, начались аресты. Кто-то видел, кто-то слышал. Несмотря на то, что существовал закон от 6 марта 1817 года о не привлечении евреев к ответственности за обвинения в ритуальных убийствах, следствие велось при полном нарушении общепринятых законов и при полном нарушении прав еврейского населения, был даже устранён из следствия еврейский представитель. Однако всё настолько было шито белыми нитками, что Витебский суд, опираясь на элементарные юридические требования, постановил 24 ноября 1824 года оставить привлечённых евреев без всякого подозрения. Убийца не был найден, дело было прекращено.

Но не тут-то было, защитники веры и отечества не дали закрыть это дело. Весть о велижском событии дошла до Петербурга, до сената, до царя и совпала со временем, когда на Сенатской площади произошли декабрьские события, когда царская власть перешла к Николаю Первому. Новый царь решил во чтобы то ни стало узнать истину об использовании евреями христианских детей с ритуальной целью. Начались массовые аресты евреев, даже несовершеннолетних, не только в Велиже, Смоленской области, но и в Вильне, Гродном, в других местах. Царь посылал своих следователей для доследования, и вскоре, как результат, было распространено высочайшее повеление: так как оное происшествие доказывает, что жиды оказываемою им терпимостью их веры употребляют во зло, то в страхе и пример другим жидовские школы в Велиже запечатать впредь до повеления, не дозволяя служить ни в самих сих школах, ни при них. Тюрьмы, пытки, доносы, подкупы, нашлись свидетели, которые утверждали, что видели бочонки с кровью христианских детей. Появились книги, в которых весь еврейский народ обвинялся в ритуальных преступлениях.

Я не буду продолжать эту грустную историю.

Вернёмся к Александру Сергеевичу. Вот ещё из того, что я помню. Грустно. Ну, вампир, чистый вампир этот А. С:

В еврейской хижине лампада

В еврейской хижине лампада

В одном углу бледна горит,

Перед лампадою старик

Читает Библию. Седые

На книгу падают власы.

Над колыбелию пустой

Еврейка плачет молодая.

Сидит в другом углу, главой

Поникнув, молодой еврей,

Глубоко в думу погруженный.

В печальной хижине старушка

Готовит позднюю трапезу.

Старик, закрыв святую книгу,

Застежки медные сомкнул.

Старуха ставит бедный ужин

На стол и всю семью зовет.

Никто нейдет, забыв о пище.

Текут в безмолвии часы.

Уснуло всё под сенью ночи.

Еврейской хижины одной

Не посетил отрадный сон.

На колокольне городской

Бьет полночь. - Вдруг рукой тяжелой

Стучатся к ним. Семья вздрогнула,

Младой еврей встает и дверь

С недоуменьем отворяет -

И входит незнакомый странник.

В его руке дорожный посох

. . . . . . . . . . . . .1826 г.

Вот комментарий из интернета:

Датируется предположительно ноябрем-декабрем 1826 г. Опубликовано Анненковым в его издании сочинений Пушкина, т. VII, 1857. Начало неосуществленного замысла на тему Вечного жида о котором Пушкин говорил на вечере у Ксенофонта Полевого 19 февраля 1827 г. Ф. Малевский записал в своем дневнике этот разговор: В хижине еврея умирает дитя. Среди плача человек говорит матери: Не плачь. Не смерть, а жизнь ужасна. Я странствующий жид. Я видел Иисуса, несущего крест, и издевался". При нем умирает стодвадцатилетний старец. Это на него произвело большее впечатление, чем падение Римской империи.

На колокольне городской

Бьет полночь ...

А были ли тогда в Иерусалиме колокольни?

Теперь покороче и повеселее:

Эйхфельдт

Ни блеск ума, ни стройность платья

Не могут вас обворожить;

Одни двоюродные братья

Узнали тайну вас пленить!

Лишили вы меня покоя,

Но вы не любите меня.

Одна моя надежда  - Зоя:

Женюсь, и буду вам родня.

1821-23

Христос воскрес

Христос воскрес, моя Реввека!

Сегодня следуя душой

Закону бога-человека,

С тобой целуюсь, ангел мой.

А завтра к вере Моисея

За поцелуй я, не робея,

Готов, еврейка, приступить -

И даже то тебе вручить,

Чем можно верного еврея

От православных отличить.

1821 г.

Если считать только серьёзные стихи - счёт антисемитских против юдофильских получается 2-2. Как всегда у Александра Сергеевича, победила дружба - замечаю я вместе с А. Синявским. А если посчитать два последних коротких стиха, несомненно юдофильских, получается 2-4!

Время податься к полякам - Литва ли, Русь ли - что гудок, что гусли! Я не буду ни цитировать, ни обсуждать Клеветникам России. По мне это одно из самых гениальных, и в то же время, одно из самых гадких стихотворений в русской поэзии. Сегодня всё это слишком актуально, чтобы лезть в литературные разборки. Я пытался понять, зачем Пушкин это написал, но так и не понял. Ко времени Польского Восстания 1830-го года Николай, кажется, уже положил глаз на Наталью Николаевну. Может, Пушкин так надеялся, за счёт поляков, откупиться? Я посмотрел: Клеветникам России впервые появилось в сборнике, где на ту же тему высказались Жуковский, и ещё два поэта, имена которых я не помню. На мой вкус, стихи Жуковского, и ещё двух поэтов особого литературного интереса не представляют, а по тону - ещё почище, чем у Пушкина. Может быть, в 1830-м году всё это виделось как-то иначе? Ведь даже ещё через 100 лет Киплинг писал о бремени белого человека!

Добавим ещё сюда и Бородинскую годовщину, которую я тоже цитировать не буду.

А напротив - Он между нами жил (Это - Адаму Мицкевичу):

Он между нами жил

Средь племени ему чужого; злобы

В душе своей к нам не питал, и мы

Его любили. Мирный, благосклонный,

Он посещал беседы наши. С ним

Делились мы и чистыми мечтами

И песнями (он вдохновен был свыше

И свысока взирал на жизнь). Нередко

Он говорил о временах грядущих,

Когда народы, распри позабыв,

В великую семью соединятся.

Мы жадно слушали поэта. Он

Ушёл на запад - и благословеньем

Его мы проводили. Но теперь

Наш мирный гость нам стал врагом - и ядом

Стихи свои, в угоду черни буйной,

Он напояет. Издали до нас

Доходит голос злобного поэта,

Знакомый голос!.. Боже! освяти

В нём сердце правдою твоей и миром,

И возврати ему

10 августа 1834

Вроде как счёт 2-1. Победила ли дружба - не знаю, не уверен.

И всё-таки, ещё одно, последнее стихотворение Пушкина (вправду последнее, кажется, декабрь 1836-го. Потом были, или, по крайней мере, остались нам, ещё несколько строчек в общих поздравлениях, сочинённых на балах).

Это начало гениального пересказа книги Яна Потоцкого Рукопись, найденная в Сарагосе. Я позже скажу несколько слов о Потоцком и о его великой книге. Итак:

Альфонс садится на коня;

Ему хозяин держит стремя.

Сеньор, послушайтесь меня:

Пускаться в путь теперь не время,

В горах опасно, ночь близка,

Другая вента далека.

Останьтесь здесь: готов вам ужин;

В камине разложен огонь;

Постеля есть - покой вам нужен,

А к стойлу тянется ваш конь.

Мне путешествие привычно

И днем и ночью - был бы путь, -

Тот отвечает. - Неприлично

Бояться мне чего-нибудь;

Я дворянин, - ни чёрт, ни воры

Не могут удержать меня,

Когда спешу на службу я.

И дон Альфонс коню дал шпоры

И едет рысью. Перед ним

Одна идет дорога в горы

Ущельем тесным и глухим.

Вот выезжает он в долину;

Какую ж видит он картину?

Кругом пустыня, дичь и голь

А в стороне торчит глаголь,

И на глаголе том два тела

Висят. Закаркав, отлетела

Ватага черная ворон,

Лишь только к ним подъехал он.

То были трупы двух гитанов,

Двух славных братьев-атаманов,

Давно повешенных и там

Оставленных в пример ворам.

Дождями небо их мочило,

А солнце знойное сушило,

Пустынный ветер их качал,

Клевать их ворон прилетал.

И шла молва в простом народе,

Что, обрываясь по ночам,

Они до утра на свободе

Гуляли, мстя своим врагам.

Альфонсов конь всхрапел и боком

Прошел их мимо, и потом

Понесся резво, легким скоком,

С своим бесстрашным седоком.

1836 г.

Великая книга Потоцкого Manuscrit trouve a Saragosse была, кажется, в самом своём начале и оригинале, написана по-французски, примерно в 1805-м году. Какой-то вариант был у Пушкина в библиотеке. Но там всё не так просто - эту книгу собирали по частям чуть ни 80 лет. Что-то было по-французски, что-то по-польски, что-то по-русски. Насколько я помню (простите, каждый сегодня может узнать и проверить всё, что он хочет - но здесь я воздерживаюсь - приятнее по памяти!) Потоцкий участвовал в одном из польских восстаний, был прощён, и даже стал советником Александра первого. Это был путешественник, этнограф, один из самых образованных людей своей эпохи. Я лично свидетель, по его великой книге, что с иудаизмом он знаком гораздо лучше меня, и в книге иудаизм представлен с большим пиететом. А уж переписка одного из героев книги Потоцкого, математика, с Сэром Исааком Ньютоном, представлена, с точки зрения математика, поразительно аккуратно, и захватывающе интересно.

Короче, почитайте! Сравнимо с Декамероном!

Этот математик у Яна Потоцкого, кстати, потерял любимую невесту и заодно блестящую военную карьеру (он должен был стать командующим испанской артиллерией), потому только, что не умел танцевать контрданс, и на важном придворном балу отошёл в угол, и стал решать какую-то математическую задачу.

Полный отчаяния, он удалился из Мадрида с Сеуту, стал там комендантом испанской колонии и каторги, и поклялся, что, если у него когда-нибудь родится сын, он научит сына танцевать контрданс, но других учителей к нему не подпустит! Историю эту в книге Потоцкого рассказывает на ночлеге тот самый сын, волею судьбы тоже математик.

Ян Потоцкий не потерял покровительства русского престола, но в 1815, в своём имении, он призвал капеллана и заставил того освятить серебряную пулю, которую для этой цели приготовил. Потом он вложил эту пулю в пистолет и застрелился.

Но позвольте мне мои грустные размышления о Пушкине (и о Потоцком) закончить чуть веселее! Сколько уж попадал я на шумные пиры и балы (немного, разумеется, но и не так уж и мало) - я всегда страдал от шума. Обычно на шумных пирах я почти не понимаю соседей по столу, и это не только сегодня (кого этим удивишь в моём возрасте), но и на заре туманной юности. Изнурительный шум на балах заметил и Пушкин. Первая глава Онегина - тот приехал на бал:

Вошел. Полна народу зала;

Музыка уж греметь устала;

Толпа мазуркой занята;

Кругом и шум и теснота;

Бренчат кавалергарда шпоры;

Летают ножки милых дам;

По их пленительным следам

Летают пламенные взоры,

И ревом скрыпок заглушен

Ревнивый шепот модных жен.

Только один вопрос: да как же смог расслышать Александр Сергеевич при таком шуме, да ещё и через заглушающий рёв скрипок, этот ревнивый шепот модных жён?

Два слова о Бродском

Когда я спрашиваю себя, какое стихотворение Бродского меня потрясает больше всего это, конечно, Рождественский романс. Я заворожён музыкой этого стиха. Разумеется, в русской поэзии всякое бывало, и надо быть осторожным! Например,

Константин Бальмонт

Безглагольность

Есть в русской природе усталая нежность,

Безмолвная боль затаенной печали,

Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,

Холодная высь, уходящие дали.

Приди на рассвете на склон косогора, -

Над зябкой рекою дымится прохлада,

Чернеет громада застывшего бора,

И сердцу так больно, и сердце не радо.

Недвижный камыш. Не трепещет осока.

Глубокая тишь. Безглагольность покоя.

Луга убегают далёко-далёко.

Во всем утомленье - глухое, немое.

Войди на закате, как в свежие волны,

В прохладную глушь деревенского сада, -

Деревья так сумрачно-странно-безмолвны,

И сердцу так грустно, и сердце не радо.

Как будто душа о желанном просила,

И сделали ей незаслуженно больно.

И сердце простило, но сердце застыло,

И плачет, и плачет, и плачет невольно.

1900 г.

Ребята, у меня пока нет и одного слова в объяснение волшебства этого стиха. Но я над ним просто пока и не думал - страшно голову сломать, чудо-то немалое! Может быть, десятую долю этого чуда я и смогу для себя когда-нибудь объяснить.

Вернёмся к Рождественскому романсу Бродского. И здесь я заворожён музыкой этого стиха, и здесь чудо, но, надеюсь, могу сказать пару не абсолютно бессмысленных слов. Я просто отмечу в тексте буквы с и л, и сочетания букв

сн, нс, чн жирным текстом.

Плывет в тоске необъяснимой

среди кирпичного надсада

ночной кораблик негасимый

из Александровского сада,

ночной фонарик нелюдимый,

на розу желтую похожий,

над головой своих любимых,

у ног прохожих.

Плывет в тоске необъяснимой

пчелиный ход сомнамбул, пьяниц.

В ночной столице фотоснимок

печально сделал иностранец,

и выезжает на Ордынку

такси с больными седоками,

и мертвецы стоят в обнимку

с особняками.

Плывет в тоске необъяснимой

певец печальный по столице,

стоит у лавки керосинной

печальный дворник круглолицый,

спешит по улице невзрачной

любовник старый и красивый.

Полночный поезд новобрачный

плывет в тоске необъяснимой.

Плывет во мгле замоскворецкой,

пловец в несчастие случайный,

блуждает выговор еврейский

на желтой лестнице печальной,

и от любви до невеселья

под Новый год, под воскресенье,

плывет красотка записная,

своей тоски не объясняя.

Плывет в глазах холодный вечер,

дрожат снежинки на вагоне,

морозный ветер, бледный ветер

обтянет красные ладони,

и льется мед огней вечерних

и пахнет сладкою халвою;

ночной пирог несет сочельник

над головою.

Твой Новый год по темно-синей

волне средь моря городского

плывет в тоске необъяснимой,

как будто жизнь начнется снова,

как будто будет свет и слава,

удачный день и вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнется вправо,

качнувшись влево.

1961 г.

Разумеется, это далеко, далеко не всё в этом поразительном стихе! Более того, несомненно, мои подчёркнутые буквы мешают читать, слушать, и их надо как можно скорее убрать! Но сначала можно попытаться понять, только частично, разумеется, в чём же магия этих звуков? И так, подчёркнутые несколько ключевых букв и коротких буквосочетаний уже на бумаге (или на экране) раскрашивают весь текст. Почему же этот, на вид, формалистический трюк, с магической силой преобразует текст, превращая его в музыку высших сфер? Не буду даже пытаться двигаться в эту сторону - не по зубам! Думайте сами, решайте сами! А я купил когда-то толстый том Набокова, где он разбирает Онегина по всем правилам поэтической науки, и не смог одолеть даже пяти страниц. То есть, всё там, без сомнения, очень интересно и поучительно, и я очень хотел бы всё это понять - но, увы, как говорил Василий Иванович Чапаев, языкам не обучен.

Чтобы не расставаться сразу с Бродским, вот ещё один его чудный стих:

Я входил вместо дикого зверя в клетку,

выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,

жил у моря, играл в рулетку,

обедал черт знает с кем во фраке.

С высоты ледника я озирал полмира,

трижды тонул, дважды бывал распорот.

Бросил страну, что меня вскормила.

Из забывших меня можно составить город.

Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,

надевал на себя что сызнова входит в моду,

сеял рожь, покрывал черной толью гумна

и не пил только сухую воду.

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,

жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.

Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;

перешел на шепот. Теперь мне сорок.

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

1980 г.

Я очень люблю этот стих, но пошутить тоже, надеюсь, можно? А что это мужик провозглашает, что 40 - длинная жизнь? Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной Предлагаемый ответ (есть и другие): надеялся мужик помереть в 37 - но не вышло!

Дальше насчёт глины в рот - это не шуточки, и приходится вспомнить Гейне!

Las die heilgen Parabolen

Heinrich Heine

Las die heilgen Parabolen,

Las die frommen Hypothesen -

Suche die verdammten Fragen

Ohne Umschweif uns zu losen.

Warum schleppt sich blutend, elend,

Unter Kreuzlast der Gerechte,

Wahrend glucklich als ein Sieger

Trabt auf hohem Ros der Schlechte?

Woran liegt die Schuld? Ist etwa

Unser Herr nicht ganz allmachtig?

Oder treibt er selbst den Unfug?

Ach, das ware niedertrachtig.

Also fragen wir bestandig,

Bis man uns mit einer Handvoll

Erde endlich stopft die Mauler -

Aber ist das eine Antwort?

Перевод (по мне, почти дословный и поразительный во многих отношениях), следует.

М. Л. Михайлов, 1858

Брось свои иносказанья

И гипотезы святые!

На проклятые вопросы

Дай ответы нам прямые!

Отчего под ношей крестной,

Весь в крови, влачится правый?

Отчего везде бесчестный

Встречен почестью и славой?

Кто виной? Иль воле бога

На земле не всё доступно?

Или он играет нами? -

Это подло и преступно!

Так мы спрашиваем жадно

Целый век, пока безмолвно

Не забьют нам рта землёю

Да ответ ли это, полно?

Отмечая очевидную цитату Бродского из Гейне, хочу только отметить, что у Бродского, в отличие от Гейне, прогнозы короче:

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

Это известная, и очень суровая философия, не буду её касаться. А у Гейне всё и проще, и дольше на один шаг, и страшнее. Несомненно, его последний вопрос:

Aber ist das eine Antwort?

Да ответ ли это, полно?

раздаётся уже из могилы!

Поди же ты, оба евреи, оба христиане, а так по-разному смотрят на мир! Не буду ёрничать. Два слова о Гейне. В моих текстах есть довольно много цитат из Гейне - они меня просто примиряют с жизнью:

Кто к чувству способен, тому всегда

Аромат его родины дорог.

Я очень люблю копчёную сельдь,

Капусту и жирный творог.

Гейне принял христианство (в его протестантской версии) в 19 лет. Он писал гениальные немецкие стихи, но часто сбивался на еврейские темы. Например, его знаменитое стихотворение Диспут, описывает насильственный богословский диспут между представителями христиан и евреев в средневековой Испании. Судьёй была некая испанская аристократка. Её окончательный вердикт (по Гейне) был такой:

Кто уж прав там,

Бог их знает.

Но раввин и капуцин

Одинаково воняют.

Много лет спустя, уже в больнице, без шансов выйти оттуда, Гейне думает о

смене религии - он хочет стать католиком, и обращается ко Всевышнему с претензиями:

Прости, но твоя нелогичность, господь,

Приводит в изумленье.

Ты создал поэта-весельчака

И портишь ему настроенье!

От боли веселый мой нрав зачах,

Ведь я уже меланхолик!

Кончай эти шутки, не то из меня

Получится католик!

Гейне стал католиком незадолго до смерти. Я ничего не знаю об обстоятельствах, но с горечью думаю о том, что за это ему могли обещать какую-то материальную поддержку. У Гейне вечно не было денег! Даже во времена его величайшей славы.

Несколькими годами ранее Гейне согласился уничтожить две своих книги, по требованию своей еврейской, довольно богатой, семьи из Трира, которая там, в этих книгах, как-то упоминалась. Книги таки были уничтожены - мы о них сегодня ничего не знаем. А Гейне получил на какое-то время какие-то деньги.

Каштаны с подливкой в капустных листах, Я в детстве любил не вас ли?

Здорово, моя родная треска. Как мудро ты плаваешь в масле!


Вернёмся к наблюдению жизни с большей высоты. Вот ещё одно, очень наивное, конечно, поэтическое наблюдение. Иногда удаётся собрать в поэтическую строку слова, все (или почти все) начинающиеся с какой-нибудь взрывной согласной, скажем, п, б. Или её содержащие. При соблюдении множества прочих условий, которых я, конечно, не знаю, эти п и б могут зазвучать очень сильно.

Простите за шутку, но я устроил заочное соревнование между классиками - кто больше п наберёт. Вот предварительные результаты:

1 место (семь п и ещё три б! И ещё 8 л! ) - Окуджава.

И когда заклубится закат по углам залетая,

Пусть опять и опять предо мной проплывут наяву,

Синий буйвол и белый орел и форель золотая.

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

2 место (пять п!) Cурков

На Дону и в Замостье

Тлеют белые кости,

Над костями шумят ветерки.

Помнят псы-атаманы,

Помнят польские паны

Конармейские наши клинки.

3 место - Пушкин. (Четыре п! Но какие чудеса потом!)

Где прежде финский рыболов

Печальный пасынок природы

Один у низких берегов

Бросал в неведомые воды

Свой ветхий невод

## Разное (Анекдоты)

Старая машина

Моей машине 17 лет (1.24). Она на вид немного подряхлела, но мотор тянет как молодой конь. Я её люблю, и менять по своей воле не собираюсь. Выхожу сегодня поздно вечером, нажимаю на кнопку на ключе - и она мне по-дружески мигает.

Ты жива ещё, моя старушка, Жив и я, привет тебе, привет!

И она мне снова мигает, и открывает дверь.

Время идёт, моей машине нынче 19 лет (1.26). Батарейка в ключе кончилась - и машина мне больше по-дружески не мигает. Можно батарейку сменить, конечно.

У меня в Израиле было до сих пор четыре машины, все японские. Три Субару и нынешняя Сузуки. Первую я получил почти новой от отца в 1980-м (я об этом писал в другом тексте). В 1988 году я эту машину разбил в тяжёлой аварии. Чудом (к которому и сегодня я отношусь как к чуду, и благодарю обстоятельства) и я и трое сослуживцев, с которыми я возвращался тогда из армии, вышли без царапины. Один из сослуживцев потом пытался меня шантажировать, утверждая, что потерял в аварии бриллианты.

Потом были две сильно подержанные Субару, с которыми (как и с гаражниками) я сильно намаялся. Первую из них крали дважды (я об этом писал в тексте про армию). В 2007-м году, вернувшись из полугодовой американской командировки, я купил новую Сузуки, с которой и начал эту историю, и к которой сейчас возвращаюсь.

До самого последнего времени с этой машиной не было просто ни одной проблемы. Я отношу это, отчасти, к своему стилю вождения: стараюсь машину не бить. Но с гаражником мне уж точно повезло в этот раз. Он объясняет, что делает, что можно отложить - откладывает (это очень в моём духе), и цены у него умеренные. Лет восемь назад у меня начались проблемы с сердцем. Проверки давали противоречивые результаты, и в какой-то мой визит к гаражнику я попросил его заодно и сердце мне проверить. Тот отказался, а жаль! К счастью, вскоре после этого мне сделали операцию врачи высочайшей квалификации - спасибо им и обстоятельствам!

Но я всё ещё спрашиваю себя иногда: кто из нас дольше продержится - я или моя любимая машина? Гаражник, из-за вполне заслуженного им наплыва клиентов, в последнее время стал нервничать, кричит иногда на свою команду. А машина (1.26) начала подтекать. Но вот чудо - небольшие пятна масла на месте стоянки обнаруживаются, а уровень масла в двигателе не падает! Горит и не сгорает, (или сгорает совсем немного), вот так.

Как создаются анекдоты?

Уверен, многие себе такой вопрос задавали, но мало у кого есть ответ. Мне известно происхождение двух по-настоящему смешных, на мой вкус, анекдотов (не моих, разумеется) и я об этом хочу рассказать. Но сопутствующие обстоятельства давно забыты, и мне их придётся напомнить.

Вряд ли Вы помните, кто такой Бабрак Кармаль. Он был Председателем Совета министров Демократической Республики Афганистан в начале 1980-х годов, что бы это ни значило. Мой знакомый из Новосибирска как-то участвовал у себя на работе в одном из дружеских обсуждений афганских дел в то время. Одна из участниц заявила, что знает, почему афганского героя зовут Кармаль - это сокращение от Карл Маркс - Ленин. Тогда мой знакомый сказал, что он знает, почему афганского героя зовут Бабраком. Это, конечно, ещё только заготовка для настоящего анекдота, но мне нравится.

Раз уж вспомнили Афганистан, изложу один афганский анекдот неизвестного мне происхождения: про Шерлока Холмса.

- Ватсон, вы служили в Афганистане!

- Как вы догадались, Шерлок?

- Элементарно, Ватсон, вы в цинковом гробу.

И ещё один, про Штирлица (кто-то ещё помнит Семнадцать мгновений весны?)

Мюллер вызывает к себе Штирлица.

- Штирлиц, вы еврей!

- Никак нет, герр оберштурмбанфюрер, я чистый русский!

- Вот, Штирлиц, вы и попались!

Уж если замахнулся на Штирлица, то вот еще анекдот, примерно 1917 года рождения, но какой актуальный:

- Как у Вас отношения с большевиками? Да ничего, только маленькие разногласия по аграрному вопросу: я их хочу закопать, а они меня.

Второй анекдот, происхождение которого мне более или менее известно, касается Билла Клинтона. Этот президент США всемирно прославился тем (кроме его недавно раскрытых эскапад на острове Эпштейна), что, будучи ещё президентом, на расследовании в Сенате публично излагал детали своих близких взаимоотношений с одной из помощниц, в то время всемирно известной Моникой Левинской. Речь шла об оральном сексе. (Как тут не вспомнить Галича: А из зала говорят, давай подробности!)

Ещё, к сожалению, нужно было бы мне напомнить и песню Подмосковные вечера, но это всё равно не поможет: если вы её совсем забыли, то так или иначе, большого удовольствия от анекдота не получите. Итак:

- Какая любимая песня Билла Клинтона?

- Подмосковные Вечера.

- Почему?

- Потому, что там есть куплет

Что ж ты, милая, смотришь искоса, Низко голову наклоня?

Один знакомый рассказывал мне, что этот анекдот родился прямо в его присутствии, и при его определённом содействии: у него очень остроумная подруга. Он ей приписывает ещё и такие афоризмы (под общим заголовком Вирши от кассирши - она работала кассиршей):

- В царство свободы дорогу Грудью проложим себе (Брижитт Бардо).

- Ищите женщину, не отходя от кассы.

- Комплимент - это лесть, чтобы влезть.

- Копчик - маленький полицейский.

А вот максима одного знакомого математика из Беер-Шевы:

Мы рождены чтоб сказку сделать чернобылью

Где наша не пропадала! Рискну выставить на суд общественности пару скромных максим собственного сочинения:

- Я - человек в футляре: всегда ношу с собой зонтик и пару презервативов - как бы чего не вышло!

- Что такое чернобыльский презерватив? Резиновая перчатка.

- Кулинарный совет: если вы варите яйца, а они никак не твердеют, бросьте в кастрюлю щепотку виагры.

- Как может выжить цивилизация, поощряющая своих индивидуумов непрерывно теребить прибор?

- Родился новый трогательный еврейский обычай: на рождество Христово приезжать в Израиль.

(Последнее надо объяснить: и в Америке, и в Европе в университетах на рождество каникулы - и есть возможность посетить в это свободное время израильские университеты.)

А вот частушка - результат моего совместного творчества с коллегой (с тем самым, который Бабрака Кармаля обсуждал):

Едет милый через лес, Наблюдая GPS,

Не приедет до звезды, Ох, получит он... узды.

Мы с ним это сотворили, отталкиваясь от старой академгородской поговорки

Шёл милёнок через лес, выделяя Н2S.

(Мини-справка из химии: Н2S - сероводород, читается Аш два Эс).

Возвращаясь к GPS, заменим имя этого великого прибора более популярным сейчас навигатором. Я уже слышал варианты классических анекдотов про ковбоя Джо и его внутренний голос, где вместо внутреннего голоса выступает навигатор. Очень своевременная замена - кто же в сегодняшнем шуме расслышит свой внутренний голос, у которого даже и громкость то нельзя повысить!

Вот пример:


Скачет ковбой Джо в прериях, и неожиданно навигатор говорит ему: поверни на юг и скачи 20 миль. Это и в правду неожиданно, но Джо привык слушаться навигатора. Он скачет 20 миль, и получает новое указание: - 30 миль на восток. Сделано. Слезай с лошади и копай - говорит навигатор. Джо начинает копать, закапывается уже глубоко, выбивается из сил и жалуется навигатору - копаю- копаю, а толку нет! Копай - настаивает навигатор. Джо продолжает копать, снова жалуется, и снова получает распоряжение копать дальше. Он продолжает из последних сил, и вдруг натыкается на крышку сундука, открывает её и видит, что нашёл клад. Ни ..уя себе! - сказал навигатор.

Однажды в Реховоте происходил парад гордости LGBT. Полиция закрыла все подъезды к центральной улице, на которой шёл парад. А нам нужно было попасть в Ашдод, по очень важному делу, и не пересекая центральную улицу, я не видел, как это сделать. Включили навигатор, и он, таки, помог - по каким-то просёлочным дорогам, в объезд Реховота, он вывел нас на большую дорогу. Но пока я покорно рулил, следуя указаниям навигатора, я, как ковбой Джо, всё сомневался - кое-где явно можно было бы проехать и попроще. И вдруг до меня дошло - гениальный прибор ухитрился ни разу не повернуться к параду гордости задом! Это всё он, я тут не причём! Я являю собой самою воплощённую политкорректность! Я как Александр Сергеевич, который принимал вполне спокойно различные половые отклонения, но, всё-таки, задом старался не поворачиваться. В Одессе он жил в одной комнате с Филиппом Вигелем, известным своей нестандартной ориентацией (Вигель написал замечательные воспоминания - очень рекомендую!). Как-то Вигеля послали по службе в Кишинёв, и Пушкин в письме адресовал ему такое стихотворение:

Проклятый город Кишинёв!

Тебя бранить язык устанет.

Когда-нибудь на грешный кров

Твоих запачканных домов

Небесный гром, конечно, грянет,

И - не найду твоих следов!

Падут, погибнут, пламенея,

И пестрый дом Варфоломея,

И лавки грязные жидов:

Так, если верить Моисею,

Погиб несчастливый Содом.

Но с этим милым городком

Я Кишинев равнять не смею,

Я слишком с библией знаком

И к лести вовсе не привычен.

Содом, ты знаешь, был отличен

Не только вежливым грехом,

Но просвещением, пирами,

Гостеприимными домами

И красотой нестрогих дев!

Как жаль, что ранними громами

Его сразил Еговы гнев!

В блистательном разврате света,

Хранимый богом человек

И член верховного совета,

Провел бы я смиренно век

В Париже ветхого завета!

Но в Кишиневе, знаешь сам,

Нельзя найти ни милых дам,

Ни сводни, ни книгопродавца.

Жалею о твоей судьбе!

Не знаю, придут ли к тебе

Под вечер милых три красавца;

Однако ж кое-как, мой друг,

Лишь только будет мне досуг,

Явлюся я перед тобою;

Тебе служить я буду рад -

Стихами, прозой, всей душою,

Но, Вигель,- пощади мой зад!

Ноябрь 1823

Вот ещё жизненное наблюдение. Помните старый анекдот:

- Бей жидов и велосипедистов! - А велосипедистов за что?

И вот, наконец, пришёл запоздалый ответ на этот наивный вопрос: недавно на дорогах Израиля появилось объявление: Берегите велосипедистов!

Ещё шутка, которой может быть и 300 лет, но я её узнал недавно:

Аты баты шли солдаты

Шли солдаты атыбаты.

Это кто ж, ебёна мать

Смог солдат так отыбать?

А вот шутка, которой всего-то 110 лет:

Первая мировая война, итальянцы в окопе. Приходит приказ наступать. Командир выпрыгивает из окопа, призывая за собой солдат: - вперёд, солдаты! Солдаты, аплодируя в окопе: браво, браво, капитан!

Наконец, пара анекдотов про Хрущёва, примерно года 1960-го, наверняка сочинённых в спецотделе КГБ:

Хрущёв яростно пропагандировал заморский овощ - кукурузу. Народ посмеивался. Мне недавно сказали, что сегодня (2016), благодаря кукурузе, в России хватает мяса! Охотно верю, но в 1960-х мяса в магазинах не было, как и кукурузы. И вот:

Прилетает на Луну президент США Эйзенхауэр, прогуливается и мечтает: здесь будет военная база, здесь будет военная база... Появляется перед ним маленький, весь из себя зелёный селенит, и говорит: а здесь уже был такой толстенький, лысенький, и сказал, что здесь будет кукуруза и здесь будет кукуруза!

Ещё из той поры:

Необходимо напомнить употребляемые имена великих людей. Примерно в те времена Иосип Броз Тито был президент Югославии. Джавахарлал Неру был президент Индии. У-Ну был генсек ООН. А Сукарно - президент Индонезии.

А вот сам анекдот:

Международная дискуссия о русской водке:

Водку пьют для аппетита - сказал Тито. Водку пьют в меру - сказал Неру.

Ну и ну - сказал У-Ну. Шикарно - сказал Сукарно.

Выпьем ещё - сказал Хрущёв!

Раз уж я напомнил эти давно забытые имена, ещё один старый анекдот:

Василий Иванович Чапаев выскакивает ночью разгоряченный из штаба на улицу, в одном нижнем белье. Петька, который сторожит снаружи, спрашивает: Василий Иванович, ты чего весь в белом, как Джавахарлал Неру? - Во-первых, Петька, не Неру, а Нюру, а во-вторых, какое твоё дело, Петька, кого я джавахарлал!

Как я уже писал выше, Хрущёву пытались создать образ хитрого простака, народного любимца, и изготовленных в КГБ анекдотов про него, вроде вышеизложенных, крутилось множество. Но была и масса злых шуток:

- Написал кто-то на заборе Хрущёв дурак. Ему дали 15 лет и 15 суток. 15 суток за мелкое хулиганство, а 15 лет за разглашение государственной тайны.

Или вот ещё, крик души, отголоски которого у многих в ушах и сегодня:

Товарищ, верь, придёт она,

На водку старая цена!

И на закуску будет скидка,

Когда помрёт Хрущёв Никитка!

Были когда-то очень популярные, как теперь говорят, стендаписты - Тарапунька и Штепсель (Ю. Тимошенко и Е. Березин). Первый - очень крупный парень, украинец, второй - скромного роста, еврей. Прославились они ещё на фронтовых концертах, в Ансамбле песни и танца Юго-Западного фронта. Были в 60-х героями телевидения. А с экранов они (на время) исчезли после вот такой шутки (которую я, насколько помню, видел своими глазами):

Штепсель назойливо пристаёт к Тарапуньке с какими-то пустяками, и тот, наконец, не выдерживает, и говорит:

Да шо ты ко мне причипился, як хрущ к кукурузи?

Ещё старые анекдоты, но с космической ориентацией можно найти в моём отдельном тексте Ты куда ж дошла наука.