# Литсовет одобряет!

Валерий Владимирович Карибьян

браво! кричала снизу толпа

сверху давили подошвой ботинка

сбоку теснили стиснув улыбку

мило карабкаться черт-те куда!..


'Поэтический взгляд на...'


***


- Товарищ Незванный, прошу вас, дорогой мой, только без обид. Ну не могу я одобрить публикацию ваших замечательных стихов. Ну поработайте над ними еще, миленький. Исправьте, дополните, поменяйте, в конце в концов, буковки там разные, словечки с запятыми... Представьте в редакцию что-нибудь более... как вам сказать...


- Оригинальное! - рявкнула бледная, костлявая тетка Афродита Гвидоновна Будило, прервав директора Литсовета - пузатого и неповоротливого Граммофонова. - Но вам это не поможет. Замечательные стихи... Надо же. Вы - бездарь! Неуч! Колхозник! А ваша фамилия красноречиво говорит о том, что вам здесь, в этой обители выдающихся Литераторов, делать нечего! Вам здесь не рады! - Она глубоко затянулась сигаретой, вставленной в длинный узорчатый мундштук, громко заржала лошадью и тут же поперхнулась, приняв злобное выражение лица, как будто кто-то в этом ей виноват.


- Говорите за себя! Вам бы за своими опусами тщательно последить, а не лезть бессмысленным выражением лица в чужое творчество, которое ваш ограниченный прокуренный мозг понять не способен! Ваши манеры - мерзкие! Кобыльи! - вскипел Незванный. Вскочив со стула, он махнул увесистым блокнотом (видимо, с набросками своих стихов). - 'Стою в печали... Сердце колотилось... Дыханье замерло...' Невиданный доселе гений новизны словесных оборотов, понимаешь! Находка уникальной, вековой прямо-таки незабвенности!


- Неза... Незабвенности? - удивился Граммофонов.


- Дурак, - фыркнула Афродита Гвидоновна. Она гордо отвернулась, затянувшись по новой, и быстро повернулась обратно, вызывающе, хамски выпустив струю густого дыма в кислую физиономию Незванного - тот раздраженно отогнал дым руками и отошел подальше, бурча гадости.


- А я вот, т-товарищи, не вижу н-ничего плохого в избитых фа-фразах. Ежели с-сам сюжет а-а-аригинален и интересен, то - мы-можно, так скть. Знаете ли, читатель т-тоже, в какой-то сы-степени, любит вы-вы-в этом плане па-а-астоянство. Ну, пы-привычки свои имеет, а-ажидания, - робким, заикающимся голоском заметил плешивый мужчинка Агафон Садок, сочинитель коротких рассказов. - Стабильность, зы-знаете ли, пы-признак...


- Но только не в вашем случае, - грубым мужицким тоном оборвала его Валентина Досуг, большая грудастая женщина, примерно одинакового размера в ширь и в высоту, романистка на редкость паршивой кучерявой прозы и по совместительству помощница и секретарь Граммофонова. - В писявушке за вашим авторством нет ни логики, ни стиля. Так что свой никому не нужный признак держите при себе. - На словах 'никому не нужный признак' она кинула неприятный взгляд Садоку на 'то самое место', отчего последний окончательно потерялся, как будто вспоминая что-то неприятное, зажал коленками сложенные между собой ладони и принялся обливаться потом.


- Ну хватит уже! - басом выкрикнул Бурагозов, огромный мужик, детский сказочник с квадратной, аномально выдвинутой вперед нижней челюстью, лысый под ноль, два метра ростом, с тупым, но смелым лицом и черной повязкой на один глаз (выбили в кабаке на углу соседней улицы, после того как продолжил пить там, покинув квартиру Досуг). - Держите себя в руках, товарищи Литераторы! Наставят шипящих впритирку, понапишут в строке по четыре слова с одной и той же буквы, а то и по пять, и вякают еще. - Конкретно заключительную претензию он пробурчал едва слышно себе под нос картошкой.


Стену потрясли раздраженные стуки.


- Да! Хватит уже! Хва-а-ати-и-ит!!! Ну сколько мне вас еще терпеть?! Да кому вы нужны со своими книжонками! Вот мою нетленку люди еще узнают! Обо мне заговорят! Дайте же покоя, черти потусторонние! Упыри неугомонные! Единственное место, где могу писать, и тут еще вы мешаетесь! - Рукосуев, красный от гнева сторож 'Дома Литераторов' на Постылой улице, едва держал себя в руках. Мысль сбилась, сюжетная линия потерялась. Он швырнул ручку об пол, а тетрадь о стену, вышел в коридор и принялся ходить взад-вперед, скрипя растоптанными ботинками.


Остаток ночи в соседней комнате разговоры больше не звучали, только время от времени доносились отрывистые смешки да ухмылки.


Наступило утро, пришел сменщик.


- Ну что, как ночка прошла? Все спокойно, друг?


- Опять спорили. Никакой тишины. Пашешь на трех работах, думаешь, хоть здесь душу отведешь, но нет. Духи, твою за ногу, мешают.

- Духи? - Сменщик покосился на Рукосуева загадочно. - А-а-а... ничего. Говорят, скоро здание под снос пойдет, - заявил он, достав из портфеля рукопись и устроившись за письменным столиком в сторожевой каморке.