# The End - Глава первая

Юлия Айсман

Когда на Землю обрушивается непостижимый враг, несущий только полное уничтожение, последней надеждой человечества становится такой же безжалостный, но рациональный союзник - чужая имперская армия вардов во главе с верховным командующим Эрриданом. Чтобы выжить, людям придётся принять его железную волю и забыть о страхе перед теми, чья внешность и обычаи пугают больше, чем сам инопланетный апокалипсис.

Пролог

В ледяном полумраке обсерватории, где единственным источником света пульсировала голографическая карта вселенной, воздух казался густым от тишины и запаха озона. Суперкластер Ланиакея разворачивался передо мной как гигантский космический веер, где каждая звезда была нотой в бесконечной симфонии мироздания. Но сегодня эта симфония звучала иначе - в её гармонии проскальзывали тревожные диссонансы.

Мой жест остановил хореографию светил. Пальцы, отливавшие перламутром под голубым свечением голограммы, с хирургической точностью выхватили из космического танца крошечную точку на окраине рукава Ориона. Солнечная система развернулась передо мной как драгоценная шкатулка с сюрпризом. Меркурий, Венера, Марс - все эти безжизненные миры пролетели мимо моего сознания, словно пылинки в луче проектора.

Но вот она - голубая жемчужина, окутанная серебристой дымкой атмосферы. Земля. Приближая изображение, я наблюдал, как континенты приобретают чёткие очертания, а огни ночных городов мерцают, словно нервные импульсы в мозгу спящего гиганта.

- МЛВ-10500, - прошептал я, вызывая архивные данные. Сорок тысяч лет - для них вечность, для нас лишь миг между визитами. Они до сих пор не подозревают, что их цивилизация выросла на фундаменте, заложенном нами. Что их ДНК хранит следы нашего вмешательства. Что под толщей их земель покоятся артефакты, способные переписать судьбу галактики.

В этот момент мёртвую тишину разорвал бесцветный, стальной голос, прозвучавший с той же лёгкостью, что и сближение звёзд.

- Мы ждём твоих приказов, брат мой.

Он возник из тени бесшумно, мой двойник, моё отражение. Наши взгляды встретились в голографическом свете, и в этом мгновении содержалась вся наша общая история - века поисков, разочарований и теперь, наконец, близкой победы.

- Галактика Млечный Путь, - произнёс я, и слова падали как капли жидкого металла. - Солнечная система, третья планета от Солнца. Терра Прайм.

Уголки моих губ дрогнули в намёке на улыбку. Эта примитивная цивилизация даже не подозревала, что стала полем для величайшего эксперимента. Не их ресурсы манили нас - их души, их страх, их вера были той глиной, из которой мы могли вылепить новую реальность.

- Взломать их глобальную сеть, - добавил я, наблюдая, как голубая планета медленно вращается в центре голограммы. - Но осторожно. Пусть думают, что это кибератака. Я хочу видеть всё: их финансы, их правительственные тайны, даже их... сны.

Мой брат кивнул, его глаза отражали те же звёзды, что и мои.

- Их эволюция подошла к концу, - произнёс он. - Пришло время жатвы.

Наши тени слились с космической тьмой, пока голубая планета продолжала свой неведающий танец вокруг жёлтого карлика, не подозревая, что за ней наблюдают не просто чужие, а её творцы.

Глава первая

Эрика

Над ночным городом повисла зловещая тишина, будто сама природа затаила дыхание перед каким-то невыразимым ужасом. Грозовые тучи нависли не просто тяжёлым покрывалом - они казались живой, пульсирующей массой, медленно сжимающей город в своих объятиях. Небо потемнело до цвета старой крови, став таким плотным, что звёзды выглядели задушенными в этой непроглядной тьме.

Первая молния ударила не с неба, а словно из-под земли - багровый зигзаг, вырвавший из мрака искажённые тени зданий, которые на мгновение показались скелетами давно мёртвых исполинов. Гром, последовавший за вспышкой, не прокатился по небу - он возник сразу везде, заполнив собой всё пространство, заставив вибрировать не только стёкла, но и самые кости.

Ветер поднялся внезапно, но это был не обычный штормовой порыв. Он нёс с собой шёпот - тысячи невнятных голосов, сливающихся в зловещую песнь. Деревья скрипели на излом, асфальт покрывался паутиной трещин, и казалось, будто сам город стонет от надвигающейся беды.

Земля под ногами дрожала, как живое существо в предсмертной агонии. Ветер выл в унисон с грохотом грома, создавая не природную симфонию, а похоронный марш для целого мира. Но дождя всё не было.

Внезапно мир взорвался оглушительным рёвом - не просто громом, а звуком ломающейся реальности. Небеса разорвались в клочья чередой ослепительных молний, но это были не привычные электрические разряды - они напоминали трещины на гигантском зеркале, за которым пряталось нечто чужеродное.

И тогда небо не просто вспыхнуло - оно воспламенилось. Огненный смерч багрового и изумрудного пламени поглотил облака, и в этом аду начали проявляться очертания чего-то невообразимого. Не корабль, не астероид - это было живое пространство, изгибающееся вопреки всем законам физики. Оно пульсировало, как гигантское сердце, и с каждым ударом реальность вокруг искажалась ещё сильнее.

Гул пронзил не только уши - он вошёл прямо в сознание, вытесняя мысли, заполняя разум белым шумом безумия. И тогда из разорванной ткани небес начало медленно проявляться НЕЧТО. Его форма была невозможной для восприятия - угловатые очертания сливались с плавными изгибами, твёрдые поверхности перетекали в жидкие. Оно не просто появилось - оно ВПЕЧАТАЛОСЬ в нашу реальность, как клеймо на плоти мироздания.

Взрыв, последовавший за этим, был не звуком, а ощущением - чувством, что сама Вселенная сделала последний вдох перед смертью. И всё - неба нет. Как будто с планеты сорвали купол. В один миг Земля лишилась защитной оболочки, а вместо привычного небесного купола на меня смотрел Космос. Не просто Космос, а холодная и равнодушная Бездна.

И эта Бездна подхватила меня и вознесла высоко, чтобы показать, как гибнет мой родной мир, развернув передо мной страшную картину апокалипсиса. Я видела, как здания не рушились, а РАСТВОРЯЛИСЬ, словно их стирали ластиком из реальности. Люди на улицах замирали в последних позах, их тела начинали светиться жутким фиолетовым свечением, прежде чем рассыпаться в прах.

Мне вдруг стало трудно дышать; воздух казался разрежённым и холодным. Сердце колотилось в грудной клетке, словно птица, попавшая в ловушку. Внутренности слиплись от нахлынувшего страха - не просто страха, а невыразимого ужаса, заполнившего каждый уголок моего существа. Я отчётливо услышала чей-то голос, будто доносящийся из глубин сознания. Кто-то кричал, звал меня по имени, но этот голос был таким далёким и глухим, будто он приходил из другого измерения, где закончилась всякая надежда.

Перед глазами заплясали кроваво-красные цифры - 00:02:17. Каждая секунда отзывалась в висках молоточным стуком, словно само время истекало кровью. Я содрогнулась, наблюдая, как знакомые очертания материков начинают расползаться, будто Земля - это живое существо, разрываемое на части невидимыми щупальцами.

Планета корчилась в предсмертных судорогах. Континенты расходились по швам, обнажая раскалённую мантию, пылающую алым заревом адского пламени. Океаны не просто испарялись - они вскипали за секунды, оставляя после себя пейзажи из обнажённых тектонических плит. Глубоководные желоба зияли как свежие раны, из которых били фонтаны магмы высотой с горы.

Леса по всей планете вспыхивали одновременно, создавая огненную корону вокруг умирающего мира. Я чувствовала каждый горящий лист, каждую гибнущую жизнь - их страх и боль эхом отзывались в моём сознании. Воздух наполнился пеплом погибших цивилизаций. Я чувствовала, как что-то холодное обжигает мою левую ладонь, будто космический мороз пробрался сквозь кожу и плоть.

00:00:01

Сердце остановилось, застыв в последнем, незаконченном ударе. Мысль промелькнула, холодная и безжалостная: Земля, как и человечество, станет отголоском прошлого. Мы станем забвением в бесконечном океане Вселенной, и наш след исчезнет, как пыль в космическом ветре.

ВЗРЫВ.

Не свет - абсолют. Белая, всепоглощающая пустота, выжигающая сетчатку и сознание одновременно. Ударная волна догнала меня - не воздушная плотность, а сама ткань реальности, содрогающаяся в смертельных конвульсиях. Я задохнулась от резкой боли, погружаясь в вечную темноту.

И... я проснулась.

Воздух ворвался в лёгкие резким, болезненным спазмом, словно я впервые училась дышать. Сердце колотилось с такой силой, что казалось - вот-вот разорвёт грудную клетку. Я лежала, вцепившись пальцами в простыню, и понимала: это был не просто сон. Слишком реальным оставалось ощущение ледяного ожога на левой ладони, слишком яркой - картина гибнущей планеты за моими веками.

Мурашки бежали по коже, как миллионы крошечных пауков, разнося по телу леденящее предчувствие. Да, технически это был кошмар. Но где-то в глубине сознания шевелилось твёрдое, неоспоримое знание - всё, что я видела, обязательно произойдёт. Это не было предупреждением. Это было воспоминанием из будущего.

Я медленно подняла дрожащую руку, разглядывая ладонь при тусклом свете утренней зари. Никаких следов ожога. Но когда я сжала пальцы, под кожей на мгновение вспыхнуло то самое ледяное тепло, что чувствовала во сне.

Сон не просто напугал меня. Он изменил что-то в самом восприятии.

31 мая. Последний день.

Никогда не думала, что последний день своего отпуска я буду встречать, глядя на то, как туман поднимается с реки Тихой, окутывая покосившийся забор и спящий огород. Вместо бассейна "всё включено" - утренняя роса на крапиве. Вместо шума прибоя - оглушительная, звенящая тишина.

Если бы вы спросили меня полгода назад, почему я, успешный городской житель, променяла пятизвёздочный отель на эту глухомань, я бы, наверное, пожала плечами. А что отвечать? Что моя жизнь, состоящая из бесконечных KPI, пробок и одинаковых вечеринок, стала напоминать высокотехнологичный концлагерь? Что однажды я посмотрела на свой календарь, расписанный по минутам, и не увидела в нём ни одной своей, настоящей минуты? И каждый отпуск, проводимый за границей, проходил одинаково: солнечные пляжи, старинные соборы, коктейли с зонтиками - всё это превратилось в одно сплошное, красивое, но безвкусное фон. Всё приелось.

Отчаяние - великий двигатель. Именно оно заставило меня последовать совету коллеги: "Найди глухую деревню и одинокую бабку. Дай ей денег. Поживи. Отключи мозг".

Цивилизация сюда и правда не дотянула своих бетонных щупалец. Она сдалась на подступах, разбившись о бездорожье и сосновые леса. Здесь пахло не выхлопами, а дымком из трубы и свежескошенной травой. Здесь главным событием дня был привоз хлеба, а главным звуком - пение петухов.

Этот месяц нельзя было назвать отдыхом. Это было возвращение. Возвращение к чему-то настоящему, простому и прочному. К чаю из самовара с бабушкиным вареньем, к разговорам под мерный стук стенных часов, к осознанию, что счастье - это не следующая ступенька по карьерной лестнице, а тёплая печка и кот, мурлыкающий на коленях.

Но всему хорошему приходит конец. Утром я сложила в чемодан не только вещи, но и кусочки этого деревенского рая - баночку малинового варенья и неповторимые запахи душистых трав от бессонницы. Бабушка Таисия, проводив меня до калитки, перекрестила на прощание, и в её глазах читалась какая-то странная, непонятная мне тогда грусть. Но впервые за долгие годы я уезжала не с чувством усталости от отдыха, а с тихим, спокойным чувством, похожим на исцеление. И с одной мыслью: я обязательно вернусь.

Мой собственный автомобиль, верный городской спутник, предательски отказал в самый последний момент моего отпуска. Вместо него меня ждала видавшая виды "девятка" моего друга - рыжая, подёрганная, но ещё бойкая. Я махнула рукой на эту мелкую неприятность. Кто же знал, что эта досадная поломка станет тем самым случайным билетом, что спасёт мне жизнь?

Дорога змейкой вилась между полями, уводя меня прочь от тишины и покоя. Я тщетно пыталась поймать в эфире хоть какую-нибудь радиостанцию, но магнитола лишь шипела, будто злая змея, на всех частотах. В конце концов я выключила её. После месяца деревенской тишины эта искусственная какофония казалась мне чужеродной и грубой.

И вот я осталась наедине с гудением мотора и мелькающими за окном пейзажами. Настроение было приподнятым, несмотря на возвращение в каменные джунгли. Я везла с собой не просто чемодан вещей - я везла обретённый внутри покой, чувство, что жизнь может быть иной. И это ощущение было куда ценнее любого отпуска "всё включено".

Я ещё не знала, что этот путь домой станет для меня точкой невозврата. Что впереди меня ждёт не привычная городская рутина, а нечто, что перевернёт всё с ног на голову. И что тишина в салоне машины - это всего лишь затишье перед бурей.

Мне двадцать восемь. Возраст, когда сверстники уже вовсю меняют подгузники и берут ипотеки, а я по-прежнему старший менеджер по продажам в солидной компании. Попала сюда сразу после института - не по блату, а благодаря упрямству, которое во мне всегда сидело. Если я что-то задумала, будьте уверены: пройду и через стены, и через собственные сомнения. Ну, и капля везения - без неё никуда. На собеседовании мне не пришлось разыгрывать спектакль: директор посмотрел мне в глаза, задал один точный вопрос о стратегии холодных звонков - и я была принята.

Карьеру строила сама, с самых низов: курьер, ассистент, младший менеджер. Каждая ступенька давалась потом, иногда слезами в туалете после разгромного совещания. Но я шла - потому что иначе не умела.

Личная жизнь? Пустота. Были, конечно, влюблённости - яркие, но короткие, как вспышки магния. После них оставалось лишь разочарование и понимание: то, что называют любовью, на поверку оказывается удобством, привычкой или просто страхом одиночества. Смотрела на подруг: у одной муж изменяет, у другой - ссоры из-за денег, у третьей - потеря себя в быте. Нет, спасибо. Я выбрала другой путь - работу, командировки, цифры в отчётах, которые никогда не предадут.

Но со временем даже железная целеустремлённость начала давать сбои. Усталость копилась, как пыль на полках, и никакие пятизвёздочные отели не могли её стряхнуть. Тогда-то я и сорвалась с крючка - не в Турцию или на Мальдивы, а в забытую богом деревню, о существовании которой даже не подозревала. И как выяснилось - не зря. Потому что иногда, чтобы найти себя, нужно убежать так далеко, что даже GPS сдаётся.

Через час тряски по пустынному шоссе, где единственными спутниками были вороны на придорожных столбах, я наконец свернула на подъездную дорогу к городу. В голове крутился беззаботный монолог для коллег: "Представляете, я месяц жила без интернета!" - с наслаждением предвкушала их изумлённые лица.

Погружённая в эти мысли, я почти машинально миновала окраинные кварталы. Почти... потому что краем сознания я всё же отметила неестественную пустоту парковок у супермаркета и отсутствие привычной очереди на заправке. "Странно, - мелькнуло где-то на задворках разума, - будто все в одночасье куда-то испарились".

Но настоящий удар обрушился, когда я повернула на главную артерию города.

Я резко вжалась в тормоз, и старая "девятка" взвыла, замирая поперёк пустынной проезжей части. Рука сама потянулась ко лбу, вырисовывая крестное знамение.

- Матерь Божья... Что здесь произошло?

Того города, который я покинула месяц назад, больше не существовало. На его месте лежал труп, разорванный в клочья. Знакомые небоскрёбы, ещё недавно сверкавшие стёклами, теперь зияли чёрными, пустыми глазницами. Фасады были содраны, обнажая искорёженные арматурные скелеты. Моя любимая кофейня на углу теперь представляла собой лишь груду битого кирпича и торчащий из-под обломков нос бронзового льва, что когда-то украшал её вход.

Центр был превращён в один сплошной завал. Улицы исчезли под горами обломков, сквозь которые, как кости сквозь рану, проступали перекрученные балки и обрывки коммуникаций. Воздух, обычно наполненный гулом машин и голосами, был мёртв и неподвижен. Его тишину нарушал лишь лёгкий, зловещий шелест - ветер гулял по этому царству руин, перебирая клочья старой газеты, застрявшей в решётке.

Первая, животная мысль была простой и чудовищной: бомбардировка. Кто, как не человек, способен на такую методичную, тотальную жестокость? Это выглядело как месть, выплеснувшаяся сталью и огнём. Я лихорадочно перебирала в памяти последние просмотренные в деревне новости - ни намёка, ни слова о каком-либо конфликте. Но разве войны всегда объявляют? История - давно уже не учебник, а сборник инструкций по тихому уничтожению.

И всё же... что-то было не так. Слишком... чисто. Ни клубов дыма, ни запаха гари. Ни следов пожарных машин или военной техники. Ни единого тела, ни криков о помощи. Только эта всепоглощающая, неестественная тишина, давящая тяжелее любого груза обломков.

Это был не просто разрушенный город. Это был город, из которого ушла сама жизнь. И я осталась в нём совершенно одна.

Мой аналитический ум, привыкший раскладывать всё по полочкам, отчаянно пытался найти логичное объяснение. Бомбардировка? Но где воронки? Где характерные круговые разрушения от ударной волны? Здесь не было эпицентра, от которого всё разлетелось бы в стороны. Скорее, создавалось впечатление, что нечто избирательно и с чудовищной силой сжало город, словно он оказался в гигантском прессе. Одни здания были обращены в пыль, другие - лишь частично обрушены, а какие-то и вовсе стояли нетронутыми, словно их аккуратно вырезали из общей картины.

Землетрясение? Но город не находится в сейсмической зоне. Да и характер разрушений был иным - не хаотичные трещины и завалы, а нечто... системное.

Мысли о новом оружии, испытанном на нас, как когда-то на Хиросиме, казались самым правдоподобным, а оттого - самым пугающим вариантом. Холодный ужас, липкий и бездонный, поднялся из глубины души, сжимая горло. Я снова остро ощутила тот самый ледяной ожог на левой ладони - призрачное эхо своего кошмара. Совпадение? Не может быть.

Слёзы выступили на глазах, застилая картину апокалипсиса мутной пеленой. Я вцепилась в руль так, что кости побелели, пытаясь удержать нарастающую панику. Внутри рисовались картины одна страшнее другой: радиационное заражение, медленная и мучительная смерть, безумная борьба за ресурсы среди выживших.

Нет, не хочу даже думать об этом! Но, сидя в машине, ситуация не прояснится и не изменится.

С глубоким, дрожащим вдохом я разжала онемевшие пальцы. Нужно было двигаться. Нужно было найти ответы. Или других людей. Или... понять, что я осталась совершенно одна в этом мёртвом мире.

Меня трясло так сильно, что зубы выбивали дробь. Сделав несколько судорожных, глубоких вдохов, я попыталась повторять про себя: "Всё будет хорошо, всё будет хорошо..." Но слова звучали пусто и фальшиво, словно эхо в склепе.

Как только я вышла из машины, воздух обжёг лёгкие. Это была не просто пыль - тяжёлая, металлическая взвесь висела неподвижной пеленой, оседая на ресницах и губах, впитываясь в одежду. Кашель вырвался сам собой, раздирая горло. Я схватила бутылку с водой из машины, смочила носовой платок и прижала его к лицу. Дышать через влажную ткань было немногим легче, но это давало хоть какую-то иллюзию защиты.

С каждым шагом по этому новому, чудовищному ландшафту моя первоначальная теория о бомбардировке рассыпалась. Да, всё было разрушено - но не так, как после взрыва. Здесь не было ударной волны, снёсшей всё на своём пути. Скорее, всё выглядело так, будто невероятная сила сдавила город, как пустую банку из-под колы. Дома не были разворочены - они были сплющены слоями бетона и арматуры. Машины не обгорели - они были вмяты в асфальт, превратившись в тонкие железные блины.

Я карабкалась через груды обломков, цепляясь за торчащие стальные "рёбра" каркасов, стараясь не порезаться об острые, как бритва, края бетонных плит. И всё время в голове стучал один и тот же вопрос: "Где все? Где люди?"

Я бы с радостью забрала этот вопрос обратно. Потому что, перевалив через очередную гору искорёженного металла и битого кирпича, я нашла их.

Сначала это были всего лишь тёмные, неестественные пятна на сером бетоне. Потом - обрывки одежды. А затем - и они сами. Тела. Вернее, то, что от них осталось. Они были не просто мертвы - они были разобраны на части, размазаны, вдавлены в асфальт и стены в самых немыслимых позах. От одного торчала лишь обугленная рука, сжимающая детскую игрушку. Другой был расплющен между плитами, его лицо навеки застыло в беззвучном крике. Воздух, и без того тяжёлый, наполнился сладковато-приторным запахом разложения и железа - запахом смерти в промышленных масштабах.

Тошнота подкатила к горлу горячей волной. Слёзы застилали глаза, но я с яростью вытирала их, понимая, что истерика здесь равносильна самоубийству. Но паника, чёрная и липкая, уже обволакивала разум, шепча, чтобы я бежала, пряталась, зарылась в землю.

Я стояла, парализованная ужасом, глядя на эту панораму абсолютного конца. И понимала, что это - не просто разрушенный город. Это было нечто гораздо, гораздо хуже.

Я шла, почти не осознавая направление, движимая глубинным инстинктом, который тянул меня сквозь руины, как ниточка. Внутри, вопреки всякой логике, теплился крошечный огонёк надежды: а вдруг? Вдруг мой дом, мой островок в этом океане хаоса, устоял? Вдруг за его дверью всё ещё пахнет кофе и старой древесиной, а на полке пылится тот самый недопитый чай?

Но надежда - жестокая шутка в мире, который перестал смеяться. Я застыла на том месте, где должен был быть мой подъезд. На его месте зиял чёрный провал, заполненный грудой битого кирпича и торчащими, как сломанные кости, балками перекрытий. От пятого этажа, от моей уютной квартиры с видом на парк, не осталось ровным счётом ничего. Только ветер гулял по пустоте, где когда-то висели мои фотографии и жили мои мечты.

Всё внутри мгновенно превратилось в лёд. Комок в горле разорвался, и слёзы хлынули потоком, горячие и горькие. Я не просто плакала - я рыдала, содрогаясь от спазмов, выкрикивая в безмолвный город своё отчаяние. "Не хочу вот так погибать!" - хрипела я, размазывая по лицу грязь и слёзы. Я чувствовала себя не просто потерянной. Я чувствовала себя стёртой. Оторванным листком от книги, которую сожгли.

Отчаяние накрыло с головой, густое и тяжёлое, как смола. Мысли метались, сталкивались и разбегались, не в силах найти точку опоры. Я стояла на коленях перед руинами своей прежней жизни, и мне казалось, что дальше уже некуда падать.

"Дура! - прозвучал внутри жёсткий, холодный голос, тот самый, что когда-то гнал меня вперёд по карьерной лестнице. - Хватит реветь. Не время".

Я с силой вытерла лицо рукавом, оставляя на грязной ткани мокрые полосы. Слёзы не решали проблем. Паника не находила выхода. Нужно было думать. Действовать.

Я заставила себя поднять голову и окинуть взглядом это царство смерти. Здесь, в эпицентре, ничего живого не осталось. Но город большой. И тогда, как озарение, в мозгу вспыхнула спасительная мысль: бомбоубежище. Конечно! При объявлении угрозы люди должны были устремиться в подземные убежища. Старые бомбоубежища с советских времён, подвалы новых бизнес-центров - всё, что находится под землёй, могло уцелеть.

Это была соломинка. Но в тонущем мире и соломинка кажется прочным канатом. Вставая на ноги, я больше не была просто жертвой. Я стала охотником за надеждой. Мне нужно было найти бомбоубежище.

Я заставила свой разум, затуманенный паникой, работать. Бомбоубежище... Где оно? Вспомнила старую карту гражданской обороны, висевшую когда-то в коридоре моей школы. Кажется, ближайшее было в подвале школы ?12, в паре кварталов отсюда. Мысль о возможном спасении, о других людях, вспыхнула во мне яркой, болезненной искрой.

На этой радостной ноте я резко рванула с места, забыв, что бегу не по парковой аллее, а по полю битого кирпича и торчащей арматуры. Нога соскользнула с обломка, и я с размаху растянулась, ударившись коленями и ладонями о шершавый, безжалостный бетон. Боль, острая и жгучая, пронзила меня. Сквозь зубы вырвалось шипение. Ладони были содраны в кровь, а колени, даже через плотную ткань джинсов, пульсировали от глухого удара. "Идеально, - с горькой иронией подумала я, - словно мало апокалипсиса, так ещё и свои травмы".

Я сидела, стараясь дышать ровнее и аккуратно стряхивая с ран мелкие камешки, как вдруг... это накатило. Не звук, не движение. Чистое ощущение. Древний, первобытный инстинкт забил тревогу где-то в самом основании позвоночника. На затылке волосы встали дыбом. Кто-то или что-то смотрело на меня. Нет, не просто смотрело - изучало.

Это был не взгляд из-за угла. Это было чувство, будто меня поместили под невидимый микроскоп непостижимой мощности. Я буквально ощущала, как незримые щупальца сознания скользят по моей коже, проникают сквозь ткани, считывают ритм сердца, анализируют химический состав пота. Каждое нервное окончание, каждая мышца была обнажена и препарирована этим безжалостным, всеобъемлющим вниманием. Оно проникало глубже - в самые тёмные закоулки памяти, вытаскивая на свет детские страхи, постыдные мысли, затаённые мечты. Я чувствовала, как оно копается во мне, как будто я - интересный, но примитивный экспонат в коллекции безразличного учёного.

В оглушительной тишине руин стук моего сердца гремел, как барабанная дробь перед казнью. Я пыталась бороться с парализующим страхом, сжать его в кулак, но он был подобен туману - бесформенный, всепроникающий и удушающий.

И тогда страх, достигнув пика, внезапно сменился чем-то другим. Чистой, белой злостью. Меня бесила эта бесцеремонность, это абсолютное нарушение всех границ. Меня не атаковали, не пытались убить - меня досматривали. Как вещь. Как образец. Это чувство ментального насилия, ощущение, что в тебя воткнули шланг и выкачали всё содержимое, было, возможно, даже ужаснее, чем вид разрушенного города.

Я медленно поднялась с колен, игнорируя боль в ладонях и нарастающую дрожь в ногах. Каждый инстинкт кричал, требовал бежать, прятаться, затаиться. Но патологическое, всепоглощающее любопытство - тот самый атавизм, что заставлял наших предков совать палку в змеиную нору, - оказалось сильнее страха. Мне нужно было увидеть. Увидеть того, кто осмелился облапить мой разум своими щупальцами.

Я медленно поворачивалась на месте, вглядываясь в каждый тёмный провал окон, в каждую щель между плитами. Ничего. Только ветер, бесцельно гоняющий клочки бумаги по пустынным улицам. Но ощущение наблюдения не просто не исчезло - оно стало острее, физически осязаемым. Я чувствовала его взгляд на своей спине, будто кто-то водил кончиком холодного лезвия по позвонкам. Мурашки бежали по коже, вызывая почти болезненное покалывание.

И тогда, повинуясь внезапному импульсу, я резко обернулась.

Краем глаза я успела заметить лишь одно: от груды обломков у подножия разрушенной стены отделилась тень. Не просто отсутствие света - нечто плотное, жидкое и невероятно быстрое. Она не побежала и не скользнула - она испарилась, растворившись в другом тёмном проёме, будто её и не было. Движение было абсолютно бесшумным, противоестественно плавным.

В тот миг всё внутри меня застыло. Лёд страха сковал не только тело, но и мысли. Это было не галлюцинацией. Не игрой воспалённого одиночеством рассудка. Воздух, которым я дышала, пыль на моей коже, пульсирующая боль в коленях - всё это было ужасающе реально. И так же реально было то, что только что скрылось в руинах.

И с этой реальностью ко мне пришло окончательное, бесповоротное понимание. Все люди мертвы. Весь город мёртв. Никто не спасся. Это была не трагедия, не случайность. Это был приговор. Чей-то холодный, расчётливый, тотальный приговор целому миру, который я когда-то знала.

И теперь, стоя одна в этом царстве смерти, под прицелом незримых глаз, я поняла самую простую и страшную истину. Приговор был вынесен и мне. Просто его исполнение немного задержалось. Мой конец не приближался. Он уже наступил. Я просто ещё не успела упасть.


Он возник из пустоты, будто сама реальность исказилась, чтобы пропустить его. Не шагнул из-за угла, не выплыл из тени - просто появился. Прямо передо мной. Исчезновение камуфляжа "хамелеон" было похоже на стекание маслянистой плёнки, обнажая броню. Не просто костюм - это был технологический шедевр, сияющий под блёклым светом серым, полированным до зеркального блеска металлом. На ум мгновенно пришло сравнение: "Железный человек". Но это было не киношное воплощение. Здесь не было ни намёка на браваду Тони Старка, ни следов серийного производства. Каждая пластина, каждый изгиб дышали холодной, инопланетной функциональностью. Броня выглядела абсолютно цельной, без видимых заклёпок или стыков, словно её выковали из единого куска жидкого металла, принявшего идеальную, смертоносную форму.

Несмотря на очевидную массивность и вес, его движения были пугающе плавными и грациозными. Я застыла, пытаясь осмыслить невероятное зрелище, анализируя дизайн, пытаясь найти слабое место.

Но у меня не было и доли секунды. Прежде чем я успела издать хоть звук, он молниеносно сократил дистанцию. Не бегом - стремительным, размытым рывком, который глаз едва успевал зафиксировать. И вот он уже нависал надо мной, заслоняя своим мощным силуэтом руины. Его рука в металлической перчатке сжала моё предплечье. Хватка была нечеловечески сильной, стальной, без намёка на усилие. Боль, острая и безоговорочная, пронзила руку. Всякое любопытство, всякий аналитический склад ума были мгновенно вытеснены животным, всепоглощающим страхом. Адреналин ударил в виски, сердце заколотилось с такой силой, что я услышала его стук в ушах, готовое вырваться из груди.

Из динамиков, скрытых в шлеме, донёсся голос. Приглушённый, лишённый всяких эмоций, обработанный фильтрами и искажённый металлическим резонансом.

- Ты одна?

Я могла только беспомощно смотреть на него, рот приоткрылся, но слова застряли в пересохшем горле. Мозг отказывался обрабатывать происходящее. Видеть такое в кино - одно. Чувствовать леденящий холод брони на своей коже, ощущать свою абсолютную хрупкость перед этой технологической мощью - нечто совершенно иное. Это было не ошеломляюще. Это было парализующе.

- Ты одна? - его голос прозвучал снова, и в нём появилась стальная нотка нетерпения, словно он не привык повторять вопросы.

- Да, - выдохнула я, и мой собственный голос показался мне тонким и жалким, голосом перепуганного ребёнка.

Он замер, его безликий шлем был направлен на меня, и я чувствовала тяжесть этого взгляда, даже не видя глаз. Секунды растягивались в минуты. Что он делал? Сканировал меня? Анализировал биохимию страха, что витала вокруг меня почти осязаемым облаком? Или просто пытался понять логику существа, которое застыло как столб перед очевидной угрозой?

Наконец, он нарушил тишину, и его слова обрушились на меня быстрой, отрепетированной скороговоркой:

- Хорошо. Следуй за мной и ничего не бойся. Я отведу тебя в безопасное место. Все вопросы отложи на потом.

Он произнёс это на одном дыхании, словно заранее знал все миллионы "почему", "как" и "кто ты", что готовы были сорваться с моего языка. Приказ был чёток, но он не сдвинулся с места, давая мне время на осознание. А я это время тратила на внутреннюю борьбу.

Ноги будто вросли в землю. В висках стучал один-единственный, отчаянный вопрос: а стоит ли ему доверять? Я не видела его лица. Не знала имени. За этой внушительной бронёй мог скрываться кто угодно - спаситель, похититель, последний солдат погибшей цивилизации или её палач.

Но холодная логика, пробиваясь сквозь панику, нашёптывала простую истину: если бы он хотел меня убить, он уже сделал бы это. Не стал бы тратить время на разговоры. Его внезапное появление и технологическое превосходство говорили сами за себя - я была для него мухой, которую можно прихлопнуть одним движением.

Противоречия разрывали меня на части. Оставаться здесь одной - верная смерть. Я была как мишень на полигоне, лёгкая добыча для любого, кто скрывался в этих руинах. А следовать за незнакомцем в силовой броне... это был прыжок в неизвестность.

"Чёрт возьми, - пронеслось в голове с чувством обречённой ясности. - У меня просто нет выбора".

Он был единственной ниточкой к безопасности. Единственным ключом к разгадке того, что произошло. Всё, что от меня требовалось, - сделать шаг, преодолев паралич воли. Сделав глубокий, дрожащий вдох, я кивнула, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Моё молчаливое согласие было капитуляцией, актом веры в того, кто мог вести меня как к спасению, так и к гибели.

Сделала неуверенный шаг, затем другой, пристраиваясь позади него. И сразу же поняла, что не смогу идти с ним наравне.

Он двигался по этому хаосу с пугающей, почти инопланетной лёгкостью. Там, где мне приходилось карабкаться, перелезать, обходить груды битого кирпича, он просто скользил. Его броня, казалось, не просто защищала его, а делала невесомым. Он переступал через торчащие балки, словно они были нарисованы на асфальте, его ступни почти не касались земли, оставляя едва заметные вмятины на пыли. Мне же, обычной девушке в потрёпанных джинсах и кроссовках, каждый шаг давался ценой одышки и выступающего на лбу пота. Я спотыкалась, цеплялась за арматуру, чувствуя, как дистанция между нами медленно, но верно увеличивается.

В голове крутился рой вопросов: "Куда он меня ведёт? Где это безопасное место в городе-гробнице?" Но язык, казалось, прилип к нёбу. Спросить не решалась - его молчаливая, подавляющая аура не располагала к диалогу.

И тут, словно в ответ на мои немые терзания, из глубины подсознания выползло и окрепло шестое чувство. Оно не просто шептало - оно вопило, леденя душу: "Тебя ведут в западню. Это ловушка". Я пыталась заглушить этот внутренний голос, убеждая себя в его абсурдности, но он лишь набирал силу, синхронизируясь с учащённым стуком сердца.

В очередной раз споткнувшись о кирпич, я едва удержала равновесие, и в этот момент услышала звук. Сначала это был низкочастотный гул, едва уловимый, словно отдалённый улей. Но за секунды он нарастал, превращаясь в оглушительный рёв, от которого содрогнулся воздух и задрожала земля под ногами. Ледяная змея страха скользнула вдоль моего позвоночника и сжалась мёртвой петлёй где-то в районе горла, перекрывая дыхание.

Я задрала голову, и ужас вырвал из моей груди беззвучный стон.

В небе, из-за вершин разрушенных небоскрёбов, выползли они. Корабли. Не земные, нечто, что я видела только на экранах в фантастических блокбастерах. Один напоминал штурмовик. Другой был похож на бомбардировщик. Они плыли по небу с неумолимой, ужасающей грацией, отбрасывая на землю огромные, быстро движущиеся тени. И в их виде не было ничего героического или захватывающего. Только холодная, безразличная мощь, та самая, что стёрла с лица земли целый город.

Космические корабли, нависшие над руинами, были не просто машинами - они были венцом чужой, непостижимой эстетики. Их формы, лишённые острых углов и грубых стыков, казались вылепленными из жидкого серебра и застывшими в идеальной, стремительной аэродинамике. Один, побольше, напоминал хищного ската с множеством выпуклостей и щелей, скрывавших смертоносный арсенал. Второй - меньше, компактнее, с обтекаемыми, почти чувственными линиями, будто капля ртути, застывшая в полёте. И на их безупречных боках, словно шрамы или татуировки, были выведены странные, геометричные символы, группировавшиеся в нечитаемые послания. Они мерцали тусклым светом, словно пульсирующие вены, неся в себе информацию, которую мой мозг не мог даже классифицировать. Оба - холодного, серебристо-стального оттенка, сливавшегося с блёклым небом. Их ощетинившиеся орудийные порты пока были развёрнуты в сторону, но я чувствовала их взгляд, тяжёлый и безразличный, скользящий по земле.

Внезапно раздался взрыв с оглушительным грохотом, от которого затрещали кости в черепе и сдавило виски. В сотне метров от нас фонтан обломков, земли и огня вырвался из-под земли, взметнувшись к небу. Ударная волна ударила по мне, едва не сбив с ног. Я инстинктивно присела на корточки, вжавшись в землю, зажимая ладонями уши, но это не спасало - грохот был внутри, он заполнял всё существо. Земля дрожала и гудела, как гигантский барабан, с плит сыпалась штукатурка, а воздух гудел, насыщенный энергией разрушения.

Страх, который я пыталась сдержать, вырвался на свободу. Он был уже не холодным, а обжигающим, животным ужасом перед неминуемой, мгновенной смертью. Сердце колотилось в грудной клетке с такой силой и болью, словно пыталось вырваться наружу, как раненая птица, бьющаяся о прутья клетки. Время потеряло всякий смысл, растянулось и замедлилось, превратившись в вязкий, кошмарный сироп. Не было прошлого, не было будущего. Было только здесь и сейчас, наполненное грохотом, пылью и всепоглощающим желанием жить.

Я хотела бежать. Каждая клетка моего тела кричала, приказывала сорваться с места и нестись без оглядки. Но ноги были ватными, парализованными ужасом, будто вросли в трепещущую землю. Я хотела проснуться. Зажмуриться и обнаружить себя в своей постели, слыша за окном привычный городской гул. Но это была не сонная лихорадка. Это была реальность - безжалостная, неумолимая и не оставляющая никаких лазеек для спасения.

От накатывающей паники спас спокойный и уверенный голос "железного человека". Он грубо поднял меня на ноги, с силой развернув лицом к своему безликому шлему. Сквозь затемнённое стекло я не видела его глаз, но ощутила жгучий, почти физический взгляд.

- Возьми это и беги туда, - его слова были чёткими и пуленепробиваемыми. Он указал рукой в сторону нагромождения обломков, где зиял проход в подвал разрушенного здания. В его ладони лежал странный предмет - медальон из тёмного, отливающего перламутром металла, висящий на чёрной металлической цепочке. Он выглядел древним и инопланетным одновременно, и его протягивали мне, как будто эта вещица могла дать мне "билет в жизнь".

Вопросы снова застряли в горле. Не было времени на "что" и "зачем". Я молча протянула руку, и в тот миг, когда мои пальцы коснулись холодной поверхности медальона, мир взорвался в огне и грохоте.

Это был не просто выстрел. Это был сокрушительный удар, снёсший половину стены позади нас. От испуга я дёрнула медальон на себя, и в ту же секунду я увидела его руку - его правая перчатка была разорвана, обнажая кровь и плоть. Его голос, впервые сорвавшийся на надрывный, металлический рёв, пробился сквозь гул:

- БЕГИ!

Дважды повторять не пришлось. Инстинкт самосохранения, заглушив всё, выбросил в кровь адреналин. Я сжала медальон в кулаке так, что его грани впились в ладонь, и рванула с места, не выбирая пути. Ноги сами несли меня, перепрыгивая через трещины, спотыкаясь о щебень. Я бежала зигзагами, как заяц, уходящий от своры, а сзади мир превратился в ад - оглушительные взрывы рвали землю, сшибая уцелевшие стены, и свист зарядов проносился над головой. Я не оборачивалась. Не смела. Я и так затылком чувствовала на себе прицел, ощущала, как чьи-то безжалостные глаза следят за моим жалким бегством.

Но, видимо, удача - не моё второе имя. Как только я юркнула за угол, в тень полуразрушенного дома, надеясь на секунду передышки, в этот миг прогремел новый, всесокрушающий взрыв прямо у меня за спиной.

Ударная волна подхватила меня, как щепку. Я не бежала - я летела, невесомая и беспомощная, и весь мир превратился в медленно вращающуюся карусель из неба, огня и обломков. А потом - резкая, обжигающая боль, пронзившая всё тело, и оглушительный удар, от которого сознание погасло, как перегоревшая лампочка. Последнее, что я успела почувствовать, - это острая, разрывающая агония в спине и ощущение, что мой череп раскалывается на части.

Верховный Фаташэ (главнокомандующий)

Что испытывает любое разумное существо, оказавшись на войне?

Страх, ненависть, желание выжить любой ценой, убить первым? Усталость, безразличие, осторожность, безысходность, безрассудство?

Мы чувствуем всё это. Одновременно. Каждую секунду. Но мы подавляем эти чувства. Мы заковываем этот вихрь эмоций в броню самоконтроля, надевая маску ледяного спокойствия. Потому что на войне, в её сердцевине, тобой правит лишь один, очищенный до инстинкта импульс - убивать, пока не убили тебя.

Война - это не голографическая симуляция, не тактическая стратегия на мониторе. Она даже на джайн, самую малую величину в квантовом мире, - не приближает к той реальности и всему ужасу действительности происходящего на поле боя. Её нельзя передать словами, нельзя воссоздать. Это реальность, вывернутая наизнанку, где воздух пахнет озоном, гарью и смертью, где земля дрожит не от землетрясения, а от разрывов, и где твоим главным врагом становится твоё собственное, предательское сознание, цепляющееся за воспоминания о мире.

Здесь чувства - непростительная роскошь. Каждый вдох может стать последним. Каждый шаг - привести на растяжку или под прицел снайпера. Каждый новый день - оказаться вычеркнутым из книги жизни по прихоти слепого случая или осколка.

Война не прощает ошибок. Первой и последней. Она не жалует слабых духом, безжалостно выжигая их, как сорняки. У неё нет сердца, нет сострадания, нет цели, кроме самой себя. Она - абсолютный вакуум, засасывающий в себя жизни, надежды, будущее. И всё, что она рождает и оставляет после себя - это реки крови, горы страданий и безмолвную, всепоглощающую смерть.

Эргалы. Имя, которое стало синонимом кошмара. Жестокая, воинственная раса, для которой чужая жизнь не стоит и выстрела плазмы. Они не знают пощады, не ведают предрассудков - лишь холодную, отточенную логику уничтожения. Именно они превратили мою галактику в кромешный ад, оставляя за собой лишь пепелища и тишину. Конечно, моя собственная раса тоже пролила немало рек крови. Но мы сражаемся за правое дело.

Когда эргалы впервые появились, изучая имперские архивы, ни в межгалактических энциклопедиях, ни во внутренних, засекреченных базах данных Империи не было ни строчки. Ничего. Они появились будто из ниоткуда, словно тень, внезапно павшая на карту известного космоса.

Но моё высокое положение и звание позволяли получить неограниченный доступ к любым архивам, даже к тем, что были скрыты за семью печатями. И я начал копать. Глубже, чем кто-либо до меня. И в самых запылённых, забытых цифровых катакомбах я наткнулся на него.

Файл "Харро".

Он висел в полной пустоте, одинокий айсберг в океане данных. А на нём - реквизиты грифа секретности, от которого у меня похолодела кровь. "Печать Прародителя". Этот гриф учредил лично мой прадед, основатель современной имперской системы безопасности. Он использовался для защиты тайн такого уровня, что их знание могло расколоть саму Империю. Это было не просто "совершенно секретно". Это было "не должно существовать".

Сердце заколотилось в предвкушении. Разгадка, ключ к пониманию врага, была в шаге от меня. Я ввёл свои коды, прошёл все уровни биометрической аутентификации и...

Ничего.

Файл был пуст. Не просто зашифрован, а намеренно, на атомарном уровне, стёрт из базы данных. Остался лишь его призрак - мета-теги, дата создания и этот зловещий гриф.

Меня поразила не столько потеря информации, сколько масштаб заговора. Кто мог это сделать? На момент создания файла, пять тысячелетий назад, доступ к нему имели лишь три существа во всей Империи: сам Император, его Теневой Советник и Верховный Фаташэ - титул, который сейчас по праву перешёл ко мне.

Мысль о том, что один из этих столпов Империи мог быть причастен к величайшей тайне, связанной с нашим заклятым врагом, была ошеломляющей. Я понимал, что должен провести расследование. Но как? Война с эргалами пожирала все ресурсы, каждая секунда моего времени была на счету. А тут - зацепка, уходящая в глубь веков на пять тысяч лет. За такой срок стираются не только данные, но и целые цивилизации. Правда, если она и существовала, могла бесследно кануть.

Но именно эта пустота, это идеальное, зияющее ничто в месте, где должна была храниться величайшая тайна, горело во мне раскалённым углём. Кто-то очень могущественный не хотел, чтобы я узнал, что скрывалось под названием "Харро". И это молчание кричало громче любого взрыва.

Но вскоре леденящая пустота файла "Харро" сменилась лавиной новых, ужасающих данных. Базы Империи начали заполняться сведениями об эргалах - отрывочными, переполненными статикой боёв и криками умирающих. И с каждой новой строкой отчётов, с каждым пикселем искажённой видеозаписи я осознавал: мы стоим на пороге катастрофы, масштабы которой наша цивилизация не знала со времён Войн Затмения.

Всё началось пять стандартных галактических циклов назад. Я тогда командовал флотилией на дальнем рубеже, в тусклом секторе Лазаир. Мы проводили рутинные учения, отрабатывая патрулирование спокойного, почти забытого участка космоса. И тогда они пришли.

Первой пала система Камертек - тихая, процветающая колония с населением в три миллиарда душ. Эргалы обрушились на неё не как захватчики, а как стихийное бедствие. Сообщения поступали обрывочные, полные паники: "Невидимые корабли... Атмосфера затягивается пеплом... Они просто... испаряют всё на своём пути". Наспех собранный оборонительный флот был смят за несколько недель.

Камертек был первой точкой их вторжения, но, как оказалось, не единственной. Как раковая опухоль, эргалы расползались по карте галактики, выжигая одну звёздную систему за другой. Их вторжения были обречённо похожи друг на друга, словно сработанные по одному лекалу апокалипсиса. Они не шли на переговоры. Они не выдвигали ультиматумов. Их корабли, появляясь на орбите, начинали один и тот же, отлаженный до автоматизма ритуал смерти.

Сначала - "Молчание". Подавление всех видов связи, погружение мира в информационный вакуум. Затем - "Коса". Точечные удары по инфраструктуре, центрам управления, энергосетям. И наконец - "Жатва". Систематическое, тотальное уничтожение всего живого. Они не брали пленных, не грабили ресурсы. Они просто... очищали.

Но самое чудовищное ждало в конце. После того как от цивилизации оставался лишь дымящийся пепел, эргалы начинали свою главную работу. Одни планеты они... трансформировали. Изменяли саму их структуру, разбирая материки и перестраивая их в чудовищные, геометрически правильные конструкции, назначение которых было непостижимо для нашего разума. Другие же попросту исчезали. Вместе с атмосферой, океанами и ядром. От них оставалась лишь пустота, искривлённая гравитационная воронка на месте бывшего мира.

Их мотивация была для нас тёмным лесом. Они всегда были на шаг впереди, предвосхищая наши тактические ходы, обходя укреплённые сектора и находя слабые места в нашей обороне, о которых мы и сами не подозревали. Они не просто воевали - они проводили какую-то свою, непостижимую стратегию, в которой мы были лишь помехой.

И всё, что нам оставалось в те первые, страшные годы, - это беспомощно наблюдать с экранов командных центров, как огни цивилизации гаснут одна за другой. Они прыгали от звезды к звезде, от системы к системе, с неумолимой, почти маниакальной целеустремлённостью. И глядя на их маршруты, на безупречную логику их ударов, у меня крепло жуткое ощущение: они не просто уничтожают. Они что-то ищут. Что-то, что мы, возможно, даже не знаем, что у нас есть. И эта остервенелая, всесокрушающая охота была страшнее любой, даже самой жестокой, войны.

Через месяц после трагических событий две объединённые галактики Империи потеряли всё, что имели. Это был чёрный день в истории нашей Империи, который вписался в анналы как день горького предательства и неизгладимой утраты.

Императора, его супругу и теневого советника, а также верховного фаташэ, которые находились с дипломатической миссией в системе Эрион, нашли растерзанными.

Голографическая запись, сделанная камерами безопасности станции, запечатлела всё. Каждый удар, каждый звук. Я, видевший за свою карьеру всё, что только может представить война, смотрел на эту запись и чувствовал, как что-то ломается внутри.

Я пересматривал её снова и снова. В своём кабинете, в полной темноте, вглядываясь в мерцающие силуэты. Надеялся найти в хаосе движений, в углах атак хоть крупицу смысла, логику, тактику - всё, что можно проанализировать. Но вместо этого сталкивался лишь с чистой, необъяснимой жестокостью. Эргалы не просто убивали. Они уничтожали. Они стирали саму память о величии, о власти, о жизни, которую представляли их жертвы.

Каждый кадр впивался в сознание как отравленное лезвие. Мне виделись не просто солдаты, выполняющие приказ. В их механических, выверенных движениях, в абсолютно безразличных взглядах было нечто большее. Не животная ярость, не фанатичная ненависть. Это было холодное, почти интеллектуальное презрение. Презрение к самой сути жизни, к понятиям власти, чести и дипломатии. Их жестокость была не средством, а целью. Они не пытали для получения информации. Они делали это потому, что могли. Потому что таков был их способ существования - отрицание всего, что не было ими.

Я искал причины, как одержимый. Что могло двигать ими? Жажда абсолютной власти? Но они не занимали тронов, не строили своих империй на наших руинах. Они лишь уничтожали. Месть за какую-то древнюю обиду? Но в наших архивах не было ни единого упоминания о контактах с ними до их вторжения. Или ими двигали неведомые, тёмные силы, чью природу мы не могли даже постичь?

Вопросы роились в голове, множились, сталкивались друг с другом, но не находили ответов. Они повисали в воздухе моей резиденции, отравляя его тяжёлым запахом безысходности. Ответы, если они и существовали, были скрыты в мраке, что принесли с собой эргалы. И эта тьма, эта бездонная пустота в мотивах их поступков, была страшнее любого, даже самого сокрушительного, оружия. Они были не просто врагом. Они были воплощённым антиразумом, отрицанием всего, во что мы верили. И как можно сражаться с тем, чью природу ты не в силах понять?

Внутри меня разрослась ненависть к тому дню и ко всему, что произошло в тот момент. Но больше всего я проклинал себя.

Проклинал за то, что не был там. Эта мысль жгла изнутри, словно раскалённая спираль. Моё место было рядом с ними, а не на этом проклятом командном пункте на окраине галактики. Я мысленно проигрывал десятки сценариев, в которых моё присутствие могло бы что-то изменить. Возможно, мои телохранители, мои тактические навыки... Но холодная, безжалостная логика тут же наносила ответный удар: если бы я был там, моё тело лежало бы рядом с их изуродованными останками. И тогда Империя, уже истекающая кровью на фронтах, осталась бы полностью обезглавленной, брошенной в хаос без единого лидера. Это была бы не смерть, а предательство.

И тогда ярость нашла новый фокус. Она сконцентрировалась, закалилась в стальную клятву, которую я прошептал в тишине своего кабинета, глядя на застывшее изображение императорского трона, теперь навеки пустующего.

- Я найду вас, - прошипел я, и слова повисли в воздухе, наполненные свинцовой тяжестью. - Каждый корабль. Каждый отряд. Каждое существо вашей проклятой расы. Я поквитаюсь. Не просто за смерть. За каждую каплю их крови. За каждый миг их страданий. Я сотру вас с карты космоса так, что от вас не останется даже воспоминания.

И в этот момент я осознал всю глубину своего прежнего невежества. Каким же ослеплённым, каким чудовищно самонадеянным глупцом я был! Моя раса, варды, веками гордилась своей воинской доблестью. Мы покорили сотни миров, сокрушили десятки "воинственных" народов. Мы считали себя венцом эволюции в искусстве войны.

Эргалы одним своим появлением выставили это тщеславие на всеобщее посмешище. Они обрушивались на нас не просто с жестокостью - с холодным, выверенным до наносекунды профессионализмом, который делал нашу доблесть похожей на дикарские пляски с дубинами. Они превосходили нас во всём. Их корабли были не просто машинами - это были живые, дышащие организмы, сращённые с технологиями, которые бросали вызов самим законам физики. Их биоинженерия позволяла им адаптироваться к любым условиям, регенерировать повреждения в реальном времени, их оружие прожигало наши щиты и броню, как раскалённый нож - масло, оставляя после себя не шрамы, а пустоту, выжженную в реальности.

Информация о них была скудной, как вода в пустыне. Каждый новый бой, каждая потерянная разведгруппа добывали ценой невероятных жертв крупицы знаний об их тактике, слабых местах, логике. Мы, как одержимые, трудились день и ночь, пополняя нашу базу данных. Каждый пиксель записи, каждый обломок их техники, каждый спектральный анализ их энергетических сигнатур тщательно изучался. Мы учились. Мы адаптировались. Мы пытались догнать тень, которая всегда была на шаг впереди. И в глубине души я уже начинал понимать, что эта охота за знаниями была для нас не просто борьбой за выживание. Это была гонка за правдой о враге, который, возможно, знал о нас куда больше, чем мы о нём.

Никто не мог предсказать их следующий ход. Они были тенью, скользящей по карте галактик, их логика по-прежнему оставалась для нас тёмным лесом. После того как они обратили в пыль альянс Дэ Тайтэ (два солнца), они ушли в гиперпространство, совершив межгалактический прыжок в неизвестность.

Мы не могли позволить им уйти. Ценой невероятных усилий нашим учёным удалось засечь и зафиксировать их уникальную энергетическую сигнатуру. И мы ринулись в погоню. Когда мы вышли из прыжка, нас встретила незнакомая спиральная галактика, скромная и ничем не примечательная. Наши карты обозначали её как Млечный Путь. Сканирование выявило лишь одну-единственную звёздную систему, представлявшую особый интерес - Солнечную. И там, на идеальной орбите, висела она. Терра Прайм.

Голубая жемчужина, сияющая в черноте космоса. Планета, усеянная изумрудными континентами и лазурными океанами, окутанная дышащей атмосферой. Мир, кишащий жизнью. И среди этого изобилия - разумные существа, назвавшие себя Homo sapiens, Человек Разумный.

Первым делом мы запустили глубокое сканирование и проникли в их глобальную сеть - примитивную, но обширную базу данных, которую они с гордостью именовали "Интернет". То, что я увидел, повергло меня в глубочайшее смятение. Это была не хроника развития духа, не летопись великих открытий. Это был бесконечный, шумный базар человеческих пороков.

Я увидел расу, поразительно эгоистичную и продажную. Их жестокость по отношению к себе подобным не знала границ - войны, предательства, бессмысленное насилие, возведённое в культ. Они проявляли чудовищное безразличие не только к соплеменникам, но и к собственной колыбели - своей планете. Они выкачивали её ресурсы с жадностью саранчи, отравляли воздух и воду, рубили леса, словно не понимая, что пилят сук, на котором сидят. Их цивилизация была построена на фундаменте из алчности и краткосрочной выгоды.

Логичным выводом могло бы стать заключение, что такие существа не заслуживают права населять этот райский сад. Что их присутствие - это ошибка эволюции, которую следует исправить. Многие в моём командовании начинали склоняться к этой мысли.

Но я придерживался иного. С самых первых дней Империя, даже в самые тёмные времена междоусобиц, провозглашала один незыблемый принцип: право на жизнь и свободу воли является неотъемлемым для любого разумного существа с момента его рождения. Это не награда за хорошее поведение и не привилегия для высокоразвитых рас. Это - фундаментальный закон космоса. Мы, варды, сражались и гибли, чтобы отстоять этот принцип для десятков видов. И мы не могли отбросить его теперь, столкнувшись с расой, чьи недостатки были так отвратительно очевидны.

Какими бы ни были эти люди - жестокими, короткоживущими, поглощёнными своими мелкими страстями, - они имели право на свой путь. На свои ошибки. На своё, пусть и призрачное, право на искупление. Отнять у них это право значило бы уподобиться тем, с кем мы сражались - эргалам, для которых жизнь была лишь расходным материалом. Мы были здесь не судьями, а щитом. И я поклялся, что этот щит выстоит, даже если те, кого он защищает, никогда не поймут его ценности.

Признавая это, я отчётливо понимал: сценарий эргалов неизменен. Уничтожить всё на своём пути. Стереть с лица галактики ещё один огонёк разума. И я был полон твёрдой, как нейтрониум, решимости не позволить этому кошмару повториться на этой хрупкой, голубой планете. Но мы не могли действовать как слон в посудной лавке. Нашей стратегией должна была стать тень, работающая в тишине. Мы должны были действовать с хирургической точностью и ледяным расчётом, собирая каждую крупицу информации о землянах: их примитивных, но своеобразных технологиях, их взрывном, непредсказуемом характере и их истинном, ещё не раскрытом потенциале.

Наши сканеры и анализ их глобальной сети нарисовали поразительную картину. Человеческое общество застряло на самой кромке технологической пропасти. Это был странный, парадоксальный гибрид: они обладали ядерным оружием, способным испепелить их мир несколько раз, но при этом их квантовые компьютеры только начинали делать первые, неуверенные шаги. Они создали искусственный интеллект для решения своих бытовых задач, но всё ещё яростно спорили о призраках в небесах, которых сами же и придумали.

И самый главный парадокс заключался в том, как они до сих пор уцелели. Терра, эта сочная, полная жизни жемчужина, висела в космосе, словно спелый плод, не тронутая бесчисленными хищниками Галактики. Они не были скрыты или защищены. Они были... проигнорированы. Пока могущественные цивилизации возводили свои звёздные империи и вели войны, перекраивая карту космоса, человечество копошилось в своей колыбели, одержимое своими мелкими распрями и сиюминутными страстями.

Их космические амбиции вызывали у меня горькую усмешку, смешанную с лёгким недоумением. Они лишь робко ступили за порог своего дома, оставив несколько следов на своём спутнике и отправив несколько беспомощных зондов к соседним планетам. Их собственная Солнечная система, этот их задний двор, оставалась для них по большей части терра инкогнита - великой и пугающей неизвестностью. Астероидные пояса, ледяные гиганты, вулканические луны - всё это было для них не более чем размытыми картинками в учебниках.

И при этом с какой трогательной, почти детской наивностью они уже строили планы по покорению глубин космоса! Их учёные говорили о варп-двигателях, их фантасты описывали межзвёздные путешествия, а их лидеры с важным видом обсуждали 'судьбу человечества среди звёзд'. Эта диспропорция между их грандиозными мечтами и жалкими техническими возможностями была одновременно и комичной, и вызывающей странное уважение. В их дерзости, в этом слепом, почти инстинктивном стремлении к звёздам, сквозь все их пороки проглядывала та самая искра, которую мы поклялись защитить. Даже если они сами ещё не осознали её ценности.

За считанные часы наши сенсоры, способные картографировать целые звёздные скопления, сумели охватить лишь ничтожную часть спиральных рукавов Млечного Пути. Это была гонка, где знание равнялось выживанию, но вместо методичного, детального сканирования ближайших систем - красных карликов, газовых гигантов, потенциальных колоний - нас, словно мотыльков, манили далёкие, туманные миры, скрытые за тысячами световых лет пыли и радиации. Для нас, детей упорядоченной и изученной галактики, эта первозданная, не нанесённая на карты бесконечность казалась ошеломляющим откровением, дверью в новую эру открытий.

Но для эргалов всё это было пустым звуком. Белым шумом на периферии их чудовищного внимания. Они не видели красоты в туманностях и не интересовались тайнами нейтронных звёзд. Их взгляд был прикован к одной-единственной цели, и их намерение было ясно, как лезвие ножа, приставленного к горлу.

Именно это и позволило нам их опередить. Наши тактические процессоры, годами учившиеся на их безжалостной логике, выдали прогноз. Мы просчитали их следующий прыжок, их точку выхода из гиперпространства. Мы увидели косу, занесённую над Террой Прайм.

У нас был, может быть, - крошечный, ничтожный промежуток. Время, которое можно было измерить в минутах, убегало сквозь пальцы с неумолимой скоростью распада радиоактивного изотопа. Каждая секунда работала против нас.

Приказ был отдан. Чтобы осуществить эвакуацию землян, нам пришлось оставить позади нашу тяжёлую артиллерию - могучие линкоры "Несокрушимого" класса, планетарные осадные орудия, щиты, способные выдержать удар сверхновой. Всё, что делало нас грозной силой, всё, что могло дать хоть какой-то бой эргалам в открытом противостоянии, осталось позади.

Вперёд ушла лишь лёгкая флотилия - стремительные, но хрупкие эсминцы и десантные корабли. Собрав всю оставшуюся энергию, мы ринулись в гиперпрыжок, который ощущался не как путешествие, а как агония. И когда мы вынырнули из подпространства, нас встретила знакомая картина: безмятежная голубая жемчужина, Терра Прайм, висящая в чёрной бархатной пустоте.

Первоочередная задача была ясна и казалась единственно верной: эвакуировать как можно больше землян в безопасную зону, а далее - действовать по стремительно меняющейся обстановке, отчаянно выигрывая время в ожидании подкрепления, которое, как мы знали, могло и не успеть. Мысль о вступлении в открытый бой даже не рассматривалась. Она была похоронена ещё в пылающих обломках системы Камертек.

Камертек. Это название навсегда врезалось в сознание каждого офицера Империи как клеймо позора и беспомощности. Тот сокрушительный разгром, та скорость, с которой была стёрта с лица галактики целая цивилизация, звучала в наших умах навязчивым, тревожным сигналом, заглушающим все остальные мысли. Каждый на мостике, от юного оператора до ветерана-штурмана, знал: повторение того кошмара недопустимо. Ценой будет не просто поражение, а полное и окончательное уничтожение всего, что мы пытались защитить.

Эргалы нанесли удар ночью по местному времени Терры. Они всегда атаковали, когда их ждали меньше всего, выбрав момент максимальной уязвимости и психологического расслабления. Их появление не сопровождалось громкими ультиматумами или предупреждениями. Всё началось в глубокой тьме, в неурочный час, с тишины, которая была страшнее любого рёва сирен. Такова была их извращённая стратегия - сеять хаос из безмолвия.

Для Земли это стало беспрецедентным событием, не имевшим аналогов за всю её бурную историю. Столкновение с иной, враждебной формой жизни перечеркнуло все их прежние конфликты и амбиции. И эргалы, как и мы, начали с изучения своего противника. Они с той же лёгкостью взломали их примитивные, по нашим меркам, базы данных - их "Интернет", правительственные и военные сети. И то, что они там обнаружили, лишь укрепило их в своём превосходстве.

Они быстро вычислили главную слабость землян: их чудовищную зависимость от собственной, крайне уязвимой технологической инфраструктуры. И выбрали самую простую, самую элегантную в своей разрушительности тактику. Они не стали тратить энергию на бомбардировки городов. Вместо этого они нанесли сокрушительный, точечный удар серией мощнейших электромагнитных импульсов, сфокусированных на самых густонаселённых мегаполисах планеты.

И здесь проявилась вся пропасть между нами. Наши корабли, наши системы, созданные с учётом опыта войн с куда более изощрёнными противниками, лишь слегка взвыли под нагрузкой, экраны на миг померкли, но щиты и жизнеобеспечение выстояли. Наши передовые технологии, способные противостоять даже энергетическому оружию эргалов, в этот раз оправдали каждую вложенную в них ресурсную единицу.

Но для землян это стал коллапс. Их устаревшие, незащищённые системы не имели ни малейшего шанса. В один миг погас свет в Нью-Йорке, Токио, Шанхае, Москве. Улицы, ещё секунду назад залитые неоновым светом, погрузились в кромешную тьму. Перестали работать компьютеры, связь, транспорт, системы жизнеобеспечения. Миллионы людей, только что жившие своей привычной жизнью, были отброшены в каменный век, оказавшись в полной темноте и неведении, с нарастающей паникой, которая была слышна даже сквозь звукоизолированные корпуса наших кораблей. Эргалы даже не начали вторжение. Они просто выключили свет в детской и теперь ждали в дверях, слушая нарастающий крик ужаса.

Вторым этапом, холодным и методичным, стал массированный удар ионным оружием. Это не было хаотичным градом снарядов - это была хирургическая операция по ампутации воли к сопротивлению. Сверхсветовые снаряды, несущие в себе заряды искажённой плазмы, поражали не площади, а точки. Штабы противовоздушной обороны, центры управления полётами, атомные электростанции, узлы связи - всё, что могло хоть как-то координировать ответный удар или поддерживать подобие порядка, было выжжено до основания с сокрушительной точностью.

И тут же, в образовавшийся вакуум управления, эргалы сбросили свои кибернетические десанты. Это не были живые солдаты. Это были машины - безглазые, многолапые твари из чёрного металла и живой плоти, сплетённых воедино. Они не штурмовали - они просачивались, как яд, мгновенно подавляя очаги начального, робкого сопротивления. Их действия были лишены какой-либо эмоциональной окраски, лишь поразительная слаженность и чёткость, отточенная в тысячах таких же "зачисток" по всей галактике. Каждое движение, каждый выстрел были частью единого, смертоносного алгоритма. Это был не бой, а демонстрация - безжалостный урок, преподанный расой, для которой война давно превратилась в ремесло.

На Земле воцарился ад, рождённый из тишины. Глубокой ночью, разорвав сонный гул городов, на одну-единственную, леденящую душу минуту взвыла воздушная тревога. Её вой, полный нечеловеческой тоски, прорезал тьму - и так же внезапно умолк, словно у него перерезали горло. Эта обрывающаяся сирена была страшнее любого взрыва. Она была последним предсмертным хрипом цивилизации.

А потом всё рухнуло в Хашарти! (в бездну)

Улицы, ещё недавно бывшие артериями мегаполисов, превратились в бурлящие потоки чистого животного ужаса. Люди, выброшенные из своих квартир в кромешную тьму, разбитые витрины и гул приближающейся неизвестности, бросились врассыпную. Они не видели цели, не слышали призывов. Они бежали, потому что бежали все. Отдельные личности растворились в неуправляемой, бесформенной толпе, которая сама по себе стала оружием массового поражения. Её давили собственной массой, затаптывали в панике, крики сливались в один сплошной, оглушительный вопль отчаяния, в котором уже нельзя было разобрать отдельных слов.

Страх, едкий и плотный, как смог, охватил всё. Он парализовал волю, отключал разум, выжигал всё человеческое, оставляя лишь древний, рептильный инстинкт - беги, дерись, спрячься. И в этой тотальной безнадёжности, когда рушился знакомый мир, не было ничего страшнее, чем эта потеря контроля. Потеря себя. Осознание того, что ты - всего лишь песчинка в урагане, что твоя жизнь, твои мечты, твои страхи ничего не значат перед лицом холодной, безликой машины уничтожения, методично перемалывающей твой мир. Это был крах не просто обороны. Это был крах человечности.

Третий этап вторжения обрушился на планету с леденящей душу методичностью, превратив хаос в систематическое уничтожение. Если первые удары были направлены на ослепление и паралич, то теперь эргалы приступили к целеустремлённому расчленению ещё живого тела цивилизации.

Их корабли, похожие на стаи хищных скатов, скользили в приземлённых слоях атмосферы, не обращая внимания на жалкие попытки сопротивления. Они наносили точечные удары с хирургической точностью. Энергетические лучи, не оставлявшие кратеров, а испарявшие всё на своём пути, выжигали целые кварталы, превращая их в оплавленные стекловидные пустоши. Цели выбирались не случайно: транспортные узлы, электростанции, водоочистные сооружения, крупные заводы - всё, что поддерживало хрупкий каркас глобального общества, методично стиралось с лица планеты.

Им удалось захватить обширные территории не штурмом, а просто потому, что на них больше не осталось ничего, что нужно было бы захватывать. Там царила лишь смерть и тишина. Счёт погибших мирных жителей шёл уже не на тысячи, а на миллионы. Они гибли не только от прямых попаданий. Они гибли в давке, в темноте, без воды и медикаментов, под обломками рухнувшего мира.

Военные силы землян, которые в отчаянном порыве пытались контратаковать, были уничтожены в первые же часы. Это даже не было боем. Это было уничтожение. Их реактивные истребители, вершина земной технологии, рассыпались в облака раскалённого металла, едва попадая в зону действия систем ПВО эргалов. Их танки плавились в своих бронированных гробах, не успев сделать ни одного выстрела. Их ракеты бесследно исчезали в энергетических щитах кораблей пришельцев, не оставляя на них и царапины. Слабое вооружение и первобытные, по галактическим меркам, технологии сделали их сопротивление не героизмом, а трагическим фарсом, жестоко и быстро прерванным.

Эта ночь для землян растянулась в вечность, наполненную таким ужасом, что время потеряло всякий смысл. Она стала чёрной бездной, разделившей жизнь каждого выжившего на две неравные части: наивное "до" и безысходное "после". Мир, каким они его знали, перестал существовать не где-то там, в новостях, а прямо за окном, в пылающем соседнем доме, в умолкшем телефоне близкого человека, в непроглядной тьме, наступившей после заката их цивилизации.

И так же внезапно, как и началось, всё... прекратилось. Корабли эргалов, закончив свою работу, замерли на низкой орбите, словно наблюдатели. Грохот взрывов сменился оглушительной, давящей тишиной.

Всю ночь и всё утро, пока над руинами вставало багровое, безразличное солнце, моя группа из пяти тяжеловооружённых бойцов методично прочёсывала сектора одного города. Название его уже не имело значения - теперь это был просто участок ?7 на нашей тактической карте. Задача была чёткой, почти невозможной в своей простоте: найти и эвакуировать выживших землян, перебросив их на замаскированный медтранспортный корабль, ждущий на окраине города.

Перед началом операции мы дотошно обсудили каждый метр маршрута, сверились с трёхмерными голографическими картами в наших вирталах, наложив на них данные последнего сканирования о структурной целостности зданий. Потом, без лишних слов, разделились. Каждый ушёл в свой назначенный квадрат, растворяясь в предрассветной мгле, словно тени.

Следующие несколько часов я бродил по городу-призраку. То, что я увидел, не поддавалось описанию. Место, которое ещё вчера кипело жизнью, за несколько часов было преобразовано в лунный пейзаж, усеянный оплавленным стеклом и искорёженным металлом. Массированный удар эргалов не оставил камня на камне. Дороги были вздыблены, здания сложились, как карточные домики, похоронив под своими завалами тысячи, десятки тысяч тех, кто считал эти стены своим домом. Это была не просто атака. Это было ритуальное осквернение, жестокое и тотальное вторжение в хрупкий мир мирного сосуществования, которое царило здесь всего сутки назад.

Я двигался осторожно, почти крадучись, тяжёлые ботинки увязали в пыли, состоящей из бетона, стекла и чего-то ещё, о чём я не хотел думать. Мой дисплей в шлеме выхватывал из темноты тепловые сигнатуры, но они были холодными - остаточное тепло от пожаров, тление проводки. Я вглядывался в каждую тень, в каждую груду обломков, где мог укрыться человек. Сердце сжималось от надежды при виде любого намёка на движение, любого клочка цвета, который мог оказаться одеждой.

Я часто оглядывался, сканируя периметр, надеясь увидеть хоть один живой силуэт, хоть знак, хоть намёк на то, что не все поглощены этой бездной. Я вглядывался в скелеты полуразрушенных небоскрёбов, в чёрные глазницы окон, в развороченные интерьеры магазинов и офисов. Но везде была лишь пустота. Атмосфера беспощадной, тотальной смерти была осязаемой, она давила на плечи, как тяжёлый плащ, пропитанный свинцом.

Мои поиски, длившиеся бесконечно, оказались тщетны. Сектор за сектором, улица за улицей. Ни одного выжившего. Ни одного слабого стона, ни одного детского плача. Никто не пережил этого кошмара. Никто не спасся.

Остановившись на короткую передышку у подножия оплавленной колонны, я внезапно почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не физически, а внутри. Странное, сокрушительное чувство накатило, словно ледяная волна, накрыв с головой и погрузив в пучину. Один удар сердца, рваный и гулкий, как похоронный колокол. Один короткий, прерывистый вздох. И всё. Я просто утонул в этом ощущении, захлёбываясь. Весь мой железный самоконтроль, всё то, что делало меня командиром, ответственным за жизни других, разбилось вдребезги. Для меня, для варда, подобная слабость в боевой обстановке была не просто нехарактерна - она была непростительна.

Направо.

Мысль прозвучала не в ушах, а где-то в глубине сознания, тихим, но неоспоримым приказом. Подчиняясь слепому импульсу, шестому чувству, что бы это ни было, я резко сменил направление, минуя несколько полуразрушенных домов, чьи скелеты зияли пустыми глазницами окон.

Сначала я не увидел, а почувствовал её. Слабый, едва уловимый всплеск паники, упрямства и боли - эмоциональный сигнал в море мёртвого спокойствия. А затем увидел и глазами. Одинокая фигура, пробирающаяся через груды битого кирпича и искорёженного металла. Девушка. Она двигалась неуверенно, спотыкаясь, но с упорством, граничащим с одержимостью. Отчаянная и потерянная в этом аду, но ещё не сломленная. В её осанке, в каждом осторожном движении читалась невысказанная решимость.

В мире землян страх является реакцией организма на возможную опасность. В состоянии страха, особенно паники, человек не способен адекватно оценивать реальную степень угрозы. Именно из-за страха и неспособности абстрагироваться люди зачастую погибают.

Но эта девушка... она была иной. Словно её душа, сама того не ведая, была уже подготовлена к этому вторжению. Я чувствовал её внутреннее состояние как натянутую струну - вибрацию горя, отчаяния, одиночества. Всё это было там, кипело под тонкой плёнкой самообладания. Но не страх доминировал в ней. Вернее, он был, но не парализующий, а собранный, сконцентрированный, как яд в зубах змеи. Толика страха, служившая топливом, а не тормозом.

Я не раз видел разумных существ на грани. Мне было до боли знакомо это состояние, когда каждое нервное окончание кричит о боли, а всё существо изнутри выворачивает древний, рептильный призыв - бежать, спрятаться, закрыть глаза и надеяться, что кошмар пройдёт мимо.

Но она держалась. Её мужество было не в отсутствии страха, а в том, что она, стиснув зубы, заставляла его служить себе. Каждый её шаг вперёд, каждый взгляд, бросаемый на руины в поисках пути или укрытия, был тихим, личным подвигом. Она не искала спасения в бегстве - она искала выход. И в этом хрупком, но несгибаемом упорстве было что-то, что заставило моё собственное, вывернутое наизнанку сердце снова забиться.

В этом всепоглощающем хаосе, среди смерти, её хрупкость казалась чем-то невозможным. Нежность линий её фигуры, уязвимость в каждом движении - всё это вызывало во мне прилив чего-то тёплого, острого и абсолютно иррационального. Желание заслонить её собой, спрятать от ужаса этого мира, оберегать. Моя душа, закалённая в сотнях сражений, потянулась к ней, как к единственному источнику света в кромешной тьме.

Стоп!

Мысленный крик прозвучал в голове с силой взрыва. Что со мной творится? Откуда эти... чувства? Моё сердце, привыкшее к ровному, боевому ритму, пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что я едва услышал тактическую сводку в наушнике. Уровень эндорфинов и дофамина в крови, который я мог видеть на внутреннем дисплее шлема, взлетел до красной, предупреждающей зоны. Неужели... Нет! Этого не может быть! Это противоречит всему - логике, долгу, самой нашей биологии!

На протяжении всей своей взрослой жизни я был уверен, что меня миновало родовое проклятие - та самая редкая генетическая аномалия, что делает нас способными на столь безумную, всепоглощающую связь. Я считал себя свободным от этого. А всё оказалось куда парадоксальнее и нелепее. Человеческая особь женского пола... ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ! Существо с примитивной ДНК, с иной биохимией, с другой эволюционной ветви... пробудила во мне ту самую Роковую Связь.

Хашарти! О чём я, дэарт (ругательное слово) , вообще думаю?!

Мой рейкан (учитель, преподаватель) старый воин Каэлэн, был бы, мягко говоря, в ярости. Он бы не просто пришёл в шок, узнай он, что его лучший ученик, командир оперативного звена, на поле боя, в разгар миссии по спасению, размышляет о мифических связях душ! Он бы лично отправил меня в медблок, где мне бы вживили парочку нейроимплантов.

С этим нужно было покончить. Немедленно. Я мысленно вцепился в свои эмоции, как в узду, пытаясь обуздать дикого зверя, вырвавшегося на свободу. Надо было изгнать эту порывистость, эту слепую импульсивность. Вернуть себе расчётливость, железную рациональность и холодную, безжалостную логику, которые делали меня тем, кем я был. Ведь я уже не мальчишка. После гибели верховного фаташэ мне пришлось занять несколько должностей, включая и его пост. Я достиг этих званий ценой крови, пота и отказа от всего, что могло бы сделать меня... уязвимым.

Собравшись с духом, я сделал глубокий, медленный вдох, чувствуя, как охлаждённый воздух системы жизнеобеспечения обжигает лёгкие. Я сосредоточился на тактической карте, на маршруте, на показателях сканеров. Задача. Миссия. Долг. Всех выживших, включая эту девушку, мы должны доставить в безопасную зону, обеспечить медицинской помощью и надёжной защитой. Она - не объект странных душевных терзаний. Она - цель для эвакуации. Точка на карте. Ничего больше.

Я бесшумно двинулся ей наперерез, перекрыв путь в узком проходе между двумя оплавленными колоннами. Моё появление из тени было тактической ошибкой - я забыл, насколько земляне нервны и пугливы. Она не закричала, но всё её тело дёрнулось в испуге, глаза расширились, полные мгновенного, животного ужаса. В следующий раз нужно появляться менее внезапно, делая ментальную заметку про себя.

Однако её первоначальный страх почти мгновенно сменился чем-то иным. Широко раскрытые глаза сузились, изучая мою фигуру в тяжёлой тактической броне, сглатывая ком в горле. В них не было паники, а лишь нарастающий, неподдельный интерес. Она смотрела на меня так, как будто видела не инопланетного солдата, а героя, сошедшего с картин. Этот взгляд был одновременно лестным и невыносимым.

- Ты одна? - прорычал я, и мой голос, искажённый вокодером, прозвучал грубее, чем я планировал. Мне нужно было вывести её из ступора, вернуть к реальности, к опасности, которая всё ещё витала в воздухе.

- Да, - прошептала она, и её голос, хриплый от страха, пронзил меня острее любого энергетического клинка.

Хашарти!

Она была так близко, что я чувствовал исходящее от неё тепло сквозь охлаждённую броню. Моё сердце, предательский мотор, забилось с такой силой, что его стук отдавался гулким эхом в висках, заглушая фоновый шум сканеров. Я видел её теперь без преград, без дистанции. Изящная, жгучая брюнетка, чьи черты лица, тонкие и гармоничные, казались высеченными из самого тёплого мрамора. Но её глаза... Цвет её карих глаз был не просто пигментом. Он был жидким огнём, проникающим сквозь визор, сквозь броню, прямиком в душу. Её взгляд был настолько внимательным, настолько пронзительным, что у меня по спине пробежала холодная дрожь, стало не по себе.

Её лицо было перепачкано пылью, что придавало её хрупкости оттенок дикой, первозданной загадочности. Она казалась абсолютно беззащитной, тростинкой на ветру этого апокалипсиса. Но что-то подсказывало, что её беззащитность обманчива. Эдакий тарфар (бесёнок) в обличии атархара (ангел) . Прямой нос, чувственный, приоткрытый рот, соблазнительные изгибы тела, проступавшие сквозь простую, испачканную одежду... В её красоте есть что-то дарфаррское (дьявольское), опасное. Не та опасность, что исходит от клинка, а та, что исходит от пропасти, манящей прыгнуть в неё. И именно эта загадка, это смешение невинности и скрытой силы, притягивало меня, как самый мощный магнит в галактике, угрожая сорвать все предохранители моей разумной воли.

- Хорошо. Иди за мной и ничего не бойся. Я отведу тебя в безопасное место. Все вопросы отложи на потом, - выпалил я одним духом, не оставляя места для возражений или паники. Каждый звук, каждое слово, произнесённое здесь, могло стать для нас смертным приговором.

Мы стояли как на ладони, на открытом пространстве. Воздух звенел от напряжения, и каждая секунда промедления ощущалась физически, как сжимающаяся петля. Эргалы были рядом. Очень рядом. Об этом хриплым, сдавленным голосом только что возвестил по закрытому каналу один из аджайтов (маршал) . "Контакт. Множественные цели. Пеленг 270..."

Девушка на мгновение замерла, её взгляд метнулся с моей фигуры на окружающие руины, оценивая степень доверия к незнакомому гиганту в броне. Я видел борьбу в её глазах - инстинкт самосохранения против отчаянной надежды. Но в итоге она молча кивнула, сжав кулаки. Согласие.

Мы рванули с места, и я сразу понял свою ошибку. Я, привыкший к силовой броне, умножающей каждый мускул, не учёл, что она - хрупкая, плоть и кровь, лишённая усиливающего экзоскелета. Наш темп был для неё запредельным. Она спотыкалась о груды щебня, скользила на оплавленном асфальте, её дыхание быстро стало прерывистым и хриплым. Она постоянно отставала, и мне приходилось сбавлять шаг, оглядываясь, сердце сжимаясь от досады и... чего-то ещё, чего я не хотел признавать.

Но ни разу за весь этот безумный спринт по аду я не услышал от неё ни стона, ни просьбы остановиться. Ни единой жалобы. Только сжатые зубы, упрямый взгляд, устремлённый вперёд, и нечеловеческое усилие в каждом движении. Вот это выдержка. Вот это выносливость, - пронеслось в голове с холодным уважением. В её хрупкости таилась стальная воля.

В это время мой коммуникатор разрывался от срочных сообщений. Голоса моих бойцов, перекрывающие друг друга, полные статики и сдержанной тревоги.

!...запеленговали движение на отметке 8-0-4..."

"...подтверждаю, беспилотники-разведчики, тип "Скат"..."

"...Вижу "Охотника"! Он выходит на патрулирование в нашем секторе!"

"...И бомбардировщик... Хашарти, это "Молотобоец"... Целится..."

Восемь артхов (километр). Смехотворное по боевым меркам расстояние. "Охотник", "Молотобоец" и рой дронов. Они уже выходили на нас, перекрывая путь к точке эвакуации. Я мысленно прорисовал тактическую карту. Моя группа, отвлечённая на другом участке, по всем расчётам не успевала к нам на подмогу. Даже если бы они ринулись на всех ускорителях, им бы перекрыли путь.

Значит, надежды на подмогу нет. Мы были одни.

Поэтому мне предстояло принять жёсткое решение. Здесь и сейчас. Варианты проносились в сознании со скоростью процессора: укрытие? Слишком поздно, они уже ведут сканирование. Прорыв? Самоубийство с её скоростью передвижения. Оставить её?.. Нет. Этого не будет.

Оставался один путь. Отчаянный, почти безумный.

Я обернулся, и сердце моё сжалось в ледяной ком. Девушка застыла на месте, вцепившись взглядом в беспилотники. Серебристые дроны смерти плыли в задымлённом воздухе, их сенсоры уже метались в поисках тепла, движения, жизни. Она дрожала, дрожь, которую невозможно было контролировать. Весь её хрупкий организм кричал об одном - смерть.

Я прекрасно осознавал холодную, неумолимую математику ситуации. Без силовой брони ей не выжить. Спрятаться? Руины вокруг были как решето, а их сканеры видели сквозь стены. Оставался один, единственный, отчаянный выход. Я должен был стать мишенью. Громкой, яркой, неотразимой мишенью, чтобы отвлечь на себя весь этот механический ад и дать ей те драгоценные секунды, которые позволят скрыться на безопасном расстоянии. Моя броня могла выдержать прямое попадание из крупнокалиберного снаряда, даже бомбардировку.

В этот момент прогремел первый взрыв - глухой, разрывающий уши удар, вырвавший кусок стены в ста метрах от нас. Девушка с криком присела, инстинктивно прикрыв уши руками, съёжившись в комок. Это был мой шанс.

Воспользовавшись её мгновенной дезориентацией и вспышкой, я быстрым, почти воровским движением расстегнул скрытый замок нагрудного панеля. Под ним лежал он - мой фамильный медальон. Сделанный из осколка нейтронной звезды. Я на миг задержал на нём палец, с грустью подумав: если я сегодня погибну, то эта вещица даст тебе не просто преимущество... она даст тебе защиту. Ту, что сильнее любой брони.

Я резко развернул её, всё ещё согнувшуюся от взрыва, и схватил за плечи, заставив встретиться с моим взглядом сквозь визор. В её глазах читался чистый, неразбавленный ужас.

- Возьми это, - мой голос был сдавленным, но властным. Я сунул медальон в её дрожащую ладонь. - И беги туда. - Я резко указал рукой в сторону полуразрушенного здания, чьи нижние этажи ещё сохранили подобие укрытия.

И в тот самый миг, когда я протянул ей медальон, прозвучал выстрел. Снаряд, выпущенный из высокоточного импульсного орудия беспилотника, нашёл свою цель.

Испугавшись внезапного звука, девушка инстинктивно, резко дёрнула на себя цепочку, и я чуть не взвыл. Но крик застрял у меня в горле, подавленный шоком.

Я машинально взглянул на свою правую руку в бронированной перчатке. К сожалению, перчатки в районе фаланг, для большей гибкости, были усилены не чистым адамантием, а композитным сплавом. Хрупким. Теперь там, где должны были быть безымянный палец и мизинец, зияла рваная дыра, из которой сочилась густая кровь.

Я поднял взгляд. Последний раз. В её карие глаза, широко раскрытые от ужаса. Девушка, которая смогла разбередить душу, оказавшуюся ещё живой, способной чувствовать и переживать. И в этот неминуемый момент мы были вынуждены расстаться.

- БЕГИ! - крикнул я, и в этом крике было всё: и ярость, и боль, и отчаянный приказ, и мольба.

Она рванула с места, сжимая в кулаке мой медальон, её фигура растворилась в проёме разрушенного здания.

Хашарти!

Мысль пронеслась, горькая и обжигающая, как дым от пожарища. Как глупо, как бессмысленно пролетела моя жизнь. Цепь бесконечных миссий, сражений, побед и потерь. И в ней я потерял всё. Не успев и толком найти. Я проиграл судьбе главный приз в тот самый момент, когда едва успел разглядеть его сияние. Умереть не страшно - страшно умирать, зная, что ты так и не начал жить.