# Цвет осени

Роман Борисович Карпенко

Век драконов. Цвет осени.


## Глава 1.


Новый утренний рассвет, словно багряное знамя повелителя, медленно и неумолимо занимал тёмный престол небес. Но это было не просто солнце, поднимающееся над миром — это была вспышка, тонкий блин раскалённой плазмы, выползающий на горизонте реальности. Его свет не согревал, а проводило осмотр, коррекцию мира, выявляя неестественные тени и неестественные отблески на стенах цитадели.

В небе плыли не обычные облака, а странные, мерцающие, пористые образования, напоминающие то ли спиральные галактики, то ли гигантские печати, выжженные на полотне пространства. Они не двигались по ветру — они дрейфовали по невидимым, давно заданным траекториям, как стрелки на циферблате исполинских часов. Иногда от них отрывались хлопья, похожие на пепел или светящуюся пыльцу, но, не достигнув земли, они растворялись в воздухе с тихим шипением, оставляя после себя прогорклый вкус на языке.

Воздух у подножия цитадели был густым и тяжёлым, пахнущим озоном после грозы, сырым камнем и слабым, едким запахом распадающейся энергии — словно сама реальность здесь слегка подкисла, выгорела. Редкие растения, пробивавшиеся сквозь трещины в базальтовом щебне, имели стальной отлив и жесткие, заострённые, угловые формы, больше похожие на детали сложного органического механизма, чем на листву.

Сама цитадель не просто стояла на скале — она вырастала из неё, как кристаллическая груздь, как заключительный аккорд в симфонии каменной музыки. Её стены не были сложены из блоков — они казались выплавленными или выдавленными из единой массы тёмного иссиня черного камня, испещрённого жилками какого-то тускло светящегося минерала. Это могло быть не только последствием кладки раствора между блоками, а еще и текстурой, словно сам камень был невыделанной кожей монолита.

Узкие, похожие на бойницы окна не пропускали свет внутрь, а, казалось, всасывали его, делая фасад слепым и безразличным. Над главной аркой висел не герб, а сложная, многослойная геометрическая резьба, изображавшая схему, слишком правильную для орнамента и слишком хаотичную для чертежа — схему тишины, диаграмму покоя.

И внутри, в главном зале, царила тишина иного порядка — не отсутствие звука, а его подавление. Звук шагов здесь не эхом отдавался под сводами, а умирал, поглощённый пористой, звукопоглощающей массой камня. Воздух был неподвижен и холоден, как в склепе или в корпусе давно отключённого реактора.

В самом центре, на возвышении, восседал Князь. Трон его был сплетён не из золота или парчи, а из десятка древних потертых с местами ржавчины железных мечей и жезлов, воткнутых в каменное основание и скованных меж собой чёрным металлом, который при ближайшем рассмотрении оказывался не металлом вовсе — он мерцал глубоким фиолетовым оттенком и иногда пульсировал, словно по нему бежали крошечные разряды энергии. Каждый клинок был реликвией, но на некоторых виднелись не сколы от битв, а странные символы, напоминающие двоичный код или химические формулы. Один из жезлов в основании трона заканчивался не навершием, а кристаллом кварца, внутри которого двигались микроскопические светящиеся тени.

Подперев голову рукой, он погрузился в созерцание огромного стола. Но это был не просто стол — это был сложное устройство, о котором он не догадывался, просто принимал за данность те или иные функции столешницы. На нём лежал причудливый рельеф, слепленный из тёмного воска, глины и слюды, но материалы эти вели себя странно: они слегка переливались, пластически меняя свои контуры, а иногда фигурки на рельефе двигались сами по себе, едва заметно, будто реагируя на его мысли. По ландшафту, словно безвольные игрушки в руках божества, были расставлены выточенные из кости и дерева фигурки воинов, коней, осадных машин. Но некоторые из них при близком рассмотрении оказывались слишком совершенными, слишком хорошо прорисованными — будто их выточил не резчик по дереву, а 3D-принтер неизвестной эпохи.

Это была не карта, а мрачная симфония войны, застывшая в ожидании дирижёрского взмаха. Но в этой симфонии слышались не только звон стали и крики — слышался лёгкий, едва уловимый гул, как от работающего мощного сервера, и периодические щелчки, похожие на переключение реле в каком-то гигантском механизме.

Глаза Князя, тёмные и бездонные, как озёра в безлунную ночь, блуждали по рельефу. Но в глубине этих глаз, если бы кто-то посмел заглянуть достаточно глубоко, можно было увидеть не просто отражение свечей — можно было увидеть мерцание, похожее на экран с бегущими строками данных. Его взгляд то задерживался на крохотном отряде у моста, то перескакивал на громоздящиеся стены вражеской крепости. Это было не просто рассматривание — это был анализ. Его разум работал с точностью и скоростью, несовместимой с эпохой свечей и пергамента. Он видел не просто фигурки — он видел вероятности, векторы движения, точки напряжения. И в этом видении было что-то нечеловеческое.

И вдруг его внимание, словно когтистый ястреб, упало вдалеке от главных сил — возле крошечного, искусно воссозданного лесного массива. Там, за линией холмов, таился небольшой зелёный овраг, неприметная складка местности. Но на рельефе это место слегка светилось — мягким, едва заметным зелёным свечением, которого не было больше нигде. Как будто сама земля там была отмечена невидимой меткой.

В его голове, где только что бушевали армии и рассчитывались векторы всех возможных действий, воцарилась внезапная, кристальная тишина. И в этой тишине прозвучал не его собственный голос. Это был другой голос — современный, с лёгкой хрипотцой от сигарет, говорящий на другом языке, но мысль была та же самая: «Ключ. Здесь атака».

Князь вздрогнул, хотя внешне это выразилось лишь лёгким подёргиванием века. Он слышал этот голос уже не в первый раз. Сначала это были неясные шёпоты, обрывки фраз на странном наречии. Потом — чётче. Теперь — как будто кто-то стоит за его плечом и шепчет прямо в ухо. И этот кто-то видел то же, что и он. Думал те же мысли.

«Кто ты?» — мысленно спросил он, в сотый раз за последние месяцы.

В ответ — только тишина. Но знание осталось. Овраг. Ключевое место.

Из тишины, холодной и мрачной, отточенной, как лезвие кинжала, родилась мысль. Его мысль? Или того, другого? Мысль коварная, простая и потому гениальная. Мысль, способная, словно удар грома среди ясного неба, ошеломить всех.

Но где-то на периферии сознания мелькнуло другое видение: не поле битвы, а улицы, залитые неестественным светом, высокие стеклянные здания, движущиеся без лошадей экипажи... Видение длилось доли секунды, но оставило после себя вкус дыма и чувство глубокой усталости. Чужой усталости.

Князь откашлялся, и звук прозвучал гулко и раскатисто по залу. Он поднялся с трона, и старые мечи под ним жалобно звякнули. По его лицу, изборождённому шрамами и морщинами — шрамами не только от мечей, но и от странных, тонких, как будто лазерных ожогов, — скользнула улыбка. Не добрая, а хитрая, хищная, извилистая. В этой улыбке было что-то древнее и современное одновременно — улыбка хищника, знающего, что его добыча уже в ловушке, и улыбка стратега, увидевшего столь необходимый шаг для победы.

Он подошёл к столу-рельефу. Длинные, жилистые пальцы — пальцы воина, но с неожиданно тонкими, чувствительными подушечками, как у пианиста или нейрохирурга — нависли над фигурками. Два отряда лёгкой пехоты и два десятка лучников были передвинуты в сторону зелёного оврага. Движение было чётким, решительным, но в нём была какая-то невероятная экономия — ни миллиметра лишнего перемещения, будто он рассчитывал траекторию.

В тот же миг в недрах стола что-то щёлкнуло, по скрытым в толще дерева жилам из цветного стекла — или это был оптоволоконный кабель? — пробежала волна — мерцание, словно реальность подернулась зыбким маревом и снова восстановилась. Сам рельеф в месте передвижения фигурок вспыхнул на мгновение тусклым, зловещим зелёным свечением, и на секунду в воздухе над оврагом возникла голограмма — трёхмерная проекция местности с движущимися по ней крошечными воинами. Затем она погасла.

Система подтвердила. Но какая система? Средневековый князь не должен был знать слова «система». Однако теперь он знал, именно теперь, когда враг, столь многочисленный и ярый был у его порога, и сейчас это знание помогало ему хоть и понемногу, но отвоевывать шаг за шагом территорию королевства.

В этот миг в зал, неслышно ступая по камням, вошёл скриба. Но его бесстрастное лицо пергаментного свитка иногда, в определённом свете, казалось не живым лицом, а сложной маской, под которой угадывались контуры чего-то механического. Его перо из воронова крыла оставляло на вощёной табличке не просто значки — это были идеально ровные символы, как будто напечатанные. И иногда, когда он писал, из-под рукава его одежды проглядывало нечто, напоминающее не кожу, а бликующее незнакомое покрытие.

Князь кивнул, почти не глядя. С лёгким, сухим смешком, похожим на шелест опавших листьев — он повернулся к трону. Он знал: этим манёвром он не выиграет войну. Он лишь купит время. Столь драгоценное в сложившейся ситуации время.

Но для чего? Для переброски резервов? Или для чего-то большего? Иногда ему казалось, что вся эта война, вся эта эпоха — всего лишь часть чего-то большего, грандиозного и великого. Как будто он не просто защищает земли, а выполняет определенное действие, смысл которого забыл. Или которое ему ещё предстоит понять.

Князь вновь опустился на своё железное ложе из клинков. Пальцы его нервно забарабанили по навершию ближайшего эфеса, отбивая невидимую, тревожную дробь — ритм, который почему-то напоминал марш - песню или последовательность ударов. В голове, только что ясной, снова закружился рой мыслей — на этот раз сомнений. Его собственных? Или тех, что приходили извне, из тех странных видений?

Овраг. Ключевое место? Или ловушка? Риск был подобен ходьбе по натянутому канату над пропастью, но награда... награда могла быть целым королевством. Или чем-то, что важнее любого королевства.

Он откинулся на спинку, и взгляд его, уставший от близости карты, устремился вверх. Высоко в сводах, в паутине теней между каменными рёбрами, ему почудились знакомые и еле узнаваемые лица. Но это были не просто призраки прошлых правителей. В этих тенях иногда складывались другие образы: лица в странных головных уборах, сидящие перед мерцающими экранами; схемы и чертежи, парящие в воздухе; символы, которые он видел в своих видениях.

Он ощутил их безмолвный взгляд, давящий груз ответственности. Но это была ответственность не только за тысячи жизней здесь и сейчас. Это была ответственность за что-то, что пока еще за гранью его понимания, за нить, соединяющую эпохи. Он был звеном одной титанической цепи. И звено это сейчас надсадно скрипело под нагрузкой.

Резкий, двойной стук в дубовую дверь — не деревянный, а металлический, будто кто-то постучал костяшками пальцев по броне — вырвал его из тягостного раздумья. Дверь отворилась, и в зал вошёл не слуга, а седобородый старец в длинных, расшитых золотыми нитями одеждах. Но при ближайшем рассмотрении «золотые нити» иногда мерцали, как металлическое волокно, а под богатой тканью угадывалась не старческая сутулость, а нечто жёсткое, каркасное.

— Ваше сиятельство, — голос старца звучал гулко, глубоко и раскатывался по залу подобно грубому прибою. Он поклонился, не поднимая глаз, и протянул свиток. Восковая печать с оттиском княжеского грифона при ближайшем рассмотрении оказалась не просто воском — она была сложным кристаллическим образованием, внутри которого двигались блики от свечей.

Князь взял его, сломал печать. Не воск хрустнул, а раздался чистый, высокий звук, как при разряде статического электричества. Глаза пробежали по строкам. И заняло это всего миг. Но в этот миг всё изменилось.

Не потому, что в свитке было что-то неожиданное. А потому, что в момент чтения в его сознании вспыхнуло параллельное видение: он видел не пергамент, а странное устройство в своей руке, плоское, с буквами на передней поверхности и светом откуда-то изнутри, словно из кристалла. Текст был другим, но смысл — тот же самый. Предательство.

«Предательство, — прошипел он так тихо, что слово едва долетело до советника. Но в его голове прозвучало громко и на двух языках одновременно. — Они и вправду думают, что могут спасти свои шкуры, продавшись этим грязным варварам?»

Он поднялся. Медленно, плавно, с грацией льва, приготовившегося к последнему затяжному прыжку, едва сдерживаемому перенаполнявшей его силой. Свиток был смят в его железной хватке. Но в момент, когда пальцы сжимали пергамент, он почувствовал не только текстуру материала — он почувствовал, как в его руке одновременно сжимается и бумажный лист, и пластиковый корпус телефона. Тактильная галлюцинация? Или что-то большее?

Он швырнул свиток на камень пола. Но в момент броска ему показалось, что он бросает не свиток, а неведомый кусок пластика, и тот должен разбиться о каменные плиты со звоном стекла. Однако раздался лишь глухой стук пергамента.

— Коней! — прогремел голос князя, и в нём зазвенела едва сдерживаемая сталь вытянутого из ножен клинка. Но в этом звоне слышался и другой звук — рев двигателя, скрежет тормозов, гул мегаполиса, наложенный на клич воина.

Бесшумные факелы, словно испугавшись этого приказа, стали медленно гаснуть один за другим. Но они гасли не как огонь — они тухли, как экраны, переходящие в спящий режим, от периферии к центру. Тени поползли со стен, сливаясь в единую, густую темень.

Великий князь остался стоять в центре погружающегося во мрак зала. В последних лучах света его фигура казалась не просто одинокой и величественной — она казалась еле подернутой туманной дымкой, артефактом из другого времени, застрявшим в этом. На его лице отражалось не только ярость правителя, чьи планы рушатся. В глазах, в последний момент перед тем, как их поглотила тьма, мелькнуло что-то другое: растерянность человека, который одновременно в двух местах, в двух временах, и ни в одном из них не чувствует себя дома.

Тьма сомкнулась. Но в этой тьме не было полной тишины. Где-то на границе слышимости, в самом низком диапазоне, слышался гул — то ли далёкой битвы, то ли работающих городских коммуникаций.

Матвей вздрогнул всем телом и сел на кровати, словно выброшенный на берег волной из тёмной, ледяной бездны. Но это была не просто метафора — он физически чувствовал, как его тело, только что находившееся в другом месте, в другой позе, с другим распределением веса, снова втискивается в знакомые контуры, в столь привычную одежду чувств. Возникало ощущение, будто его «я», расширившееся на мгновение, чтобы вместить другую жизнь, с силой втягивается обратно в слишком тесные рамки.

Перед глазами ещё стояли образы: отсветы на матовой броне (но была ли это броня? Или это была отделка какого-то высокотехнологичного интерьера?), багровое пятно карты (или это был интерфейс голографического дисплея?), искажённая яростью темная с благородной проседью борода (но в момент пробуждения лицо воина на миг расплылось, превратившись в лицо человека в очках и с деловым галстуком).

Он дышал прерывисто, сердце колотилось не просто в горле — оно билось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки, как будто за время сна оно привыкло к другому ритму, к ритму сердца воина, и теперь бунтовало против возвращения к мирному существованию. Простыня под ним была влажной от холодного пота, хотя в комнате было душно — душно не просто от спёртого воздуха, а от какого-то странного горячечного давления, как будто атмосферное давление в его спальне отличалось от того, что было... там.

И запахи. В комнате пахло дорожной пылью с улицы и лекарственным сиропом от кашля. А там... там пахло дымом, металлом, озоном (озоном? Откуда в средневековом зале озон?) и чем-то ещё — чем-то электронным, как от перегретой платы.

Таблетки на тумбочке маячили немым напоминанием. Но сейчас они казались ему не просто лекарствами — они казались элементами той столешницы, из сна, кнопками на панели какого-то прибора. Красная — успокоительное. Синяя — от головной боли. Белая — снотворное. Как будто он не человек, а система, требующая корректировки параметров.

Одеяло рядом шевельнулось.

— Опять?.. — тихий, сонный, но уже натянутый от беспокойства голос. Но в этот раз Матвею показалось, что голос звучит как-то странно — не через воздух, а как будто через далекий динамик, с лёгким шипением на фоне.

Он медленно повернул голову. Движение далось с трудом — мышцы шеи были напряжены, будто только что не лежали на подушке, а держали жесткий шлем. В сизом свете, пробивавшемся сквозь жалюзи (жалюзи? Или это были решётки в бойнице?), угадывались очертания лица Анастасии. Но на миг её черты показались ему другими — более жёсткими, древними, с налётом пепла на коже. Потом образ стал более четким и ясным.

Её глаза, обычно тёплые и смеющиеся, сейчас были просто тёмными, усталыми впадинами. Но в этих впадинах, пока он присматривался, ему показалось, что он видит отражение не комнаты, а чего-то другого: каменных сводов, факелов...

— Да, — выдохнул он, чувствуя знакомый комок вины в горле. Но вина была не только за то, что разбудил её. Была вина за что-то большее — как будто он предал кого-то, оставил в беде. — Но не просто странный... Он был... тактильным. Я почти чувствовал холод того зала. Камень под ногами. Вес доспехов. Но это были не совсем доспехи... — Он замолчал, пытаясь поймать ускользающее ощущение.

Анастасия приподнялась, опершись на локоть. Её движение было плавным, привычным, но Матвею показалось, что она двигается с какой-то неестественной, четкой механической точностью, как аниматроник. Её рука потянулась к его лбу, прохладная ладонь легла на влажную кожу. Прикосновение было реальным, но в нём было что-то... цифровое. Как будто это не кожа касалась кожи, а сенсорный интерфейс регистрировал контакт.

— Матвей, я серьёзно. Психолог. Невролог. Кто угодно. Это не просто сны уже. Ты говоришь о них, как о работе, как о прожитом дне. — Её голос звучал заботливо, но в интонации была какая-то запрограммированность, как у голосового помощника, имитирующего эмпатию.

Он отвернулся к окну. За стеклом, в синей предрассветной мути, колыхались листья клёна, подсвеченные жёлтым светом фонаря. Но на секунду листья превратились в копья знамён, фонарь — в факел на стене крепости, а синяя муть — в предрассветный туман над полем битвы.

Он не верил в докторов для души. Он чувствовал — это не болезнь. Это... настойчивое стучание в дверь. Но не в дверь его квартиры. В дверь между мирами. Кто-то или что-то роется в архивах вселенной, и его сознание оказалось точкой доступа. Или он сам — архив. Живой архив чужой жизни.

Матвей спустил ноги с кровати. Пол был прохладным. Но эта прохлада была другой — не температура паркета, а ощущение каменных плит под босыми ногами. Он нащупал на столе пачку дорогих сигарет. Длинная коричневая тонкая палочка легла между дрожащих пальцев с привычностью, отточенной годами. Но сегодня эта привычность казалась подозрительной — как будто это не его привычка, а чьё-то поставленное на поток действие, вшитое в его поведение.

Первая затяжка обожгла горло, раздирая слизистую, заставила закашляться. Но в кашле было что-то знакомое, что-то правильное — не просто реакция лёгких на дым, а способ обрести себя самого, якорь для психики. Он подошёл к окну, приоткрыл форточку. Ночная прохлада ворвалась струйкой, смешавшись с табачным смрадом. Но в этом воздухе, кроме запахов города, он уловил что-то ещё — запах далёкого леса, сырой земли после дождя, чего-то древнего.

Пепел падал на подоконник, на прошлогодние засохшие останки мухи. Но на секунду пепел показался ему совсем другим - пеплом от костра, а муха — засохшим листом какого-то незнакомого растения. Он и сам чувствовал себя таким: ветхим, прожитым, как дом, в котором слишком много призраков. Но призраки эти были не умерших родственников — это были призраки других жизней, альтернативных версий себя, которые существовали где-то в параллельных ветках реальности.

Вспомнились бабушкины сказки о вещих снах, о двойниках в иных мирах. Детские страшилки. Теперь они не казались смешными. Они казались слишком близкими и яркими, ключом к шифру, который он не мог прочитать. Или который читал слишком буквально.

Он выпустил струйку дыма, наблюдая, как её разрывает и уносит сквозняк. Дым складывался в причудливые узоры — на миг показалось, что в нём угадываются очертания символов, застывших в воздухе,в самом начале этого сложного многогранного сна. С какого-то момента сны перестали быть просто снами. Сначала — туман, невнятные образы. Потом — лица. Затем — голоса. А теперь уже целые сцены, с политикой, стратегией, эмоциями, тактильными ощущениями.

Он не просто видел — он был там. Он ощущал холодную ярость князя, его расчёт, его отчаяние. Но было ли это отчаяние только князя? Или это было и его, Матвеево, отчаяние менеджера, зажатого в тиски корпоративных игр? Эмоции накладывались друг на друга, создавая интерференцию, искажая восприятие.

Это было вторжение. Но чьё? Другого сознания в его? Или его сознания — в другое? Или они были одним и тем же сознанием, находящимся в разных эонах эпох?

— Нет, не психологи, — тихо сказал он в стекло, за которым светлело. Город просыпался, и в окнах противоположных домов загорались огни — но эти огни на миг показались ему огнями факелов в окнах крепости. — Это не они. Это... будто я подключился к чужой памяти. Или память подключилась ко мне. Как будто я смотрю исторический фильм, но в главной роли — я сам. Или не я. Другой я.

За спиной раздался шелест простыней. Звук был обычным, но Матвею он показался подозрительно громким, как будто усилился его и так хороший слух. Он почувствовал, как Анастасия встала. Её шаги по паркету отдавались эхом, как шаги по каменному полу.

— Иди ко мне, — её голос прозвучал мягко, но в нём была стальная нить усталости. И в этой усталости слышалась не просто усталость от недосыпа — слышалась усталость века, поколений, как будто она устала не за один день, а за целую эпоху. — Давай просто помолчим. Вместе.

— Не надо, Стейси. Просто... оставь меня. Пожалуйста.

Он сказал это резко, отсекая. И в этот момент в его голосе прозвучала не его интонация — прозвучал отзвук другого голоса, низкого, командного, привыкшего, чтобы его слушались. Голоса князя.

И услышал за спиной тихий вздох. Но этот вздох почему-то показался ему не вздохом жены, а вздохом придворной дамы, смиряющейся с волей правителя. Шаги, скрип двери шкафа, шуршание одежды — всё это складывалось в звуковую картину, которая не совсем соответствовала реальности. Как будто его мозг накладывал один звуковой ряд на другой, создавая стереоэффект из разных эпох.

Он не оборачивался. Он стоял, пригвождённый к виду на пустынную улицу, и курил. Одна сигарета, вторая, третья... Он потерял счёт. Его разум снова и снова возвращался в тот зал. Но теперь он замечал детали, которых раньше не видел. Или не хотел видеть.

Пальцы, бьющие дробь по эфесу меча. Но эти пальцы... они были такими же, как его собственные. Тот же шрам на большом пальце левой руки — он получил его в детстве, когда резал хлеб. Но князь не мог иметь такой же шрам. Или мог?

Зелёное свечение стола. Но это свечение... оно было похоже на свечение экрана ноутбука в тёмной комнате. Или на индикаторы серверной стойки.

Слово «предательство», вылетевшее, как ядовитая плюющаяся змея. Но в этом слове слышалось не только ярость воина. Слышалась холодная ярость человека, которого подставили на совещании, которому в спину воткнули корпоративный нож.

Пепел падал неохотно, кружась в потоке воздуха. Матвей чувствовал себя не просто песчинкой — он чувствовал себя ошибкой в видео матрице, багом в симуляции. Его существование дало сбой, и теперь код двух реальностей смешался. Этот сон въелся не просто в подкорку — он въелся в саму структуру его восприятия, изменив не химию мозга, а саму прошивку сознания.

Кто ты, старый князь? И почему твои войны, твои планы стали моими ночными муками? Или это мои дневные муки стали твоими ночными кошмарами?

Он швырнул окурок в переполненную пепельницу — жест бессильной злобы. Но в момент броска его рука выполнила движение, которое не было привычным — резкий, отточенный бросок, как будто он бросал не окурок, а кинжал. И пепельница приняла удар с металлическим лязгом, которого не должно было быть у керамической пепельницы.

Комната стала его склепом, пропитанным никотином и страхом. Но это был не склеп — это была капсула. Капсула времени, застрявшая между эпохами. Он подошёл к зеркалу в прихожей. В потускневшем стекле на него смотрел незнакомец: восковое лицо, запавшие глаза, в которых тлел не страх, а одержимость. Но на секунду отражение изменилось — щёки покрылись щетиной, глаза стали глубже, на лбу появились морщины не от возраста, а от напряжения постоянной бдительности. На плечах отражения появился не халат, а что-то вроде плаща.

Искра безумия? Или пробуждение? Что, если безумие — это не видеть эти вещи, а отказываться их видеть? Что, если пробуждение — это как раз осознать, что реальность многослойна, как та карта из сна, и он существует одновременно на нескольких слоях?

Мысль ударила, как током. Не метафорически — физически ударила. По спине пробежали мурашки, в висках застучало, в ушах зазвенело. А что, если это не сон? Что, если это окно? Или дверь? И что, если её можно открыть с обеих сторон? Что, если князь там, в своём каменном зале, тоже видит сны о нём, Матвее? О человеке в стеклянной башне, который смотрит на извивающуюся реку и чувствует то же самое бессилие, ту же самую ярость, те же самые сомнения?

Сердце захлестнуло адреналиновой волной. Но это была не паническая волна — это была волна понимания. Если это так — если существует связь, — то её можно использовать. Можно не просто быть пассивным наблюдателем. Можно взаимодействовать. Можно... передавать информацию.

Он лихорадочно схватил телефон. Устройство показалось ему одновременно знакомым и чужим — слишком лёгким, слишком хрупким после веса меча, слишком ярким после тусклого света факелов. Прокрутил контакты. Имена мелькали, но он искал одно. Остановился на имени «Игорь».

Игорь-археолог. Игорь-конспиролог. Игорь, который коллекционировал странные артефакты и верил не в десять потерянных колен Израиля под Воронежем — это было для простаков. Настоящий Игорь верил в куда более странные вещи. В сингулярность сознания. В мультивселенную. В то, что история — не линейный процесс, а спираль, линии которой могут пересекаться в разных многомерных пространствах создавая причудливый узор в картине бытия.

Человек, для которого невозможное было просто недоказанным. Но Игорь не был фриком. Он был учёным — маргинальным, лишённым финансирования, осмеянным коллегами, но учёным. У него были формулы. У него были доказанные им самим гипотезы. У него были... наверное, приборы. Самодельные, собранные из того, что было, но дествующие приборы.

Палец дрожал, нажимая на экран. Телефон издал звук набора — звук, который почему-то отозвался эхом в голове, как будто одновременно набирался номер и щёлкал механизм в каменном зале. Гудки прозвучали оглушительно в тишине квартиры. Но в этой тишине Матвей услышал не только гудки — он услышал тиканье часов. Но не электронных. Механических. Больших, древних, с маятником.

— Игорь... — прохрипел Матвей, когда на том конце сняли трубку. Его собственный голос показался ему чужим — охрипшим, как после долгого молчания или после крика на поле боя. — Ты спишь? Извини...

Он замолчал, потому что в этот момент произошло кое-что странное. Не на другом конце провода. В комнате. Воздух перед ним заколебался, как над асфальтом в жаркий день. На секунду показалось, что пространство исказилось, и сквозь него проглянуло что-то другое: каменная стена, факел...

Потом всё стабилизировалось. Но осталось ощущение. Ощущение тонкой плёнки между мирами. И эта плёнка сейчас колебалась от его волнения.

— Ты не поверишь, — продолжил он, уже тише, как будто боясь, что его услышат не только Игорь. — Мне нужно показать тебе кое-что. Вернее... рассказать. Но рассказать — мало. Нужно... провести эксперимент.

Он снова замолчал, прислушиваясь. К дыханию в трубке. К собственному дыханию. И к чему-то ещё — к лёгкому гулу, который шёл не из телефона и не из комнаты. Он шёл из самого воздуха. Из пространства между пространствами.

— Ты помнишь свою теорию о... эхо-памяти, теорию о многомерности поля информации? — Матвей говорил быстро, торопливо, как будто боялся, что связь прервётся — не телефонная связь, а та, другая. — О том, что сознание не привязано к мозгу, а мозг — просто приёмник? О том, что прошлое не исчезает, а записывается в структуре пространства-времени? Кажется, я нашёл к ним ключ. Или... ключ нашёл меня.

На другом конце молчали. Потом Игорь сказал одно слово. Спокойно, без удивления, как будто ждал этого звонка годами:

— Когда?

— Сейчас, — выдохнул Матвей. — Прямо сейчас. Потому что я не знаю, сколько времени у меня есть. Они проверяют документы. У них сорок минут. У меня тоже.

— Кто они? — спросил Игорь.

— Все, — коротко ответил Матвей. — Налоговая. Начальство. И... другие.

Он не стал объяснять про князя. Про войну. Про зелёный овраг. Это нужно было показать. Нужно было, чтобы Игорь увидел. Чтобы он зафиксировал. Потому что Матвей боялся, что скоро не сможет отличить, где сон, а где явь. Или что разница перестанет иметь значение.

— Приезжай, — сказал Игорь. — У меня как раз... кое-что собрано. Не спрашивай что. Увидишь.

Связь прервалась. Не звонок — именно связь. То ощущение тонкой плёнки исчезло. Воздух снова стал просто воздухом. Комната — просто комнатой. Но Матвей знал, что это ненадолго. Что дверь приоткрылась. И теперь её уже не закрыть.

Он опустил телефон. Взглянул в окно. Рассвет набирал силу. Багровое знамя на небе медленно бледнело, уступая место холодному, безличному свету нового дня. Но где-то там, за горизонтом, в другом времени, рассвет только начинался. И в том рассвете князь уже садился на коня, чтобы ехать преподавать урок верности. Кровью.

А он, Матвей, должен был ехать к Игорю. Чтобы найти ответы. Или чтобы задать правильные вопросы.

Хрупкая нить надежды протянулась сквозь предрассветную тьму. Но это была не просто тонкая хлипкая нить. Это была крепкая нить. Оптоволоконная, соединяющая эоны. И по ней уже пошли данные.

Матвей оделся быстро, автоматически. Джинсы, свитер, куртка. Но одеваясь, он ловил себя на том, что движения его не совсем его — они более резкие, более экономичные. Как будто он не просто одевается, а облачается в доспехи. Или в униформу.

На пороге он обернулся, взглянул на спальню. Анастасия спала, повернувшись к стене. Её фигура под одеялом казалась хрупкой, беззащитной. И в этот момент он почувствовал не только любовь. Он почувствовал ответственность. Такую же, какую чувствовал князь к своему народу. Защитить. Сохранить. Неважно, от кого — от налоговой инспекции или от вражеской орды. Суть одна.

Он вышел, прикрыв дверь. Не захлопнул — прикрыл. Как будто оставлял её приоткрытой. На всякий случай.

Лифт, спуск, холл. Всё знакомое, привычное. Но сегодня всё это казалось декорациями. Слишком чистыми, слишком новыми, слишком ненастоящими. Как будто он вышел не из своей квартиры, а из капсулы, в которой хранился между миссиями.

Улица встретила его предрассветным холодом и запахом бензина. Но в этом запахе он уловил ноту чего-то другого — дыма, пыли, железа. Как будто город накладывался сам на себя, слой за слоем: современный асфальт на древние мостовые, неоновые вывески на масляные фонари, автомобили на телеги.

Он сел в свою машину. Завёл двигатель. Звук мотора показался ему неестественно тихим после ржания коней. Он тронулся с места. И по мере того как машина набирала скорость, унося его в предрассветный город, у него возникло странное ощущение.

Он ехал не просто по улицам Москвы. Он ехал по карте. По той самой карте из сна. И зелёный овраг был где-то здесь. Только выглядел он иначе. Может быть, это был парк. Или стройплощадка. Или что-то ещё.

Но он знал одно: овраг был ключом. И чтобы понять, какой именно, ему нужно было добраться до Игоря. До приборов. До формул.

До истины, которая, как он подозревал, окажется страшнее любого кошмара. Потому что кошмар — это когда ты просыпаешься. А если просыпаться некуда? Если все слои реальности одинаково реальны?

Машина мчалась по пустынным улицам. В окна бился холодный ветер. Матвей смотрел на дорогу, но видел не только её. Он видел лесную тропу. Видел лица воинов. Видел карту, на которой загорались зелёным светом точки, отмечая движение войск. Его войск.

И в этот момент он понял самое страшное. Он не просто видел сны князя. Он принимал решения за него. Тот манёвр с оврагом — это была его идея. Мысль пришла одновременно в две головы, в два времени.

Он был не наблюдателем. Он был стратегом. И от его решений зависели жизни. Там. И здесь.

Машина резко свернула на пустынную набережную. Впереди, в первых лучах солнца, виднелся старый промышленный район — место, где Игорь снимал ангар для своих экспериментов.

Матвей прибавил газу. У него было мало времени. Сорок минут. Или целая вечность. В зависимости от того, как считать.


## Глава 2.


Над черным полотном неба, расшитым алмазной россыпью угасающих звёзд, медленно растекалась алая полоса, словно рана на бархатной ткани ночи. Свет, пробиваясь, не просто наступал — он рождался в муках, окрашивая горизонт в цвета раскалённого железа и расплавленной меди. Его золотые стрелы, продираясь сквозь влажную, цепкую дымку, не просто освещали мир, а вырывали его из объятий тени клочок за клочком. Они пронзали неподвижные кроны вековых дубов, чьи узловатые ветви, покрытые седым лишайником, казались окаменевшими жилами самой земли, вывернутыми на поверхность в древней битве стихий. Затем свет касался трепетной листвы берёз, и каждая капля росы на ней вспыхивала крошечным, хрустальным фонариком, рассыпая вокруг холодное, переливчатое сияние.

Воздух у старого терема на самом краю села был густым, благоуханным и студёным — он обжигал лёгкие чистотой, но щипал кожу предутренним морозцем. Князь Матеуш, стоявший посреди утоптанного земляного двора, вдыхал его медленно и глубоко, с закрытыми глазами, будто пробуя на вкус последние мгновения тишины. В нём смешивались терпкий, смолистый аромат хвои, тяжёлый, сладковатый дух влажной, вспаханной земли после вчерашних ливней и тончайшие, едва уловимые ноты лугового разнотравья — горьковатой мяты, душистого чабреца и полыни с её тоскливой горечью. Земля, отяжелевшая от влаги, дышала лёгким, стелющимся паром, а крестьянские всходы на ближних полях, сочно-зелёные, с упрямой силой пробивались к свету, обещая не просто урожай, а изобилие, достаток, жизнь.

Рядом, за низкой плетёной оградой из ивняка, пасся его боевой конь — Ворон, темный, как сама предрассветная глубь, с шерстью, отливающей в первых лучах стальной матово черной синевой. Конь фыркал, разбрасывая искрящиеся капли росы, и лениво переступал, роясь мордой в сочной, высокой траве в обществе нескольких смирных кобыл. Его крупные, тёмные глаза, обрамлённые длинными ресницами, смотрели на хозяина с безмятежным спокойствием. Это была картина совершенного, хрупкого мира, выточенного из утреннего света и тишины. Мира, за каждый клочок которого он когда-то платил кровью и который теперь был обязан защитить любой ценой.

Матеуш не стоял долго. Его тело, привыкшее к действию, не терпело неподвижности. Он развернулся и тяжело опустился на грубый дубовый обрубок, заменявший лавку — его спина приняла привычную, слегка ссутуленную позу воина, дающего отдых мышцам, но не бдительности. Пепельные пряди волос, перехваченные простыми, потёртыми кожаными ремешками, ниспадали на плечи, касаясь лопаток под грубой тканью рубахи. Взор его, обычно острый и пронизывающий, как зимний ветер, сейчас был затуманен, устремлён внутрь себя. В серых, цвета промозглого осеннего неба, глубинах его глаз, словно в дымчатом кварце, отражались не стены терема и не розовеющее небо, а бескрайние, колышущиеся под ветром степные горизонты, которые он исходил вдоль и поперёк за долгие годы. Под сросшимися на переносице широкими бровями — густыми, будто крылья ворона, — залегли глубокие, прорезанные морщины. Это были не просто следы лет; это были борозды, проложенные плугом бремени, каждая — немой памятник решению, от которого зависели судьбы целых родов, жизнь и смерть сотен людей.

Он был облачён просто, но с суровым достоинством, отрицающим всякую роскошь: нательная рубаха из мягкого, до белизны поношенного льна и верхняя одежда, больше похожая на доспех — дублёная куртка из толстой, похрустывавшей при каждом движении кожи, прошедшей через дым костров и втирание жира, украшенная лишь скромной медной фурнитурой, потемневшей от времени и пота. На его мощной, широкой груди покоилась массивная серебряная гривна — не просто украшение, а холодное, тяжёлое кольцо долга, символ договора между предками и потомками. Её блеск, отполированный до слепящего зеркального сияния поколениями его рода, казалось, вобрал в себя отсветы всех их побед и тени всех поражений.

Руки Матеуша, лежавшие на коленях ладонями вверх, были крепкими и жилистыми, с крупными, узловатыми костяшками, изрезанными сетью белых и розовых шрамов — немых, но красноречивых летописцев бесчисленных схваток. В правой он уже держал свой меч, сняв его с крюка у входа. Не парадный, изукрашенный клинок для приёмов, а рабочий инструмент войны, продолжение руки: прямой, широкий, без изысков, с длинной рукоятью из тёмного, почти чёрного дуба, оплетённой для верности хвата жёсткой, шершавой шкурой рыси. К левому плечу был прислонён его посох — витой, словно измученная плоть, из прихотливо сросшегося корня ясеня, с пустотелым навершием, где, словно в древней капсуле, была навеки замурована полоска солнечного янтаря с навеки застывшей внутри мушкой. Это был не символ старческой немощи, а знак пути, страннический посох, инструмент твёрдой воли, которым он, бывало, указывал направление целому войску или выбивал из седла зарвавшегося врага.

Лицо его, обветренное и обожжённое бесчисленными солнцами и степными бурями, было подобно рельефу его земель — суровому, с резкими оврагами морщин и высокими скулами-холмами, но прекрасному в своей неприукрашенной истинности. Высокие скулы резко очерчивали впалые, покрытые седым подшёрстком щёки, а волевой, квадратный подбородок был твёрдо сжат, выдавая упрямство. Тонкие, бесцветные губы, обычно плотно сомкнутые в прямую нить, казались хранилищем невысказанных приказов, неозвученных сомнений и тех коротких, отчаянных молитв, которые он никому не доверял, даже небу. Вся его фигура, от широких плеч до устойчивой посадки, источала не грубую, безрассудную силу варвара, а сконцентрированную, взведённую как лук мощь и спокойную, тяжёлую мудрость усталого, но не согнутого титана. Он был воплощением достоинства, но в лучистых морщинах у уголков его глаз, в лёгком, почти невидимом наклоне могучих плеч вперёд, читалась глубокая, копившаяся десятилетиями усталость. Печаль человека, который слишком много видел, слишком много решал и на чьих плечах лежит тяжкий груз — не камня или железа, а тысяч душ, их надежд, их страха.

С лязгом, похожим на вздох, он выдернул клинок из ножен. Сталь, тусклая в предрассветном сумраке, холодно блеснула. Лезвие скользило по оселку с тихим, гипнотическим, мерным шипением — звук, нарушавший утреннюю тишину властнее и неотвратимее любого крика. Матеуш двигался медленно, почти ритуально, превращая утилитарный процесс в священнодействие. Каждое движение — плавный отвод руки, точный нажим, проверка остроты подушечкой большого пальца (по привычке, давно утратившей необходимость) — было отточено десятилетиями до автоматизма, но в этот миг наполнено осознанностью. В этом был не только уход за оружием, но и безмолвный диалог с ним, перебирание чёток памяти каждой схватки, где этот кусок закалённого металла становился продолжением его воли, его гнева, его отчаяния. Доверить такое оружейнику? Немыслимо. Этот меч знал тепло и пот его ладони ещё тогда, когда Матеуш был просто безусым юнцом, воином в дружине своего сурового отца, задолго до гривны, посоха и этой съедающей душу ответственности. Заточка была его личной, ежедневной медитацией, тем редким временем, когда хаос мыслей, тревог и тяжелых предчувствий отступал перед простой, ясной, осязаемой задачей: вернуть металлу убийственную остроту, а собственной душе — хрупкую ясность.

На мгновение, закончив один бок, он оторвался от клинка. Поднял глаза, заставив мышцы шеи скрипеть. Солнце, набрав силу, уже золотило макушки самых высоких дубов, превращая их в пылающие факелы. Над извилистой лентой реки, бегущей в низине, всё ещё клубился, не желая рассеиваться, лёгкий, молочно-белый туман, застилая даль таинственной, зыбкой дымкой, за которой скрывался незнакомый, возможно, враждебный мир. Но здесь, вокруг, мир пробуждался знакомой, неторопливой жизнью: где-то далеко, в роще, звонко и деловито стучал дятел, стайка воробьёв с шумным вздором вспорхнула с соломенной крыши терема, рассыпавшись в разные стороны. Издалека донёсся первый скрип колёс — первая телега выезжала со двора. В груди Матеуша, отяжелевшей от невесёлых дум, на миг шевельнулось теплое, щемящее, почти болезненное чувство. Он любил эту землю. Каждую борозду в поле, каждый корявый пень в лесу, каждый дымок над крышей. Каждой трещинкой своей старой, закалённой, истерзанной сомнениями души. Именно за этот утренний покой, нарушаемый только мирными звуками, за этот терпкий запах хлеба из печи и едкий дымок из труб, за звонкие, ничего не ведающие крики детей, гоняющих по улице обруч, он и готов был идти на любые битвы, терпеть любые советы, глотать любое унижение.

— Князь!

Крик, резкий, рубленый и предельно деловой, как удар топора, разрезал идиллию, разорвал полотно утра. Со стороны площади, тяжёло и чётко топоча сапогами по утоптанной, потрескавшейся земле, приближались двое его дружинников. Мужи статные, широкоплечие, в добротных, потертых до блеска на сгибах кожаных доспехах, с простыми, но надёжными, проверенными в деле мечами у поясов. На их открытых, обветренных, простодушных лицах, лишённых хитрости, было написано облегчение от выполненного поручения и смутное беспокойство от общей неясности.

— Селянам указания розданы! — отбарабанил первый, Торвиг, касаясь рукой шлема в коротком, уважительном жесте. Голос его был хриплым от утренней прохлады. — Все телеги распределены, запряжены и выстроены у околицы. Осталось лишь направить их по тракту. Люди ждут.

Матеуш не ответил сразу. Он перевернул клинок, начал вести оселок по другому лезвию, завершая цикл. Только закончив, он кивнул, коротко и твёрдо. Неспешно, с той же ритуальной точностью, он убрал оселок в потертый походный мешочек, висевший на широком кожаном поясе рядом с кошелем и ножом, и с глухим, весомым, окончательным щелчком вложил отточенный клинок в потёртые ножны.

— Западный тракт, — сказал он тихо, но так, что каждое слово легло в наступившую тишину, как речной булыжник на дно, — и ни шага в сторону. В Акрус, к северному морю. Путь долгий, но безопасный. Совет Королевства будет рад новым работящим рукам. Там есть куда расти.

Один из воинов, Альгар, помоложе, с открытым, добродушным лицом, испещрённым веснушками, снял простой железный шлем, вытирая тыльной стороной руки пот со лба, несмотря на холодок.

— Князь, прости глупый вопрос… — начал он, неуверенно оглядываясь на Торвига, но тот лишь хмуро смотрел себе под ноги. — Но почему вы лично здесь? Ваше место в столице, на совете, где решается судьба края… а не здесь, на отшибе…

Матеуш медленно поднял на него глаза. Взгляд был не гневный, не раздражённый, а устало-понимающий, словно он смотрел не на взрослого воина, а на несмышлёного отрока, впервые задумавшегося о цене власти.

— Лишь князь, Альгар, — прозвучал ответ, и низкий, с привычной хрипотцой голос, казалось, вибрировал в самом воздухе, — имеет право послать людей в изгнание. Пусть и временное, пусть и ради спасения. Это тяжкий груз. Самый тяжкий. Его нельзя переложить на плечи оруженосца, старосты или даже воеводы. Его надо нести самому. Глядя людям в глаза. Чтобы они видели не приказ, подписанный печатью, а человека. Чтобы видели: их князь не прячется за стенами столицы. Он разделяет их боль. И несёт её с ними. Ибо она — и его боль тоже.

Он оттолкнулся от обрубка, встав с лёгкостью, недоступной многим молодым, тяжело вздохнул, разводя плечи, и повернулся к коню. Ворон, почуяв движение, насторожил уши и тихо заржал. Матеуш ловко, одним отработанным движением, вскочил в седло, не используя стремя. Кожа седла скрипнула под его весом. Дружинники переглянулись, озадаченно почёсывая затылки. Слова князя они уловили ушами, смысл — умом, но всей глубины их горечи, этой соли на ране души — нет. Для них это был приказ, тяжёлый, неприятный, но ясный. Для него — исповедь перед самим собой и безмолвный приговор.

Конь, почуяв дорогу и настроение хозяина, рванул с места резко, срывая комья влажной земли. Матеуш, не оборачиваясь, направил его короткой, узкой улочкой к центральной площади, где уже собралось и кипело молчаливое, подавленное море — ядро его горя, его люди.

Их было много. Сотни. Крестьяне в посконных, заплатанных в десятках мест одеждах, с узлами, торбами и котомками, в которых была упакована вся их небогатая, нажитая потом жизнь. Женщины, прижимающие к груди завёрнутых в тряпье спящих младенцев; старики с потухшими, ушедшими внутрь себя глазами, опирающиеся на клюки; подростки, сжимающие кулаки от бессильной ярости и страха; маленькие дети, не понимающие, но чувствующие общую беду, цепляющиеся за подолы матерей. Их лица были понуры, землисты от бессонной ночи, а в глазах, избегающих встречи с его взором, плескалась не покорность судьбе, а животный, немой, всепоглощающий страх перед разрывом с родной, пахнущей навозом и дымом землёй, перед холодным, сырым, неизвестным морем Акруса, о котором ходили смутные, пугающие слухи. Этот страх был физической болью в сердце Матеуша, тупым ударом под дых. Он, князь, породитель этого страха. Он, спасая, калечил. Он заставлял их уходить. Чтобы они жили.

Подъехав к первой, самой грузной телеге, запряжённой парой унылых кляч, он резко осадил Ворона. Конь встал на дыбы, фыркнул, опустился. Тишина, уже витавшая над толпой, повисла теперь тяжёлым, давящим пологом, сквозь который даже воробьи не смели чирикать.

— Не бойтесь! — Голос его прозвучал не криком, а так, как бьёт набатный колокол — низко, густо, пробиваясь сквозь гул толпы и доходя до самых задних. В нём не было ни ложного, подбадривающего веселья, ни пафоса. Только стальная, кованая уверенность и та же, что у них, смертельная усталость. — Это дорога не в изгнание. Это дорога в жизнь. Пока здесь, на нашей земле, будет литься кровь — ваши дети будут спать под мирным небом. Акрус — не проклятое место. Это наши земли под рукой короны. Они дадут вам кров, работу, пищу. А я даю вам своё княжеское слово, скреплённое кровью моих предков: как только последний вражеский стяг покинет наши поля, как только последняя угроза обратится в пепел — я сам, лично, приеду за вами. Чтобы вернуть вас домой. На вашу землю. Под ваши яблони.

Он видел, как некоторые головы медленно поднимаются. Видел, как в этих запавших, потухших глазах, в глазах женщин и стариков, страх медленно, капля за каплей, словно вода, точащая камень, начинает смешиваться с искрой. Слабой, дрожащей, недоверчивой, но — надеждой. Им нужна была не красивая речь. Им нужна была точка опоры. Хоть какое-то «после». Он дал им это «после». Этого было достаточно. Этого должно было хватить, чтобы не сломаться в пути.

Он взмахнул рукой, широким, решительным жестом, словно рассекая невидимые путы.

И началось. Раздался оглушительный, душераздирающий скрип десятков намасленных осей, фырканье и ржание лошадей, окрики возниц, сдавленный, придушенный плач, прорывающийся сквозь зубы. Живой поток, медленный, скорбный, неохотный, тронулся, заскрипел, пополз на запад, туда, откуда ещё не всходило солнце, к солёным, чужим ветрам холодного моря. Матеуш сидел в седле неподвижно, как каменное изваяние на кургане, только глаза его, прищуренные, следили за каждой телегой, за каждым сгорбленным силуэтом. Он сидел так долго, пока последняя, хромая телега, гружённая скарбом и двумя стариками, не превратилась в крошечную, пыльную точку на краю горизонтa, пока за ней не скрылась, не рассеялась и сама пыль, поднятая копытами и колёсами.

Наступившая тишина была иной. Не мирной, а оглушительной. Мёртвой. Воздух, ещё полчаса назад наполненный гулом жизни, дыханием сотен людей, плачем детей, теперь висел пустым, тяжёлым и холодным, словно в только что опустевшем, осквернённом храме. Он не просто отправил людей. Он вырезал живую, трепещущую часть души из этого места, из самого себя, и отправил её вдаль, на милость дорог и чужой воли.

Проводив взглядом последнюю точку, он резко развернул коня и тяжело поехал обратно к терему. Войдя внутрь, в теперь казавшиеся невероятно просторными, пустынными и зловеще гулкие сени, он отдал последние, тихие, отточенные, как его клинок, распоряжения своим трём верным советникам — таким же седым, суровым и немногословным, как он сам. В их глазах, умных и усталых, он читал не просто беспокойство или сочувствие, а полное, безоговорочное понимание. Они знали истинную цену каждому его слову и каждому его молчанию. Они были его тенью, его щитом и его последней опорой, о которую он мог облокотиться, когда силы будут на исходе.

Перед самым отъездом, уже облачившись в дорожный плащ, Матеуш снова вышел на крыльцо. Село лежало перед ним, как выпотрошенная рыба. Безмолвное, с прикрытыми наглухо ставнями, с недымящимися, остывшими печами. Ни дыма, ни движения, ни жизни. Лишь вороны, почуяв неладное, уже слетались на покинутые гумна. Это была изнанка мира, который он поклялся защищать. Сердце сжалось в тугой, болезненный, горячий комок, боль отдала в челюсть. В нём, в этой боли, боролись, сшибались в немой схватке холодная, железная решимость стратега, просчитавшего все ходы, и горячая, почти отчаянная, детская молитва отца своего народа, вырвавшаяся из самых глубин: «Пусть я буду прав. Пусть эта жертва, этот вырванный кусок моей души, будет не напрасен. Пусть они дойдут. Пусть выживут. Пусть вернутся».

Солнце уже палило вовсю, выжигая последние следы ночи, когда его небольшая, в десяток всадников, свита двинулась по пыльной проселочной дороге в сторону столицы. Каждый удар копыт по твердеющей земле, каждый скрип седла удалял его от гнетущей, могильной тишины опустевшего села и приближал к гулкому, яркому, лицемерно-враждебному хаосу королевского двора. Он ехал молча, отрешённо глядя перед собой, но внутренне его ум лихорадочно работал, перебирая не только аргументы и цифры, но и лица — старика с беззубым ртом у телеги, девчонки с самодельной куклой из тряпок, которую она прижимала к щеке, матери, закрывающей рукой глаза ребёнка от солнца. Они плыли перед ним, эти лица, как призраки. Они были его щитом, его оправданием. И его главной уязвимостью.

Столица встретила их, как всегда, ослепительным, бездушным, отполированным великолепием. Светлый, почти белый камень мостовых резко и неприятно резал глаза, привыкшие к мягким тонам земли и дерева. Золото на гербах знатных домов, на дверцах карет, на эфесах шпаг свиты слепило, вызывая не восхищение, а глухое, давнишнее раздражение. Здесь пахло по-другому: не землёй, дымом и хлебом, а пылью, увядающими цветами в палисадниках, дорогими, приторными духами и — властью. Властью, которая имела свой запах — запах старого пергамента, воска для печатей и страха, тщательно скрываемого под слоем китайского шелка. Королевский дворец, их цель, возносился в синеву неба белоснежной, ажурной, невесомой громадой, казавшейся ему, человеку земли и камня, неестественной, бутафорской и хрупкой, как дворец, вырезанный изо льда на потеху гостям.

Внутри, за толстыми стенами, царил иной, не писанный в указах, но всеми чтимый закон. Взгляды сановников, разодетых в шелка, бархат и парчу, скользили по его простой, потёртой дублёнке, по грубым сапогам, с вежливым, ледяным, едва прикрытым презрением сельского борова, забредшего в бальную залу. Их речи на первой же аудиенции, в позолоченном, но душном кабинете, были отточены, как булатные клинки, и столь же безжалостны. Они говорили о прецедентах, о выгоде казны, о «нецелесообразности панических мер», о «благоразумии и соблюдении порядка». Слово «народ» в их устах, выговариваемое с лёгкой, брезгливой заминкой, звучало как «ресурс», «податное сословие», «рабочая сила». Слово «спасение» — как «паника», «смута», «нарушение устоев». Сердце Матеуша сжималось в его груди не от страха перед этими людьми, а от горького, ясного как лезвие осознания: его главная битва будет не с врагом, которого можно встретить в чистом поле и сокрушить силой и яростью. Его битва — здесь. С равнодушием. С равнодушием, облечённым в бархат, подкреплённым парчой и защищённом цитаделью из древних законов и придворных интриг.

Но он был сыном своей суровой, неподатливой земли. Он не бросался в лобовые атаки, где был обречён. Он начал, как опытный разведчик, как волк, выслеживающий стадо: молчал, слушал, запоминал, искал слабые места в этой блестящей, казалось бы, монолитной обороне. Он находил людей — не среди вельмож, а среди тех, кто двигал реальные механизмы власти: среди усталых управляющих королевскими имениями, среди прагматичных капитанов городской гвардии, среди учёных монахов в королевской библиотеке, хранителей хроник и уставов. В их глазах, умных и уставших от придворного театра, он иногда ловил ту же усталость, то же понимание, что и в глазах своих советников. Они устали играть в изящный бисер на костях тех, кого даже не удостаивали именем.

По вечерам, в аскетичной, казённого вида комнате на королевском подворье, при тусклом, прыгающем свете единственной сальной свечи, он не строил планы завоевания благосклонности. Он вёл свою войну на ином поле. Он составлял доклад. Скрупулёзный, детальный, неопровержимый. Каждая цифра — количество душ, объем зерна, размер возможных потерь и приобретений; каждая ссылка на древний, полузабытый, но всё ещё действующий устав о правах князей на переселение подданных в случае угрозы; каждое тщательное описание плодородности земель Акруса и известного всему краю трудолюбия его людей — всё это были его солдаты. Он не просил милости, как нищий. Он не умолял о сострадании. Он доказывал. Целесообразность. Выгоду. Рациональность. Он, стиснув зубы, превращал человеческую трагедию, боль и страх в холодную, железную логику прибыли и стабильности для короны: живой, здоровый, работающий народ на новых землях — это больше податей в будущем, больше хлеба для армии, больше рекрутов в случае большой войны. Он говорил с ними на их же языке — языке чисел и выгоды, заглушая в себе крик души.

И когда, спустя несколько долгих, изматывающих дней, толстый, испещрённый аккуратным почерком свиток, скреплённый его тяжёлой княжеской печатью, лёк на резной стол королевского секретаря, Матеуш чувствовал не гордость, не удовлетворение, а лишь предельную, костную усталость, опустошение, будто он в одиночку пронёс на себе все те телеги до самого Акруса. Первый, самый внешний рубеж этой странной войны был взят. Документ принят к рассмотрению. Теперь его ждала долгая, изнурительная осада — бесконечные уточнения, совещания, согласования, тонкие интриги и откровенный торг.

Но вечером того дня, стоя у узкого окна своей комнаты и глядя на чужие, ровные, правильные, освещённые фонарями улицы, он видел перед собой не их. Он видел узкую, ухабистую тропинку, ведущую к покинутому терему. Видел лица в телегах. Слышал скрип намасленных колёс. Ради этого скрипа, ради этих лиц, он был готов на всё. Готов был стать дипломатом, царедворцем, крючкотвором, даже хитрецом. Потому что он наконец понял простую и страшную истину: князь — это не тот, кто восседает на резном троне в позолоченном зале. Князь — это тот, кто носит свой народ в груди, как носят рану или самое дорогое сокровище. И носит туда, куда бы его ни забросила судьба, — в поля сражений, в дымные советы, в чужие, враждебные столицы. И это бремя, это сокровище, эта рана — были тяжелее любой, даже самой массивной, серебряной гривны. Они были смыслом и крестом.

Чиновничий произвол проявился не в грубом отказе, а в изощренном, удушающем церемониале безразличия. Ответ на его скрупулезный доклад пришел не от Совета, а от младшего ревизора фискальной палаты. Молодой человек с бесцветными глазами и безупречно выутюженными манжетами извиняющимся тоном, заученным как молитва, указал на «незначительные формальные несоответствия»: печать на копии земельной грамоты была признана «имеющей признаки естественного износа, затрудняющие однозначную верификацию», данные о численности переселенцев требовали «проверки на месте путем подворной переписи», а ссылки на уставы — «сверки с текущими редакциями, учтя поправки последнего десятилетия». Это был не удар, а бесконечное, тонущее в паутине бюрократии движение, расчетливый и холодный способ сказать «нет», даже не произнося этого слова. Они не запрещали. Они затягивали. До тех пор, пока проблема — и люди в телегах — не перестанут быть их проблемой. Это была война на истощение, где главным оружием была канцелярская пыль.

Именно тогда, получив эту отписку на тонком, гербовой бумаге, Матеуш совершил тихий, окончательный разрыв. Он не стал писать опровержений, не бросился искать покровителя, чтобы умолять о пересмотре. Он молча подошел к железному канделябру, где горела его вечерняя свеча. Медленно, давая воску стечь на каменный пол, он поднес к пламени тот самый толстый, испещренный аккуратным почерком свиток — плод его ночных бдений, его попытку говорить на их языке. Бумага вспыхнула быстро, ярко, на миг озарив его каменное лицо оранжевым светом. Он наблюдал, как корчатся и чернеют строки с цифрами, именами, статьями закона, как рассыпается в пепел его попытка быть «разумным». Он не сжег надежду. Он сжег прошение. Рабскую позу просителя. Огонь пожирал не аргументы, а саму возможность смотреть в эти холодные, равнодушные глаза снизу вверх. Когда в пальцах остался лишь обугленный уголок пергамента, он разжал руку, и пепел, смешавшись с воском, бесшумно упал на пол.


## Глава 3.


Дни в столице сливались в однородную, утомительную муку. И вот однажды ночью, после особенно унизительных переговоров, где его открыто назвали «паникёром, сеющим смуту», ему снова приснился сон. Тот самый: поле, серп, старик, чёрная туча. Он ощущал жгучую боль в пояснице от постоянного наклона, запах пыльной соломы и спелой ржи. Внезапно старик выпрямился — и это был уже не незнакомый крестьянин, а лицо его собственного умершего отца, но не князя-воина, каким он его помнил, а усталого, больного землепашца. Отец молча указал корявым пальцем на горизонт. Там, под кромкой тучи, стояла одинокая фигура в доспехах, спиной к ним. По силуэту, по посадке головы Матеуш с ужасом узнал себя. «Княжеского» себя. Тот стоял, не двигаясь, как страж, заслоняя их от угрозы, но и не помогая в жатве.

И тут Матеуш-жнец понял, что спит. Осознание пришло не как озарение, а как физическое чувство — мир вокруг него, поле, серп в руке, пот на спине, приобрели кристальную, невыносимо яркую ясность. «Это сон, — прошептал он себе во сне. — Но что здесь правда?»

Фигура в доспехах на горизонте медленно повернулась. Лицо под шлемом было его собственным, но искаженным холодной яростью и презрением. Это был он — Воин, Князь-Меч. Тот, кто кричал в нём голосом Торвига.

— Ты копаешься в земле, как червь, — голос донёсся оттуда, глухой, как удар камня о камень. — Пока я стою на страже твоих фантазий. Поднимись. Возьми меч. Настоящая битва — там, за моей спиной.

— Я пытаюсь спасти урожай, — услышал свой собственный голос Матеуш-жнец.

— Ты спасаешь труху! — прогремело эхо. — Урожай сожгут или вытопчут. Стены — вот что нужно! Крепости из стали и воли! Ты разрываешь княжество на части, рассыпаешь его силу по ветру своим малодушием!

Матеуш посмотрел на свои руки, загрубелые, в ссадинах и чернозёме. Потом на руки отца, трясущиеся от усталости. Он снова посмотрел на Воина, на его безупречную сталь. И спросил во сне, обращаясь не к нему, а куда-то вглубь этого сновидческого пространства:

— А если твои стены упадут? Что будет есть народ, который ты за ними спрячешь? Пустоту? Гордость? Славные воспоминания о битве?

— Они будут есть свою верность! — парировал Воин. — И мой прах, если я паду!

И здесь сон совершил второй виток. Матеуш-жнец уже внутри этого сна почувствовал, как его сознание отступает, погружается ещё глубже. Поле, фигура Воина, отец — всё поплыло, растворилось в молочном тумане. Он не проснулся. Он провалился еще глубже в пучины сна.

Теперь он стоял в абсолютной тишине и пустоте. Под ногами было не поле, а нечто вроде отполированного чёрного камня, отражающего тусклый, еле видимый исходящий из самого пространства свет. Перед ним, в двух шагах, сидел на корточках… он сам. Третий. В простой льняной рубахе, босой. Этот Матеуш что-то чертил пальцем на камне. Подойдя ближе, он увидел: тот рисовал не план битвы и не схему обороны. Он чертил плугом борозду. Бесконечную, идеально ровную борозду, уходящую в темноту.

— Что ты делаешь? — спросил Матеуш (уже не жнец, а просто наблюдатель этого глубинного ядра).

— Готовлю поле, — ответил тот, не поднимая головы. Голос был тихим, лишённым эмоций, голосом самой земли. — Для того зерна, что ты ещё не собрал. И для того, что только упадёт в землю. Чтобы было куда сеять «после». Воин строит стены для «сейчас». Жнец спасает урожай «прошлого». А я… я — тот, кто должен вспахать целину «будущего». Даже если для этого придётся перепахать кости и прошлое, и себя самого.

Матеуш-наблюдатель посмотрел на этого тихого, сосредоточенного пахаря и понял. Понимание было холодным и ясным, как сталь после точения. Все они — и яростный Воин, и усталый Жнец, и этот безмолвный Пахарь — были им. И борьба шла не вовне, а здесь, в этой внутренней пустоте. Победа будет не за одним из них. Победа — это найти ту хрупкую, невыносимую точку равновесия, где меч охраняет серп, а серп кормит того, кто пашет.

Он проснулся на рассвете. Не в холодном поту, а в состоянии ледяной, беспримесной ясности. Усталость никуда не делась, но она стала инструментом, как его меч. Он подошёл к столу, где лежали черновики его докладов, просьб, расчётов. Он отшвырнул их в сторону.

Вместо этого он взял чистый лист и начал писать. Но не прошение. А предложение. Холодное, расчётливое, дерзкое. Он, опираясь на сухие цифры проверки (которые его люди тем временем формально готовили), предлагал Корону не просто «разрешить» переселение, а возглавить его. Сделать Акрус не пристанищем беженцев, а новой, королевской житницей под своим прямым контролем. Его люди — как опытные колонисты. Его ресурсы — как первоначальный вклад. Он, Матеуш, отходит от прямого управления, становясь королевским наместником. Он превращал угрозу своей автономии в козырь, а «панику» — в выгодный государственный проект. Он вспахивал политическую целину, как тот пахарь во сне.

Это была опасная игра. Он рисковал всем — своим статусом, наследством, памятью предков. Но он видел ту единственную борозду, что вела к «после». Для этого нужно было пожертвовать гордостью Воина и привязанностью Жнеца. Нужно было стать Пахарём.

Отправив письмо с особым гонцом прямо к одному из самых влиятельных и прагматичных членов Совета, минуя бюрократическую трясину, он вышел во внутренний двор подворья. Воздух ещё был свеж. Где-то на конюшне бил копытом конь. Матеуш стоял и смотрел, как первые лучи солнца выжигают иней с крыш. Он больше не чувствовал себя расколотым. Он чувствовал себя цельным под тяжестью этого выбора. Теперь он знал, какое поле ему предстоит вспахать. И он был готов точить для этого не меч и не серп, а самое острое лезвие — свою волю.


* * *

Сорок минут оказались не сорока минутами. Они тянулись не патокой, а как сгустившаяся смола в сердце древней сосны — вязко, неумолимо, запечатывая в себе каждый миг, каждую мысль, превращая время из линейного процесса в замкнутую геометрическую фигуру, где начало смыкалось с концом, а середина терялась в лабиринте собственных отражений. Матвей сидел в переговорной «Бета», и эта комната не просто концентрировала паранойю — она была её чистой культурой, выращенной в лабораторных условиях корпоративной психологии. Здесь лелеяли не просто тревогу, а её утончённую, выверенную до молекулы форму — холодный, аналитический ужас, лишённый паники, но оттого лишь более глубокий.

«Бета» была спроектирована не для нервных бесед — это было слишком просто. Она была спроектирована для проведения самых душещипательных и условных бесед. Архитектор, чьё имя стерли из всех документов (но ходили слухи, что он изучал не только дизайн, но и работы Фуко о дисциплинарных пространствах и труды советских специалистов по оперативной психологии), создал идеальный сенсорный вакуум. Матовые стены цвета мокрого асфальта после полуночного дождя не просто поглощали звук — они поглощали смысл. Звук здесь умирал, не родившись эхом, и это рождало парадоксальное ощущение: ты говоришь в абсолютную пустоту, но при этом каждое твоё слово фиксируется с хирургической точностью. Свет от встроенных в потолок светильников был лишён не только тепла, но и тени — он был абсолютно равномерным, стерильно-белым, превращавшим всё живое в двухмерные силуэты, вырезанные из бумаги. Здесь не было «лиц» — были протоколы с прикреплёнными фотографиями.

Воздух имел вкус. Не запах — именно вкус. Металлический привкус озона от скрытой системы ионизации, смешанный с лёгкой щелочной нотой чистящих средств, разработанных для космических станций. Этот воздух не дышал — он вентилировал. Он циркулировал по невидимым каналам, унося с собой не только углекислый газ, но и, казалось, саму волю к сопротивлению.

Матвей положил руки на стол ладонями вниз. Поза была не просто выверенной — она была рассчитанной до миллиметра. Расстояние между кистями — ровно ширина плеч. Пальцы прямые, но не напряжённые. Локти образовывали угол ровно в девяносто градусов. Он не учился этому — это знание пришло из глубины, как знание языка, на котором он не помнил, чтобы говорил. Это была геометрия власти. Поза не обороняющегося, а занимающего позицию. Поза полководца перед картой, а не подсудимого перед трибуналом.

Дверь открылась ровно за шестьдесят секунд до назначенного времени. Не «примерно», не «почти» — ровно. Это было первое сообщение: мы контролируем время вплоть до секунды. Контролируем пространство. Скоро вы поймёте, что контролируем и вашу реальность.

Вошедшие были не просто обычными аудиторами. Они были тремя самыми сильными проверяющими, обычно не спускающимися до его уровня, играющими крупные партии с руководителями не отдельных проектов, а целых компаний.

Мужчина с бейджиком на левой половине груди, Савелий Никифорович, в костюме цвета мокрого цемента, который был не просто серым, а отсутствием цвета. Его лицо не было пустым — оно было очищенным от всего лишнего. Ни морщин-подсказок, ни родинок-акцентов. Идеально гладкая кожа, коротко подстриженные седые волосы, брови, будто прочерченные тонким карандашом. Он двигался с экономичностью рояля-автомата — без лишних колебаний, каждый поворот головы рассчитывался для полного угла обзора.

Женщина с висящим между двух некрупных упругих холмов стиком с инициалами, Анна Михайловна, в тёмно-синем, цвете глубоководных желобов, куда не проникает свет. Её очки в стальной оправе были не коррекционными — они были интерфейсом. Микроскопические камеры в дужках, датчики микроэкспрессии в переносице. Она не «смотрела» на Матвея — она собирала данные. Частота моргания, микродвижения зрачков, тепловая карта лица, микронапряжение височных мышц. Её пальцы, касаясь планшетов, не просто управляли ими — они вводили поток информации в реальном времени. Она была живым прибором для распознавания лжи, но не той, примитивной, что ищет «признаки нервозности». Она искала точки когнитивного диссонанса, разрывы в логической ткани повествования, места, где история, которую рассказывают губы, расходилась с историей, которую рассказывало подсознание, записанное в мышечных сокращениях.

Молодой человек, Валерий Дмитриевич, у двери в костюме, который сидел «мешковато» лишь для непрофессионального взгляда. На самом деле крой учитывал максимальную свободу движений в плечевом поясе и бёдрах. Под тканью угадывался не пистолет (это было бы слишком вульгарно), а что-то более сложное — может, электрошокер нелетального действия, может, инструменты для мягкого ограничения подвижности. Его взгляд, направленный в пустоту, на самом деле охватывал всё периферийное зрение. Он не просто «охранял» — он моделировал возможные векторы угрозы и реакции. Его поза говорила: я здесь не для того, чтобы помешать вам уйти. Я здесь для того, чтобы вы поняли — уйти можно только так, как мы позволим.

— Матвей Сергеевич. — невыразительный голос седоголового был откалиброванным инструментом. Не высокий, не низкий. Средняя частота, идеальная дикция, нулевая эмоциональная модуляция. Этот голос мог читать поэзию или объявлять смертный приговор с одинаковой бесстрастностью. Он благодарил не из вежливости, а потому что протокол предписывал благодарность перед началом процедуры. — Начнём.

Они начали. Не с вопросов. С констатаций. Каждое «верно?» было не вопросом, а проверкой его эмоций, его душевных сил и нервов. Согласуется ли его модель проектов с найденными ими данными? Пока — да.

Потом наступил момент перехода от мягких завуалированных вопросов к более точечным, призванным к выявить несостыковки и огрехи его работы. Седоголовый поднял свои серые выразительные глаза. Его взгляд не был тяжёлым — он был точечным. Как лазерный целеуказатель на стволе оружия, отмечающий место будущего воздействия.

«Объясните».

Одно слово. И в этот момент в сознании Матвея произошёл не сдвиг — перезагрузка. Как будто операционная система его разума, нагруженная тревогой и усталостью, выдала синий экран и загрузила резервную копию. Более старую. Более... другую.

Он начал говорить. Но говорил не он. Говорил тот, кто стоял за его плечом в каменном зале. Тот, кто знал, что истина — не то, что было, а то, что можно убедительно представить. Его голос приобрёл глубину и резонанс, которые не могли родиться в офисе. В нём звучало эхо больших пространств, холода стали, принятых на себя решений. Это был голос стратега, переводящего тактическое поражение в контекст стратегической необходимости.

Он говорил о «конкурентном окне», о «стратегическом входе», о «осознанном риске». Это были их слова, корпоративный новояз, но произнесённые с такой интонацией, будто это были термины военного искусства — «плацдарм», «прорыв», «тактическая жертва». Он не оправдывался. Он проводил брифинг.

И это сработало. Женщина на секунду замерла, её пальцы перестали бегать по экрану. Данные не укладывались в таблицы планшета. Перед ними был не напуганный и загнанный в ловушку менеджер, а... командир, полководец, ведущий армии в сложный опасный бой. Молодой человек у двери чуть сместил центр тяжести — микрореакция на изменение поведения.

Но система была устойчива. Савелий Никифорович перешёл к тяжёлой артиллерии. Денежные потоки. Следы, теряющиеся в офшорных лабиринтах. И главное — фотография.

Кирпичи.

В этот момент пространство комнаты изменилось. Стены не сдвинулись — они словно изогнулись, как в кривом каком-то зеркале. Холодный свет не просто выжигал краски — он выжигал само трёхмерное пространство, оставляя только плоскость с нарисованными на ней фигурами. Матвей почувствовал, как его собственная личность, эта сложная, многослойная конструкция из амбиций, страхов, воспоминаний, сжалась в точку. В точку стыда. Потому что «кирпичи» — это был не просто факт мошенничества. Это был символ абсолютной, издевательской пустоты. За красивыми коробками, за подписями, за миллионными траншами — ничего. Глина, обожжённая в печи. Труд, лишённый смысла. Вся его карьера, вся игра в стратега и управленца, в одно мгновение оказалась такой же фикцией. Его защитили не аргументы, а тонкий картон и кирпичная пыль.

«Я... не знал».

Эти три слова были капитуляцией. Не перед ними. Перед самим собой. Признанием того, что он был не стратегом, а марионеткой. Не полководцем, а поставщиком пушечного мяса для финансовых схем.

И тогда Савелий Никифорович произнёс ключевой вопрос. Не «зачем?». Не «как?». «Почему?»

- Почему умный, опытный человек совершает действия, ведущие к очевидному краху?

В этот момент тишина в комнате стала иного качества. Это была не пауза в диалоге. Это была тишина перед казнью. И в этой тишине перед его глазами снова заплясали сцены, завуалированные яркие сцены чужой и столь близкой жизни.

Матвей увидел не просто каменный зал. Он увидел его вершину, апофеоз, геометрию власти. Трое старейшин за столом — не люди, а суровые древние воители волшебники. Хранитель традиции. Страж чистоты обычая. Тайный инквизитор, ищущий ересь в помыслах. И перед ними тот самый появляющийся в его снах князь. Его двойник. Его отражение в кривом зеркале времени.

И там задавали тот же вопрос. Не о деньгах. О лояльности. О вере. О том, почему он, князь, позволил сомнению проникнуть в сердца своих людей. Почему предпочёл спасение жизней — славе, практическую пользу — ритуалу.

И князь стоял, ощущая то же самое давление. То же самое искривление пространства вокруг, где обычай и традиция заменяли собой стены без окон, а страх перед богами — стерильный белый свет.

Связь была мгновенной, но вечной. Матвей понял: они оба находятся в одной и той же комнате. Просто комната эта имеет разные декорации. Суть — одна. Испытание на прочность не фактов, а личности. Проверка на совместимость с некоей системы ценностей.

И тогда он ответил. Не как жертва. Не как обвиняемый. Как тот, кто принял правила игры, даже поняв их порочность, и теперь отчитывается о ходе партии.

— Я принял решение, основываясь на стратегических целях компании.

Он не сказал «из-за приказа сверху». Не сказал «меня подставили». Он взял всё произошедшее на себя. Потому что понял: в этой системе ответственность — это не вина, а валюта. Приняв на себя вину, ты платишь системе. И система, получив плату, может закрыть дело. Не потому что справедливость восторжествовала. Потому что баланс соблюдён.

Савелий Никифорович кивнул. Один раз.

Последующие фразы были уже эпилогом. Приговор был вынесен до начала заседания. Его вызвали не для суда, а для оглашения решения и получения подтверждения, что он понимает правила, что подача его руководителей, была поймана и взята для следующего тайма.

Когда они ушли, Матвей остался один в комнате, которая вдруг перестала быть враждебной. Она стала просто пустой. Как вычищенная операционная после сложной операции. Пациент жив, но что-то важное внутри него удалено. Вырезано.

Он посмотрел на своё отражение в чёрном стекле стола. Отражение было размытым, но в нём он видел не своё лицо. Он видел структуру. Геометрию человека, прошедшего через систему, перемоловшей многих до и и после него, и оставшегося целым, но изменившегося. Углы стали острее. Кривые — более предсказуемыми. Он стал проще. Или сложнее? Он стал частью, винтиком, который только что обработали.

Он поднял руку, коснулся лица. Кожа была холодной. Как экран смартфона, долго лежавшего на морозе. И такой пустой, блеклой, неживой.


* * *

Тьма в коридоре за дверью не была просто отсутствием света. Это была другая материя — густая, вязкая, пропитанная запахами сырого камня, тления веков и горькой полыни, которую разбрасывали по полу, чтобы отпугивать крыс и, как шептались, иные, менее осязаемые твари. Воздух был холодным и тяжёлым, будто сам вековой камень выдыхал своё ледяное дыхание. Но для князя Матеуша этот мрак после стерильного, выжженного светом зала судилища был почти благословением. Здесь его глазам не приходилось бороться с неестественной белизной, а ушам — с гулкой, поглощающей всё тишиной. Здесь пространство дышало, жило, пусть и тяжёлой, древней жизнью.

Он шёл по коридору, и каждый удар его посоха о плиты отдавался в стенах глухим, ритмичным стуком — звуком отчаяния или отсчётом времени, которое теперь работало против него. Он не просто проиграл битву в зале старейшин. Он проиграл их представление о мире. А в мире, где представление важнее реальности, это было хуже любого военного поражения.

Слова седобородого жгли его изнутри, как проглоченные угли: «Чужой». Он был чужим не потому, что родился в северных, более диких землях — его род коптил камни этой цитадели десять поколений. Он был чужим потому, что говорил на ином языке. Его язык был языком береговых изгибов и уклонов холмов, языком запасов зерна и выносливости лошадей. Их язык был языком воли и знатности — родословных, ритуалов, незыблемых запретов, проведённых, как мечом, по живому телу реальности. Они мыслили категориями Вечности и Чести, написанных с заглавных букв. Он мыслил категориями завтрашнего утра и хлеба на столе. Они были геометрами священного. Он был тактиком выживания.

И этот разрыв был теперь пропастью, через которую не было моста. Его объяснения об ущелье Гнилого Ручья, о спасённых жизнях — всё это разбилось о каменную стену их непонимания. Они услышали не рассказ о тактическом манёвре, а кощунство. Использование Проклятой земли как инструмента? Это было как использовать священные реликвии для починки плуга. Эффективно? Да. Но невыразимо оскорбительно для самого порядка вещей.

Он вышел на узкую галерею, опоясывавшую внутренний двор цитадели. Снизу, из кухонь, тянуло запахом дымного мяса и ржаного хлеба — запахом нормальной, простой жизни, которая продолжалась, невзирая на игры в судилища и тайные намёки. На противоположной стороне двора, в окнах покоев младших княжичей, горели огни — тёплые, масляные, живые. Там смеялись, там, наверное, обсуждали сегодняшнюю охоту или новую песню менестреля. Простой мир. Которому он, по мнению старейшин, стал угрозой.

«Проклятые души... Длинные руки...»

Он остановился у парапета, сжав каменный выступ так, что крошечные песчинки осыпались под его пальцами. Было ли это просто метафорой? Или старик намекал на что-то конкретное? «Тени имеют долгую память»... В мире старейшин тени были не просто отсутствием света. Они были сущностями. Обитателями межмирия, хранителями древних договоров и карателями за их нарушение. Верил ли он в это сам? Не совсем. Но он видел достаточно странного в тех болотах, чтобы исключать возможность того, что старики знают то, чего не знает он. Знают о цене, которую иногда приходится платить за победу, добытую нечестным, с точки зрения духа, оружием.

Внезапно, из глубины двора, донёсся звук — чистый, серебряный смех молодой женщины. Матеуш вздрогнул, будто его хлестнули по лицу. Это смеялась Лиана, дочь кузнеца. Неделю назад он лично отдал приказ выдать её семье двойную пайку зерна и новый медный котёл — старый протёрся до дыр. Она смеялась, потому что её мир был цел. Потому что её отец не ушёл в тот злополучный поход и теперь мог ковать не наконечники для стрел, а красивую застёжку для её нового платья. Этот смех был его победой. Победой, за которую он теперь стоял здесь, объявленный чужим, балансируя на краю не только политической, но, возможно, и метафизической пропасти.

Его рука потянулась к амулету на груди — клыку древнего существа, оправленному в серебро, надетому на шею его отцом еще в детстве как посвящение в мужи, и князь с тех пор украшение редко снимал. Не религиозный символ, а личный талисман, память о предках, о древних обычаях его семьи. Он всегда считал, что сила в стали, в воле, в правильном расчёте. Но сейчас, в этом холодном сумраке, под тяжестью непонимания, ему впервые захотелось верить. Не в богов старейшин — в какую-то простую, личную справедливость. В то, что за поступок, спасший чью-то жизнь, не придётся платить потерей собственной души.

Стук шагов позади заставил его обернуться. Из тени арки вышел человек — не воин, не слуга. Пожилой, сутулый, в простом тёмном кафтане, с лицом, испещрённым морщинами, как старый пергамент. Это был Веланд, хранитель цитадельных архивов и, как поговаривали, знаток вещей, о которых не пишут в официальных хрониках.

— Князь, — голос старика был сухим шелестом опавших листьев. — Поздно для прогулок. Особенно после... столь оживлённой дискуссии.

Матеуш не ответил. Он просто смотрел на него, оценивая. Веланд был частью прогнившей ярой и столь кичливой системы, но... странной частью. Он не был старейшиной, не являлся значимым человеком на суде Чести. Он был хранителем. Хранителем не только свитков, но и, возможно, знаний. Знаний о том, что лежит за гранью простых объяснений.

— Ты слышал? — наконец спросил Матеуш.

— Стены здесь толстые, но некоторые слова... имеют вес, — уклончиво ответил Веланд. Он подошёл ближе, и его старые, мутные глаза пристально всмотрелись в лицо князя. — «Чужой». Тяжёлое слово. Особенно когда его произносят те, кто считает себя стенами этого дома.

— Они считают стенами не камни, а свои догмы.

— Догмы тоже могут защищать. Или душить, — вздохнул архивариус. — Ты говорил о Гнилом Ручье. Не только как о ловушке для врага. Ты говорил... как о союзнике.

Вопрос повис в воздухе. Прямой, без обиняков. Матеуш почувствовал, как сжимается всё внутри. Это была вторая проверка. Но иного рода.

— Земля есть земля, — жестко ответил он. — Она не друг и не враг. Она — условие. Я использовал условие.

Веланд медленно покачал головой.

— Для таких, как старейшины, земля — не условие. Она — личность. Древняя, спящая, но личность. Ущелье... оно не просто проклято. Оно голодно. И когда его используют как ловушку, оно... получает плату. Не золотом. Иной валютой.

Лёд пробежал по спине Матеуша.

— Какой валютой?

— Частью тех, кто отдал приказ, — тихо сказал Веланд. — Частью их удачи. Их связи с миром. Иногда — вниманием тех, кто обитает в таких местах. Ты не просто перехитрил врага, князь. Ты привлёк... внимание. И теперь оно здесь. В стенах. В шепоте на границе слуха. В снах.

Матеуш вспомнил. Вспомнил не только смех Лианы, но и собственные последние ночи. Сны, где он бродил не по знакомым холмам, а по лабиринтам из чёрного, влажного камня, где слышался не ветер, а тихий, настойчивый шёпот, складывающийся почти в слова. Он списывал это на усталость, на стресс.

— Что мне делать? — спросил он, и в его голосе прозвучала не просьба о помощи, а требование к действию.

Веланд помолчал, его взгляд ушёл куда-то вглубь веков, которые он хранил в своей памяти.

— Они назвали тебя чужим. Возможно, это твоя сила, а не слабость. Они связаны с этим местом, с златом и состоянием. Их сила — от него же. А ты... ты пришёл с иной мыслью. С мыслью о живых, а не о законах земли. Эта мысль... она для них чужая. А значит, возможно, она не по зубам тому вниманию, что ты привлёк. Оно питается страхом перед местом, почтением к нему. А ты... ты не проявил ни того, ни другого. Ты использовал. Как молоток. Возможно, они просто не понимают, что с тобой делать.

Это была новая мысль. Пугающая и дающая странную надежду. Его отчуждённость, его практицизм, за которые его осудили, могли быть его щитом против последствий его же действий.

— Значит, мне просто... продолжать быть собой? — спросил Матеуш с лёгкой, горькой усмешкой.

— Быть собой — самая трудная битва, князь, — сказал Веланд. — Особенно когда всё вокруг требует, чтобы ты был кем-то другим. Но да. Держись за свою чужеродность. Это твоя крепость. А теперь иди. Утро принесёт новые заботы. И помни... — старик сделал паузу, его рука легла на холодный камень парапета рядом с рукой князя, — ...иногда длинные руки теней могут достать до тебя только в том случае, если ты сам протянешь свою руку в их мир. Сомнением. Страхом. Верой в их силу. Не протягивай.

С этими словами архивариус растворился в тени арки так же бесшумно, как и появился.

Матеуш остался один. Но уже не чувствовал того леденящего одиночества, что было минуту назад. У него появился... если не союзник, то хотя бы карта. Карта территории, на которую он ступил, сам того до конца не понимая.

Он бросил последний взгляд на тёплые огни в окнах, на тёмный силуэт цитадели против звёздного неба. Здесь, в этом каменном чреве истории, шла своя война. Война смыслов. Война мировоззрений. И он, против своей воли, оказался на её передовой.

Но у него теперь было оружие. Его собственная чужеродность. Его упрямая, неприличная в этом мире забота о доверившихся ему людях. И предупреждение: не вступать в диалог с тенью.

Он развернулся и твёрдыми шагами пошёл к своим покоям. Посох отбивал чёткий ритм по камню — не ритм отчаяния, а ритм марша. Пусть они считают его чужим. Чужой не связан их страхами. Чужой может мыслить иначе. А иначе — иногда единственный способ выиграть войну, которую все остальные уже проиграли в своих умах.

Война только начиналась. И впервые за долгое время у князя Матеуша на лице, скрытом темнотой, появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Холодную, острую, как клинок. Улыбку того, кто понял правила новой игры. Или того, кто решил, что пора менять сами правила.


## Глава 4.


Переговорная комната висела в небесах, как ледяной кристалл, вколоченный в горб спящего исполина. За панорамным стеклом, тонувшим в собственной бездонности, раскинулась нервная система чужого мира — алмазные нити автострад, пульсирующие гроздья неоновых реклам, холодные иглы небоскребов, упирающиеся в сизое, затянутое смогом чрево неба. Внутри же царила стерильная тишина, нарушаемая лишь призрачным гулом климатических систем — звуком, похожим на предсмертный хрип планеты. Воздух здесь был выжат досуха, лишен запаха, почти лишен кислорода; им невозможно было надышаться, им можно было только травиться медленным отравлением бессилия.

За столом из черного обсидиана, отполированного до зеркального, мрачного блеска, сидели призраки в дорогих шкурах. Их лица, освещенные холодным светом встроенных в потолок люминесцентных линий, казались восковыми масками, за которыми копошился один и тот же червь тревоги. Директор по правовым вопросам, Артём, нервно теребил идеально отутюженную манжету — его пальцы, бледные и безвольные, напоминали личинок. Финансовый директор, Лена, неотрывно смотрела в мерцающую глубину планшета, как в магический кристалл, надеясь выудить из цифрового хаоса спасительное пророчество, но её глаза были пусты, как выгоревшие озёра. Двое внешних юристов — мужчина с лицом усталого палача и женщина с глазами голубого льда — хранили каменное спокойствие статуй на мавзолее. Они были не советниками, а жрецами чуждой религии, пришедшими констатировать ритуальную смерть.

Матвей стоял у самого стекла, плечом почти упираясь в хрупкую грань между этим аквариумом страха и безразличным внешним миром. Он не видел города. Он видел в отражении своё лицо — искаженное не паникой, а яростным, молчаливым неприятием. Принятие их правил, их языка, их гнилой, изощренной жестокости, было для него равносильно духовному самоубийству. Его свитер грубой вязки, его поза — небрежная, но заряженная скрытой силой пружины, — всё кричало о чужеродности. Он был варваром, забредшим в храм бесчувственных алгоритмов, и варвар осознавал, что боги здесь — бухгалтерские книги, а жертвоприношение — человеческая душа.

— Это не диалог, — прошептала Лена, не отрываясь от экрана, и её шёпот зловеще зашипел в тишине. — Это приговор с отсрочкой. Они хотят не просто денег, они хотят разобрать нас по винтикам. Полный доступ. Все архивы. Все «серые» схемы, которые… которые держали нас на плаву. Они наш главный офис оставят, ген диры отделаться штрафами отделаются, а мы все полетим с волчьим билетом.

— Уничтожение — процесс, — бархатным голосом вступил старший юрист, Василий. Его слова были гладкими, как масло, и такими же скользкими. — Его можно замедлить. В их требовании три процедурные ошибки, которые дают нам от шести до четырнадцати месяцев. Четырнадцать месяцев — это новая реальность. Можно провести новые транши, создать необходимый баланс. Отделить здоровые ткани. «Больной орган» — ту самую «Дочку» — можно… изолировать. Пусть её съедят. Тело выживет.

— Изолировать?! — Артём вскочил, и его стул с визгом отъехал назад. Его лицо исказила не злоба, а животный, постыдный страх. — Это наши люди! Наша кровь! Мы их… мы их предадим! Нет, нет, нет… — Он задохнулся, упав обратно в кресло, и уставился на Матвея умоляющим взглядом затравленного зверя. — Есть другой путь. Есть всегда другой путь. Люди… везде люди. Нужно найти того, кто принимает решения. Не того, кто подписывает бумаги, а того, кто шепчет на ухо. И договориться. Цена? Да какая разница, какая цена! Цена всегда есть. Мы найдём. Мы заплатим. Это… это практично. Это по-деловому.

— Это петля, — холодно отсекла юрист-валькирия, её голос звенел, как упавший на мрамор стальной шарик. — Которая затянется один раз и будет душить вечно. Они вернутся. С новыми цифрами, новыми аппетитами. Вы станете их дойной коровой, пока от вас не останется сухой дряблой шкуры. Я предлагаю не бегство и не капитуляцию. Я предлагаю контролируемое отступление. Сжечь мосты, но сохранить армию. Пусть они пожрут «Дочку» — мы насыпем в её фундамент столько юридического динамита, что они подавятся или просто не справятся с документами. Мы выйдем потрёпанными, но свободными. И чистыми.

Матвей слушал. Каждое слово падало в него, как капля кислоты, выжигая привычные схемы мышления. Дать на лапу. Предать своих, купив жизнь у палача. Слить актив. Предать своих, принеся их в жертву ради абстрактного «тела» компании. Затягивать процедуры. Вести бесконечную, изматывающую партизанскую войну в болоте чужих законов, где у него не было карты. Его кулаки, зажатые за спиной, сжались так, что кости затрещали. Гнев был — да. Но сильнее гнева была ярость холодного осознания. Ярость творца, чьё творение хотят перевернуть с ног на голову или и того больше. Ярость волка, загнанного в капкан из папок и параграфов. Он чувствовал, как его мир — мир созидания, риска, честной (насколько это возможно) конкуренции — рушится, обнажая древний, гнилой фундамент, на котором всё держалось. Фундамент из страха, цинизма и сделок с совестью.

— Всем выйти, — прозвучал его голос. Он не был громким. Он был подобен глухому удару кулака по тому самому обсидиановому столу. Звук не резонировал, он впитался в камень, оставив после себя вакуум. — Я останусь один.

Они ушли, попутно, не глядя, словно стыдясь своего страха. Дверь закрылась с мягким, герметичным щелчком. Матвей медленно обернулся от стекла. Его отражение в чёрной поверхности стола дрожало, будто под водой. Он подошел и уперся руками в холодный, отнимающий тепло камень. Мускулы на его предплечьях играли под кожей, как тросы. Он не искал компромисса. Он искал точку опоры, тот самый выход, о котором неизменно из детского мультика вещал знаменитый барон. Не внутри их гнилой системы, а вне её. Точку, в которой его воля, его принцип — тот самый, из-за которого всё начиналось, принцип «строить, а не ломать; вести, а не предавать» — мог превратиться из уязвимости в оружие. Он был готов сжечь всё дотла. Но сначала нужно было понять — что жечь, а из пепла какого предательства можно вырастить новый фундамент. Тишина вокруг него густела, превращаясь в звон в ушах. Он стоял, отсекая от себя шум внешнего мира, погружаясь в титаническое, одинокое усилие мысли, похожее на попытку голыми руками сдвинуть гору.


* * *

Гридница была не комнатой, а утробой крепости — низкой, давящей, выдолбленной в самой толще скального основания. Воздух здесь не циркулировал — он застаивался, пропитанный вековыми запахами: кислым потом мужчин, дымом смоляных факелов, прогорклым маслом для лат, сыростью камня и вечным, въевшимся в каменную пыль ароматом страха и ярости. Сводчатый потолок, почерневший от копоти, нависал над головами, как тяжёлая, каменная туча. Единственным источником света были факелы, вбитые в железные скобы; их живое, неровное пламя плясало безумные тени на стенах, оживляя лики каменных горгулий и делая лица живых людей похожими на лики разгневанных демонов.

Воеводы сидели не за столом, а вокруг массивного, дубового щита, брошенного поверх двух козел. Это был не предмет мебели, а символ — их общая кожа, их последний рубеж. Они были не менеджерами в костюмах, а глыбами плоти, одетыми в кожу и сталь. Шрамы на их лицах и руках были их дипломами, мозоли на ладонях — печатями опыта. И сейчас в этом каменном чреве зрел не совет, а буря.

— ЖДАТЬ?! — рёв Ратибора ударил в стены и отскочил, умножившись эхом. Он вскочил, и его фигура, могучая, как ствол векового дуба, заслонила свет факела. Рыжая борода, спутанная и жёсткая, казалось, искрила яростью. — Мы будем сидеть в этой каменной мышеловке, покуда они перережут все дороги, переправы, сожгут нивы?! Я видел их, Матеуш! Видел своими глазами! Не разведку — передовые зубы! Они уже точат клыки о наши пограничные камни! Нужно ВЫЙТИ! Встретить их в чистом поле, пока они не сплелись в жгут! Разметать эти пёстрые орды, показать им, где раки зимуют! Пусть захлебнутся собственной кровью, а не нашей!

Его слова, раскалённые и тяжёлые, как осколки лавы, упали в замершую тишину. И взорвались. Полдюжины голосов поддержали его рёвом. Кулаки забили по щиту, выбивая глухой, барабанный бой — погребальный марш для несуществующего ещё врага. Это был их язык. Язык инстинкта, прямой, как удар копья. Осада — для баб и стариков. Князь должен вести вперёд, к славе или к Вальгалле.

Матеуш сидел в кресле из черного дуба, которое было не сиденьем, а продолжением каменного блока стены. Он не смотрел на кричащих. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, был прикован к карте на столе — не к нарисованным линиям, а к пустотам между ними. К тем самым дорогам, по которым сейчас ползли его обозы с зерном. К тем самым оврагам, где можно устроить засаду. К тем самым деревням, которые уже были пусты. Он слушал не только рёв, но и тишину под рёвом — ту самую, всепоглощающую, что осталась после скрипа ушедших телег. Он думал не о славе. Он думал о выживании.

— Превентивный удар, — начал он, и его голос не перекрыл шум, а пророс сквозь него, как корень сквозь камень. Низкий, хриплый, лишённый всякой театральности, он заставил смолкнуть даже Ратибора. — Это удар в туман. Ты видел зубы, Ратибор. А видел ли ты глотку? Видел ли ты мозг этой туши? Мы выведем дружину — нашу крепь, наш хребет — в поле. А если их вдесятеро больше? Если они уже обошли и ждут, чтобы ударить по нашим оголённым тылам, по нашим беззащитным запасам? Мы проиграем. Не потому что трусы. А потому что глупцы. Потому что предпочли вспышку ярости — холодному расчету. Потому что захотели славы павших — вместо тяжёлой работы живых.

Он поднялся. Не резко, а медленно, словно поднимал на плечи невидимую, страшную тяжесть — тяжесть ответственности за всех, кто остался. Его тень, чудовищно раздутая пляшущим пламенем, поглотила карту, накрыла стол, поползла по стенам, затмив лики горгулий. Он стал центром этого каменного мира, его осью и его тяжестью.

— Вы кричите о мече, — сказал он, и каждое слово было похоже на уложенный в стену гранитный блок. — Меч нужен. Его надо точить до бритвенной остроты. Но сейчас, в эту последнюю, звенящую от напряжения осень, важнее лопата. И серп. Каждый час, что они нас не трогают — это дарованная нам святая минута. Не для походов в кромешную тьму. А для работы ЗДЕСЬ. Докопать каждый ров до воды. Нарастить каждую стену на три бревна выше. Свезти в подземелья цитадели не «лишнее» зерно — всё зерно. Каждую крупицу. Заготовить не «немного» смолы — выварить озёра. Наша сила сейчас — не в поисках красивой смерти. Наша сила — в том, чтобы стать тем самым прочным щитом, который заслонит и убережёт крестьян, женщин, детей, стариков. Чтобы когда они придут — а они придут, будь в этом уверен, — они наткнулись не на добычу, а на гранит. Чтобы их ярость разбилась о наше терпение. Чтобы их кони сломали ноги в наших новых ловушках, а их лучники истратили колчаны, обстреливая наши новые башни.

Он говорил не как вождь, ведущий на подвиг. Он говорил как первый работник, как главный каменщик и староста. Его воля ощущалась физически — как давление перед обвалом, как тихая, неумолимая сила ледника. Это была воля не Воина, алчущего крови, а Строителя, возводящего неприступный храм жизни из камня, дерева, железа и несокрушимого человеческого духа. Он предлагал им не блеск победы, а пот, грязь и тяжкий, неблагодарный труд спасения. Спасения самого права их мира на существование.

— Ты закапываешь нас заживо! — выкрикнул Ратибор, но в его голосе уже не было огня, а только пепел отчаяния. Это был крик человека, который видит, как привычная, простая вселенная силы рушится, уступая место сложному, страшному миру долга. — Ты хоронишь нашу честь в земле!

— Я укореняю нашу честь в земле! — прогремел Матеуш, и в его голосе впервые прорвалась стальная, негнущаяся ярость. — Дерево, которое хочет пережить ураган, не скачет навстречу ветру. Оно вгрызается в почву так, чтобы его не вырвало с корнями. Я не запрещаю меч. Я говорю: сначала — лопата. Потом — серп. Чтобы было что защищать и чем кормить защитников. И тогда — меч. И этот меч будет рубить не в отчаянии, а в ледяной уверенности, что за его спиной — нерушимая твердыня и полные закрома. Таково моё решение. — Он обвёл всех взглядом, в котором не было вопроса. Там был приговор. И предложение разделить его тяжесть. — Кто со мной?

Тишина, воцарившаяся в гриднице, была уже иной. Не растерянной, а глубокой, как колодец. Это был момент выбора не между храбростью и трусостью, а между порывом и волей. Между славным пеплом и живой, суровой, неприглядной глиной будущего. И неподвижная, титаническая воля Матеуша, его готовность быть непонятым, быть названным трусом, лишь бы его люди жили, начала склонять чашу весов. Молча. Один за другим, без стука, без клятв, самые упрямые, самые горячие головы опускали взгляд, затем кивали. Они не были согласны. Они были покорены. Покорены силой более фундаментальной, чем ярость. Силой ответственности, принятой на себя без раздумий и без права на слабость. Матеуш нашёл свою точку опоры не в атаке, а в обороне. Не в разрушении, а в титаническом, каждодневном созидании на краю пропасти. Это и была его стратегия. И в этой каменной утробе, под пляшущими тенями, она оказалась страшнее и сильнее любого боевого клича.


## Глава 5.


Мысль посетить завод родилась у Матвея не из стратегических соображений, а как бессознательный порыв утопающего — инстинктивное движение к твердой земле, к точке опоры в засасывающем болоте абстракций. После совета в ледяной переговорной, где воздух был выжат досуха, а слова превращались в ядовитые кристаллы компромисса, ему физически не хватало воздуха. Не того отфильтрованного, что подавали системы, а живого — густого, сложного, наполненного смыслом, жизнью.

Он отправился один, без проверяющих, без управляющих, сменив костюм от Brioni на темные джинсы и простую черную водолазку, накинув сверху немаркую дубленку, потрепанную временем и настоящими путешествиями. Его машина — не лимузин, а мощный, но неброский седан — слилась с вечерним потоком, увозившим его из сияющего центра в промышленную периферию. По мере удаления от небоскребов город менял кожу: стекло и сталь уступали место потрескавшемуся бетону, ржавеющим конструкциям, тусклым витринам складов и закусочных. Небо здесь, пробитое факелами труб и аэрофонами, было не синим, а багрово-рыжим от отблесков заводского пламени и городской засветки, и по нему плыли не кучевые облака, а клубы пара, окрашенные в зловещие оранжевые тона выхлопами.

Завод «Энергомаш-3» встретил его не парадными буквами на фасаде, а глухим, ритмичным гулом, который ощущался грудной клеткой раньше, чем достигал ушей. Он въехал через старые, облупленные ворота, мимо будки охранника, где сидел сутулый мужчина в ватнике, дочитывающий газету при свете тусклой лампы. Мир здесь жил по иным законам. Запахи были не парфюмерными, а первобытными: едкий, озоновый укус электрической дуги, смешанный со сладковато-горьким ароматом раскаленного металла и горячего масла; кисловатый дух пота и пыли; терпкий запах сварочного дыма, въедающийся в одежду. Матвей припарковался в тени громадного цеха, чьи кирпичные стены, когда-то красные, теперь были покрыты вековой копотью и граффити времен его молодости.

Войдя внутрь через тяжелую, обитую стальной лентой дверь, он был оглушен симфонией созидания. Это не был хаос — это был сложный, полифонический ритм. Басовитый рокот огромных прессов, отбивающих такт, словно гигантское сердце. Пронзительный визг циркулярных пил, режущих сталь. Шипящее дыхание пневматических гайковертов. Металлический лязг цепей конвейера, несущих заготовки, как по рельсам судьбы. И поверх всего — громкая, нахальная гитарная риффа из дешевой колонки, пытающаяся перекрыть грохот машин, но лишь вплетающаяся в общий хор. Свет был не ровным люминесцентным, а контрастным: слепящие снопы искр от сварочных аппаратов, похожие на фейерверк, холодное сияние ламп над контрольными пунктами и глубокие, бархатные тени в пролетах между станками, где копилась тайна незавершенных форм.

Матвей стал тенью, движущейся вдоль стен. Он наблюдал. Молодой оператор ЧПУ, Вадим, как гласила табличка на его станке, с лицом, отрешенным и сосредоточенным одновременно. Его пальцы порхали над клавиатурой, глаза следили за движением фрезы, вырезающей из стальной болванки изящную, сложную деталь. В его позе была усталость, но и гордость — гордость ремесленника, превращающего безликую заготовку в нечто осмысленное, чему предстоит работать где-то в глубине ветрогенератора или насосной станции. На сборочном стенде две женщины, Таня и Светлана, собирали узел управления. Их пальцы, ловкие и быстрые, двигались с почти ювелирной точностью, при этом они оживленно обсуждали вчерашний сериал, и их смех, звонкий и настоящий, прорывался сквозь грохот, как росток жизни сквозь асфальт. Это был их мир, их ритуал.

Он услышал обрывки диалогов, выхваченные из гула:

«…кредит на машину одобрили, в субботу поедем выбирать…»

«…у Машки в школе собрание, опять с работы отпрашиваться…»

«…на пятом прессе гидравлика постукивает, надо бы Сергеича позвать, он ухо на это имеет…»

«…после второй смены в «Бригантину»? Ладно, только я сегодня за руль…»

Каждое слово было кирпичиком в стене их обыденного, тяжелого, но настоящего существования. Это не были «кадровый резерв» или «операционные издержки». Это были жизни с ипотеками, больными детьми, надеждами на премию и планами на пикник в выходные. Их стабильность, их уверенность в завтрашнем дне, их право на этот смех — все это держалось на тонкой, невидимой нити решений, которые принимались в том стеклянном саркофаге на 48-м этаже. И он, Матвей, был тем, кто десятилетиями плел эту нить, создавая это место, эти рабочие места, этот сложный, шумный, пахнущий маслом организм. Мысль о том, чтобы «изолировать больной орган» или «провести хирургическую операцию», теперь вызывала не просто отторжение, а физиологическую тошноту. Он чувствовал ответственность не перед акционерами или законом, а перед этими людьми. Перед мастером Николаем, который, заметив у молодого сварщика неверный шов, не закричал, а молча взял у него горелку, встал в неудобную позу и показал, как надо, положив затем руку на его потное плечо в немом одобрении. Это был передаваемый огонь мастерства, человечности, солидарности — то, чего нет в балансовых отчетах, но что и есть истинный капитал, живая душа всего предприятия.

Сердце Матвея, сжатое до этого в комок ледяного расчета, вдруг с силой расправилось, наполняясь жгучей, болезненной теплотой. Ясность ударила в него, как молния. Путь вперед лежал не через отступление, предательство или бесконечные судебные тяжбы. Он лежал через усиление этой самой живой ткани. Его воля, та самая, что воздвигала империи из пустоты, нашла новый, несгибаемый стержень: спасать нужно не абстрактную компанию, а этот мир. Этот грохочущий, пахнущий, живущий мир. А значит, нужно искать не лазейку в законе, а способ изменить правила игры. Создать такой прецедент, такую новую реальность, где его правое дело станет сильнее крючкотворства.

Он вышел обратно в промозглый вечер. Воздух был холодным, с примесью угольной пыли и далекого запаха реки, но он вдохнул его полной грудью, как глоток свободы. Вдали, над силуэтами цехов, полыхало зарево мартеновской печи, окрашивая низкие тучи в апокалиптические тона. Это был не страх. Это был вызов. И он знал теперь, с чем и с кем он идет на эту битву.


* * *

Сон настиг Матеуша не в опочивальне, а в душной, пропитанной дымом и тревогой гриднице, где он, обессиленный, склонил голову на скрещенные руки поверх карты, испещренной зловещими пометками. Сон пришел не как отдых, а как погружение в иную, более плотную и шумную реальность, граница с которой растворилась беззвучно.

Он очнулся — или вошел — стоя на главной улице посада, у самой подошвы крепостного холма. Но он был другим. Дорогие, хоть и потертые, сафьяновые сапоги сменились грубыми, насквозь пропахшими землей и навозом лаптями. Мягкая льняная рубаха — на жесткую, из небеленого холста, протертую на плечах до дыр. Серебряная гривна исчезла, оставив на шее лишь ощущение непривычной легкости и голой кожи, открытой ветру. Его лицо в отражении лужи казалось чужим: благородные, резкие черты сгладились, заросли трехдневной щетиной, кожа обветрилась, глаза, обычно пронизывающие, стали глубже и туманнее, как у всех этих безымянных странников, что бреют по дорогам, не оставляя следа.

Посад жил своей жизнью, громкой, вонючей, божественно-подлинной. Воздух был густой, как похлебка: сладковатый дым из труб, едкая волна от навозной кучи за поворотом, пряный аромат сушащегося на плетнях сена, горьковатый дух дегтя, которым смолили новые колеса. Солнце, клонящееся к западу, било косыми лучами в стену изб, выхватывая из темноты подвалов и сеней золотые крупинки пыли, летающей мошкары, блеск влажных от полива грядок. Матеуш пошел, опираясь на простую ореховую палку, и его лапти мягко шлепали по утоптанной, неровной земле, чувствуя каждый камешек, каждую колею.

Он дошел до колодца-журавля, старого, скрипучего, с обледеневшим за зиму дубовым рычагом. Тут, как всегда, толклась очередь — женщины с ведрами, две девки с коромыслами, переругивающиеся из-за очереди, старик, медленно вытягивающий полное ведро для своей козы. Матеуш присел на корточки у плетня, делая вид, что поправляет оборвавшуюся лыковую завязку на лапте, и прислушался. Голоса, перекрывая друг друга, плели узор повседневности, куда более важный, чем сводки разведчиков.

«…и верите вы этим слухам, Устинья? Будто князь наш и впрямь в столицу укатил, милости вымаливать?»

«А то нет? Сам видела — обоз вон какой гнал. Всех, видно, сплавить решил, а сам следом… Кому охота здесь сидеть, под ударом?»

«Молчи, дура! Нешто он такой? Отец его, покойник, в десять раз суровее был, а ни разу спину врагу не показал!»

«Отцы-то отцами… Ноне другие времена. В столицах, слыхать, мягко стелют. Может, и наш князь на мягкое переметнулся… Без него-то как? Бояре одни остались, волки голодные…»

«А я так думаю, — вступил хриплый голос старика, ставящего ведро, — коли он уехал, значит, не за милостями. А за подмогой. Нелегко ему там, в каменных мешках, среди этих бояр столичных… И без того ноша на нем — полкняжества в телегах по дорогам тянется…»

Слова, как раскаленные иглы, впивались в самое сердце Матеуша. Он слышал не злость — слышал страх, растерянность, рождающую самых чудовищных идолов. Они не видели его бессонных ночей, не видели, как он грызет перо, составляя ту самую грамоту на переселение, где каждая буква стоила ему куска души. Они видели пустоту. И в этой пустоте плодились чудовища. Боль была острее, чем от потери дружинника в бою. Он хотел встать, сбросить с себя личину, крикнуть: «Я здесь! Я бьюсь за вашу жизнь в палатах, где слова — отравленные кинжалы, а улыбки — замаскированные капканы!». Но он лишь сильнее сжал палку, чувствуя, как под ногтями впивается ее шершавая кора. Князь не оправдывается. Князь должен. Но как исполнять долг, не слыша истинного голоса земли, который звучал не в рапортах, а вот здесь, у колодца?

И тут с другого конца посада, от ремесленного ряда, где стояли кузни и кожевни, взметнулся в небо не крик, а вой — первобытный, полный ужаса: «ПО-ЖА-АР!!! Кузьмична горим! Спасайте!».

Мир взорвался. Замерзшая на мгновение картина ожила лихорадочным, судорожным движением. Женщины бросили ведра, зазвенели окна, распахиваясь, на улицу высыпали мужики, кто в чем — один в одной портянке, схватив топор. Матеуш, забыв обо всем, рванул вместе со всеми. Изба на краю посада, старая, почерневшая от времени, действительно пылала. Огонь, алый и живой, лизал соломенную кровлю, вырывался языками из окна, густой, удушливый дым стлался по земле, забивая горло. Уже слышался отчаянный плач ребенка изнутри.

Он не командовал. Он встроился. Схватил ведро из рук обезумевшей девки, побежал к канаве с мутной водой, наполнил, передал в цепь мужиков, швырявших воду на пылающие стены. Хриплые команды, толкотня, крики. Вода, холодная и грязная, заливала его лапти, холщовая рубаха мгновенно пропиталась, став тяжелой, как доспех. Дым ел глаза, слезы текли ручьями, смешиваясь с сажей на лице. Он был никем. Просто еще одной парой сильных рук, еще одним телом в этой спонтанно возникшей, дышащей одним порывом туше — туше, спасающей своего детеныша.

Когда главное пламя, наконец, задавили, превратив избу в черный, дымящийся остов, все стояли, опершись на колени или на стены, отплевываясь черной слюной, лица их были похожи на маски из сажи и усталости. Старуха Кузьмична, вытащенная кем-то из соседней избы, где прятались ее внуки, обходила всех, касаясь рук, бормоча беззвучные слова. Подойдя к Матеушу, она долго смотрела на его закопченное, неузнаваемое лицо, на простую, мокрую рубаху, и сунула ему в руку что-то теплое и круглое — краюху ржаного хлеба, только что вынутую из печи.

«Спасибо, кормилец. Чужой, а не прошел мимо. Как звать-то тебя? Откуда?»

«Странник я, бабушка, — ответил он, и голос его был хриплым от дыма и правды. — Иду, куда дорога ведет».

«Ну, иди с Богом. Добрые странники… они нам, простым, нужнее иных князей».

Он отошел, сжимая в ладони теплую, грубую, живущую краюху. Хлеб пах дымом, золой и подлинностью. Подлинностью той правды, которую не узнать ни из каких донесений. Правды страха, рождающего сплетни, и правды немой солидарности, которая возникает вмиг перед лицом общей беды, стирая чины и звания. В этой цепи, передающей ведра, он был не повелителем, а частью целого. Равным. Это давало силу, какую не давала ни одна серебряная гривна, ни один боевой стяг. Он понял теперь с болезненной, режущей ясностью: его стратегия — стены, припасы, дипломатия — необходима, но мертва без этого живого духа. Нужно было вернуть людям не просто защиту, но и веру. Веру в то, что князь — не далекий миф, а плоть от плоти их, такой же человек, чьи руки могут чернеть от сажи, а спина — гнуться под общей ношей.

Он проснулся в гриднице. Лоб был прижат к холодной карте, по щеке текла слюна, смешанная с сажей, которой не было. Но в груди горел тот самый хлеб, и в ушах звенели слова: «…нужнее иных князей». Карта перед ним была уже не просто схемой обороны. На ней проступили невидимые прежде линии: тропинки к колодцам, где рождаются слухи; границы дворов, где копошится жизнь; узкие проулки, где вспыхивают пожары. Его война была на два фронта. И самый важный фронт был здесь, за крепостной стеной, в сердцах тех, кого он послал в изгнание и тех, кто остался. Первым шагом к победе станет не новый приказ, а его возвращение. Возвращение не как правителя, а как того самого «странника», который прошел через их страх и их беду и вышел из огня с хлебом в руке — общим хлебом спасения.


## Глава 6.


Дни после визита на завод тянулись медленно, как патока, но каждый час был наполнен той особенной, вязкой тревогой, что предшествует буре. Матвей метался между переговорными и кабинетами юристов, но мысли его были не там. Они были в цехах, среди гула станков и запаха окалины, среди людей, чьи лица стали для него не статистикой, а кровью. Налоговая наседала, но пока держалась в рамках процедур — давила бумагой, запросами, уточнениями. Это было похоже на осаду, где осадные орудия заряжены не ядрами, а параграфами. Но Матвей чувствовал: главный удар будет нанесен не отсюда. Он ждал. И враг явился.

Первым сигналом стал звонок от Лены, финансового директора. Ее голос в трубке был странно сдавлен, лишен обычной деловой четкости — в нем сквозила та самая пауза, когда человек говорит в присутствии тех, кому не смеет перечить.

— Матвей, тут к нам пришли… люди. Из организации, которая называет себя «Орион». Они говорят, что у них есть… предложение. Им нужно встретиться с тобой. Лично.

Он молчал несколько секунд, давая ей понять, что слышит не только слова, но и то, что между ними — страх, неуверенность, возможно, даже намек на то, что эти люди уже успели показать себя.

— Какое предложение? — спросил он. Голос был ровным, но внутри уже включился тот древний механизм, что просыпался в нем после погружений в сны о Матеуше. Механизм, различающий запах опасности задолго до того, как она проявит себя.

— Они говорят, что могут решить наши проблемы. С налоговой. С проверками. Со всеми… внешними помехами. — Лена запнулась, подбирая слова с осторожностью человека, идущего по минному полю. — В обмен на долю. И на… партнерство.

— Долю. Партнерство. — Он повторил эти слова, смакуя их горечь на языке. Слова-оборотни, ряженные в деловые одежды, но пахнущие совсем иным. — Название мне знакомо. «Орион». Что ты о них знаешь?

Пауза. Лена явно проверяла, не слушает ли кто-то рядом, не записывается ли разговор.


— Это не публичная компания, Матвей. Это… структура. Говорят, у них есть выход на самых верхах. В силовых ведомствах. В администрации. Они решают вопросы. Быстро. Надежно. И дорого. Очень дорого. Зато потом… потом никто не трогает. Вообще никто.

Он вспомнил этот язык. Язык «крыши». Язык людей, которые не строят заводы, не создают рабочие места, не вкалывают по двадцать лет, чтобы из руин поднять дело. Они приходят к готовому, смотрят на плод чужого пота и видят не труд — видят мясо. Кусок, который можно отрезать и съесть. Его желудок сжался в холодный, тошнотворный узел, но голос остался спокойным, как поверхность глубокого озера.

— Назначь встречу. — сказал он. — Но не в офисе. В нейтральном месте. И один на один, без их свиты. Посмотрим, что за звери выползли на свет.

— Матвей, они не придут без охраны. Такие не приходят.

— Значит я тоже приду не один. Но в поле зрения будет только один. Остальные — тени. Организуй.


---

Встреча произошла в ресторане на набережной, в месте с панорамными окнами, выходящими на реку, и ценниками, которые отсекали случайных посетителей так же надежно, как крепостной ров. Матвей приехал за сорок минут, выбрал стол спиной к стене — старый инстинкт, въевшийся в кровь еще с тех времен, когда бизнес в этой стране только начинался и слово «крыша» было не метафорой. Он заказал только воду. Никакого алкоголя, никакой расслабленности. Трезвый ум — единственное оружие, которое у тебя остается, когда противник говорит на языке силы.

Они вошли ровно в назначенное время. Двое. Никакой свиты, никакой помпезности — только двое, и это было красноречивее любого эскорта. Первый — классический «переговорщик» в дорогом, но безликом костюме-тройке, с лицом, отполированным до состояния маски профессионального доброжелательства. Такие лица бывают у продавцов элитной недвижимости и у дипломатов, работающих в горячих точках. Второй — массивный, с тяжелыми плечами борца и взглядом, который не смотрел в глаза, а сканировал пространство: каждый выход, каждого официанта, каждое окно, каждое отражение в зеркале. Телохранитель. Или палач — функционал обычно совмещается.

— Матвей Владимирович, рады знакомству. — Голос «переговорщика» был мягким, вкрадчивым, маслянистым, как консистенция дорогого крема. — Наша организация давно следит за вашим развитием. Вы построили впечатляющую структуру. Честно. С нуля. Своими руками. Таких людей мало, очень мало. Именно поэтому мы здесь. Мы ценим созидателей. Мы не враги вам. Мы — возможность.

— Ближе к делу, — оборвал Матвей. Светские игры были не для этого разговора. Он смотрел прямо в глаза собеседнику, не мигая, как смотрит хищник на хищника, обозначая границы.

«Переговорщик» улыбнулся — ровно настолько, чтобы показать, что его не задели. Профессионал.

— Хорошо. Прямота — это качество, которое мы уважаем. — Он откинулся на спинку стула, принимая более расслабленную позу, но его глаза оставались такими же пустыми, как у рыбы на прилавке. — Мы знаем о ваших проблемах. Налоговая проверка — это только цветочки. За ней последуют другие. Пожарные. Трудовая инспекция. Санитарные службы. Роспотребнадзор. Ваши конкуренты, которым вы перешли дорогу лет пять назад, уже наняли лучших юристов, чтобы отжать ваши контракты с «Росатомом». Вы попали в мясорубку, Матвей Владимирович. Один человек против системы — это самоубийство, а не бизнес. Система всегда побеждает. Всегда. Вопрос только в цене.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании. Матвей молчал, давая ему выговориться, собирая информацию, как губка.

— Мы предлагаем вам не просто деньги. — продолжил «переговорщик», понижая голос до доверительного шепота. — Деньги есть у всех. Мы предлагаем вам защиту. Реальную. Вхождение в нашу структуру. Мы закрываем все вопросы с государством — раз и навсегда. Мы даем вам доступ к административному ресурсу, о котором вы даже не мечтали. Ваши конкуренты исчезнут с горизонта, как утренний туман. Ваши поставщики станут сговорчивыми. Ваши кредиторы — ласковыми. Взамен — блокирующий пакет в вашем холдинге и место в совете директоров для нашего представителя. Вы остаетесь управляющим. Вы продолжаете строить. Просто… под зонтиком. Под надежным, большим зонтиком, который не продувает никакой ветер.

— Зонтик, — повторил Матвей, глядя в окно на темную, маслянистую воду реки. Огни набережной дробились в ней на тысячи осколков, создавая иллюзию глубины, которой на самом деле не было — так же, как в словах этого человека не было ничего, кроме хищного расчета. — Красивое слово. Поэтичное. Обычно такие зонтики называются «крыша». И под ними очень быстро перестаешь дышать свежим воздухом. И свобода заканчивается. И утро перестает быть твоим.

— Это эмоции, — мягко укорил «переговорщик», и в его голосе впервые мелькнула тень снисходительности, которую профессионалы позволяют себе, когда любитель начинает капризничать. — Мы говорим о бизнесе. О сухой, прагматичной реальности. Вы платите налоги государству, которое вас же и душит этими налогами, которое создает для вас проблемы, чтобы потом героически их решать за отдельную плату. Почему бы не платить нам — за реальную, стопроцентную защиту, за гарантию, что завтра ваши заводы не остановят, ваши счета не заблокируют, ваших людей не начнут таскать по допросам? Это прагматизм, Матвей Владимирович. Это выгодно всем. Нам — рост. Вам — безопасность. Вашим людям — стабильность. Кругом одни плюсы.

Матвей молчал. Внутри него бушевала буря, но внешне — ни мускул не дрогнул. Он смотрел на этого человека и видел не лицо, а функцию. Функцию паразитического присвоения. Функцию, которая существовала во все времена, просто меняла одежды: сегодня — дорогой костюм, завтра — кольчуга, послезавтра — парча вельможи. Суть одна: приходить к тем, кто создал, и требовать долю за то, что не будешь мешать. Или за то, что будешь «защищать» от таких же, как ты.

— А если я откажусь? — спросил он прямо, в упор, глядя в эти пустые, как зимнее небо, глаза.

Улыбка исчезла. Не сразу — она сползала медленно, как тает снег на весеннем солнце, обнажая грязную, мокрую, неприглядную землю. То, что осталось под улыбкой, было куда честнее.

— Тогда, — голос стал тише, но в нем прорезалась стальная, холодная нотка, от которой у нормальных людей холодеет между лопаток, — вы останетесь один. Совсем один. Налоговая дожмет вас до состояния банкрота. Конкуренты отрежут все каналы сбыта. Поставщики, которым мы порекомендуем пересмотреть условия, начнут «испытывать сложности» ровно в тот момент, когда вам будет нужна каждая поставка. Ваши лучшие специалисты, ключевые люди, получат очень интересные предложения о работе от наших партнеров — с зарплатами, от которых невозможно отказаться. Вы будете стоять на развалинах того, что строили двадцать лет, и вспоминать этот разговор как момент, когда вы могли все изменить. Как точку бифуркации, где пошли не по той ветке.

Он наклонился ближе, и Матвей почувствовал запах его парфюма — дорогого, с древесными нотами, совершенно неуместного в этом разговоре о смерти бизнеса.

— Мы не враги, Матвей Владимирович. Запомните это. Мы — реалисты. Мы смотрим на мир таким, какой он есть, а не таким, каким его рисуют в учебниках по экономике. Мы предлагаем вам руку. Протянутую. Не сжатую в кулак. Пока. — Он сделал ударение на последнем слове, давая ему провалиться в тишину. — У вас есть неделя. Подумайте. Цифры могут измениться. Но, поверьте моему опыту, не в вашу пользу. Мы умеем ждать. И мы умеем добиваться своего.

Он поднялся. Его спутник, до этого неподвижный, как каменное изваяние, встал следом, бросив на Матвея последний взгляд — тяжелый, оценивающий, как у мясника, прикидывающего, с какого места начать разделку туши. В этом взгляде не было ненависти. Не было даже злости. Было только холодное, профессиональное равнодушие к объекту, который либо станет частью системы, либо будет утилизирован.

Они ушли, оставив после себя запах дорогого одеколона, пустоту и недошитый кофе, остывающий в чашке. Матвей сидел неподвижно еще долго, глядя на свои руки, лежащие на столе. Руки строителя. Руки, державшие первые чертежи, когда дело только начиналось в арендованном подвале. Руки, подписывавшие контракты, от которых зависела судьба тысяч семей. Руки, гладившие по голове детей его сотрудников на корпоративах, когда те подбегали к нему, сияя улыбками. Руки, которые теперь лежали перед ним, и вдруг показались ему чужими. Слишком чистыми. Слишком мягкими. Слишком неспособными к тому, что, возможно, придется сделать.

Потому что в голове, назойливо, как муха, билась одна мысль: а что, если единственный язык, который понимают такие, как «Орион» — это язык силы? Что, если их «протянутая рука» — это лишь способ прощупать, насколько ты готов прогнуться? Что, если ответом на их улыбки должен быть не вежливый отказ, а удар? Упреждающий. Сокрушительный. Такой, после которого они больше никогда не посмотрят в твою сторону, потому что будут заняты зализыванием ран и подсчетом потерь?

Мысль была чужеродной, холодной, скользкой, как змея, заползшая в постель. Она пришла не из его мира — мира контрактов, совещаний, отчетов и стратегических сессий. Она пришла из того, второго мира, где воеводы били кулаками по щиту и требовали превентивного удара. Где князь Матеуш каждую ночь видел лица погибших мальчиков и чувствовал на губах вкус желчи. Где вопрос «бить или не бить» был не метафорой, а вопросом жизни и смерти для целых родов.

Он впустил эту мысль. Рассмотрел ее со всех сторон, как ювелир рассматривает камень, пытаясь найти изъян. Нанять людей. Найти уязвимости «Ориона». Ударить по их бизнесу, по их связям, по их людям. Играть по их правилам, но лучше. Стать одним из них — чтобы выжить. Чтобы защитить своих.

Перед глазами встали лица: мастер Николай, кладущий руку на плечо молодого сварщика. Женщины на сборочном стенде, смеющиеся над сериалом. Старуха из сна Матеуша, сующая в руку краюху хлеба, пахнущую дымом и правдой. Эту правду они хотели купить. Эту живую, дышащую ткань его мира они собирались разрезать на части и растащить по своим безликим офисам. И мысль об этом была невыносимее, чем страх перед их угрозами.

Но другая мысль была еще страшнее: а что, если, начав играть по их правилам, он станет ими? Что, если, нанимая людей для ответного удара, он пересечет ту грань, за которой уже не будет возврата? Что, если его мягкие, чистые руки, однажды сжавшись в кулак, уже никогда не смогут снова стать руками строителя?

Он вышел из ресторана в ночь. Ветер с реки был холодным, пронизывающим до костей. Матвей стоял на набережной, глядя на темную, тяжелую воду, несущую свои волны куда-то в неизвестность, и чувствовал, как внутри него разверзается пропасть. Выбор был не между победой и поражением. Выбор был между тем, кем он станет, если победит их оружием, и тем, кем он останется, если проиграет, сохранив себя.

И тут, как вспышка молнии в ночном небе, пришла мысль. Не о том, как ударить. А о том, как не стать ими, но при этом выжить. Мысль, рожденная из тысяч часов, проведенных в том, втором мире, где князь Матеуш учился быть не воином, а стратегом. Где сила измерялась не только мощью клинка, но и глубиной рвов, высотой стен, полными закромами и — главное — верой людей.

Он понял, что его оружие против «Ориона» — не ответный удар в их же стиле. Его оружие — прозрачность. Легальность. Непробиваемая, документально выверенная, публичная правота. Если он превратит свою компанию в кристально чистый, абсолютно законный организм, если выведет все активы на свет, если сделает так, что каждый шаг будет виден и зафиксирован, — тогда удар «Ориона» станет ударом по публичному, защищенному объекту. А бить по такому объекту в современном мире — значит привлекать внимание. Медиа. Прокуратуру. Общественность. Те самые структуры, с которыми они дружат, но которые не смогут промолчать, если скандал станет слишком громким.

Это был риск. Огромный. Вывести на свет то, что привыкло прятаться в тени, — значит временно стать уязвимым. Но это же значило сменить поле боя. Увести игру с их территории — территории полунамеков, серых схем, негласных договоренностей — на свою. На территорию публичности, закона, открытости. Где их оружие — тень — перестает работать. Где их сила — связи в тиши кабинетов — обесценивается светом софитов.

Он не будет бить. Он будет строить стену. Такую высокую и такую прозрачную, что любой, кто попытается на нее напасть, окажется на виду у всего города. И пусть попробуют объяснить, почему они атакуют компанию, которая платит все налоги, соблюдает все законы и кормит тысячи семей.

Матвей глубоко вдохнул холодный речной воздух. Впервые за много дней он почувствовал не отчаяние, а направление. Не решение, а вектор. Нужно было работать. Нужно было превращать эту мысль в план, а план — в действие. Нужно было стать для «Ориона» не жертвой и не противником в их игре, а неудобным объектом, слишком ярким, чтобы его можно было незаметно проглотить.

Он развернулся и пошел к машине. Ночь вокруг него была черной, но в груди уже занимался рассвет.


Мир Второй: Запах смерти и мягкие ладони

Дни в столице тянулись для Матеуша чередой бесконечных, изматывающих ритуалов. Он являлся в приемные, где секретари с лицами, выточенными из одного высокомерия, заставляли его ждать часами. Он сидел на деревянных скамьях, пропахших казенной пылью и чужим страхом, и смотрел на позолоченные гербы на стенах, на лепнину, на хрустальные люстры, которые стоили больше, чем годовой урожай целого села. Он говорил с чиновниками, чьи глаза были пусты, как у рыбы, и чьи слова были гладкими, как речная галька, — они скользили, не задерживаясь, не оставляя следа. Он кланялся, он убеждал, он приводил доводы, он цитировал уставы, забытые теми, кто должен был их знать. И каждый вечер возвращался в свою казенную комнату на подворье с чувством, что день прожит зря, что стена равнодушия, которую он пытается пробить лбом, становится только толще.

Здесь, в столице, пахло иначе. Не землей, не дымом, не хлебом — а пылью веков, застоявшейся в коврах, дорогими духами, перебивающими запах пота, ладаном из дворцовой церкви и чем-то еще, неуловимым, но тошнотворным — запахом власти, которая уже не служит, а только потребляет. Воздух здесь был тяжелым, как вода, и дышалось в нем с трудом, будто грудь сдавливали невидимые обручи.

По ночам он не спал. Ворочался на жесткой постели, глядя в темный потолок, и перед глазами вставали лица — не столичных вельмож, а свои, родные. Старик с беззубым ртом у телеги, которую он отправлял в Акрус. Молодая мать, закрывающая рукой глаза ребенка от солнца. Девчонка с самодельной куклой из тряпок. Они плыли перед ним в темноте, безмолвные, требовательные, и в их глазах не было упрека — только ожидание. Ожидание, что он сделает то, ради чего его поставили князем. Что защитит. Что вернет. Что не предаст.

И когда сон все-таки приходил, он приходил не как отдых, а как новая, более страшная явь.


---

Сон обрушился внезапно, без предисловий. Еще миг назад Матеуш лежал с открытыми глазами, глядя в темноту, а уже в следующий — стоял по колено в мокрой, истоптанной траве на краю поля, которого никогда не видел прежде, но узнал мгновенно. Узнал по запаху.

Этот запах невозможно было спутать ни с чем. Он врывался в ноздри, не спрашивая разрешения, и заполнял собой все: легкие, горло, желудок, самую душу. В нем смешались влажная утренняя свежесть, еще не успевшая выветриться, и тяжелый, железный привкус крови, пропитавшей землю. К этому примешивался сладковатый, приторный, тошнотворный дух выпотрошенных внутренностей — запах, который не забывается, даже если прожить после него сто лет. Туман стелился по земле, низкий, плотный, молочно-белый, скрывая тела, делая их похожими на кочки, на поваленные деревья, на груды брошенного тряпья. Но Матеуш знал: это не деревья. Это люди. Те, кто еще вчера завтракал, шутил, точил мечи, писал письма домой.

Он пошел вперед, и сапоги его вязли в размокшей, истоптанной земле. Следы копыт, глубокие, как могилы. Борозды от протащенных тел — кто-то пытался оттащить убитых, бросить их в братскую яму или просто освободить дорогу. Лужи, в которых отражалось серое, безразличное, как судьба, небо. И всюду — мухи. Они уже слетались, черные, жирные, гудящие, опережая даже воронов.

Первый стражник лежал ничком, раскинув руки, словно в последнем жесте обнимал ту самую землю, которую не успел защитить. Его кольчуга была разорвана ударом копья — рваная дыра в железных кольцах, и из-под нее, из черной, запекшейся раны, все еще сочилась темная, густая кровь, смешанная с грязью. Глаза его были открыты — большие, остановившиеся, смотрящие не в небо, а сквозь него, в ту пустоту, откуда никто еще не возвращался. Муха ползла по его щеке, не встречая сопротивления.

Матеуш перешагнул через него и пошел дальше. Второй лежал у покосившегося пограничного столба — того самого, что отмечал рубеж его земли. Молодой совсем, почти мальчик. Светлые волосы, слипшиеся от крови, разметались по траве. Лицо, еще не тронутое ни возрастом, ни жизненными тяготами, было искажено предсмертным криком, застывшим на губах, как последнее, невысказанное слово. Рядом валялся меч, который он не успел поднять, — клинок был чист, ни капли вражеской крови. Он даже не успел ударить. Просто умер. Первым же ударом. Может быть, даже не понял, что случилось.

Матеуш опустился на колени рядом с ним. Трава под коленом была мокрой от крови и росы. Его руки, в грубых кожаных перчатках, дрожали мелкой, противной дрожью. Он коснулся лица мальчика — холодного, как утренний камень, как та вода в колодце, из которой больше никогда не зачерпнуть. Пальцы сами собой, движением, которое невозможно объяснить, закрыли ему глаза. Веки были легкими, почти невесомыми, но Матеуш чувствовал, как эта тяжесть — тяжесть смерти — ложится на его собственную душу.

И тут он услышал плач. Не боевой клич, не крик ужаса, не вой ветра. Тихий, надрывный, бабий вой, доносившийся откуда-то из-за пелены тумана — тонкий, как лезвие ножа, входящее под ребра.

Он поднялся и пошел на звук. Туман расступался перед ним неохотно, цепляясь за одежду, залипая в ноздри, делая мир зыбким и нереальным. Ноги не слушались, двигались будто сами по себе, против воли. Он хотел бежать, но мог только идти, медленно, как во сне, где каждый шаг дается с нечеловеческим трудом.

Он вышел на околицу маленькой деревни — десятка два изб, прилепившихся к самому лесу, к опушке, где еще стояли не тронутые пожарами березы. Там, у крайней избы, на лавке у ворот, сидела женщина в черном платке, закрывающем лицо так, что видны были только глаза. Она не плакала навзрыд — она выла. Тихо, монотонно, страшно, раскачиваясь вперед-назад, прижимая к груди ребенка, завернутого в тряпье. Ребенок спал — или притворялся спящим, не в силах вынести этого звука. Рядом, вцепившись в подол, стояла девчонка лет семи, с огромными, уже все понимающими глазами. Она не плакала. Она просто смотрела на дорогу — туда, откуда должны были прийти живые, но никто не приходил.

Они не видели Матеуша. Он стоял в двух шагах, но они смотрели сквозь него, в ту самую точку, где дорога уходила в туман, где заканчивалась надежда и начиналось бесконечное, черное вдовство. Женщина выла, и в этом вое было все: вся ее жизнь, все ее будущее, все планы, которые рухнули в одночасье, все мечты, которые сгнили вместе с телом мужа где-то там, в поле, под мухами.

Матеуш хотел подойти. Хотел опуститься перед ней на колени. Хотел сказать что-то — слова утешения, обещания мести, клятвы поддержки. Но язык прилип к гортани, распух, стал чужим и непослушным. Что он мог сказать этой женщине? Что ее муж, мальчик, которого она проводила на заре, погиб, даже не успев обнажить меч? Что князь, который послал его туда, на эту границу, сейчас стоит перед ней, живой, здоровый, в дорожной одежде, с мягкими руками и пустыми словами? Что его смерть — не напрасна? Но разве бывает смерть не напрасной для той, что осталась одна с двумя детьми на руках?

Запах — теперь он чувствовал его каждой клеткой, каждым нервом — заполнил все. Не только воздух, но и время, и пространство, и саму возможность мыслить. Кровь, дым догорающих где-то костров, сырая, прелая земля и этот проклятый, тошнотворно-сладкий дух разлагающейся плоти, который уже начал исходить от тел, оставленных без погребения. Он ворвался в ноздри, проник в горло, в легкие, в желудок, заполнил его до краев, как переполненную чашу.

Матеуш согнулся. Его вырвало прямо на траву, у самых ног, желчью, пустотой, бессилием. Он стоял на коленях, вытирая рот тыльной стороной ладони, и дрожал — крупно, неудержимо, как в лихорадке. Не от холода — от осознания. Каждый погибший стражник был чьим-то мужем, чьим-то сыном, чьим-то отцом. Каждый оставлял после себя такую же женщину в черном платке и таких же детей с понимающими глазами. И он, князь, был причиной. Не потому что послал их на смерть — у него не было выбора, враг сам пришел к его границам. А потому что не смог защитить иначе. Потому что его мир устроен так, что мальчики с необнаженными мечами умирают первыми, а князья потом стоят на коленях и их выворачивает наизнанку от запаха смерти.

Женщина все выла. Девочка все смотрела на дорогу. А Матеуш стоял на коленях в грязи, и впервые в жизни не знал, что делать дальше.


---

Он проснулся рывком, как выныривают из ледяной воды — с криком, застрявшим в горле, с бешено колотящимся сердцем, с глазами, распахнутыми в темноту. Не в постели — на полу, куда сполз во сне, сбив одеяло и подушку. Его трясло. Руки, вцепившиеся в край скамьи, были мокрыми от пота, холодными и какими-то чужими. В ноздрях все еще стоял тот запах — смерть, плач, бессилие. Он не выветривался, не уходил, въелся в самую глубину.

Ночь за окном была черной, беззвездной. Луна спряталась за плотными тучами, и только далекие факелы на крепостных стенах, видневшиеся из окна, бросали рваные, беспокойные пятна света в комнату. Матеуш поднялся. Ноги дрожали. Он накинул плащ прямо на мокрую рубаху и вышел во двор.

Воздух снаружи был холодным, обжигающим, с резким осенним ветерком, пахнущим дымом из труб и близкой зимой. Он вдохнул его жадно, пытаясь вытравить из легких тот, другой запах. Но тот запах не уходил. Он остался внутри, въелся в стенки желудка, в самую кровь.

Матеуш шел, сам не зная куда. Ноги несли его по знакомому маршруту, выбитому в камне и земле годами бессонных хождений. Он оказался на полигоне — там, где дружинники днем упражнялись в ратном деле, рубя деревянных истуканов и мечами, и топорами. Сейчас здесь было пусто и тихо. Только ветер гулял между стоек с оружием да где-то скрипела незакрепленная калитка.

На крюке, вбитом в толстый дубовый столб, висел тяжелый боевой меч. Не его собственный, парадный, с гравировкой на клинке и серебряной гардой, а простой, рабочий, какими рубились простые вои. Тяжелый, грубый, без изысков — кусок стали, насаженный на рукоять, предназначенный для одного: убивать.

Матеуш снял его. Рукоять, обмотанная старой, потертой кожей, была холодной и шершавой — так и должно быть. Металл даже в темноте отливал тусклым, смертоносным блеском, вбирая в себя свет далеких факелов и ничего не отдавая взамен.

Он сделал шаг вперед, разводя плечи, становясь в стойку, которую учил с детства. Взмах. Медленный, пробный, пробующий вес. Меч описал в воздухе дугу, рассек его с глухим, певучим свистом. Второй взмах — сильнее, с поворотом корпуса, как учили когда-то, вложив в удар всю силу плеча и спины.

И тут он почувствовал.

Руку тянуло вниз. Не привычная, знакомая тяжесть тренированного оружия, продолжения собственного тела, а чужеродная, непослушная масса, которую приходится тащить за собой усилием воли. Мышцы, которые должны были помнить каждый взмах, каждый выпад, каждую защиту, казались ватными, чужими, непослушными. Кисть, которая когда-то сливалась с рукоятью в единое целое, ныла от непривычного напряжения, от непривычного угла, от того, что он слишком долго не делал этого.

Он опустил меч. Стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот снова выступает на лбу, как дрожат мышцы, как горит ладонь. Потом, медленно, словно боясь увидеть, повернул руки ладонями вверх, поднося их к свету ближайшего факела.

И замер.

Руки были мягкими. Кожа на них, когда-то дубленая ветрами всех его походов, мозолистая от постоянной работы мечом и топором, от рубки дров и седлания коня, теперь была гладкой, почти нежной, как у боярского сына, никогда не державшего ничего тяжелее пера. Мозоли, въевшаяся в поры металлическая пыль, рубцы от случайных порезов, шрамы от вражеских зазубрин — все это исчезло. Стерлось. Растворилось в годах сидения в гриднице, перелистывания пергаментов, писания бесконечных указов, проведения советов, где говорили рты, а не мечи. Его руки стали руками писца. Канцеляриста. Человека, который управляет, но не делает. Который посылает на смерть, но не убивает сам. Который видит последствия, но не причину. Который носит в груди свой народ, но уже не способен защитить его клинком.

Он снова поднял меч. Рывком, с яростью, от которой перехватило горло и потемнело в глазах. Взмах, еще один, еще. Он рубил воздух, и в каждом взмахе видел лица: убитого мальчика с чистыми глазами, плачущую женщину в черном платке, девочку, вцепившуюся в подол. Он рубил их, рубил свой стыд, свое бессилие, свою проклятую мягкость. Дыхание сбилось, пот заливал глаза, рука горела огнем, каждый мускул кричал от перенапряжения.

Но с каждым взмахом он чувствовал не возвращение силы, а ее утрату. Тело не слушалось. Навыки ушли, стерлись, растворились, как мозоли с его ладоней. Он больше не был воином. Он был правителем. И это «быть» означало «не мочь». Не мочь взять в руки меч и выйти на стену. Не мочь встать в один строй с теми, кого посылаешь умирать. Не мочь разделить с ними не только хлеб, но и смерть.

Меч выпал из ослабевших пальцев и с глухим, тяжелым стуком ударился о землю. Матеуш стоял, согнувшись, опершись руками о колени, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Перед глазами все плыло — от пота, от слез, от того страшного, разрывающего осознания, которое пришло и не уходило.

И сквозь мокрую пелену он видел одно: женщину в черном платке на околице деревни и девочку, вцепившуюся в ее подол. Они смотрели на него. Не на князя в гриднице, не на правителя в столице, а на него — Матеуша, стоящего на коленях в грязи с мягкими, чистыми, бесполезными руками. И в их глазах не было упрека. Не было гнева. Не было даже просьбы. Только пустота. Та самая, всепоглощающая, черная пустота, которую не заполнить ни местью, ни победой, ни славой, ни новой стеной. Которую не заполнить вообще ничем.

Он стоял в темноте, на холодном ветру, и смотрел на свои руки. Мягкие. Чистые. Руки, подписывающие приказы. Руки, отправляющие людей на смерть. Руки, которые больше никогда не сожмутся на рукояти меча так, чтобы это было правильно.

Горькая правда, от которой нельзя было убежать, накрыла его с головой: он выбрал путь. Путь правителя, а не воина. И теперь должен был нести его до конца. Даже если этот конец наступит не в бою, а в одиночестве, под вой вдов и взгляды детей, смотрящих в пустоту.

Он поднял меч с земли. Не для того, чтобы рубить. Для того, чтобы убрать на место, на крюк, где ему и положено быть. Рукоять снова скользнула в ладонь — чужая, тяжелая, ненужная. Он повесил меч на место, повернулся и пошел обратно в гридницу, где на столе его ждали карты, пергаменты и бесконечные, бесконечные решения.


## Глава 7.


Неделя, данная «Орионом» на размышление, превратилась для Матвея не в семь дней страха, а в семь дней тонкой, почти ювелирной работы. Он не просто готовился к обороне — он изучал противника, как энтомолог изучает жука под микроскопом, находя уязвимости там, где другие видели только броню.

Всё началось с архивов. У Матвея были старые связи, люди, которые помнили его еще молодым предпринимателем, пробивающимся сквозь лихие девяностые. Они знали, где искать, и главное — как спрашивать, чтобы не спугнуть. К середине недели перед ним лежало досье, от которого у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. «Орион» был не монолитом, а конструкцией, собранной из чужих амбиций, перетянутых нитями страха и взаимных обязательств. И у этой конструкции была ахиллесова пята.

Она называлась — люди.

Матвей понял главное: «Орион» силён не структурой, а связями. Каждый их человек держался не на должности, а на личной лояльности к кому-то вышестоящему. Это значило, что если посеять сомнение в эту лояльность, если создать напряжение между звеньями цепи, цепь может лопнуть в самом неожиданном месте.

Первым объектом стал тот самый «переговорщик» в идеальном костюме. Через старых знакомых Матвей узнал, что его зовут Виктором, что он недавно купил квартиру в элитном доме, взял ипотеку на грани возможного, и что его жена привыкла к определенному уровню жизни, который требует постоянного притока денег. Виктор был профессионалом, но профессионалы, загнанные в угол финансовыми обязательствами, становятся уязвимыми. Они начинают видеть угрозу там, где её нет, и искать безопасность там, где её быть не может.

Матвей организовал случайную встречу. Без протокола, без свидетелей — в том самом ресторане на набережной, где неделю назад звучали угрозы. Просто подошел к столику, за которым Виктор обедал в одиночестве, и сел напротив, как старый знакомый.

— Виктор, — сказал он тихо, — я понимаю, что вы делаете свою работу. И я не держу на вас зла. Но мне кажется, вам стоит знать: ваши партнеры уже начали подстраховываться. На случай, если сделка сорвется. И подстраховываются они… ну, скажем так, за ваш счет.

Виктор побледнел, но взял себя в руки:

— Вы блефуете.

— Может быть. — Матвей пожал плечами. — А может, вы просто не в курсе, что ваш непосредственный начальник, тот самый, с холодными глазами, уже встречался с моими конкурентами. Обсуждал варианты. Варианты, в которых вы — расходный материал. Проверьте. У вас есть день. Если я прав — вы знаете, где меня найти. Если нет — считайте этот разговор моей старческой блажью.

Он ушел, оставив Виктора с остывающим кофе и медленно закипающей в душе тревогой. Через два дня Виктор позвонил сам. Голос его был сухим, деловым, без прежней маслянистости.

— Вы были правы. Они действительно встречались. Я хочу знать, что вы предлагаете.

Матвей не предлагал ничего, что можно было бы назвать предательством. Он предлагал информацию — дозировано, точно, как лекарство. Информацию о том, какие активы «Ориона» наиболее уязвимы, какие люди недовольны распределением долей, какие сделки готовы рухнуть, если на них чуть-чуть надавить. В обмен Виктор должен был просто… вовремя сообщать о планах. Не участвовать, не предавать — просто предупреждать. Минимальный риск, максимальная выгода. Виктор согласился.

Это был первый камешек, упавший в стоячую воду.

Вторым объектом стала женщина с ледяными глазами — её звали Елена Сергеевна, и она была не просто переговорщиком, а одним из ключевых бенефициаров структуры. Матвей нашел её слабость в другом месте — в её прошлом. Когда-то, лет пятнадцать назад, она начинала карьеру в государственной структуре, откуда ушла со скандалом. Скандал замяли, но документы остались. Не криминал, нет — просто неловкая история, которая в умелых руках могла стать причиной для проверок, отвлечения внимания, потери времени. А время в их игре было главным ресурсом.

Матвей не шантажировал её. Он просто сделал так, чтобы она узнала: у него есть доступ к этим архивам. Через третьих лиц, случайно, как бы невзначай. И добавил: он не собирается это использовать. Пока. Но если на его заводы начнется атака, ему придется защищаться любыми средствами. Елена Сергеевна была умна — она поняла намёк без лишних слов. Её активность в планировании операций против Матвея резко снизилась. Она не перешла на его сторону, нет — она просто заняла выжидательную позицию, наблюдая, как разворачиваются события.

Третьим стал массивный телохранитель, чье имя оказалось Сергей. Матвей узнал, что у него тяжело больна мать, и что он отчаянно ищет хорошую клинику. Через благотворительный фонд, с которым сотрудничала его компания, Матвей организовал лечение — анонимно, без всяких условий. Просто помог человеку, попавшему в беду. Сергей узнал, кто именно помог. Он не стал агентом, не стал предателем — он просто однажды, встретив Матвея в коридоре, чуть заметно кивнул. Этого было достаточно. В нужный момент он мог просто «не заметить» что-то важное, «не услышать» нужный разговор, «задержаться» на минуту дольше, чем нужно. Мелочь, но из мелочей складывается узор.

К концу недели Матвей не просто подготовил оборону — он встроил в механизм «Ориона» маленькие песчинки, которые должны были заставить этот механизм скрипеть, буксуя в самый ответственный момент. Он не нанимал армию, не тратил миллионы — он просто играл на человеческих слабостях, на страхах и надеждах, на тех струнах, которые есть в душе у каждого, даже у самого закаленного профессионала.


* * *

Когда наступил день икс, «Орион» явился в полном составе. Те же трое — Виктор, Елена Сергеевна, Сергей. Но Матвей видел то, что было скрыто от посторонних глаз: в том, как Виктор избегал прямого взгляда начальницы, в том, как Елена Сергеевна чуть дольше обычного задержалась у двери, в том, как Сергей встал чуть ближе к выходу, чем обычно. Песчинки работали.

— Матвей Владимирович, — начала Елена Сергеевна без предисловий. — Время вышло. Мы ждем ответа.

— Ответа? — Матвей поднял брови с таким искренним удивлением, что сам себе позавидовал. — Ах да, ваше предложение о партнерстве. Извините, замотался совсем. Последние дни были очень насыщенными. — Он говорил легко, почти небрежно, и от этой небрежности в воздухе повисло напряжение. — Знаете, я тут подумал над вашими словами. О том, что система всегда побеждает. И знаете, я понял, что вы правы. Система действительно всегда побеждает.

Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как меняются их лица. Виктор напрягся, Елена Сергеевна прищурилась, Сергей остался неподвижен, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Вот только система — это не вы, — продолжил Матвей, и в его голосе прорезалась легкая, почти незаметная ирония. — Система — это закон. Это порядок. Это те самые правила, которые вы так ловко обходите. И я решил, что мне ближе игра по правилам. По всем. Сразу.

Он поднялся из-за стола, подошел к окну, повернувшись к ним спиной — жест, который в их мире считался или безумной храбростью, или смертельной глупостью.

— Я провел полный аудит, — сказал он, глядя на город. — Все мои структуры теперь прозрачны, как слеза младенца. Я пригласил «большую четверку» подтвердить мою отчетность. Я подал заявку на вступление в реестр социально ответственных предприятий. Я открыл свои книги для налоговой — добровольно, раньше, чем они попросили. Вы знаете, что происходит с компаниями, которые это сделали, в последние два года? Их перестают трогать. Потому что трогать таких — себе дороже. Слишком много внимания. Слишком много вопросов. Слишком много света.

Он повернулся к ним, и на его лице играла легкая, почти мальчишеская улыбка.

— И вот теперь я сижу и думаю: а что, собственно, вы можете мне сделать? Налоговая? Они уже здесь, они уже всё проверили. Спасибо вам, кстати, за сигнал — без вашего «предложения» я бы не зашевелился так быстро. Конкуренты? Они теперь видят мои цены и контракты — и понимают, что я играю честно. А с честными игроками конкурировать сложнее, чем с теми, у кого есть скелеты в шкафу. Ваши люди? Которые должны были уйти? Трое уже отказались от предложений. Сказали, что любят своё место и не хотят рисковать. Странно, да?

Он говорил, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Елена Сергеевна смотрела на него с выражением, которое трудно было прочитать — смесь удивления, уважения и холодной злости профессионала, которого переиграли на его же поле.

— Вы думаете, это конец? — спросила она тихо. — Вы думаете, мы просто уйдем?

— Я думаю, — ответил Матвей, садясь обратно в кресло и принимая расслабленную позу, — что вы умеете считать. А считать вы умеете очень хорошо. Иначе бы не доросли до таких высот. Так вот, посчитайте: сколько вам будет стоить война со мной сейчас? Не гипотетическая война, где я — одинокий бизнесмен без защиты. А реальная, против компании, которая под колпаком у прессы, у общественности, у регуляторов. Которая только что получила грамоту от губернатора за социальную ответственность. Которая кормит три тысячи семей в этом городе. Вы представляете, какой вой поднимется, если с этой компанией что-то случится?

Виктор дернулся, собираясь что-то сказать, но Елена Сергеевна жестом остановила его. Она смотрела на Матвея долго, очень долго, изучая его лицо, его глаза, его руки, лежащие на столе. Потом медленно поднялась.

— Вы либо самый умный человек, с которым я когда-либо имела дело, — сказала она, — либо самый везучий. Время покажет. Но одно я вам скажу: теперь я понимаю, почему вы построили то, что построили. С такими зубами — не пропадете.

Она направилась к двери, но у самого порога обернулась:

— И еще. Та история с архивом… элегантно. Я это запомню.

Дверь закрылась. Матвей сидел неподвижно, чувствуя, как отпускает напряжение, скручивавшее его мышцы последние дни. Он сделал это. Он не просто выстоял — он заставил их отступить. Не навсегда, нет. Такие не отступают навсегда. Но на достаточно долго, чтобы построить настоящую крепость. И чтобы найти новых союзников. И чтобы его люди могли спать спокойно.

Лена влетела в кабинет через минуту после их ухода.

— Матвей! Что случилось? Почему они такие… такие…

— Такие довольные? — усмехнулся он. — Нет, Лена, они не довольные. Они озадаченные. А это лучшее, что мы могли получить. Озадаченный враг — это враг, который не будет действовать, пока не поймет, что происходит. А пока он думает, мы строим стену.

— Какую стену?

— Ту самую. Из стекла и света. Иди, Лена. Завтра будет много работы. А сегодня — выпей вина. Мы это заслужили.

Она вышла, качая головой, а Матвей остался один. Подошел к окну, уперся лбом в прохладное стекло. Город внизу жил своей жизнью, равнодушный к его маленьким победам. Где-то там, в этих огнях, прятались его враги. Где-то там готовились новые удары. Но сегодня, в эту минуту, он выиграл. Выиграл не силой, не деньгами, не связями — а умом, терпением и пониманием того, что даже у самых страшных хищников есть слабые места.

Он закрыл глаза, и перед ним встало другое лицо — лицо Матеуша, смотрящего на звезды над древней цитаделью. Интересно, нашел ли он свою стену?


* * *

Решение пришло неожиданно, как всегда приходят самые важные решения — на грани сна и яви, когда разум уже устал сопротивляться, а душа вдруг обретает ясность. Матеуш понял: больше нельзя ждать. Нельзя сидеть в этой душной столице, обивая пороги равнодушных вельмож, пока его люди умирают на границах, а те, кого он отправил в Акрус, ждут вестей в чужой, холодной земле. Нужно ехать самому. Туда, где решается судьба. Туда, где его присутствие может значить больше, чем сотня подписанных грамот.

Он собрал советников на рассвете. Те смотрели на него с тревогой, но и с пониманием — они знали этого человека слишком долго, чтобы пытаться переубедить, когда решение принято.

— Я еду в Акрус, — сказал Матеуш без предисловий. — Не как князь с посольством, а как частное лицо. Посмотреть земли, оценить, как устроились наши люди, понять, что нам может дать этот край. Вы остаетесь здесь. Добывайте разрешения, тяните время, делайте вид, что я все еще обиваю пороги. Если спросят — скажете, князь занемог. Возраст, знаете ли. Бывает.

Советники переглянулись. Старший из них, седой как лунь Ратмир, кашлянул в кулак:

— Княже, это опасно. Земли Акруса — дикие. Там и свои разбойники водятся, и чужие отряды шастают. Мало ли кто…

— Затем я и беру с собой два десятка лучших, — перебил Матеуш. — И еду не с княжеским стягом, а как купеческий обоз. Тише, незаметнее. Меньше глаз — меньше вопросов.

Отъезд назначили на следующее утро. Дружинников отобрали самых проверенных — тех, кто ходил с Матеушем еще в молодые годы, кто знал цену молчанию и умел видеть опасность за версту. Снаряжение взяли легкое, дорожное — никаких доспехов, бросающихся в глаза, никаких гербов на щитах. Простые плащи, добрые кони, запас провизии и оружия на всякий случай — но спрятанного так, чтобы не привлекать внимания.

Когда первые лучи солнца позолотили верхушки столичных башен, небольшой отряд уже миновал западные ворота и углубился в лесную дорогу, уходящую на северо-запад. Матеуш ехал впереди, на своем верном Вороне, чья вороная масть в утреннем свете отливала стальной синевой. Он оглянулся только раз — на проплывающие в дымке шпили столицы, на эти чужие, холодные стены, где он оставил часть своей души и, возможно, часть своей свободы. Потом повернулся вперед и больше не оглядывался.


* * *

Дорога на Акрус была долгой и разнообразной. Первые два дня они ехали через густые леса, где вековые сосны тянулись к небу, заслоняя солнце, а под копытами коней мягко пружинил слой мха и опавшей хвои. Воздух здесь был чище столичного, пропитан смолой и влажной свежестью, и Матеуш с наслаждением вдыхал его полной грудью, чувствуя, как отступает тяжесть последних месяцев. Лес жил своей жизнью: где-то стучал дятел, с ветки на ветку перелетали белки, в глубине мелькнул лосиный круп, скрывшийся в чаще прежде, чем кто-то успел вскинуть лук.

На третий день лес начал редеть, уступая место холмистой равнине, покрытой высокой травой, колышущейся под ветром, как море. Здесь дорога вилась между невысоких холмов, то поднимаясь на гребни, откуда открывались виды на десятки верст вокруг, то ныряя в низины, где журчали быстрые, холодные ручьи. По ночам они разбивали лагерь без костров — опытные дружинники знали, что огонь привлекает не только людей, но и зверье, а в этих краях всякое могло случиться. Спали по очереди, выставляя дозорных, но тревога была ложной — ночи проходили тихо, лишь волки выли где-то вдалеке да ухали совы.

Дорога шла на северо-запад, и с каждым днем воздух становился прохладнее, а ветер — резче. Потянулись поля, еще недавно возделанные, но теперь заброшенные, заросшие бурьяном и молодым кустарником. Изредка попадались деревни — то ли покинутые жителями, бежавшими от неспокойных времен, то ли просто вымершие от мора или голода. Матеуш останавливался в некоторых, заходил в пустые избы, трогал остывшие печи, смотрел на брошенную утварь. Молчал. Дружинники тоже молчали, понимая, что слова здесь лишние.

На пятый день пути, когда горы на горизонте стали ближе и отчетливее, а воздух наполнился запахом близкого моря — солоноватым, свежим, тревожным — Ратмир, ехавший рядом, нарушил молчание:

— Княже, ты эти земли знаешь? Раньше здесь наши деды ходили?

Матеуш покачал головой:

— Не наши. Другие. Очень давно. Говорят, здесь была империя. Великая, сильная. Города строили из камня, дороги мостили так, что они до сих пор служат. А потом исчезла. Будто сквозь землю провалилась. Остались только развалины да легенды.

— Легенды — они всегда врут, — хмыкнул молодой дружинник, тот самый Альгар.

— Не всегда, — ответил Матеуш, всматриваясь в линию горизонта, где угадывались очертания каких-то развалин. — Иногда легенды — это память. Искаженная, перепутанная, но память. А память учит.

Они подъехали к развалинам ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая все вокруг в золотисто-багровые тона. Это было не просто городище — это была цитадель. Даже в руинах она поражала воображение: стены из гигантских каменных блоков, уложенных без всякого раствора, с такой точностью, что между ними не просунуть и лезвия ножа; башни, обрушившиеся наполовину, но все еще возвышающиеся над равниной, как скелеты древних великанов; ворота, вернее, то, что от них осталось — две каменные глыбы, когда-то, видимо, поддерживавшие арку, а теперь стоящие отдельно, как стражи, не оставляющие поста даже после смерти.

Матеуш спешился и пошел внутрь, ступая по каменным плитам, заросшим мхом и полынью. Дружинники следовали за ним, озираясь с невольным трепетом — такие места всегда вызывают у живых смесь страха и благоговения. Внутри цитадель оказалась еще больше, чем казалась снаружи: целые кварталы, застроенные когда-то домами, мастерскими, складами; площадь, где, судя по всему, собирался народ; остатки водопровода — глиняные трубы, уходящие в землю; и в центре — то, что могло быть дворцом или храмом, судя по размерам и остаткам колонн, некогда поддерживавших высокий свод.

— Кто же это построил? — прошептал Альгар, забыв о почтительности. — Это же… это не люди, это великаны какие-то.

— Люди, — ответил Матеуш, проводя рукой по холодному камню, хранившему тепло уходящего солнца. — Такие же, как мы. Только умевшие строить на века. И верившие во что-то, что давало им силы таскать такие камни.

Он долго стоял в центре этого каменного безмолвия, слушая ветер, гуляющий в пустых проемах окон, и думал о том, что все империи когда-нибудь рушатся. Что его княжество, его люди, его заботы — всего лишь песчинка в этом бесконечном потоке времени. Что через сотни лет кто-то так же будет стоять среди руин его городов и гадать, кто же здесь жил и во что верил.

Но потом он вспомнил лица: старика с беззубым ртом у телеги, женщину в черном платке, девочку с понимающими глазами. И понял, что не имеет права на эту философскую отстраненность. Пока он жив, пока его люди ждут его возвращения, пока есть те, кто нуждается в защите — он должен строить. Должен укреплять. Должен делать так, чтобы его империя, его маленький мир, простоял как можно дольше. Чтобы через сотни лет, если кто-то и придет сюда, он нашел не руины, а живую, дышащую жизнь.

Он повернулся к дружинникам:

— Заночуем здесь. Стены старые, но от ветра защитят. А завтра — дальше. Море уже близко. Наши люди ждут.

Ночью, сидя у небольшого костра, разведенного в углу, защищенном от ветра остатками стены, Матеуш долго смотрел на звезды. Они здесь были другими — ярче, ближе, словно небо опустилось ниже, чтобы рассмотреть тех, кто осмелился забраться так далеко. Вокруг спали дружинники, завернувшись в плащи, и тишина была такой глубокой, что слышно было, как где-то далеко плещется море — первый раз за всю дорогу он услышал его явственно, не как предчувствие, а как реальность.

Он думал о том, что ждет его впереди. Люди, которых он отправил в изгнание, чтобы спасти. Чужие земли, которые должны стать домом. Империя, руины которой лежат под ногами — предупреждение или надежда? И еще он думал о Матвее, о том, втором мире, где тоже идет своя война — без стали и крови, но не менее жестокая. Интересно, нашел ли он свой путь? Свою цитадель? Своих людей, ради которых стоит стоять до конца?

Где-то вдалеке ухнула сова, костер тихо потрескивал, и жизнь, несмотря ни на что, продолжалась. А завтра предстоял новый путь.

Утром, когда первые лучи солнца коснулись верхушек древних стен, отряд двинулся дальше. Матеуш обернулся в последний раз на цитадель, и ему показалось, что камни провожают их взглядом — не враждебным, не дружеским, а просто внимательным, как смотрят старики на проходящую мимо молодость. Потом дорога нырнула в лес, и развалины скрылись из виду, оставшись только в памяти — и, может быть, в снах, которые будут сниться долгими зимними вечерами.

К вечеру шестого дня они впервые увидели море. Оно открылось внезапно, когда отряд поднялся на очередной холм — бескрайняя, серая, волнующаяся равнина, уходящая за горизонт, сливающаяся с небом в такой далекой дали, что глаз отказывался верить. Ветер здесь был сильным, соленым, пробирающим до костей, и чайки кричали пронзительно и жалобно, как души утонувших моряков.

— Акрус, — сказал Ратмир, останавливая коня рядом с Матеушем. — Земля обетованная. Или проклятая — это уж как посмотреть.

— Как посмотреть, — согласился Матеуш, вглядываясь в линию берега, где угадывались очертания поселка, дымы над крышами, люди, копошащиеся у причалов. — Как посмотреть. Для кого-то — край света. Для кого-то — новое начало.

Он тронул коня, и отряд двинулся вниз, к морю, к людям, к новой главе своей старой, бесконечной войны за жизнь.

Отряд спускался к морю по каменистой тропе, вьющейся между холмов, поросших жесткой, колючей травой, что гнулась под ветром, но не ломалась — точь-в-точь как люди, которым предстояло здесь жить. Воздух с каждым шагом становился все солонее, тяжелее, пропитанный дыханием огромной воды, и к этому запаху примешивался другой — дымный, человеческий, запах жилья и жизни. Где-то внизу лаяли собаки, слышались голоса, стук топора, скрип уключины.

Матеуш ехал впереди, и сердце его билось ровно, но чаще обычного. Он не видел этих людей почти месяц — с того самого утра, когда провожал обоз на запад, в неизвестность. Что он скажет им? Как посмотрит в глаза тем, кого отправил в изгнание, спасая от смерти? Слова утешения были сказаны еще там, на площади. Теперь нужны были дела. И он приехал, чтобы делать.

Поселок открылся внезапно, когда тропа обогнула последний холм. Он лежал в распадке между двумя грядами, прижимаясь к самому берегу небольшой бухты, защищенной от открытого моря каменной косой. Дома — новые, из свежего леса, еще пахнущего смолой, — тянулись вдоль берега двумя неровными линиями. У причалов покачивались несколько лодок, вытащенных на песок. Над крышами вился дым — готовили ужин. Люди, маленькие фигурки вдалеке, двигались между домами с той особенной, неторопливой деловитостью, с какой двигаются переселенцы, обживающие новое место.

— Стойте здесь, — приказал Матеуш, останавливая коня. — Я пойду один.

— Княже! — Ратмир тронул его за рукав. — Это неразумно. Мы не знаем, кто там, что там…

— Я знаю, — перебил Матеуш. — Там мои люди. И я хочу, чтобы они увидели меня не с дружиной, не с охраной, а просто — человека на коне. Такого же, как они. Ждите здесь. Если до заката не вернусь — тогда ищите.

Он тронул Ворона, и конь, словно понимая важность момента, пошел шагом — медленно, торжественно, как на параде. Матеуш пересек полосу вытоптанной травы, миновал первые огороды, где уже темнела вскопанная земля, и въехал в улицу между домами.

Люди замирали, завидев его. Сначала не узнавали — просто всадник, просто путник, каких много бывает в этих краях. Потом кто-то ахнул, кто-то выронил ведро, кто-то перекрестился. Женщина, стиравшая белье в корыте, выпрямилась, прижав мокрые руки к груди. Старик, чинивший сеть, замер с иглой в руке. Дети, игравшие в пыли, подняли головы и смотрели широко раскрытыми глазами.

Матеуш ехал медленно, давая им время, давая себе время — вглядываясь в лица, ища знакомые, находя их одно за другим. Вот молодой парень, что в обозе держался ближе всех к матери. Вот старуха, что провожала его с такой тоской во взгляде. Вот девочка с самодельной куклой — та самая, что стояла у телеги и не плакала, только смотрела.

Он остановил коня посреди улицы и слез. Ворон фыркнул, мотнул головой, но остался стоять смирно, словно тоже понимал важность момента. Матеуш сделал несколько шагов вперед, оглядывая собравшихся — их становилось все больше, люди выходили из домов, подходили с берега, с огородов.

— Здравствуйте, — сказал он просто. Голос его, привыкший звучать в гридницах и на советах, сейчас был тихим, почти домашним. — Я обещал приехать. Я приехал.

Тишина повисла над поселком. Слышно было только, как море плещет о камни да кричат чайки. И вдруг эта тишина взорвалась. Люди заговорили, зашумели, закричали — кто-то со слезами, кто-то с радостью, кто-то с недоверием. Они тянули к нему руки, трогали его одежду, словно проверяя, настоящий ли. Кто-то упал на колени, но Матеуш рывком поднял его, обнял, прижал к себе.

— Не надо, — сказал он хрипло. — Не надо на колени. Я такой же, как вы. Я здесь, чтобы работать. Чтобы строить. Чтобы быть с вами.

Женщина, та самая, что стирала белье, вдруг запричитала в голос, и этот звук — звук облегчения, звук сброшенной с души тяжести — был для Матеуша дороже всех почестей, какие могли ему оказать. Он подошел к ней, обнял за плечи, и она уткнулась лицом ему в грудь, сотрясаясь от рыданий. Он стоял, гладил ее по спине, и чувствовал, как его собственное горло сжимает от внезапного спазма. Вот она, награда. Не грамоты, не решения совета, не дипломатические победы — а это. Живое человеческое тепло. Доверие. Надежда.

Старосту нашли быстро — им поставили одного из бывших дружинников, старого, раненого, не годного уже к строевой службе, но крепкого умом и хозяйством. Он подбежал, запыхавшийся, снимая шапку на ходу.

— Княже! Не ждали! Не верили, что… ох, Господи, глаза б мои… — Он всхлипнул и махнул рукой. — Пойдемте, пойдемте в избу, отдохнете с дороги, расскажете…

— Потом, — остановил его Матеуш. — Сначала люди. Собери всех. Пусть приходят кто хочет. Поговорим.

Через час вся улица перед домом старосты была заполнена народом. Люди сидели на бревнах, на камнях, на принесенных из домов скамьях, стояли, прижимаясь друг к другу. Матеуш сидел на грубо сколоченном крыльце, и перед ним лежал этот живой, дышащий, ждущий клубок человеческих судеб.

— Рассказывайте, — сказал он. — Как устроились? Чего не хватает? Что болит?

И они рассказывали. Сначала робко, потом смелее, перебивая друг друга, дополняя, споря. Оказалось, что рыбы в море — тьма, но лодок мало, и сети рвутся, а чинить некому. Что земля вдоль берега родит, если удобрять, но удобрять пока нечем. Что с лесом хорошо — строевого много, а вот инструмент тупится, точить не на чем, кузница нужна. Что дети учатся грамоте у попа, но поп стар, едва ходит, а замены нет. Что люди тоскуют — по родине, по своим, по тем, кто остался или погиб в дороге. Дорога, сказали, тяжелая была, не все дошли. Детей схоронили троих, стариков пятерых. Болезнь привязалась в пути, косить начала, но справились, отмолились, отпоили травами.

Матеуш слушал, и каждое слово ложилось в него камнем. Он знал, что дорога будет тяжелой. Но знать и слышать от живых, потерявших своих, — разные вещи. Он кивал, запоминал, в уме уже раскладывал, кому что писать, кого просить, что везти следующим обозом. Кузнеца — обязательно. Лекаря — если найдется. Инструмент, сети, семена, книги. Список рос с каждой минутой.

— Будет вам, — сказал он, когда первый поток историй иссяк. — Всё будет. Не сразу, но будет. Я здесь не на день. Я пробуду с вами, сколько смогу. Посмотрю своими глазами, где что нужно. А потом поеду обратно и буду выбивать, требовать, просить — но добуду. Вы мои. И я вас не брошу.

Староста, сидевший рядом, крякнул, утер слезу.

— Княже, мы уж думали… слухи ходили… что не вернешься, что в столице застрял, что забыл…

— Слухи, — усмехнулся Матеуш горько. — Слухи всегда ходят. Особенно когда молчишь. Я молчал потому, что делал дело. Бил им там, в столице, в их же игру. А теперь вот приехал — смотрите, живой. И делать будем вместе.

Народ зашумел одобрительно, заулыбался. Кто-то крикнул: «Князь наш!» — и подхватили, загудели. Матеуш поднял руку, останавливая.

— Будет еще время славить. А сейчас — работать. Завтра с утра обойду с вами всё. Берег, лес, поля. Где что строить, где что копать. А сегодня — ужин. Со мной, со всеми. У кого что есть — несите в общий котел.

Вечер опустился на поселок тихий, но неспокойный. Люди всё никак не могли разойтись, всё тянулись к Матеушу, трогали, говорили, спрашивали. Он не отстранялся, отвечал каждому, запоминал имена, детей гладил по головам. Где-то заиграла дудка, кто-то затянул песню — грустную, долгую, про разлуку. Подхватили другие, и полилась над морем та старая, бесконечная мелодия, что связывает поколения крепче любых уз.

Матеуш сидел у костра, смотрел на огонь, на лица, освещенные его пляшущим светом, и думал. Думал о том, что вот она, его настоящая сила. Не в дружине, не в каменных стенах, не в серебряной гривне на груди. А в этом — в умении быть здесь, сейчас, с ними. В умении слушать, видеть, чувствовать. В умении не отворачиваться, когда страшно и больно. В умении обещать и делать.

Рядом пристроился староста, протянул кружку с каким-то взваром — горячим, травяным, пахнущим мятой и еще чем-то лесным.

— Пей, княже. С дороги-то хорошо. Устал небось.

— Устал, — признался Матеуш, принимая кружку. — Но это хорошая усталость. Не та, что от безделья и дум, а та, что от дела.

Староста кивнул, помолчал, потом спросил тихо:

— А правда, что там, в столице, говорят? Что война будет? Что враг у границ?

Матеуш долго смотрел на огонь, прежде чем ответить.

— Будет, — сказал он наконец. — Не знаю когда, но будет. Потому я вас и отправил. Чтобы здесь, за морем, вы были в безопасности. Чтобы, если падет княжество, осталось семя. Чтобы было кому возродить.

Староста перекрестился.

— Господи спаси и сохрани. А ты, княже? Ты с нами останешься или…

— Или, — перебил Матеуш. — Я поеду назад. Туда, где бой. Там мое место. А здесь — ваше. Вы теперь — хранители. Если что случится со мной — вы будете памятью. Вы будете будущим.

Они сидели молча, глядя на огонь, и каждый думал о своем. А над ними шумело море, и звезды, чужие и яркие, смотрели на эту маленькую горстку людей, затерянных на краю земли, и, может быть, удивлялись их упрямой, несгибаемой воле к жизни.

Утро пришло серое, ветреное, с мелким дождем, секущим лицо. Но Матеуш уже был на ногах, разбудив Ратмира и двоих дружинников. Остальных оставил в поселке — отдыхать, помогать, знакомиться. Сам же с небольшой свитой отправился вдоль берега, куда указывали местные.

— Там, за косой, бухта есть, — объяснял провожатый, молодой парень с глазами, сияющими от важности поручения. — Глубокая, от ветров закрытая. Наши думают, что там можно причал хороший сделать, чтобы корабли заходили. А за бухтой — развалины. Старые, древние. Мы туда не ходили — боязно.

— Развалины? — насторожился Матеуш. — Те же, что мы по дороге видели?

— Нет, те в стороне. Эти ближе к морю. Говорят, там город был. Или крепость. Камни огромные, как у тех. И стены в воду уходят.

Они ехали берегом, и Матеуш с каждым шагом все больше поражался богатству этого края. Лес подступал почти к самой воде — сосны, лиственницы, дубы, строевые, здоровые. Речки, впадающие в море, быстрые, чистые, полные рыбы. Земля — темная, жирная, обещающая урожай. И везде — следы древнего присутствия: то камень обработанный попадется в траве, то яма, поросшая кустарником, явно рукотворная, то остатки стены, уходящей в никуда.

Бухта открылась за косой — и Матеуш ахнул. Это было не просто удобное место — это был дар богов. Глубокая, с пологими берегами, защищенная от всех ветров, кроме разве что южного, она словно сама просилась стать гаванью. А на дальнем ее конце, на мысу, вдающемся в море, темнели развалины. Даже отсюда, издалека, было видно — это не просто остатки жилья. Это была крепость. Настоящая, мощная, сложенная из тех самых гигантских блоков, что они видели по дороге.

Они подъехали ближе, и масштаб открывшегося потряс даже видавшего виды Ратмира. Стены, обрушившиеся местами, все еще возвышались на несколько человеческих ростов. Башни, круглые, мощные, стояли по углам, словно стражи, не ушедшие на покой даже после смерти. Ворота — огромный проем, где когда-то висели створки, способные выдержать осаду целой армии. Внутри — остатки построек, цистерны для воды (сухие, но целые), подземные ходы, уходящие в темноту, откуда тянуло сыростью и древностью.

— Это же цитадель, — прошептал Альгар, забыв о субординации. — Княже, это же… это же готовое укрепление!

Матеуш молчал. Он ходил среди камней, трогал стены, заглядывал в провалы, и в голове его рождался план. Безумный, дерзкий, невозможный. Если восстановить это… Если вдохнуть жизнь в эти мертвые камни… Если поставить сюда гарнизон, запасы, оружие… Это будет неприступная твердыня. Ключ к морю. Оплот для всего Акруса.

— Здесь был город, — сказал он наконец, останавливаясь в центре того, что когда-то было площадью. — Большой город. Торговый порт. Видите эти камни? Это причалы. А там, под водой, наверное, еще есть. Они ушли под воду со временем, но фундаменты остались.

Он повернулся к своим людям, и глаза его горели тем огнем, какой бывает только у строителей, видящих будущее сквозь руины.

— Мы восстановим это. Не сразу, не за год, но восстановим. Здесь будет наша крепость. Наша защита. Наш дом.

— Княже, — осторожно начал Ратмир, — это работа на десятилетия. У нас нет ни людей, ни камня, ни…

— Люди будут, — перебил Матеуш. — Камень есть — вон он, лежит, ждет. А время… Время у нас есть. Потому что если мы не сделаем этого, наши дети будут жить так же, как мы — в вечном страхе, в вечной готовности бежать. Я хочу, чтобы они жили иначе. Чтобы у них был дом, который не сожгут. Стены, которые не рухнут. Будущее, которое не украдут.

Они долго бродили по развалинам, заглядывая в каждый угол, прикидывая, где что можно поставить, что восстановить в первую очередь. Матеуш делал пометки на бересте — рисовал схему, записывал размеры, прикидывал объем работ. К вечеру, когда солнце уже коснулось горизонта, окрашивая море в кроваво-золотые тона, они вернулись в поселок. Усталые, голодные, но полные той особенной энергии, что приходит только от большой, настоящей цели.

Ночью, сидя у костра, Матеуш долго смотрел на свои записи. Руки его, все еще мягкие от столичной жизни, но уже покрывающиеся первыми мозолями от дороги и работы, слегка дрожали. Не от усталости — от возбуждения. Он нашел то, что искал. Не просто землю для своих людей — он нашел будущее. Место, где можно построить нечто большее, чем просто убежище. Настоящий город. Настоящую крепость. Настоящую жизнь.

Завтра предстоял новый день. Новые разговоры, новые планы, новая работа. А послезавтра — дорога обратно, в столицу, к войне, к интригам, к бесконечной битве за выживание. Но теперь у него было за что биться. У него было место, куда можно вернуться. У него была цель, ради которой стоило терпеть любые унижения и проходить любые испытания.

Он поднял глаза к звездам — чужим, ярким, равнодушным — и улыбнулся. Где-то там, в другом мире, Матвей наверняка тоже смотрит на небо и думает о своем. О своей крепости, о своих людях, о своей войне. И это знание — что он не один, что где-то есть тот, кто понимает, кто чувствует то же самое, — грело сильнее любого костра.

— Завтра, — сказал он тихо, обращаясь к ветру, к морю, к звездам. — Завтра будет новый день. А сегодня — спасибо. За всё.

Огонь тихо потрескивал, и море шумело в такт его дыханию. И жизнь, несмотря ни на что, продолжалась.


## Глава 8.


Утро вторника началось для Матвея с телефонного звонка, который прозвучал как первый выстрел на границе.

— Матвей Сергеевич, — голос секретарши дрожал так, словно она сообщала о пожаре, — там... там комиссия.

Он отложил ручку и посмотрел в окно. За стеклом шумел деловой центр, парковались дорогие автомобили, спешили на встречи менеджеры в безупречных костюмах. Обычный день. Только что-то в голосе Ирины заставило его внутренне подобраться.

— Какая комиссия?

— Все сразу.

В приемной действительно было тесно. Три группы людей, три униформы, три начальственных выражения лиц. Налоговая инспекция сидела слева на диване. Санэпидемнадзор расположился справа, разложив на журнальном столике какие-то бумаги с печатями. Пожарные стояли у окна, и их начальник, грузный мужчина с красным лицом, демонстративно протирал платком лоб, намекая на духоту.

— Доброе утро, — Матвей произнес это спокойно, хотя внутри уже похолодел. Одновременные проверки трех ведомств — это не случайность. Это артподготовка.

Налоговый инспектор, молодой, но с усталыми глазами человека, который видел слишком много приписок, поднялся первым:

— Матвей Сергеевич, у нас распоряжение управления. Плановая проверка за три предыдущих периода.

— Плановая? В июле? У нас обычно плановые в апреле.

— Изменения в графике, — инспектор отвел глаза.

Санэпидем, женщина в очках с толстыми линзами, протянула ему предписание:

— Жалобы от жителей близлежащих домов. На запах. Якобы ваша столовая неправильно утилизирует отходы.

— У нас нет столовой. У нас буфет с бутербродами.

— Я выполняю свою работу, — отрезала женщина.

Пожарный начальник просто молча показал бумагу. Там стояла подпись заместителя начальника городского управления. В графе «основание» значилось: «проверка соблюдения норм противопожарной безопасности в связи с участившимися случаями возгораний в офисных зданиях».

Матвей усмехнулся про себя. За последний месяц в городе не горело ничего крупнее мусорного бака.

— Ирина, проводите всех в малый зал. Кофе, чай, печенье. Я буду через десять минут.

Когда двери за комиссиями закрылись, Матвей прошел в кабинет, плотно притворил дверь и набрал номер Сергея Петровича.

— Матвей, — голос партнера звучал ровно, как всегда. — Слышал уже. Тяжелый день?

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

— Матвей, ко мне приходили люди. Предложили условия, от которых сложно отказаться.

Матвей молчал. За окном все так же ездили машины, спешили люди, текла обычная деловая жизнь. А в его кабинете рушилось то, что строилось пятнадцать лет.

— Ты переходишь?

— Я вынужден. Матвей, это не личное. Это бизнес. Мои клиенты пойдут со мной. Ключевые. Те, кому нужна стабильность.

— Стабильность, — повторил Матвей мертво. — Ты называешь это стабильностью.

— Я называю это выживанием. Матвей, налоговая, СЭС, пожарные — это только начало. Завтра будет прокуратура, послезавтра — следственный комитет. Ты попал в жернова. Я не хочу, чтобы меня перемололо вместе с тобой.

— Мы пятнадцать лет строили это вместе.

— Прости. Но я уже принял решение. Сегодня в три часа я подпишу соглашение. Документы на переход прав по оптовым поставкам готовы. Твои юристы, кстати, предупреждены.

— Мои юристы? Откуда они знают?

— Матвей, они тоже люди. Им тоже нужно кормить семьи. Они сами пришли. Два дня назад.

Два дня назад. Значит, подготовка шла давно.

— Кто за этим стоит? — спросил он.

— Ты знаешь кто. Борис Григорьевич.

Борис Григорьевич. Человек, с которым Матвей отказался делиться пять лет назад. Человек, которому он сказал: «Я строил сам, мне не нужны партнеры сверху». Человек, который тогда улыбнулся, пожал руку и сказал: «Понимаю, уважаю. Удачи».

Пять лет тишины. Пять лет подготовки. И вот — удар.

— Спасибо за честность, — сказал Матвей. — Хотя бы за это спасибо.

— Матвей, я правда сожалею. Если когда-нибудь...

— Не звони мне больше. Никогда.

Он нажал отбой и посмотрел на свои руки. Они немного дрожали. Еще со времен первой крупной сделки, когда рискнул всем и выиграл, такого не было.

Теперь, похоже, проигрыш.

В дверь постучали. Ирина просунула голову:

— Матвей Сергеевич, комиссии ждут.

— Скажи, что я иду.

Он поднялся, поправил галстук, посмотрел на свое отражение в темном мониторе. Обычное лицо. Обычные глаза. Только внутри — пустота и холод.


* * *

К обеду в городе уже знали все.

Матвей не успел даже закончить с комиссиями — они работали слаженно, как оркестр под управлением невидимого дирижера, — как в приемной зазвонили телефоны. Сначала один, потом второй, потом сразу три.

Ирина металась между аппаратами, бледнела, записывала.

— Матвей Сергеевич, там такое. Новостные порталы. Все сразу. Про нас пишут.

Он подошел к ее компьютеру, склонился над экраном.

«Скандал в строительном бизнесе: компания „Матеуш-Строй“ подозревается в уклонении от налогов».

«Работники „Матеуш-Строй“ жалуются на условия труда: антисанитария и нарушения техники безопасности».

«Пожарная инспекция выявила грубые нарушения в офисном центре на Ленинском: люди могли погибнуть».

«Партнеры разрывают контракты: кто следующий?».

Матвей читал и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Это была не просто ложь. Это была ложь, упакованная в профессиональные заголовки, сдобренная «мнениями экспертов» и «комментариями источников, близких к следствию».

— Это только начало, — сказал он тихо. — Ирина, дайте номер нашего пиарщика.

— Я звонила. Он не берет трубку.

— Адвокаты?

— Говорят, готовятся. Но у них там тоже проверка. Налоговая пришла.

Матвей закрыл глаза. Борис Григорьевич работал быстро и качественно. Не просто перекрыл кислород — взорвал все трубы сразу.

Телефон на столе завибрировал. Звонил один из старейших партнеров, с кем работал еще в девяностых.

— Дядя Миша, — ответил он.

— Матвей, ты где? — голос старика был встревоженным, но не испуганным. — Я новости смотрю. Что за херня?

— Херня, дядя Миша. Полная. Меня топят.

— Борис?

— Он.

Старик выматерился длинно и витиевато.

— Слушай меня. Я с тобой. Что бы ни писали. Мы с тобой двадцать лет, я твои руки знаю. Если Борис хочет войну — пусть война. У меня есть связи в двух газетах. Старые связи. Я позвоню.

— Дядя Миша, не надо. Вас тоже утопят.

— Меня? — старик хрипло рассмеялся. — Матвей, меня топили такие, что Борис ваш — щенок. Я в Израиль уехать могу хоть завтра. А ты здесь. Ты держись.

Связь прервалась. Матвей посмотрел на телефон. Один союзник. Из ста. Остальные девяносто девять уже подписывали какие-то бумаги, готовили заявления, отводили глаза.

В дверь постучали. Вошел молодой юрист, бледный, взволнованный:

— Матвей Сергеевич, там по оптовым поставкам. Звонят из трех сетей. Говорят, приостанавливают сотрудничество до выяснения. Ссылаются на репутационные риски.

Матвей усмехнулся. Красиво. Борис не просто давил проверками — отрезал от рынка. Лишал клиентов. Лишал будущего.

— Собирайте совещание. Через час все руководители отделов у меня. Те, кто еще здесь.

— А если не все придут?

— Тех, кто не придет, я запомню.


* * *

Сон пришел не сразу. Матвей ворочался до трех ночи, прокручивая в голове события дня, списки потерянных контрактов, лица партнеров, которые отводили глаза. Под утро сознание сдалось, провалилось в темноту, и тогда пришло оно.

...Камень под ногами был холодным. Настоящим. Матвей — нет, здесь он был князем Матеушем — стоял на крепостной стене и смотрел вниз, на бесчисленные огни вражеского лагеря. Костры горели ровными рядами, как звезды, упавшие на землю. Тысячи костров. Десятки тысяч воинов.

— Княже, — голос справа принадлежал старому воеводе Ратибору, чье лицо было изрезано шрамами, как старая карта, — вторую седмицу стоят. Не штурмуют. Ждут.

— Знаю, — ответил Матеуш. — Ждут, когда голод сделает их работу.

— В городе запасов на месяц. Не больше.

— Я знаю, Ратибор.

Внизу, у подножия стены, что-то шевельнулось. Матеуш напряг зрение. Человеческая фигура, прижимаясь к камням, кралась вдоль стены к воротам.

— Смотри, — тихо сказал он.

Ратибор прищурился, потом выругался сквозь зубы:

— К воротам идет. К малым. Значит, знает, что пост будет пуст.

Они сбежали вниз по узкой лестнице. Стража у малых ворот действительно спала. Трое здоровых парней, положив головы на сложенные руки, мирно посапывали.

— Сопливые щенки, — прошипел Ратибор.

— Потом, — остановил его Матеуш. — Сначала он.

Человек уже подбирался к воротам. В руке у него блеснул ключ. Он возился с замком, когда тяжелая рука князя опустилась ему на плечо.

— Далеко собрался, воевода?

Человек дернулся, попытался вырваться, но Ратибор уже подхватил его с другой стороны. В свете факела Матеуш разглядел лицо. Молодой, лет двадцати пяти, с тонкими усиками и испуганными глазами. Младший воевода Борислав.

— Объяснись, — сказал князь.

Тот молчал.

— Я спрашиваю, куда ты шел?

— К ним, — выдохнул Борислав. — К князю Святозару.

— Предатель, — Ратибор выплюнул это слово. — Княже, позволь, я сам. По обычаю — со стены скинуть.

Вокруг собирались воины. Сонные, злые, они смотрели на Борислава с ненавистью.

— По обычаю, — повторил Матеуш задумчиво. — По обычаю — смерть. Медленная и страшная.

— Да! — выкрикнул кто-то из толпы. — На стену его!

— На стену! — подхватили другие.

Борислав побелел, но молчал. Только губы дрожали.

— Зачем? — спросил Матеуш. Он наклонился к предателю, заглянул в глаза. — Зачем ты хотел перейти к ним?

Молчание.

— Говори, — Ратибор тряхнул его за плечо.

— Там... там моя семья, — выдавил Борислав. — Жена, дети. В плену у них. Еще в первый день захватили. Мне письмо скинули стрелой. Если перейду — отпустят. Если нет — убьют.

Толпа притихла.

— Почему не сказал мне?

— А что бы ты сделал? — Борислав вдруг поднял глаза, и в них блеснула отчаянная злость. — Выкупил бы? Обменял? У тебя своих забот полон рот. Ты нас сюда привел, в эту западню, обещал славу, а кормишь пустыми речами. Уже вторую неделю сидим, ждем, когда сдохнем. А у меня дети там! Малые!

Он замолчал, тяжело дыша. Толпа молчала. Ратибор ослабил хватку.

— Ты знал, — сказал Матеуш медленно, — что, перейдя к ним, ты откроешь ворота? Что за тобой хлынут войска? Что погибнут все, кто здесь стоит? Ты знал это?

— Знал, — голос Борислава упал до шепота. — Но я думал, что они возьмут город быстро. Что многих не убьют. Что мои дети останутся живы. Я выбирал между чужими и своими. Я выбрал своих.

— Своих, — повторил Матеуш. — А эти, — он обвел рукой толпу воинов, — эти чужие?

Борислав молчал.

В тишине было слышно, как потрескивают факелы. Где-то далеко, во вражеском лагере, запел петух. Скоро рассвет.

— Княже, — Ратибор шагнул вперед, — решение нужно принимать. Люди ждут.

Матеуш кивнул. Он стоял, опираясь на посох — тот самый, с серебряным волком, — и чувствовал, как тяжесть этого решения давит на плечи.

— По обычаю, — начал он, и толпа затаила дыхание, — предателя казнят. Медленно. Чтобы другим неповадно было.

Борислав закрыл глаза.

— Но, — продолжил Матеуш, и в голосе его появилась новая нота, — обычай писан для мира, в котором люди не выбирают между смертью своих детей и смертью товарищей. Мы не в том мире.

Толпа загудела.

— Я не прощаю, — Матеуш повернулся к Бориславу. — Ты хотел уйти к врагу. Ты готов был предать всех нас ради своей семьи. Я не казню тебя. Но и оставить здесь не могу. Ты пойдешь прочь. Один. Без оружия. Без припасов. Туда, — он махнул рукой в сторону темного леса, — в Забытые топи. Где, говорят, водятся духи и пропадают люди. Если выживешь — значит, боги тебя простили. Если нет — значит, нет.

Борислав открыл глаза. В них было недоверие, надежда и ужас одновременно.

— Отведите к северным воротам. Выведите за стену. И запомните все: этот человек мертв для нас. Если кто-то встретит его после сегодняшней ночи — убьет, как врага.

Борислава повели. Он шел, спотыкаясь, оглядываясь, но Матеуш уже не смотрел на него. Он смотрел на восток, где небо начинало светлеть.

— Княже, — Ратибор подошел близко, заговорил тихо, — зачем? Он предатель. Его надо было казнить. Люди не поймут.

— Люди поймут то, что им объяснят, — ответил Матеуш. — Скажешь им: князь милостив. Скажешь: он пожалел отца семейства. Скажешь что угодно, но так, чтобы они запомнили: их князь не убивает без разбора, даже предателей.

— А если он вернется? С подмогой?

Матеуш покачал головой:

— Не вернется. Я там был, Ратибор. Топи не прощают. Он выбрал семью — теперь пусть выбирается сам.


* * *

Матвей проснулся резко, будто вынырнул из воды. Сердце колотилось, на лбу выступил пот. Он сел на кровати, пытаясь отделить сон от яви.

Князь Матеуш. Осада. Предатель Борислав. И он сам, отпустивший предателя в топи.

— Бред, — сказал он вслух. — Просто бред от усталости.

Но мысль не отпускала. Что-то в этом сне было важное. Какое-то решение, которое он подсмотрел там, в осажденном городе, и теперь должен был применить здесь.

Телефон зазвонил. Семь утра. Ирина.

— Матвей Сергеевич, в новостях новая волна. Пишут, что наш склад на юге города горел три года назад и что мы якобы заплатили пожарным, чтобы замять.

— Чушь.

— Они публикуют списки наших клиентов, которые ушли к Сергею Петровичу. С комментариями, что это начало конца.

— Хорошо. Соедините с дядей Мишей.

Старик ответил после первого гудка:

— Матвей, я все видел. Работают красиво. Но у меня есть для тебя Володя из «Городских ведомостей». Помнишь, он десять лет назад про коррупцию в мэрии писал?

— Помню.

— Он сейчас в маленькой газетке, пишет правду. Я с ним поговорил. Он готов встретиться. Говорит, если у тебя есть документы, он напишет. Не за деньги. За правду.

— Где? Когда?

— Сегодня в час. В кафе на набережной, «Волна». Приходи один.

— Спасибо, дядя Миша.

— Просто победи. Я в тебя верю.


* * *

Кафе «Волна» на набережной действительно было старым. Матвей помнил его еще с девяностых. Теперь здесь было пусто, пахло сыростью, в углу дремала пожилая официантка.

Володя сидел у окна, спиной к стене. Привычка старого журналиста. Он был худым, небритым, в потертом пиджаке, но глаза смотрели остро, цепко.

— Матвей Сергеевич, — кивнул он. — Садитесь.

— Спасибо, что согласились встретиться.

— Миша сказал, у вас дело серьезное. Чтобы вот так, в открытую, через все СМИ сразу — это уровень. Кто?

— Борис Григорьевич.

Володя присвистнул:

— Серьезный дядя. Я о нем слышал. Он многих топил. Никто не выплыл.

— Я буду первым.

— Мне нужны факты. Документы.

Матвей положил на стол папку.

— Здесь акты всех проверок за последние пять лет. Заключения независимых экспертов. Договоры с клиентами, которые сегодня ушли к моему бывшему партнеру. И копия письма Бориса Григорьевича моему партнеру. Там черным по белому: условия перехода, гарантии, обещания.

Володя поднял брови:

— Это же компромат высшей пробы. Откуда?

— Не спрашивайте. Просто используйте.

Журналист усмехнулся:

— Вы рисковый человек.

— Меня уже обвиняют во всем. Одним пунктом больше, одним меньше — какая разница?

— Логично. — Володя закрыл папку. — Я напишу. Но предупреждаю: это война. Борис Григорьевич не простит.

— Я понимаю.

— Статья выйдет послезавтра. В утреннем выпуске.

Они пожали руки.


* * *

Вечером того же дня Матвей сидел в кабинете, когда вошел начальник службы безопасности.

— Матвей Сергеевич, проблема. В отделе продаж.

— Что именно?

— Руководитель отдела уходит. И забирает команду.

— К Борису?

— Туда. Из двенадцати согласились десять. Двое отказались, они ждут внизу.

— Пусть поднимутся.

Через пять минут в кабинете стояли молодые парень и девушка. Лет по двадцать пять, испуганные, но старающиеся держаться.

— Рассказывайте, — сказал Матвей.

Парень, Денис, заговорил первым:

— Матвей Сергеевич, мы не хотели уходить. Честно. Но Сергей Витальевич сказал, что компания разваливается, что вы скоро закроетесь, что Борис Григорьевич предлагает всем, кто перейдет сейчас, двойной оклад.

— И вы поверили?

Девушка, Лена, подняла глаза:

— А что нам было делать? Мы смотрели новости. Там про вас такое пишут... Мы не знали, чему верить. Сергей Витальевич сказал, что вас посадят.

— Меня не посадят. Потому что я ничего не нарушал. А то, что пишут в новостях, — это заказ Бориса Григорьевича. Вы понимаете? Заказ. Оплаченный.

Денис и Лена переглянулись.

— Я не буду вас уговаривать, — сказал Матвей. — Если хотите уйти — уходите. Я даже претензий предъявлять не буду. Но если останетесь — обещаю: через полгода вы будете на тех же должностях, с теми же окладами, но с чистой совестью.

— Мы останемся, — сказала Лена тихо.

Когда они ушли, Матвей подошел к окну. Внизу отъезжали машины. Люди разъезжались по домам. Обычный вечер. Только внутри было странное чувство — будто он только что принял важное решение.

Как во сне. Как тот князь, отпустивший предателя в топи.

— Борислав, — сказал он вслух. — Интересно, выжил ли ты там?

Телефон зазвонил. Номер незнакомый.

— Матвей Сергеевич? Вас беспокоят из следственного управления. Завтра в десять утра мы ждем вас для дачи показаний по факту налоговых нарушений. Явка обязательна.

— Я приду, — ответил Матвей.


* * *

Он не спал всю ночь.

Сначала разбирал документы, которые могли понадобиться в следственном. Потом звонил адвокатам — тем двум, что еще не сбежали. Потом писал ответы на письма.

Под утро, когда за окном начало сереть, Матвей откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Всего на минуту.

И сразу пришел сон.

...Он снова стоял на стене. Внизу горел вражеский лагерь — десятки костров, сотни факелов, тысячи людей, готовящихся к штурму.

— Княже, — Ратибор стоял рядом, — идут.

— Вижу.

Войско князя Святозара выстраивалось перед стенами. Тяжелая пехота в центре, лучники по флангам, конница в резерве.

— Сколько их? — спросил Матеуш.

— Тысяч десять. У нас — три.

— Значит, будем драться.

— Княже, может, попробуем договориться? Откупиться?

— Не возьмут. Святозар хочет не золота. Он хочет крови. Моей крови. И города.

Внизу, в городе, звонили колокола. Жители собирались в храмах, молились. Воины занимали места на стенах.

— Ты веришь в победу? — спросил Ратибор.

Матеуш помолчал:

— Я верю в людей. В этих, — он кивнул на воинов, — в тех, кто молится в храмах, в женщин, которые готовят еду для раненых. Если они выстоят — выстоим и мы. Если дрогнут — пропали.

Внизу затрубили рога. Вражеское войско двинулось.

— Пошли, — сказал Матеуш. — Встретим их.


* * *

В следственном управлении его ждали. Двое молодых следователей и один постарше, с сединой в висках.

— Матвей Сергеевич, — начал тот, что сидел за столом, — мы пригласили вас для дачи показаний. У нас есть информация, что ваша компания занижала налогооблагаемую базу.

— Это ложь. У меня есть все документы.

— Документы можно подделать.

— Можно. Но мои подлинные.

Он положил на стол папку. Следователь открыл, пролистал, нахмурился. Переглянулся со старшим.

— Хорошо, — сказал следователь. — Мы проверим. Но есть и другие вопросы. По поводу пожара на складе. Есть свидетель, который утверждает, что вы давали взятку.

— Ложь. Свидетель анонимный?

— Анонимный.

— Анонимный свидетель в уголовном деле? Вы серьезно?

Следователь покраснел. Старший подал голос:

— Матвей Сергеевич, вы же понимаете, что мы не просто так вас вызвали. У нас есть указание сверху. Вас хотят посадить.

— Честность, — сказал Матвей. — Редкое качество для следователя.

— Я не всегда был следователем. — Старший посмотрел ему в глаза. — Я был опером в девяностых. И знаю: когда человека топят так открыто, как вас, значит, он кому-то сильно мешает. Борис Григорьевич — тот еще фрукт. И если он так хочет вашей крови, значит, вы для него опасны.

— Я не опасен. Я просто не хочу уходить.

— Вот именно. Найдите хорошего адвоката. И готовьтесь к долгой войне. Потому что это только начало.


* * *

Статья Володи вышла в среду утром.

Матвей читал ее в телефоне, сидя в машине перед офисом. Заголовок был простым и убийственным: «Кто заказывает музыку? Или как Борис Григорьевич топит конкурентов».

Дальше шли факты. Документы. Выдержки из письма к Сергею Петровичу. Сравнение дат: когда начались проверки, когда вышли первые статьи, когда ушли первые клиенты. Все было разложено по полочкам, аккуратно, профессионально.

В конце был вывод: «Компания „Матеуш-Строй“ стала жертвой заказной информационной кампании. Цель — устранение конкурента с рынка. Заказчик — известный в городе бизнесмен Борис Григорьевич».

Дальше шли факты. Документы. Выдержки из письма к Сергею Петровичу. Сравнение дат: когда начались проверки, когда вышли первые статьи, когда ушли первые клиенты. Все было разложено по полочкам, аккуратно, профессионально.

В конце был вывод: «Компания „Матеуш-Строй“ стала жертвой заказной информационной кампании. Цель — устранение конкурента с рынка. Заказчик — известный в городе бизнесмен Борис Григорьевич».

Телефон зазвонил через пять минут.

— Матвей, ты видел? — голос дяди Миши дрожал от возбуждения. — Это бомба!

— Вижу. Володя молодец.

— Мне уже звонят из трех изданий, просят комментарий. Хотят перепечатать!

— Пусть лучше пишут свои расследования.

Второй звонок — Ирина:

— Матвей Сергеевич, звонят из трех сетей, которые вчера приостановили сотрудничество. Говорят, готовы возобновить. Извиняются.

— Примите извинения. И подготовьте новые договоры.

— Еще звонят из налоговой. Плановая проверка отменяется. Ошибка в графике.

— Ошибка, — усмехнулся Матвей.

Третий звонок — неизвестный номер.

— Матвей Сергеевич, это Сергей Петрович. Можно поговорить?

Матвей помолчал.

— Я ошибся, — сказал Сергей Петрович. — Борис меня обманул. Мои клиенты уходят обратно к вам. Я остался ни с чем.

— Ты хотел выжить. Я понимаю.

— Ты прощаешь?

Матвей посмотрел в окно. Там, за стеклом, шумел город, ехали машины, спешили люди. Обычная жизнь. В которой иногда приходится выбирать между смертью своих детей и предательством товарищей.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Я не бог. Но я помню, что сам когда-то отпустил предателя в топи. И он, кажется, выжил. Может быть, и ты выживешь. Не звони мне больше.


* * *

Прошла неделя. Потом вторая. Информационная война затихла. Борис Григорьевич молчал, проверки прекратились. Но Матвей знал: это не конец. Это затишье перед новым штурмом.

В одну из ночей ему снова приснился князь Матеуш.


...Осада продолжалась. Три недели враг стоял у стен. Три недели защитники отбивали штурмы, хоронили убитых, лечили раненых. Запасы еды кончались, люди устали, но держались.

— Княже, — Ратибор вошел в шатер, — гонец от Святозара.

— Зови.

Гонец был молодой, надменный, в богатых доспехах. Он бросил на стол свиток.

— Князь Святозар предлагает вам сдаться. Обещает сохранить жизнь всем, если вы откроете ворота. Если нет — через три дня будет штурм. И тогда пощады не ждите.

Матеуш развернул свиток, прочитал. Потом посмотрел на гонца:

— Передай своему князю: мы не сдадимся. У нас есть чем ответить.

— Чем? — усмехнулся гонец. — У вас кончается еда. У вас мало людей.

— Этим, — Матеуш кивнул Ратибору.

Старый воевода вышел и через минуту вернулся с небольшим мешочком. Развязал — и на стол посыпались золотые монеты. Много.

— Что это? — гонец нахмурился.

— Золото. Мы нашли его в старых подвалах. Клад предков. На это золото мы купим еду. На это золото мы наймем новых воинов. На это золото мы подкупим твоих же солдат. Понял?

Гонец побледнел.

— Передай Святозару: мы не сдадимся. А теперь убирайся.

Гонец ушел. Ратибор посмотрел на князя с уважением:

— Ловко ты его. Но золото-то откуда?

— Нет никакого золота. Это фальшивка. Медяшки, покрытые краской. Но он не знает. И Святозар не узнает. А пока они будут гасить панику в своем лагере, мы получим время.

— Время для чего?

— Для того, чтобы придумать, как выжить.


* * *

Матвей проснулся с улыбкой. Сон оставил после себя ощущение силы.

В офисе его ждала Ирина:

— Матвей Сергеевич, Борис Григорьевич объявил, что уходит с рынка. Сворачивает все проекты в городе. Говорят, у него проблемы с федеральными структурами. Его партнеры испугались скандала и вышли из бизнеса.

Матвей подошел к окну. Внизу парковались машины сотрудников. Люди шли на работу.

— Значит, выжили, — сказал он тихо.

— Что?

— Ничего. Это я так. Себе.


* * *

Вечером он сидел в кафе «Волна» с Володей и дядей Мишей. Пили коньяк, закусывали лимоном, молчали.

— Ты знаешь, — сказал Володя, — я ведь думал, что проиграем. Когда статья вышла, мне звонили, угрожали, предлагали деньги. Я думал — все, конец.

— А что случилось?

— А ничего. Я просто вспомнил, зачем я в этой профессии. Не для денег. Для правды.

Дядя Миша поднял рюмку:

— За правду. И за тех, кто ее говорит.

— За тех, кто ее говорит, — повторил Матвей.

Они выпили. За окном шумела набережная, сверкали огни, гуляли люди.

Матвей вышел на улицу. Ночной воздух пах морем и свободой.

Дома, перед сном, он посмотрел на звезды. Где-то там, в другом мире, князь Матеуш все еще стоял на стене, отражая штурмы и принимая трудные решения. А здесь, в этом мире, Матвей Сергеевич просто жил дальше.

— Спасибо, князь, — сказал он тихо. — Ты научил меня главному: иногда простить предателя важнее, чем казнить. И иногда золото может быть фальшивым, но вера — настоящей.

Он лег и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новая битва. Новая жизнь.

А сон придет снова. И князь Матеуш снова будет стоять на стене, глядя в бескрайнюю ночь, полную врагов и опасностей. И снова будет принимать решения, от которых зависит жизнь сотен людей.

И может быть, в одном из этих снов он увидит Матвея. И улыбнется ему. Как старому другу. Как брату по оружию. Как тому, кто тоже прошел через осаду и выжил


## Глава 9.


День, когда заморозили счета, начался как обычно.

Матвей приехал в офис к девяти, выпил кофе, просмотрел почту. Ирина принесла бумаги на подпись, бухгалтерия прислала отчет за прошлый месяц. Всё было спокойно. Даже слишком спокойно после той информационной бури, что отгремела неделю назад.

В одиннадцать позвонил главный бухгалтер.

— Матвей Сергеевич, — голос у него был странный, сдавленный, — у нас проблема. Счета заблокированы.

— В смысле заблокированы? — Матвей отложил ручку. — Налоговая сняла арест еще позавчера. Я сам видел бумаги.

— Это не налоговая. Это... — бухгалтер запнулся, — это по заявлению Бориса Григорьевича. Он подал иск о взыскании убытков за срыв поставок. На триста миллионов. Суд наложил обеспечительные меры.

Матвей медленно положил трубку.

Триста миллионов. Срыв поставок. Борис Григорьевич не просто топил — он бил наверняка, туда, где больно. Без денег на счетах компания не могла платить по контрактам, не могла закупать материалы, не могла платить зарплату.

А зарплата была послезавтра.

— Ирина, — нажал он кнопку селектора, — соедините меня с адвокатами. С обоими.

— Матвей Сергеевич, один уже звонил. Сказал, что выходит из дела. У него... э... давление.

— Давление, — усмехнулся Матвей. — У всех давление. Ладно, соедините с тем, кто остался.

Адвокат, пожилой еврей с усталыми глазами, которого дядя Миша рекомендовал еще в девяностых, ответил сразу.

— Слышал, Матвей Сергеевич. Красиво работает Борис Григорьевич. Обеспечительные меры — это классика. Пока будете судиться — а это месяцы, — компания умрет.

— Что делать?

— Два пути. Первый — найти триста миллионов и внести на депозит суда. Тогда снимут арест. Второй — оспаривать обеспечительные меры. Но это время. А времени у вас нет.

— Триста миллионов, — повторил Матвей. — Где я их возьму?

— Продавайте активы. Быстро. С дисконтом. Деньги нужны сегодня-завтра.

Матвей закрыл глаза. Активы. То, что он собирал пятнадцать лет. Склад на юге города. Два земельных участка под застройку. Доля в торговом центре. Всё это сейчас придется продавать за бесценок, потому что время работает против него.

— Понял, — сказал он. — Спасибо.

— Держитесь, Матвей Сергеевич. Я с вами.


***

Склад на юге города ушел за полцены за три часа.

Покупатель — подставная фирма, Матвей это знал, но выбирать не приходилось. Деньги поступили на счет, он перевел их в банк, получил справку для суда. К вечеру арест сняли.

Но это была пиррова победа.

Матвей сидел в кабинете и смотрел на цифры. После продажи склада компания потеряла возможность хранить материалы. После продажи участков — возможность строить новое жилье. После продажи доли в торговом центре — пассивный доход, который кормил офис в трудные месяцы.

— Матвей Сергеевич, — Ирина заглянула в дверь, — там сотрудники спрашивают. Зарплата будет?

— Будет, — ответил он. — Завтра будет.

Она кивнула и ушла. Матвей посмотрел на телефон. Двадцать пропущенных. Половина — от партнеров, которые хотели знать, выживет ли компания. Половина — от журналистов, которые хотели знать, будут ли новые скандалы.

Он набрал номер дяди Миши.

— Слышал, — сказал старик вместо приветствия. — Склад продал?

— Продал.

— Правильно. Жизнь дороже. Что дальше?

— Не знаю. Борис не успокоится.

— Не успокоится. Он теперь тебя до конца давить будет. Ты его публично опозорил, партнеры от него отвернулись. Он хочет крови.

— Пусть хочет, — сказал Матвей. — Я не сдамся.

— Знаю. Потому и держусь с тобой. Ладно, бывай. Завтра позвоню.

Матвей положил трубку и посмотрел в окно. Вечерело. Внизу зажигались фонари, люди спешили домой. Обычная жизнь. Которая для него превратилась в осаду.


***

Сон пришел тяжелый, вязкий.

...Матеуш стоял на стене. Не на командном пункте, не в башне, откуда удобно наблюдать, — а прямо на зубцах, среди простых воинов. Плащ его, когда-то расшитый серебром, теперь был запачкан глиной и кровью. Шлем он снял и повесил на пояс — мешал смотреть.

Внизу ревело войско Святозара. Тысячи глоток орали боевые кличи, тысячи ног топали по мерзлой земле, тысячи мечей сверкали в лучах зимнего солнца.

— Идут! — закричал кто-то слева.

— Лучники, готовьсь! — рявкнул Ратибор откуда-то из-за спины.

Первая волна накатила как море. Воины в кольчугах, с лестницами, с топорами, с факелами — они бежали к стене, и земля дрожала под их ногами.

— Камни! — крикнул Матеуш. — Тащите камни!

Он и сам схватил булыжник размером с человеческую голову, размахнулся и швырнул вниз. Камень ударил одного из нападавших в плечо, тот упал, и его тут же затоптали свои же.

Рядом молодой парень, почти мальчишка, выпустил стрелу, потом еще одну. Руки у него дрожали.

— Целься в тех, с лестницами! — крикнул Матеуш. — Видишь? Которые лестницы несут? Бей по ним!

Парень кивнул, прицелился, выстрелил. Один из врагов упал, лестница грохнулась на землю.

— Молодец! — Матеуш хлопнул его по плечу. — Еще!

Внизу уже приставляли лестницы. Тяжелые, с железными крючьями на концах, они впивались в камень стен, и враги лезли наверх, как муравьи.

— Лей смолу! — закричал кто-то.

— Нет смолы! Вчера кончилась!

— Тогда кипяток!

— И кипятка нет! Дрова сырые!

Матеуш выругался сквозь зубы. Зима, проклятая зима, всё промерзло, всё отсырело. Даже костры еле горели.

— Копья! — крикнул он. — Отталкивай лестницы!

Сам подбежал к ближайшей, уперся в перекладину, напрягся. Лестница была тяжелая, на ней уже лезли трое, и она не поддавалась.

— Давай вместе! — рядом встал Ратибор, потом еще двое.

Они налегли разом, и лестница медленно, скрипя, поехала в сторону, потом рухнула вниз, увлекая за собой людей.

— Есть! — выдохнул Матеуш.

Но радоваться было некогда. Справа уже лезли новые, слева кто-то упал, сраженный стрелой, и его место надо было занять.

Матеуш метался по стене, как простой десятник. Где не хватало людей — становился сам. Где раненый не мог идти — подхватывал и тащил вниз, к лекарям. Где кончались камни — бежал к запасникам, тащил тяжелые булыжники, сбрасывал вниз, снова бежал.

Он не заметил, как сбил руки в кровь. Не заметил, как порвал плащ об острый камень. Не заметил, как стрела пролетела в волосах, вырвав несколько прядей.

В какой-то момент рядом упал молодой парень, тот самый, которому он советовал целиться. Стрела вошла ему в шею, кровь хлестала фонтаном, и парень смотрел на Матеуша огромными, уже стекленеющими глазами.

— Держись! — Матеуш прижал рану рукой, но кровь текла сквозь пальцы. — Лекаря! Позовите лекаря!

Лекарь прибежал через минуту, но было поздно. Парень умер.

Матеуш сидел рядом с ним, весь в крови, и смотрел на молодое лицо, уже начинавшее бледнеть. Потом встал, вытер руки о плащ и пошел дальше.

Потому что штурм продолжался.


***

Штурм отбили к вечеру.

Враги отступили, оставив у стен сотни тел. Защитники падали от усталости, многие тут же, на стене, засыпали мертвым сном. Другие спускались вниз, к кострам, к теплу, к еде.

Матеуш сидел на ступенях лестницы, ведущей на стену, и смотрел, как люди тащат раненых. Носилки с теми, кто еще дышал, и носилки с теми, кто уже нет. Их было много. Очень много.

— Княже, — Ратибор опустился рядом, — ты как?

Матеуш поднял на него глаза. Старый воевода вздрогнул — таким он князя еще не видел. Усталым, грязным, с пустыми глазами, в плаще, похожем на тряпку.

— Нормально, — ответил Матеуш. — Сколько наших?

— Тридцать семь убитых. Сотня раненых.

— У них?

— Тысячи полторы. Может, две.

Матеуш кивнул. Обычная арифметика осады. За каждого своего — десяток чужих. Но своих жалко больше.

— Княже, — Ратибор помялся, — люди спрашивают. Ты сегодня... ты был на стене. Как простой воин. Это... это не по чину. Князь должен командовать, а не камни таскать.

— Князь должен быть там, где нужен, — ответил Матеуш. — Сегодня я был нужен на стене.

— Но если бы ты погиб?

— Если бы я погиб, вы бы выбрали нового князя. А эти, — он кивнул на носилки с ранеными, — эти уже не выберут ничего. Они уже выбрали.

Ратибор замолчал. Потом сказал тихо:

— Ты странный князь, Матеуш. Добрый. Слишком добрый.

— Я не добрый, — покачал головой Матеуш. — Я просто помню, что они — люди. А люди хотят жить.

Внизу, у подножия лестницы, появилась фигура в длинном балахоне. Старый травник, которого в городе звали просто Ведагор, поднимался медленно, опираясь на посох.

— Княже, — поклонился он, — можно слово?

— Говори.

Ведагор подошел ближе, присел на корточки, заговорил тихо, чтобы не слышали другие:

— Княже, я смотрел на небо. И на землю. И на ветер.

— И что?

— Оттепель будет. Завтра или послезавтра. Тепло придет, снег растает, все ручьи вздуются.

Матеуш нахмурился:

— Хорошо или плохо?

— И так, и так. — Ведагор почесал бороду. — Для нас — плохо. Стены отсыреют, камни станут скользкими, лестницы будут лучше держаться. Для них — тоже плохо. Лагерь их в низине, все затопит. Дороги развезет, подвоз припасов станет невозможен.

— Значит, если они не возьмут город в ближайшие дни — уйдут?

— Могут уйти. А могут и остаться. Если Святозар упрямый, останется. Будет ждать, пока земля подсохнет. А это месяц, не меньше.

Матеуш задумался. Месяц осады — это смерть. Еды не хватит.

— Что делать?

— Я думал об этом, княже. — Ведагор оглянулся, понизил голос еще больше. — Есть у меня одна мысль. Но нужен совет с тем, кто понимает в камне и дереве. С оружейником нашим, с Кузьмой.

— Кузьма? Он же старый, еле ходит.

— Он старый, но голова у него варит. Если кто и знает, как нам продержаться, так это он.

Матеуш кивнул:

— Приведи его. Тайно. Ночью. В мою горницу. Никто не должен знать.

— Сделаю, княже.

Ведагор ушел так же тихо, как появился. Ратибор проводил его взглядом, спросил:

— Чем это он тебя заинтересовал?

— Оттепель будет, — ответил Матеуш. — И мне нужно подумать, что делать.


***

Ночью в горнице князя собрались трое.

Сам Матеуш сидел у стола, на котором горела одна-единственная свеча. Напротив него — Ведагор, старый травник с хитрыми глазами, и Кузьма, оружейник, которому было уже за семьдесят, но руки еще помнили молот и наковальню.

— Рассказывай, — сказал Матеуш Ведагору.

Тот разложил на столе кусок бересты, на котором углем была нарисована карта.

— Вот здесь наш город. Вот здесь лагерь Святозара. В низине, у реки. Сейчас река замерзла, по льду можно ходить. Но если оттепель...

— Лед тронется, — перебил Кузьма. — Река вздуется, зальет низину. Они окажутся в воде.

— Именно, — кивнул Ведагор. — Но это не всё. Я смотрел на склоны. Вон там, — он ткнул пальцем в карту, — над их лагерем, есть старые осыпи. Если ударить по ним чем-то тяжелым, они могут сойти.

— Осыпи? — Матеуш нахмурился. — Ты хочешь устроить обвал?

— Не я. Природа. Нам нужно только помочь ей немного.

Кузьма почесал затылок:

— Я понял, о чем он. Если наверху, над осыпями, развести костры, земля прогреется, снег растает быстрее, и всё поползет вниз. Прямо на их лагерь.

— А если не поползет?

— Тогда мы просто погреемся у костров, — усмехнулся Кузьма. — Хуже не будет.

Матеуш встал, подошел к окну. Внизу, во вражеском лагере, горели костры. Тысячи костров. Десятки тысяч людей.

— Сколько нужно людей, чтобы развести костры наверху?

— Человек двадцать, — прикинул Кузьма. — Но они должны знать горы. Не городские, а настоящие горцы, которые по осыпям лазать умеют.

— Есть такие?

— Есть, — ответил Ведагор. — Я знаю троих охотников. Они за мясом в горы ходят, там каждый камень знают.

— Хорошо. — Матеуш повернулся к ним. — Готовьте людей. Завтра ночью, если оттепель начнется, пойдете. Но чтобы никто не знал. Никто. Поняли?

— Поняли, княже.

— И еще, — добавил Матеуш, — если обвал не сработает, мы должны быть готовы к новому штурму. Что у нас с оружием?

Кузьма вздохнул:

— Плохо, княже. Мечей хватает, но топоры тупые, копья ломаются. Смазки для луков нет, тетивы рвутся. А главное — камни. Мы все камни со стен побросали. Новые нужны.

— Где взять?

— Разбирать дома. Крайние, у стен. Те, где люди уже ушли в центр.

Матеуш помолчал. Разобрать дома — значит, оставить людей без крова. Даже если они ушли в центр, их дома — это их жизнь.

Другого выхода нет, — сказал Кузьма, будто прочитав его мысли. — Или дома, или головы.

— Хорошо, — кивнул Матеуш. — Завтра начинайте. Но людей предупредите: мы потом всё восстановим. Я обещаю.

Кузьма и Ведагор переглянулись. Обещания князя в осаде — это как ветер. Может сбыться, а может и нет. Но выбора не было.

— Сделаем, княже, — сказал Кузьма.


***

Матвей проснулся от того, что затекло плечо.

Он спал сидя, в кресле, так и не раздевшись после вчерашнего. Телефон разрывался — Ирина звонила уже в пятый раз.

— Да, — ответил он хрипло.

— Матвей Сергеевич, приезжайте скорее. Тут... тут какие-то люди. Говорят, что они теперь собственники. Что офис их.

Матвей вскочил, чуть не уронив кресло:

— Что?!

— Приехали с утра, человек двадцать. В черной форме, как охрана. С ними юрист, показывает какие-то бумаги. Говорит, что купили долги компании и теперь имеют право на залог. На офис.

— Я сейчас буду.

Он набрал Виктора Ивановича, начальника службы безопасности:

— Виктор, что у нас?

— Я уже здесь, Матвей Сергеевич. Картина такая: приехали с документами от фирмы-однодневки. Говорят, что выкупили долг перед Борисом Григорьевичем. А долг обеспечен залогом офиса. Пытаются войти.

— У них есть решение суда?

— Показывают какое-то. Но я не эксперт, не разберу.

— Держите их на входе. Никого не пускать. Я буду через двадцать минут.

Матвей выбежал из дома, прыгнул в машину. По пути набрал адвоката.

— Слышал уже, — сказал тот. — Это рейдерский захват. Классическая схема: покупают долг, предъявляют бумаги, заходят с охраной, захватывают документы, меняют замки. К моменту, когда суд разберется, компания уже мертва.

— Что делать?

— Держать оборону. Физически не пускать. Если они войдут — всё, конец. Я выезжаю, буду через час. Продержитесь?

— Продержимся.


***

У офиса уже собралась толпа.

Человек двадцать в черной форме стояли у входа, перекрывая проход. С ними — юрист в дорогом костюме, с портфелем, с надменным лицом. Напротив них — Виктор Иванович с тремя охранниками. Соотношение сил — двадцать против четырех.

— Матвей Сергеевич! — Виктор облегченно выдохнул, увидев его.

Матвей подошел к юристу:

— В чем дело?

— Матвей Сергеевич, — юрист улыбнулся, но улыбка была холодной, как лезвие ножа, — у меня есть все документы, подтверждающие право моих клиентов на залог вашего офиса. Мы просим открыть помещение для описи имущества.

— Покажите документы.

Юрист протянул папку. Матвей пролистал. Бумаги выглядели убедительно: договор цессии, решение суда о наложении взыскания, исполнительный лист. Одна проблема — суд, который выдал эти бумаги, находился в другом городе, и Матвей о нем никогда не слышал.

— Это подделка, — сказал он спокойно.

— Это законные документы, — оскалился юрист. — И если вы не пустите нас добром, мы зайдем силой. У меня есть постановление о содействии судебным приставам.

Он махнул рукой, и из-за угла выехал микроавтобус, из которого высыпали еще человек двадцать. Теперь их было сорок.

— Виктор, — тихо сказал Матвей, — вызывай всех, кто есть. Бухгалтерию, менеджеров, продажников. Всех мужиков.

— Понял.

Через пять минут у входа собралось человек пятнадцать сотрудников. Кто-то сжимал в руках бейсбольную биту, кто-то — монтировку, кто-то просто стоял с голыми руками, но с решительным видом.

— Сорок против пятнадцати, — усмехнулся юрист. — Неравный бой.

— Это не бой, — ответил Матвей. — Это моя собственность. И вы войдете сюда только через мой труп.

Юрист посмотрел на него с интересом:

— Вы понимаете, что говорите? Это статья. Препятствие правосудию.

— А вы понимаете, что вы рейдеры? — Матвей шагнул вперед, и юрист почему-то отступил. — Что ваши бумаги — липа? Что Борис Григорьевич заплатил вам за захват, а вы даже не проверили, законно ли это?

— У нас всё законно, — юрист оглянулся на своих, ища поддержки.

— Тогда идите в суд, — Матвей говорил громко, чтобы слышали все — и его люди, и чужие. — Получите настоящее решение. А пока — убирайтесь.

Он повернулся к ним спиной и пошел к входу.

— Стоять! — крикнул кто-то из черных.

Матвей обернулся. К нему шел здоровенный детина, явно главный у этих ребят. Лицо в шрамах, глаза пустые, руки как кувалды.

— Слышь, начальник, — сказал детина, — ты не борзей. Мы по делу приехали. Или ты нас пускаешь, или мы сами заходим. А если мы сами заходим — можем и нечаянно кого-то задеть.

Матвей посмотрел на него. Потом на своих людей. Пятнадцать против сорока. Соотношение плохое. Но отступать некуда.

— Виктор, — сказал он негромко, — если что, бей по ногам. Валят с ног, а потом уже не встают.

Виктор кивнул. Он был старым военным, знал, что такое рукопашная.

Детина подошел вплотную, навис над Матвеем:

— Ну?

Матвей не отступил. Он смотрел в пустые глаза наемника и вспоминал князя Матеуша. Тот тоже стоял на стене, когда на него шли тысячи. Тоже не отступал.

Детина положил руку ему на плечо, сжал, пытаясь продавить. Матвей не шелохнулся. Только смотрел.

— Руку убрал, — сказал он тихо.

И вдруг детина убрал руку.

— Странный ты, — сказал он. — Не боишься, что ли?

— Боюсь, — ответил Матвей. — Но не тебя.

Детина хмыкнул, повернулся к своим:

— Ладно, мужики, валим. Тут не наш клиент.

— Ты чего? — заорал юрист. — Я плачу!

— Засунь свои деньги знаешь куда? — детина посмотрел на него с презрением. — Я людей ломаю за бабки, но только тех, кто сам ломается. А этот не сломается. Значит, не наш клиент.

Он махнул рукой, и черные начали грузиться обратно в машины. Юрист остался один, с портфелем, с перекошенным лицом.

— Вы пожалеете, — прошипел он Матвею. — Борис Григорьевич так это не оставит.

— Передай Борису Григорьевичу, — сказал Матвей, — что я еще жив. И пока жив — буду драться.

Юрист ушел. Сотрудники выдохнули. Кто-то закурил, кто-то сел прямо на землю — ноги не держали.

— Матвей Сергеевич, — Виктор подошел, покачал головой, — вы как их остановили? Я думал, всё, драка будет.

— Не знаю, — честно ответил Матвей. — Просто вспомнил кое-что.

— Что?

— Сон. Где князь на стене стоял.

Виктор посмотрел на него странно, но ничего не сказал.


***

Вечером Матвей сидел в кабинете и смотрел на пустые экраны мониторов. Компания дышала, но еле-еле. Денег почти не было. Клиентов — треть от прежнего. Сотрудников — половина. А Борис Григорьевич не успокоится.

Телефон зазвонил. Дядя Миша.

— Слышал про сегодняшнее, — сказал старик. — Молодец. Красиво их развернул.

— Это ненадолго, дядя Миша. Они придут снова. С бумагами, с судом, с приставами.

— Придут. Но ты пока держишься. Знаешь, что главное в осаде?

— Что?

— Не пропустить первый штурм. Если отбил первый — считай, половина дела сделана. Дальше враги думают: а может, не стоит с этим связываться? Слишком дорого выйдет.

— А если все-таки свяжутся?

— Тогда отбивай второй. И третий. А там, глядишь, и помощь подоспеет.

Матвей усмехнулся:

— Какая помощь?

— Не знаю. Может, конкуренты Бориса проснутся. Может, федералы заинтересуются. Может, сам Борис оступится. Всякое бывает.

— Дядя Миша, вы оптимист.

— Нет, Матвей. Я реалист. Просто живу долго и видел, как сильные падают, а слабые встают. Всё бывает. Главное — не сдаваться.

— Я не сдаюсь.

— Знаю. Потому и звоню. Ладно, отдыхай. Завтра новый день.

Матвей положил трубку и посмотрел в окно. Вечер опускался на город, зажигались огни, где-то играла музыка. Обычная жизнь. Которая для него была осадой.

Он закрыл глаза и провалился в сон.


***

...Матеуш снова был на стене.

Но теперь всё было по-другому.

Небо обложило тучами, тяжелыми, серыми, из которых сыпалась не снег, а какая-то мерзкая крупа, таявшая на лету. Внизу, во вражеском лагере, было неспокойно. Люди бегали между шатрами, вытаскивали вещи, переносили их повыше. Река, до вчерашнего дня скованная льдом, вздулась, и лед трещал, готовый тронуться.

— Оттепель, — сказал Ведагор, появляясь рядом. — Как я и говорил.

— Люди готовы?

— Готовы. Трое охотников ушли наверх еще затемно. Костры разведут, как только я подам знак.

— Какой знак?

— Красный флаг на башне. Увидят — зажгут.

Матеуш кивнул. Внизу, в лагере Святозара, началось какое-то движение. Воины строились, но не для штурма — для отступления. Князь Святозар выехал на коне, что-то кричал, размахивал мечом.

— Уходят, — сказал Ратибор с надеждой.

— Рано радуешься. Сначала уйдут, потом вернутся. Если мы их сейчас не ударим — вернутся через месяц, с новыми силами.

— А если ударим?

— Тогда может быть...

Матеуш не договорил. Сверху, с горы, донесся глухой рокот. Сначала тихий, потом всё громче, громче, и вдруг земля дрогнула.

— Пошло! — закричал Ведагор.

Огромная масса земли, камней и снега поползла вниз, прямо на лагерь Святозара. Медленно сначала, потом быстрее, быстрее, и вот уже это был настоящий поток, сметающий всё на своем пути.

Воины внизу заметались. Кто-то побежал, кто-то пытался спасти шатры, кто-то просто стоял и смотрел, как смерть приближается.

Обвал накрыл половину лагеря.

Когда пыль осела, Матеуш увидел: шатры смяты, люди погребены, лошади мечутся в ужасе. Святозар стоял на коне, целый, но его войско было разбито.

— Ворота! — крикнул Матеуш. — Открывайте ворота! Выходим!

— Княже, — Ратибор схватил его за руку, — ты чего? У них еще половина войска цела!

— Они в панике. Сейчас или никогда.

Ворота открылись, и конница вылетела в поле. Пехота бежала следом, с топорами, с мечами, с копьями. Крики «ура» смешались с криками ужаса врагов.

Матеуш не пошел в атаку. Он остался на стене, смотрел, как его воины рубят бегущих, как падают знамена Святозара, как сам князь, окруженный телохранителями, уходит на север, бросая обоз и раненых.

— Победа, — выдохнул Ратибор.

— Еще нет, — ответил Матеуш. — Но уже близко.


***

Матвей проснулся от того, что замерз.

Окно в кабинете было открыто, и холодный воздух врывался внутрь, смешиваясь с утренним туманом. Он встал, закрыл окно, посмотрел на часы. Шесть утра. Можно было поспать еще часа два.

Но сон не шел.

Он сидел в кресле, смотрел на серое небо за окном и думал о князе Матеуше. О том, как тот стоял на стене, таскал камни, выносил раненых. О том, как советовался со старым оружейником и хитрым травником. О том, как победил, потому что не побоялся быть не князем, а простым воином.

— Я тоже не побоюсь, — сказал он вслух. — Будь что будет.

Телефон зазвонил. Ирина.

— Матвей Сергеевич, простите, что рано. Но тут такое. Борис Григорьевич... в новостях... его задержали.

Матвей сел прямо:

— Что?!

— По телевизору только что сказали. Экономические преступления, связи с криминалом, подкуп чиновников. У него обыск, его повезли на допрос. Говорят, федералы пришли.

Матвей молчал. Потом спросил:

— Точно?

— Все каналы показывают. Включите.

Он включил телевизор в углу кабинета. Там действительно шли кадры: особняк Бориса Григорьевича, люди в масках, грузовик с документами, сам Борис, которого ведут к машине, закрывая лицо курткой.

— Смотри-ка, — сказал он вслух. — Дядя Миша был прав. Помощь пришла.

Он набрал старика.

— Видел? — спросил дядя Миша без предисловий.

— Вижу.

— Ну что, Матвей, отбил ты осаду. С победой.

— Рано еще. Борис может выйти.

— Может. Но пока он сидит, ты можешь отбить назад своих клиентов, восстановить документы, поднять компанию. Время теперь на твоей стороне.

Матвей посмотрел в окно. Там вставало солнце, пробиваясь сквозь тучи. Первый луч упал на подоконник, осветил пылинки в воздухе.

— Спасибо, дядя Миша. За всё спасибо.

— Не за что. Ты сам. Я только поддерживал словом в трудные минуты.

Они попрощались. Матвей еще посидел, глядя на солнце. Потом встал, надел пиджак и пошел вниз — встречать новый день.

В приемной уже сидела Ирина, взволнованная, но улыбающаяся.

— Матвей Сергеевич, звонят из трех компаний, которые ушли к Борису. Хотят вернуться. Говорят, готовы на любые условия.

— Принимайте. Но условия пусть будут наши.

— Поняла. Еще звонят из банка, говорят, готовы возобновить кредитную линию.

— Хорошо.

Он прошел в кабинет, сел в кресло. На столе лежал вчерашний отчет, который он так и не дочитал. Теперь можно было дочитать.

— Князь Матеуш, — сказал он тихо, — ты там держись. Я тут справлюсь.

За окном шумел город. Начинался новый день. Обычный день, каких много. Но после осады даже обычный день — это победа.


## Глава 10.


В стане врага знали, что проиграли, за три дня до того, как это стало очевидно всем.

Это знание пришло не с донесением разведчиков, не с подсчетом потерь и не с холодным расчетом стратегов. Оно пришло с ветром. С тем самым северным ветром, который сорок дней и ночей налетал на осадные шатры, задувал искры в костры, слепил глаза песком и злостью. Он был их союзником, их оружием, их проклятием — но он был постоянным. Он был данностью, на которую можно было опереться, как пьяный опирается на стену.

А потом ветер умер.

Это случилось не постепенно, не с долгим затиханием, когда порывы становятся реже, а сила слабеет. Нет. В какой-то момент он просто перестал дуть. Воздух замер. Флаги на шестах обвисли, как мокрые тряпки. Дым от костров, еще минуту назад разгоняемый в стороны, вдруг начал подниматься строго вверх, тонкими, почти невидимыми столбами. Тишина, наступившая после сорока дней непрерывного свиста и воя, была оглушительной. Люди выходили из шатров, поднимали лица к небу и молчали, не в силах поверить.

— Это знак, — прошептал кто-то. Шепот разнесся по лагерю быстрее любого крика. — Боги отвернулись от нас.

Старые воины, прошедшие не один поход, пытались шутить, говорили, что ветер просто устал, что завтра вернется. Но в их глазах стоял тот же страх, что и у молодых. Потому что северный ветер не уставал. Северный ветер был таким же вечным, как камни в горах, из которых он приходил. И если он ушел — значит, что-то изменилось в самом устройстве мира.

Первым сдался ветер. Второй сдалась земля.

Дожди, моросившие все сорок дней, вдруг набрали силу. Небо, до того серое и равнодушное, почернело, обрушилось на лагерь потоками воды, каких не видывали даже старики. За три часа лагерь превратился в болото. Шатры промокли насквозь, внутри них текли ручьи. Одежда, постели, припасы — всё пропиталось влагой, отяжелело, начало гнить. Костры разжечь было невозможно — дрова, даже те, что хранились под навесами, отсырели и не хотели гореть. Люди жались друг к другу, пытаясь согреться, но холод пробирал до костей, липкий, въедливый, неотступный.

А вода всё прибывала. Низины, где стояли шатры конюхов и обозников, затопило по колено. Лошади, привязанные к кольям, бились в панике, некоторые сорвались и утонули в темноте, прежде чем их успели найти. Телеги с припасами увязали в грязи по самые оси, и сотни людей, проклиная всё на свете, пытались вытолкать их на возвышенности, но грязь была не просто грязью — это была липкая, чавкающая каша, похожая на болотную жижу, из которой невозможно выбраться без посторонней помощи.

На третью ночь дождь прекратился так же внезапно, как начался. Но оставленная им земля уже не была твердью. Она превратилась в трясину. В ней увязали люди, в ней тонули повозки, в ней исчезали запасы фуража, брошенные на землю на пять минут. Если воин отходил от протоптанной тропы на три шага, он рисковал провалиться по пояс, и выбраться без помощи было почти невозможно. Трое таких горемык застряли в первую же ночь после дождя, их крики о помощи слышали, но никто не решился идти — земля не отпускала.

А потом сдались люди.

Болезнь не пришла снаружи — она родилась внутри. Она выползла из болот, которые залили лагерь, из гнилой воды, которую пили воины (потому что чистая кончилась на второй день), из сырого мяса павших лошадей, которое ели, потому что хлеб заплесневел и рассыпался в труху, из мокрой одежды, которая не просыхала уже неделю, из холода, который пробирал до самых внутренностей.

Началось с десятка. Потом стало сотней. Потом счёт пошел на тысячи.

Симптомы были всегда одинаковы: сначала слабость, ломота в костях, потом жар, такой сильный, что люди бредили, потом кровавый понос, потом судороги, потом смерть. Лекари не знали, что делать. Травы, которые они везли с собой, кончились. Настойки, которые должны были помогать, не действовали. Молитвы, которые шептали жрецы, оставались без ответа.

К утру третьего дня в лагере не осталось здоровых. Были только те, кто уже слег, и те, кто еще держался на ногах, но уже чувствовал, как подступает к горлу тошнота, как ломит кости, как мутится разум, как мир вокруг становится зыбким и ненадежным, как трясина под ногами.


* * *

Князь Святозар сидел в своем шатре, насквозь промокшем от бесконечного дождя, и смотрел на карту, которая уже ничего не значила.

Шатер его, когда-то гордость войска — высокий, просторный, с войлочными стенами, расписанными родовыми знаками, — теперь представлял собой жалкое зрелище. Вода просачивалась сквозь десятки незаметных щелей, собиралась в лужи на полу, капала с верхнего шеста прямо на походный стол, размывая чернила на разложенных свитках. В углу, там, где стояла походная кровать, плесень уже покрыла меха, которыми она была застелена, и воздух был тяжелым, сладковато-гнилостным — запах разложения, от которого никуда не деться.

Воеводы стояли перед ним, опустив головы. Их было пятеро. Трое суток назад их было семеро — двое уже лежали в общей яме, вырытой за лагерем, потому что сил копать отдельные могилы не осталось. Стояли молча. Слова кончились еще вчера. Сегодня были только цифры, страшные, неумолимые, как сама смерть.

— Докладывайте, — приказал Святозар.

Голос его сел, охрип от постоянного крика, от попыток поднять людей, которые уже не хотели подниматься, от бессонных ночей, проведенных у постелей умирающих, от бессильной ярости, которую он выплевывал в пустоту, когда никто не видел.

Старший воевода, Ратмир, мужчина с лицом, изрезанным шрамами, как старая карта — боевыми отметками за тридцать лет службы, — шагнул вперед. Он не поднимал глаз. Не мог. Потому что знал: если он встретит взгляд князя, тот увидит в его глазах то же, что видел у всех последние дни: отчаяние.

— Тысяча двести больных, — сказал Ратмир, и голос его прозвучал глухо, как из могилы. — Триста умерли за ночь. Сто двадцать из них — воины первой линии. Остальные... обозники, конюхи, прислуга.

Пауза. Он сглотнул, собираясь с силами для следующей цифры.

— Еще двести не встанут. Это точно. У них черная немочь — та, от которой не оправляются. Остальные... — он развел руками, — остальные скоро. Днями. Часами.

Святозар молчал. Его пальцы, лежавшие на карте, чуть дрогнули. Карта, которую он разворачивал каждое утро сорок дней подряд, на которой отмечал продвижение, потери, планы, — сейчас была просто куском мокрого пергамента. Бесполезным. Как и всё остальное.

— Еда? — спросил он, не поднимая головы.

— На три дня, — ответил другой воевода, Любомир, отвечавший за припасы. Он был толстым, краснолицым, всегда веселым — до этого похода. Теперь его лицо обвисло, глаза запали, живот, казалось, опал на глазах. — Если урезать пайки вдвое. На один день, если кормить как обычно.

— А больные? Им нужно больше.

— Им нужно мясо, княже. Свежее мясо. У нас его нет. У нас есть гнилые овощи и подмоченная крупа. От этого они только быстрее...

Он не договорил. Не нужно было.

— Фураж? — спросил Святозар.

— Лошади падают, — вмешался третий, конюший Доброгнев. Его руки дрожали — не от страха, от истощения. — За вчера еще сорок. Из тех, что остались, половина не встанет. Кормить нечем. Поить нечем. Вода в низинах гнилая, они ее не пьют, а чистую мы сами еле носим.

Святозар молчал долго. В шатре было слышно только капанье воды сквозь прохудившуюся крышу — ритмичное, неумолимое, как отсчет времени. Где-то далеко стонали больные — негромко, но этот звук проникал сквозь все стены, заполнял собой всё пространство, въедался в мозг.

— Княже, — вдруг сказал младший воевода, Мирослав, юноша, получивший свое место не за заслуги, а за родство с самим Святозаром. Его лицо, еще не тронутое шрамами, было бледным, но в глазах горел огонь — тот самый, молодой, глупый огонь, который еще не знает, что такое настоящее поражение. — Может, уйдем? Пока есть силы. Пока люди могут идти. Вернемся весной, с новым войском.

Святозар поднял голову. Посмотрел на племянника долгим, тяжелым взглядом.

— Весной, — повторил он медленно, смакуя это слово, как горькое лекарство. — Весной меня никто не поддержит. Ты понимаешь это, Мирослав?

— Но почему, дядя? Ты же князь. Тебе обязаны подчиняться.

— Обязаны, — усмехнулся Святозар. Усмешка вышла невеселой — скорее гримаса боли. — Обязаны, пока я силен. Пока за мной победы. А за мной... за мной сорок дней позора. Сорок сороков под стенами города, который мы не смогли взять. Сорок сороков потерь, болезней, неудач. Все видели, как я уходил. Как бросил обоз. Как бежал, оставив раненых. Как потерял больше половины войска. Кто пойдет за таким князем? Кто отдаст своих сыновей в поход, который с самого начала обречен?

Никто не ответил. Мирослав опустил глаза, пряча в них то, что не хотел показывать: он понял. Понял, что его дядя, его герой, его пример для подражания — сейчас говорит не как князь, а как человек, проигравший всё. И это понимание было страшнее любой болезни.

В шатер ворвался порыв ветра. Не того, северного, умершего — просто случайный порыв, последний вздох умирающей природы. Он задул свечи. Стало темно — только тусклый серый свет сочился сквозь мокрый войлок.

В темноте звуки стали отчетливее. Капанье воды. Стоны больных. И еще — вой. Где-то далеко, за лагерем, в лесу, выли волки. Их привлек запах смерти. Они ждали. Они знали, что скоро будет пир.

— Они не нападают, — сказал вдруг Любомир в темноте. — Почему они не нападают? Мы же лежим, добить нас — раз плюнуть. Одна вылазка — и всё. Почему они сидят за стенами и смотрят?

Этот вопрос висел в воздухе последние два дня. Все о нем думали, но никто не решался произнести вслух. Потому что ответ на него мог быть страшнее любого нападения.

Святозар долго молчал. Потом встал. Его тело слушалось плохо — суставы болели, спина ныла, голова кружилась от недосыпа и голода. Но он встал. Подошел к выходу из шатра, откинул полог.

Лагерь лежал перед ним — серый, мокрый, полумертвый. Шатры, похожие на надгробья. Костры, едва тлеющие, дым которых не поднимался вверх, а стелился по земле, как предвестник смерти. Люди, сидящие на корточках у огня, с пустыми глазами. Люди, лежащие прямо в грязи, потому что нести их в шатры уже не было сил.

А за всем этим — стены. Черные, мокрые, неприступные. И над ними — огни. Спокойные, ровные, не гаснущие. Огни жизни. Огни города, который выстоял.

— Они ждут, — сказал Святозар тихо. Так тихо, что стоящие в шатре едва расслышали.

— Чего? — спросил Мирослав.

— Чтобы мы ушли сами. — Святозар повернулся, и в сером свете его лицо казалось высеченным из камня. — Они могли бы нас добить. Легко. Быстро. И получить полную победу, о которой будут петь скальды сотни лет. Но они не добивают. Они ждут. Потому что им не нужна наша смерть. Им нужно, чтобы мы ушли и никогда не вернулись. Чтобы мы запомнили этот урок навсегда.

— Какой урок? — спросил Ратмир.

— Что есть города, которые не берутся. Что есть князья, которые не сдаются. И что есть милосердие, которое сильнее любой мести.

Он помолчал, потом добавил, глядя на огни за стенами:

— Я не знаю, кто там, за этими стенами. Не знаю, кто ими правит. Но это... это человек, которому я не могу не завидовать. И которого я никогда не смогу ненавидеть.


* * *

В городе тоже знали.

Стена, еще недавно бывшая местом постоянного напряжения, где каждый караульный вглядывался в темноту, ожидая штурма, где стрелки не выпускали луки из рук, где женщины носили камни наверх, чтобы бросать на головы врагам, — эта стена опустела.

Не совсем, конечно. Часовые стояли. Но стояли расслабленно, без той лихорадочной готовности к смерти, что была раньше. Они опирались на копья, переговаривались, иногда даже смеялись. Смех — после сорока дней молчания, после сорока дней страха — звучал странно, почти кощунственно. Но он звучал.

Внизу, на улицах, происходило невероятное: люди выходили из домов. Не крадучись, не оглядываясь, не пригибаясь — просто выходили. Ставили скамьи у порогов, грелись на слабом зимнем солнце, которое наконец-то пробилось сквозь тучи. Разговаривали. Перекликались через улицу. Дети, которых сорок дней держали в подвалах и погребах, бегали по мостовым, визжали, падали, поднимались — живые, настоящие, невозможные.

Жизнь возвращалась. Медленно, неуверенно, но возвращалась.

Матеуш нашел Ратибора на том самом месте, где они стояли после первого штурма — на площадке дозорной башни, откуда открывался вид на вражеский лагерь. Старый воевода смотрел туда, не отрываясь, и лицо его было странным — не торжествующим, не злым, а задумчивым.

— Княже, — сказал он, услышав шаги. — Дозорные докладывают. У них мор. Войско разваливается на глазах. Сегодня ночью еще сотня умерла. Может, больше — мы не видим всего.

— Знаю, — ответил Матеуш. Он встал рядом, тоже посмотрел на лагерь. Оттуда уже не доносилось ни звука. Ни ржания лошадей, ни стука топоров, ни криков. Только дым от костров, и тех становилось всё меньше.

— Мы должны ударить, — сказал Ратибор. Голос его звучал горячо, почти яростно. Рука сама собой легла на рукоять меча. — Сейчас они слабы. Полторы тысячи наших против их трех — но они больны, они голодны, они деморализованы. Мы разобьем их в пух и прах. За час. За два. Они не успеют даже построиться.

Матеуш молчал.

— Княже! — Ратибор повысил голос. — Ты слышишь меня? Это победа! Полная, окончательная! Та, о которой мечтает каждый воин! Мы войдем в историю! Скальды будут петь о нас! Князь Матеуш, разгромивший Святозара!

— А потом? — спросил Матеуш тихо.

— Что потом?

— Потом. После победы.

Ратибор замер. Вопрос прозвучал странно, не вовремя. Какая разница, что потом? Потом будет слава, будет добыча, будет мир.

— Потом мы убьем их, — сказал он медленно, будто объясняя ребенку. — Всех. Тех, кто еще может драться, и тех, кто лежит больной, и тех, кто просто хочет жить. Мы убьем тысячи людей. А потом вернемся в город и будем пировать на костях врагов. Так всегда было.

— Так всегда было, — согласился Матеуш. — Но не будет больше.

Он повернулся к Ратибору, и старый воевода вдруг увидел в его глазах то, чего не видел никогда за двадцать лет знакомства. Не усталость. Не гнев. Не радость. Что-то другое. Что-то, чему он не мог подобрать названия.

— Скажи дружине, — приказал Матеуш, и голос его был твердым, как камень стены, на которой они стояли, — вылазки не будет. Пусть готовятся к обороне, если Святозар вдруг пойдет на отчаянный штурм. Но сами не нападайте.

— Княже! — Ратибор шагнул к нему, схватил за рукав. Забыл о субординации, забыл о почтении. — Это же глупость! Безумие! Мы теряем победу! Мы теряем всё, за что боролись сорок дней!

— Нет, Ратибор. — Матеуш мягко, но решительно освободил руку. Положил ладонь ему на плечо — тяжелую, теплую, живую. — Мы сохраняем человечность. Хватит крови. Пусть уходят.

Он пошел вниз по лестнице, оставив воеводу стоять с открытым ртом, глядя ему вслед.

Внизу, у подножия башни, его ждал Ведагор. Старый травник сидел на опрокинутой бочке, грел руки у жаровни, которую кто-то заботливо поставил здесь для караульных. Увидев князя, он поднялся — медленно, с трудом, потому что годы уже давали о себе знать.

— Слышал, княже, — сказал он. Голос его был тихим, но в нем звучало что-то, чего Матеуш не ожидал: одобрение. — Ты принял правильное решение.

— Ты так думаешь? — Матеуш остановился, посмотрел на старика. — Ратибор считает иначе. И большинство дружинников — тоже. Они жаждут крови.

— Воины всегда жаждут крови, — усмехнулся Ведагор. — Потому что они воины. Их дело — убивать. Но твое дело, княже, — не убивать. Твое дело — править. А это разные вещи.

— Объясни.

Ведагор вздохнул, потер замерзшие руки. Потом заговорил — медленно, будто вспоминая что-то, виденное давным-давно:

— Я видел много войн, княже. Больше, чем ты прожил. Я видел победы, за которыми шла резня, и победы, за которыми шло перемирие. И знаешь, что я понял? Победа, за которой идет резня, — это не победа. Это отсрочка. Проигравший запомнит обиду. Запомнит, как убивали его братьев, как жгли его шатры, как насиловали его женщин. И он вернется. Через год, через два, через десять лет. С детьми, с внуками, с новой злобой. И будет мстить. Потому что так устроен мир.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль, поверх голов, в прошлое.

— А если ты дашь им уйти... если ты сохранишь им жизнь... они уйдут и будут помнить. Будут помнить, что их не добили, когда могли. Будут рассказывать своим детям о городе, который не убивает беззащитных. И когда в следующий раз какой-нибудь князь захочет на нас напасть, его солдаты вспомнят эти рассказы. И подумают: а надо ли?

Матеуш слушал молча. Потом кивнул.

— Ты мудр, Ведагор.

— Я стар, княже. — Старик улыбнулся беззубым ртом. — Это почти одно и то же.

Они пошли вместе по улице, где жизнь уже возвращалась в нормальное русло. Женщины тащили корзины с хлебом — первый свежий хлеб за много дней, потому что мельницы наконец заработали. Дети бегали, смеясь, и их смех звучал как музыка после долгого молчания. Мужчины чинили двери, выбитые при штурме, заколачивали досками проломы в заборах, вытаскивали на улицу мебель, чтобы проветрить после сырости.

— Что теперь, княже? — спросил Ведагор.

— Теперь будем отстраиваться. — Матеуш оглядел улицу, подсчитывая убытки, планируя работы. — Стены чинить — вон там, у восточных ворот, кладка осыпалась. Дома восстанавливать — половина города в лесах нуждается. Амбары заполнять — запасы на исходе, а зима еще не кончилась. И думать, как жить дальше.

— А Святозар?

Матеуш посмотрел в сторону вражеского лагеря, невидимого отсюда, за стенами.

— Пусть уходит. Если захочет вернуться — вернется. Но я почему-то думаю, что не захочет.

— Почему?

— Потому что я не дал ему повода ненавидеть. Я просто выстоял. И дал ему уйти. Такое не забывается. И не прощается? Нет. Такое запоминается. И... ценится. Наверное.

Они прошли еще немного, и тут из переулка выскочила девочка — лет семи, чумазая, с растрепанными косичками. Она чуть не врезалась в Матеуша, остановилась, уставилась на него огромными глазами.

— Ты князь? — спросила она звонко.

— Я.

— Моя мама сказала, что ты нас спас. Что без тебя нас бы всех убили.

Матеуш не нашелся что ответить. Он просто стоял и смотрел на эту девочку, на ее живое, счастливое лицо, на ее грязные щеки, на блестящие глаза, в которых не было ни капли страха.

— Спасибо, — сказала девочка и убежала, прежде чем он успел открыть рот.

Ведагор тихо засмеялся.

— Вот она, твоя награда, княже. Не золото, не слава, не песни скальдов. А одна чумазая девчонка, которая будет жить. И ее дети будут жить. И внуки. И через сто лет кто-то из них вспомнит, что когда-то давно какой-то князь не дал их убить.

Матеуш смотрел вслед девочке, скрывшейся в переулке, и молчал. А в груди у него росло что-то теплое, что-то, чего он не чувствовал давно — может быть, никогда.


* * *

Утром следующего дня вражеский лагерь опустел.

Часовые на стене первыми заметили, что не горят костры, не движутся люди, не ржут лошади. Сначала подумали, что туман скрывает — утро было туманное, серое, зыбкое. Но туман рассеялся, а лагерь оставался пустым.

Послали дозор. Тот вернулся через час — осторожно, с оглядкой, потому что никто не верил до конца, что это не ловушка.

— Ушли, — доложил старший дозора, молодой парень по имени Борислав. Глаза его были круглыми от изумления. — Ночью. Под покровом темноты и дождя. Обозы бросили, припасы бросили, шатры бросили. Всё бросили. И ушли на север.

— А люди? — спросил Ратибор, который первым прибыл на стену.

— Там... — Борислав запнулся. — Там больные, княже. Много. В шатрах лежат. Человек сто, не меньше. Те, кто не мог идти. Их бросили.

Ратибор выругался сквозь зубы. Потом посмотрел на Матеуша, который только что поднялся на стену, тяжело дыша после быстрого подъема.

— Ну что, княже? — спросил он с вызовом. — Теперь-то что делать будем? Они бросили своих. Они показали, чего стоят. А мы? Мы тоже бросим?

Матеуш посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевел взгляд на пустой лагерь, на брошенные шатры, на едва виднеющиеся фигуры людей, лежащих прямо на мокрой земле.

— Не бросим, — сказал он. — Спускай ворота. Идем смотреть.

В лагере пахло смертью. Не так, как пахнет на поле боя — там запах свежей крови, развороченных внутренностей, горячей плоти. Здесь пахло иначе — гнилью, разложением, болезнью. Запахом тех, кто умирал долго и мучительно.

Больных нашли в шатрах. Они лежали вповалку, на мокрой соломе, друг на друге, потому что места не хватало. Некоторые были в сознании, смотрели на вошедших пустыми, равнодушными глазами — им было уже всё равно. Другие метались в бреду, звали матерей, жен, детей. Третьи уже не дышали.

Матеуш прошел между рядами, заглядывая в лица. Это были просто люди. Не враги — люди. Уставшие, больные, брошенные. Те, кого их собственный князь посчитал балластом, обузой, которую легче оставить умирать, чем тащить с собой.

— Ведагор, — позвал Матеуш. — Вылечить можно?

Старый травник подошел, присел возле ближайшего больного — молодого парня, почти мальчишки, с лицом, покрытым потом, с лихорадочным румянцем на щеках. Осмотрел, покачал головой. Перешел к следующему. К третьему. К четвертому.

— Половина умрет в любом случае, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Слишком глубоко болезнь въелась. Слишком долго без помощи. Другая половина... может, выживут, если ухаживать. Если кормить. Если поить. Если тепло дать.

— Ухаживай, — приказал Матеуш. — Лечи. Корми. Чем можем — поможем.

— Княже! — Ратибор рванул за ним, когда Матеуш направился к выходу из шатра. Голос его срывался от ярости и непонимания. — Ты чего? Это же враги! Они наших убивали! Сорок дней они нас убивали! Мои побратимы лежат в земле из-за них! А ты их лечить собрался?

Матеуш остановился. Повернулся. Посмотрел Ратибору прямо в глаза.

— Они солдаты, Ратибор, — сказал он тихо, но так, что каждый звук врезался в тишину шатра. — Им приказали, они пошли. У них был князь, которому они присягали. Они делали свое дело. А теперь этот князь их бросил. Оставил здесь, как мусор, как падаль, которую не жалко. Они лежат и смотрят в небо, ожидая смерти. И если мы их вылечим и отпустим — это будет лучше любой победы, любой мести.

— Почему?! — Ратибор почти кричал. Глаза его налились кровью.

— Потому что они унесут весть в свои земли. — Матеуш повысил голос, и в нем зазвенела сталь. — Весть о том, что в этом городе живут не звери, а люди. Что здесь не убивают беззащитных. Что здесь помнят о милосердии, даже когда враг повержен. И когда в следующий раз какой-нибудь князь захочет на нас напасть, его солдаты вспомнят эту весть. И подумают: а надо ли? Стоит ли идти на город, который не мстит, а лечит? Который отпускает, а не режет?

Ратибор замолчал. Он смотрел на князя так, будто видел его впервые. Потом перевел взгляд на больных, на их бледные лица, на их пустые глаза. И вдруг что-то дрогнуло в его лице.

— Ты странный, Матеуш, — сказал он наконец. Голос его сел, потерял ярость. — Очень странный. Но, кажется, я начинаю тебя понимать.

— Это хорошо, — улыбнулся Матеуш. — Пошли в город. Дела есть.

Они вышли из шатра, оставив Ведагора и его помощников хлопотать над больными. Солнце поднялось выше, туман рассеялся, и впервые за много дней небо было чистым, голубым, почти весенним.

— Княже, — сказал Ратибор уже у самых ворот, — а как же те, кто умер? Их хоронить надо. Или так оставим?

Матеуш остановился. Посмотрел на лагерь, на десятки трупов, лежащих там, где смерть застала их — в шатрах, у костров, на тропинках между палатками.

— Хоронить, — сказал он. — По-человечески. Выкопать яму за городом, сложить всех вместе, засыпать. И поставить крест. Без разницы, чьи они — наши или не наши. Мертвые заслуживают покоя.

— А если Святозар вернется?

— Не вернется. — Матеуш посмотрел на север, туда, где скрылись остатки вражеского войска. — Он проиграл не нам. Он проиграл себе. Такое не лечится. И не забывается.

Они вошли в город, и ворота закрылись за ними. А сзади, в оставленном лагере, уже копошились люди, выполняя княжеский приказ — собирать мертвых, готовить общую могилу, ставить крест.

В городе их встретили тишиной. Не враждебной — вопросительной. Люди вышли из домов, смотрели на князя, ждали.

— Что скажешь, княже? — спросил кто-то из толпы.

Матеуш остановился на площади, оглядел собравшихся. Их было много — почти все, кто выжил. Женщины с детьми на руках, старики, опирающиеся на палки, молодые парни с еще не зажившими ранами, девушки с заплаканными глазами.

— Война кончилась, — сказал он громко. — Они ушли. Больше не вернутся.

Тишина взорвалась криками. Люди плакали, смеялись, обнимали друг друга, падали на колени, благодарили богов, которых никто не видел, но в которых все верили. Кто-то запел — старую песню о победе, и ее подхватили десятки голосов.

Матеуш стоял посреди этого ликования и чувствовал странную пустоту внутри. Победа была. Но вкус ее был не таким, как он представлял. Не медовым, не сладким. Горьковатым. С привкусом пепла и сырой земли.

Ведагор, оставивший больных на помощников, подошел и встал рядом.

— Тяжело, княже? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал.

— Не то чтобы тяжело. — Матеуш покачал головой. — Странно. Я думал, победа — это когда радость. Когда легко. А у меня внутри... пусто.

— Это пройдет, — сказал старик. — Это просто усталость. Сорок сороков без отдыха. Сорок сороков без сна. Ты не спал, не ел как следует, не думал о себе. Теперь можно. Теперь отдыхай.

— Нельзя, — усмехнулся Матеуш. — Теперь надо отстраивать город. Зиму пережить. Весну встретить. Посевную подготовить. Думать, чем кормить людей. Отдыхать некогда.

Ведагор покачал головой.

— Тяжелая у тебя доля, княже.

— Не жалуюсь. — Матеуш посмотрел на ликующую толпу, на детей, которые уже забыли страх и носились между взрослыми, на женщин, вытирающих слезы. — Ради этого стоило.

Он повернулся и пошел к своему дому. А за его спиной город праздновал жизнь.


* * *

На следующий день, когда ликование улеглось и люди вернулись к обычным делам, Матеуш сидел в своей горнице и смотрел в окно на восстанавливающийся город. Внизу стучали топоры, визжали пилы, перекликались работники. Жизнь налаживалась.

В дверь постучали. Вошел Ратибор, хмурый, но уже не злой — просто усталый, как и все.

— Княже, там это... — Он запнулся, подбирая слова. — Из тех, кого лечим. Один очнулся. Просит тебя видеть.

— Меня? Зачем?

— Говорит, спасибо хочет сказать. И еще... — Ратибор помялся. — Говорит, что знает кое-что. О Святозаре. О том, почему он ушел так быстро. Не только из-за мора.

Матеуш поднялся.

— Веди.

В шатре, где лежали больные, пахло травами и потом. Ведагор хлопотал над ранеными, его помощники меняли повязки, поили отварами. В углу, на охапке свежей соломы, лежал человек — тот самый молодой парень, которого старый травник осматривал первым. Он был бледен, слаб, но глаза его были открыты и смотрели осмысленно.

— Князь, — прошептал он, увидев Матеуша. Попытался приподняться, но сил не хватило.

— Лежи, — остановил его Матеуш. Присел рядом на корточки. — Зачем звал?

Парень закашлялся, перевел дух. Потом заговорил — тихо, с трудом, но внятно:

— Я был... в шатре Святозара. В тот вечер, когда он решил уходить. Я слышал, как он говорил с воеводами. Он сказал... он сказал, что вы могли нас добить. Но не захотели. Он сказал, что никогда не встречал такого врага. И что... что будет помнить. Все будут помнить.

— И только? — спросил Матеуш.

— Нет. — Парень сглотнул. — Еще он сказал, что больше никогда не пойдет войной на этот город. Ни он, ни его дети. Что если вы дали жизнь его людям, он даст жизнь вашему городу. Навсегда. Это было... это было как клятва.

Матеуш молчал долго. Потом кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — Поправляйся. А когда поправишься — ступай домой. К семье. Если есть куда идти.

— Есть, — прошептал парень. — Жена ждет. Дочка. Год всего. Я ее еще не видел.

— Увидишь, — твердо сказал Матеуш. Поднялся, вышел из шатра.

На улице стоял Ратибор. Он слышал разговор — шатер был тонкий, слова долетали.

— Ну что, княже? — спросил он. — Теперь веришь, что правильно сделал?

— Верил и раньше, — ответил Матеуш. — Просто теперь знаю, что не зря.

Они пошли обратно в город. А сзади, в шатре, парень, которого звали Добромир, закрыл глаза и впервые за много дней заснул спокойно, без кошмаров. Ему снилась дочка. Та, которую он еще не видел.


## Глава 11.


Свет в кабинете казался теплым после холода балкона. Таким теплым, что Матвей на секунду зажмурился, привыкая. Желтый свет настольной лампы, зеленый — мониторов, белый — потолочных светильников. Обычный офисный свет. Свет жизни.

Он прошел к столу, поставил чашку с остывшим кофе, сел в кресло. Оно привычно скрипнуло, принимая его вес, обняло со всех сторон, как старая, надежная вещь, которая помнит каждое его движение, каждый вздох.

В голове было пусто и ясно одновременно. Как после долгой болезни, когда температура наконец спадает и ты лежишь, глядя в потолок, и думаешь: я жив. Я просто жив, и это уже счастье.

Телефон молчал. Впервые за много дней — молчал. Ни звонков от адвокатов, ни сообщений от кредиторов, ни истеричных писем от партнеров. Тишина. Обычная, мирная тишина рабочего вечера.

Матвей откинулся в кресле, закрыл глаза.

И провалился в сон.

...Матеуш сидел на троне.

Трон был древним, железным, с основанием из мечей, с высокими подлокотниками, на которых вековая пыль смешалась с воском от свечей, натекшим за сотни лет. Тот самый трон, та самая зала, что и когда-то в начале, когда он читал простыни в порту и старался разорвать оковы сна. Те ощущения, что были перед его битвой, его войной с Борисом.

Камень хранил тепло — не живое, не человеческое, а то особое тепло, которое накапливается веками, впитывая жар от факелов, тепло тел, холод смерти. В зале было холодно — поздняя осень давала о себе знать даже здесь, в сердце каменной твердыни, — но факелы горели ровно, не колеблясь. Подземная тяга работала исправно, забирая дым в неведомые лабиринты вентиляции, прорубленные в толще стен еще строителями, имена которых никто не помнил.

Перед князем была столешница. Необычная. Из полированного камня — черного, с золотыми прожилками, как ночное небо с падающими звездами. В камень были вделаны десятки маленьких светильников — не факелов, не свечей, а именно светильников, с тонкими фитилями, плавающими в масле. Они горели неровно, разгоняя тьму дрожащими язычками пламени.

И в их свете Матеуш видел...

Движение.

Маленькие фигурки, вырезанные из дерева — одни светлые, из березы, другие темные, из дуба, третьи почти черные, из мореного дерева, — стояли на столе. Тысячи фигурок. Они были расставлены так, как стояли войска — его и вражеские. Крошечные воины с крошечными мечами, крошечные кони с крошечными всадниками, крошечные башни на колесах, крошечные шатры, крошечные знамена.

Но это было не просто изображение, не просто карта, не просто игрушечное войско для забавы князя.

Фигурки двигались.

Они перестраивались, перемещались, сходились и расходились — медленно, почти незаметно, но неотвратимо, как сама судьба. Светлые теснили темных, темные отступали к краю стола, где черная полоса обозначала реку, а за ней — чужие земли.

Матеуш смотрел, как его собственные отряды, обозначенные серебряными значками, медленно продвигаются вперед. Как вражеские, медные, откатываются назад, к переправе. Как маленький овраг, отмеченный на карте черной извилистой линией, становится ключевой позицией — именно там, где вчера его охотники развели костры, вызвавшие обвал, похоронивший под камнями вражеский отряд.

— Это карта, — сказал кто-то рядом.

Голос был древним, как эти камни, как этот зал, как сама земля, на которой стояла цитадель.

Матеуш повернулся.

Рядом стоял старец. Не Ведагор — другой. Высокий, худой, с бородой до пояса, белой, как первый снег, и такой же чистой. Одежды на нем были странные — не современные, не древние, а какие-то вечные: длинный балахон из грубой ткани, перепоясанный простой веревкой, босые ноги на холодном камне.

Но глаза... глаза у старца были не старческими. Молодыми, ясными, синими, как небо в редкий погожий день. И в них светилось знание. Такое глубокое, такое полное, что Матеуш на мгновение почувствовал себя ребенком, стоящим перед мудрецом.

— Карта битвы, — продолжил старец. — Ты смотришь на то, что было. И на то, что могло бы быть.

— Кто ты? — спросил Матеуш, и голос его дрогнул — впервые за много лет.

— Я тот, кто строил этот зал. — Старец улыбнулся, и в улыбке его было что-то такое, отчего у Матеуша похолодело внутри. — Давно. Очень давно. Тогда мы умели видеть дальше своего носа. Умели смотреть не только на землю под ногами, но и на небо над головой, и вглубь себя, и в будущее.

Матеуш снова посмотрел на стол. Фигурки продолжали двигаться, перестраиваться. Войско Святозара, охваченное паникой, отступало к границам королевства. Но отступало не бегством — медленно, организованно, сохраняя строй, сохраняя оружие, сохраняя жизнь. Знамена не падали, ряды не смешивались, люди не бросали раненых.

— Они уходят, — сказал Матеуш. В голосе его не было радости — только удивление.

— Ты отпустил их.

— Я не хотел больше крови. — Матеуш провел рукой по лицу, стирая несуществующую усталость. — Столько уже было. Столько матерей плакали. Столько детей остались сиротами. Хватит.

— Знаю. — Старец кивнул, и в этом кивке была мудрость веков. — Поэтому ты здесь. Поэтому ты видишь то, что видят немногие.

— Что я вижу?

— Будущее. Не то, которое будет — будущее нельзя увидеть, его можно только создать. А то, которое может быть, если ты не свернешь с пути. Если останешься тем, кто ты есть.

Матеуш всмотрелся в движущиеся фигурки. Войско Святозара пересекло границу, вошло в свои земли. И там, на границе, его встречали...

Не с проклятиями. Не с камнями. Не с вилами и топорами.

С облегчением.

Люди выходили из домов — старики, женщины, дети, — выходили на дорогу, по которой шли усталые, изможденные, больные, но живые воины. Смотрели на них, узнавали своих, плакали. Плакали от радости, что мужья вернулись, что сыновья живы, что отцы не погибли в чужой земле.

Дети бежали навстречу отцам, врезались в ноги, обнимали колени. Женщины падали на грудь мужьям и рыдали, размазывая слезы по пыльным щекам. Старики крестились и благодарили богов, которых звали по-разному, но в которых все верили одинаково.

И среди этого ликования не было места ненависти. Не было места проклятиям в адрес города, который выстоял. Не было места мыслям о мести.

— Они не станут нас ненавидеть? — спросил Матеуш, не веря своим глазам.

— Некоторые будут. — Старец покачал головой. — Всегда есть те, кто помнит обиду, кто не может простить, кто носит зло в сердце, как драгоценность. Но большинство... большинство запомнит другое. Запомнит, что в городе за горами живут люди, которые не стали добивать раненых. Которые вылечили больных. Которые накормили голодных. Которые отпустили с миром, когда могли убить.

— И что будет?

— Пройдет время. — Голос старца стал тише, глубже, словно доносился из самой земли. — Много времени. Дети вырастут, станут воинами, родят своих детей. Старики умрут, унеся с собой в могилы последние угли старой вражды. А память останется. Она будет жить в сказаниях, которые матери шепчут детям перед сном. В песнях, которые поют у костров. В историях, которые рассказывают путники на постоялых дворах.

Он замолчал на мгновение, давая словам улечься в сознании Матеуша.

— И когда через много лет какой-нибудь новый князь, молодой и горячий, захочет войны, захочет славы, захочет доказать, что он достоин своих предков, — его воины вспомнят эту память. Вспомнят рассказы дедов о городе, который не мстит. И скажут: нет. Мы не пойдем на тех, кто пощадил наших отцов. Мы не поднимем меч на тех, кто не стал добивать раненых. Пусть живут.

Матеуш молчал долго, глядя на движущиеся фигурки. Войско Святозара втянулось вглубь своих земель, растворилось среди лесов и полей, вернулось к обычной жизни. На столе остался только его город — стены, дома, люди. И тишина.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал старец. — Самый трудный из всех, какие только может сделать человек. Легко мстить. Легко убивать. Легко добивать лежачего. Трудно — отпустить. Трудно — поверить, что добро вернется. Трудно — выбрать жизнь вместо смерти, даже для врага.

— Вернется? — спросил Матеуш. — Добро? Вернется?

— Не всегда. — Старец улыбнулся грустно, и в этой грусти была правда, которую не спрятать за красивыми словами. — Иногда зло побеждает. Иногда добрых убивают, а злые торжествуют. Иногда справедливость не приходит никогда. Но иногда... иногда она приходит. И этих «иногда» достаточно, чтобы стоило пробовать. Чтобы стоило выбирать жизнь, а не смерть.

Фигурки на столе замерли. Все движения прекратились. Войско Святозара исчезло за границами королевства. На карте остался только город — стены, башни, дома, люди. И тишина. Такая полная, такая глубокая, какой не бывает в реальности, но какая иногда приходит во снах.

— Просыпайся, князь, — сказал старец. — Твой сон кончился. Начинается жизнь. Настоящая. Та, в которой ты сделал свой выбор и теперь должен жить с ним.

Матеуш хотел спросить еще о чем-то, но старец уже таял, растворялся в воздухе, как утренний туман, оставляя после себя только легкое свечение и запах древности.

А потом всё исчезло.

Матвей открыл глаза.

В кабинете горел свет. Тот же самый — желтый от лампы, зеленый от мониторов, белый от потолка. Ничего не изменилось.

Но всё изменилось.

За окном уже не было ночи — начинался рассвет. Серый, московский, с туманом, ползущим по Москве-реке, с первыми лучами солнца, которые с трудом пробивались сквозь облака, но всё же пробивались. Свет был слабым, неуверенным, но он был. Свет нового дня.

Матвей сидел в кресле, откинувшись на спинку. Шея затекла — спал он неудобно, в одной позе, — но он не замечал боли. Он смотрел на свет за окном и думал о том, что увидел.

— Будущее, — сказал он тихо, одними губами. — Которое может быть.

И в этом «может быть» было столько надежды, сколько он не чувствовал уже много лет.

Телефон зажужжал. Ирина.

— Матвей Сергеевич, доброе утро. — Голос ее звучал взволнованно, но не испуганно, а как-то по-деловому взволнованно. — Вы уже в курсе? Борису Григорьевичу предъявили новое обвинение. Более серьезное. Мошенничество в особо крупном размере. Его не выпустят под подписку — отправили обратно в СИЗО. До суда.

Матвей усмехнулся. Не злорадно — просто усмехнулся странному повороту судьбы.

— Спасибо, Ирина. Я в курсе.

— И еще... — Она запнулась на секунду, но продолжила: — Звонили из городской администрации. Из департамента строительства. Говорят, готовы рассмотреть наши новые проекты. Те, что мы заморозили после... после всех событий. Просят прислать документы.

— Хорошо. — Матвей выпрямился в кресле, чувствуя, как возвращается энергия, как кровь быстрее бежит по жилам. — Готовьте документы. Все, какие есть. Завтра же отправим.

— И еще... — Ирина снова запнулась, и в голосе ее появились странные нотки — то ли смущение, то ли радость. — Сотрудники спрашивают. Можно приходить? Работать? Многие уже неделю дома сидят, переживают. Хотят знать, есть ли смысл.

Матвей посмотрел в окно, на разгорающийся день. На туман, который медленно рассеивался, открывая контуры города. На огни, которые гасли один за другим, уступая место солнечному свету.

— Можно, — сказал он твердо. — Пусть приходят. Всем спасибо за верность. Скажи — завтра общее собрание в десять. Обсудим планы. Всех жду.

— Хорошо, Матвей Сергеевич. — В голосе Ирины явственно слышалась улыбка. — Передам. До связи.

Он положил трубку и посмотрел на чашку с холодным кофе. Она стояла на столе, как напоминание о вчерашнем вечере. О перилах. О пустоте под ногами. О том моменте, когда он выбирал между жизнью и смертью.

Матвей взял чашку, подошел к окну, вылил кофе в раковину, встроенную в подоконник (архитекторы «башен-близнецов» предусмотрели всё, даже эту мелочь). Спрятал чашку в шкафчик. Открыл кофемашину, засыпал свежие зерна, нажал кнопку.

Через минуту в чашке плескался горячий, ароматный, свежесваренный кофе. Пар поднимался над поверхностью, закручивался в спирали, таял в воздухе.

Матвей сделал глоток.

— Вкусно, — сказал он вслух. — Очень вкусно.

За окном разгорался день. Город просыпался окончательно — зажигались новые огни (уже не ночные, а дневные, рабочие), ехали машины, спешили люди по своим делам. Обычная жизнь. Которая продолжается, несмотря ни на что.

Матвей смотрел на это и думал о князе Матеуше. О том, как тот стоял на стене, глядя на уходящее войско Святозара. О том, что они оба сделали один и тот же выбор в ключевой момент.

Не добивать. Не мстить. Не прыгать.

Остаться. Отстраивать. Жить.

— Хватит крови, — сказал он тихо, повторяя слова князя. — Пусть живут.

Он допил кофе, поставил чашку на стол, поправил галстук, одернул пиджак — и пошел вниз, в холл, к лифтам. Встречать новый день. Самый обычный. Самый трудный. Самый настоящий.


* * *

Прошло три месяца.

Три месяца — срок небольшой по меркам истории, но огромный по меркам человеческой жизни. За три месяца можно родиться и умереть, влюбиться и разлюбить, построить дом и разрушить его, выиграть войну и проиграть мир. За три месяца можно изменить всё.

Компания «Матеуш-Строй» не просто выжила — она встала на ноги. Встала твердо, уверенно, как человек, который переболел тяжелой болезнью и теперь заново учится ходить, дышать, жить.

Новые проекты приходили один за другим — сначала робко, неуверенно, потом всё смелее. Контракты подписывались, деньги поступали на счета, люди возвращались. Те, кто ушел в трудный момент, кто не выдержал, кто испугался, — просились обратно. Матвей принимал не всех. Только тех, кто ушел не со зла, а со страху. Тех, кто метался между двумя огнями и выбрал не ту сторону по слабости, а не по расчету. Тех, кто предал осознанно, с холодной головой, с прицелом на выгоду, — тех он не простил. Не из жестокости — из справедливости. Предательство должно иметь цену, иначе оно перестает быть предательством, становится просто тактическим маневром.

Борис Григорьевич сидел в СИЗО. Говорили, дело серьезное, светит лет десять, а то и больше — следствие нарыло много интересного, партнеры давали показания, клиенты писали заявления. Его империя развалилась — не сразу, не вдруг, но неотвратимо, как карточный домик под порывом ветра. Партнеры разбежались, клиенты ушли к конкурентам, банки заморозили счета. Никто не хотел связываться с тем, кого бросили даже адвокаты — последние, кто обычно держатся до конца.

Матвей не злорадствовал. Он вообще старался не думать о Борисе — слишком много боли, слишком много лет дружбы, слишком много предательства в одной точке. Иногда, правда, ловил себя на мысли, что хорошо бы навестить, поговорить, спросить «зачем?». Но каждый раз отбрасывал эту мысль. Не потому что боялся ответа. Потому что ответ уже не имел значения.

Важно было другое: работа.

В один из вечеров, когда зимнее солнце уже село за горизонт, а город зажег свои миллионы огней, Матвей снова поднялся на балкон пятьдесят седьмого этажа.

Не для того, чтобы сидеть на перилах — боже упаси, к перилам он теперь относился с суеверным почтением. Просто посмотреть. На огни. На город. На жизнь, которая кипела внизу, не зная и не желая знать, что где-то наверху стоит человек и смотрит на нее.

Виктор Иванович, старый знакомый, который появился в компании недавно, но уже стал незаменимым, пошел с ним. Постояли молча, глядя на закат, на первые звезды, на огни, зажигающиеся в окнах.

— Не боитесь? — спросил Виктор, нарушая молчание. Голос его звучал спокойно, но в нем чувствовалось любопытство.

— Чего? — Матвей даже не повернул головы.

— Высоты. После того раза. — Виктор кивнул на перила. — Я слышал... люди говорили...

— Люди много чего говорят. — Матвей усмехнулся. — Не высоты я боялся, Виктор. Пустоты внутри. А теперь ее нет.

Виктор помолчал, переваривая. Потом спросил:

— И что теперь?

— Теперь строим. — Матвей обвел рукой горизонт, где огни сливались в одну сплошную светящуюся линию. — Дома, дороги, мосты. Жизнь. Всё, что разрушили, — отстроим заново. Лучше, чем было.

— А то, что не разрушили?

— Укрепим. Сделаем надежнее. Чтобы больше не ломалось.

Виктор посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было уважение — то особое уважение, которое один мужчина испытывает к другому, прошедшему через испытания и не сломавшемуся.

— Вы изменились, Матвей Сергеевич, — сказал он наконец. — Я вас не так давно знаю, но даже я вижу. Раньше вы были... как бы это сказать... напряженным. Все время будто к драке готовились. А теперь — спокойный. Как вода в глубоком озере.

Матвей кивнул, принимая это наблюдение.

— Я? Нет. Я просто стал собой. Тем, кем всегда был, но боялся показать. Боялся, что не примут, не поймут, осудят. А теперь... теперь плевать. Теперь я знаю, кто я и зачем.

Они постояли еще немного, глядя на огни. Внизу гудел город, жил своей жизнью — спешил, суетился, любил, ненавидел, рождался и умирал. И не знал, что здесь, на высоте пятьдесят седьмого этажа, стоит человек, который когда-то выбрал жизнь. Выбрал — и теперь живет с этим выбором.

— Пойдемте, — сказал Матвей, отворачиваясь от перил. — Работа есть. Контракты ждут, люди ждут, город ждет. Нечего тут стоять, красотами любоваться.

— А красота? — Виктор кивнул на закат, который догорал за горизонтом багровыми сполохами.

— Красота никуда не денется. — Матвей улыбнулся. — Она всегда здесь. И завтра будет, и послезавтра. А работу никто не сделает, кроме нас.

Они ушли внутрь — в свет, в тепло, в жизнь, которая продолжалась за стеклянными стенами башни. В офисы, где горели лампы, работали компьютеры, люди корпели над чертежами и сметами. В коридоры, где пахло кофе и бумагой. В комнаты переговоров, где решались судьбы новых проектов.

А огни остались гореть внизу — тысячи, миллионы огней, раскинувшихся на десятки километров вокруг. Огни, которые теперь не казались Матвею ни враждебным лагерем, ни родным посадом. Они были просто огнями. Огнями города, в котором жили люди. Люди, которых Матвей обещал себе защищать. Не всех — это невозможно. Но тех, кто рядом. Тех, кто поверил. Тех, кто не предал.

— Хватит крови, — сказал он тихо, входя в лифт. — Пусть живут.

Двери лифта закрылись, и кабина понесла его вниз, в гущу жизни, в работу, в будущее. А где-то далеко, в ином времени, в ином мире, князь Матеуш сидел на своем каменном троне и смотрел на карту, на которой больше не было врагов. Только город. Только стены. Только люди.

И тишина.

Та самая тишина, которая наступает после войны. Трудная, непривычная, но живая. Тишина мира.

Которая стоила всего.


## Глава 12.


Вместо послесловия: Эхо сквозь века

Говорят, что князь Матеуш правил своим городом еще сорок лет после той войны.

Сорок лет — срок немалый для человеческой жизни. За сорок лет вырастают дети, седеют жены, умирают старики, рождаются внуки, и мир вокруг меняется до неузнаваемости. За сорок лет можно построить города, вырастить леса, осушить болота, проложить дороги туда, где раньше ступала только нога зверя.

Говорят, что город при нем разросся невероятно. Те самые стены, что выдержали осаду, стали не границей, а сердцем. Вокруг них выросли новые кварталы — сначала робко, по склонам холмов, потом смелее, выходя на равнину, потом уверенно, занимая все новые и новые земли. Посад, который когда-то ютился у подножия крепости, превратился в большой посад, потом в предградье, потом в город, потом в столицу целого княжества.

Купцы, прослышавшие о справедливом правителе, который не грабит, не убивает, не чинит препон торговле, потянулись к этим стенам со всех сторон. Сначала десятками, потом сотнями, потом тысячами. Они привозили товары — диковинные ткани из заморских стран, остро пахнущие специи, тяжелые меха из северных лесов, тонкое стекло, какого местные умельцы делать не умели. И увозили — хлеб, мясо, кожи, изделия местных ремесленников, которые, наученные долгой осадой, научились делать вещи не хуже заморских.

Город богател. Не быстро, не сказочно, но уверенно, как растет здоровое дерево — не за день, а за годы, но с каждым годом становясь все крепче, все выше, все ветвистее.

Говорят, что враги обходили его земли стороной.

Не потому что боялись — страх проходит, забывается, уступает место новым обидам и новым амбициям. А потому что помнили. Помнили ту странную, необъяснимую историю, которую рассказывали деды, которую передавали из уст в уста, которая стала легендой еще при жизни тех, кто в ней участвовал.

Историю о городе, который не стал добивать раненых. О князе, который приказал лечить врагов. О том, как больных, брошенных своим собственным правителем, выхаживали, кормили, поили, а потом отпустили с миром — с едой, с одеждой, с добрым словом.

Легенда эта обрастала подробностями с каждым пересказом. Говорили, что князь сам обходил шатры с больными, сам давал им воду, сам улыбался и говорил: «Живите». Говорили, что травник, который их лечил, был колдуном, знающим тайные заклинания, способные победить любую хворь. Говорили, что в городе том стены не из камня, а из чистой веры, и что враг, приблизившийся к ним, теряет силу и волю.

Но главное, что помнили: тот, кто пощадил однажды, может и не пощадить во второй раз. Милосердие — не слабость, а сила. Сила, которую не стоит испытывать на прочность.

Лучше не проверять.

Так говорили старики молодым воинам, когда те, горя жаждой подвигов и славы, заглядывались на богатые земли князя Матеуша. И молодые слушали. И откладывали мечи. И шли искать славы в других местах, подальше от этих стен, от этого города, от этого князя, который однажды уже показал, что умеет не только убивать, но и миловать.


* * *

Говорят, что князь часто выходил на стену по ночам.

Не для того, чтобы проверять стражу — стража была надежной, выученной, верной. И не для того, чтобы ловить лазутчиков — лазутчики перевелись еще в первые годы после той войны, когда стало ясно, что в этом городе ловить нечего, кроме хлеба-соли и доброго слова.

Он выходил просто так.

Поднимался по знакомой лестнице — каждая ступенька была исхожена им тысячи раз, каждый камень помнил его шаги, каждый пролет хранил эхо его дыхания. Выходил на дозорную площадку, ту самую, с которой когда-то смотрел на уходящее войско Святозара. Опирался на парапет, холодный даже летом, потому что камень хранил ночную прохладу, и смотрел.

Внизу горели огни.

Не вражеские костры — своих врагов у города больше не было, или они прятались так глубоко, что их не мог найти ни один дозорный. А огни родного города. Огни в окнах домов — теплые, желтые, уютные. Огни факелов на улицах, зажигаемых стражниками, чтобы люди могли ходить ночью без страха. Огни кузниц, работающих допоздна, потому что заказов стало так много, что мастера не успевали. Огни трактиров, где гуляли купцы и местные, пили пиво, пели песни, рассказывали байки.

Тысячи огней.

И над всем этим — звезды. Те же звезды, что светили его дедам и прадедам, что будут светить внукам и правнукам. Вечные, равнодушные, прекрасные.

Князь стоял и смотрел.

О чем он думал в эти ночные часы? Никто не знал. Может быть, вспоминал тех, кто не дожил до этого мира. Дружинников, павших при первом штурме. Стариков, умерших от голода в долгую осаду. Женщин, потерявших мужей и сыновей. Детей, оставшихся сиротами.

Может быть, думал о врагах. О тех, кто лежал больной в шатрах и смотрел пустыми глазами в небо. О тех, кто выжил и ушел на север, унося с собой память о милосердии. О тех, кто не выжил, и чьи кости давно уже сгнили в братской могиле за городом, над которой поставили крест — без разницы, для своих или чужих, просто для людей.

Может быть, вспоминал старца из сна. Того, что говорил о будущем, которое может быть. Смотрел на огни внизу и проверял: сбылось? То будущее, которое он выбрал, — оно наступило?

Огни горели. Город жил. Люди были сыты, одеты, счастливы — насколько вообще могут быть счастливы люди в этом несовершенном мире.

Значит, сбылось.

Князь улыбался чему-то своему, поправлял плащ на плечах и еще немного стоял, вдыхая ночной воздух — пахнущий дымом, рекой, цветущими садами, жизнью. Потом поворачивался и медленно спускался вниз, в свой дом, к своей семье, к своим делам.

А наутро снова брался за работу. Потому что мир, однажды завоеванный, требовал постоянной защиты. Не мечом — умом. Не кровью — трудом. Не подвигами — повседневной, незаметной, тяжелой работой правителя.


* * *

Говорят, что перед смертью князь позвал к себе старого травника Ведагора.

Это случилось через сорок лет после той войны. Матеушу было уже за семьдесят — возраст по тем временам глубокий, почти запредельный. Он прожил долгую жизнь, полную трудов и забот, побед и поражений, радостей и потерь. Он видел, как растут его дети, как рождаются внуки, как крепнет город, который он защищал. Он сделал всё, что мог, и даже больше.

Но пришло время уходить.

Ведагор к тому времени был совсем древним стариком — говорили, что ему перевалило за сто, а может, и больше. Он давно уже не лечил, только сидел у очага, грел кости и рассказывал молодым ученикам о травах, о болезнях, о том, как устроен человек и как ему помочь. Учеников у него было много — слава о чудо-травнике, спасшем сотни жизней, разошлась далеко за пределы княжества.

Когда княжеский гонец прибежал к нему с известием, что Матеуш при смерти и просит прийти, Ведагор не удивился. Он медленно собрался, опираясь на клюку, и пошел — в последний раз, как знал.

В княжеских покоях было тихо. Горели свечи — много свечей, отгоняющих тьму. У постели стояли дети и внуки князя, но когда вошел Ведагор, они расступились, давая старцу пройти.

Матеуш лежал на высоких подушках, бледный, осунувшийся, но с ясными глазами. Увидев старого друга, он улыбнулся — той самой улыбкой, которую Ведагор помнил сорок лет, с первого дня знакомства.

— Пришел, — прошептал князь. Голос его был слаб, но в нем еще чувствовалась та самая твердость, что когда-то держала город сорок дней и ночей.

— Пришел, — кивнул Ведагор. Присел на край постели, взял князя за руку. Рука была холодной, сухой, легкой — жизнь уходила из нее, как вода уходит из треснувшего кувшина.

Они помолчали. В комнате было слышно только дыхание умирающего и потрескивание свечей.

Потом Матеуш заговорил. Тихо, с трудом, но внятно:

— Я хочу спросить тебя, старик. Ты единственный, кто может ответить.

— Спрашивай, княже.

— Я правильно сделал? Тогда. С сорока сороками. С войском Святозара. С больными. С отпущением. Я правильно поступил?

Ведагор долго молчал. Смотрел на свечи, на их ровное, спокойное пламя. На тени, пляшущие на стенах. На лицо князя, освещенное этим неровным светом.

Потом ответил. Голос его, скрипучий от старости, звучал твердо и ясно:

— Ты сделал единственно возможное. Для человека с сердцем.

Матеуш закрыл глаза. По лицу его скользнуло выражение — не облегчения даже, а какого-то глубокого, спокойного удовлетворения. Будто он всю жизнь ждал этого ответа и наконец дождался.

— Спасибо, — прошептал он. — Я знал, что ты скажешь именно так.

— А зачем спрашивал, если знал? — улыбнулся Ведагор.

— Чтобы услышать. — Князь открыл глаза, посмотрел на старого друга. В этом взгляде было столько тепла, столько благодарности, столько всего, что не выскажешь словами. — Чтобы в последний раз услышать твой голос. Ты же знаешь, старик, я всегда доверял тебе больше, чем себе.

Ведагор сжал его руку.

— Спи спокойно, княже. Ты сделал всё. Больше ничего не нужно.

Матеуш улыбнулся — в последний раз. И закрыл глаза.

Дыхание его становилось все тише, все реже, пока совсем не остановилось. Свечи дрогнули, будто вздохнули вместе с ним, и снова выровнялись.

В комнате стало тихо.

Ведагор еще долго сидел у постели, держа холодную руку князя. Потом осторожно положил ее на грудь, перекрестил умершего (хотя сам не был уверен, в какого бога верит, но традиция есть традиция), поднялся и пошел к двери.

У выхода остановился. Оглянулся.

Матеуш лежал в свете свечей — спокойный, умиротворенный, будто спящий. Лицо его разгладилось, ушли все морщины, все следы забот и тревог. Он выглядел молодым — тем самым князем, который когда-то стоял на стене и смотрел на уходящее войско.

— Прощай, друг, — сказал Ведагор тихо. — Увидимся там, где нет ни войны, ни болезней, ни старости.

И вышел.


* * *

А в Москве, в совсем ином, простом и в тоже время ярком мире, соприкоснувшись по воле старых великих драконов, человек по имени Матвей пил кофе по утрам и строил дома.

Жизнь его вошла в спокойное, размеренное русло — насколько вообще может быть спокойной жизнь человека, который управляет большой строительной компанией в огромном городе. Были взлеты и падения, были удачи и провалы, были радости и разочарования. Но не было больше того отчаяния, той пустоты внутри, что когда-то привела его на перила пятьдесят седьмого этажа.

Он научился жить с этим. С памятью о том вечере. С памятью о снах, которые изменили всё. С памятью о князе, который стал для него больше, чем просто персонажем ночных видений.

Иногда, ложась спать, Матвей надеялся снова увидеть тот каменный зал, тот древний трон, того старца с мудрыми глазами. Но сны были обычными — городскими, суетливыми, полными забот и тревог современной жизни. Князь Матеуш ушел, оставив после себя только тишину и странное, теплое чувство в груди.

Или не ушел? Может быть, он просто стал частью Матвея — той самой частью, которая когда-то спасла его, удержала на краю, заставила шагнуть назад.

По утрам Матвей пил кофе. Всегда свежий, всегда горячий, всегда черный, без сахара. Стоял у окна своей квартиры на верхнем этаже (он так и не смог заставить себя жить ниже десятого) и смотрел на город. На огни. На миллионы огней, раскинувшихся на десятки километров вокруг.

И иногда, глядя на эти огни, он вспоминал.

Вспоминал каменный зал, пропахший дымом и древностью. Вспоминал трон из мечей и жезлов, на котором сидел человек, похожий на него, как брат-близнец. Вспоминал старца, который сказал: «Теперь живи».

Вспоминал, как выбирал между жизнью и смертью — и выбрал жизнь.

Вспоминал, как строил заново то, что разрушили враги. Как защищал тех, кто доверился ему. Как учился прощать и отпускать.

Вспоминал и думал: а что, если все это было на самом деле? Что, если в каком-то другом времени, в каком-то другом мире, действительно жил князь Матеуш, правивший странным древним городом сорок лет, выходивший по ночам на стену, смотревший на огни и думавший о чем-то своем? Что, если их встреча во сне была не случайностью, а необходимостью — той самой нитью, что связывает времена и судьбы, позволяя одному человеку передать другому самое важное?

Мы не знаем ответов на эти вопросы. Может быть, их не знал и сам Матвей.

Но одно он знал точно: он жил.

Он дышал. Работал. Любил. Строил дома, в которых другие люди будут жить, растить детей, встречать старость. Он делал то, что должен был делать — не потому что кто-то приказал, а потому что сам выбрал этот путь.

И это была лучшая победа.

Не та, о которой поют скальды и слагают легенды. Не та, что приносит славу и богатство. Не та, что вписывается в летописи золотыми буквами.

А та, тихая, незаметная, каждодневная победа, которая называется просто: жизнь.

Жизнь, продолженная вопреки всему. Жизнь, выбранная в самый трудный момент. Жизнь, прожитая достойно.


* * *

За окнами московской высотки горели огни.

Тысячи, миллионы огней — желтых, белых, голубоватых, мерцающих, переливающихся, складывающихся в причудливые узоры, видимые только с высоты. Огни домов, улиц, мостов, машин, витрин, рекламных щитов. Огни жизни.

Матвей стоял у окна, держа в руках чашку с горячим кофе, и смотрел на эти огни. Он не думал ни о чем особенном — просто смотрел, позволяя городу быть, позволяя себе быть в этом городе.

Где-то там, внизу, его компания строила новый квартал. Где-то там люди въезжали в новые квартиры, вешали занавески, планировали, как расставить мебель, мечтали о будущем. Где-то там Ирина, его верный помощник, уже спала, утомленная дневными заботами. Где-то там Виктор, наверное, еще работал — он всегда работал допоздна.

Где-то там была жизнь. Его жизнь. Которую он однажды чуть не оборвал.

Матвей сделал глоток кофе. Горячо, горько, хорошо.

И вдруг, на мгновение, ему показалось, что огни внизу изменились. Стали другими — не городскими, не современными, а древними, теплыми, живыми. Огнями факелов на крепостных стенах. Огнями свечей в окнах деревянных домов. Огнями костров, у которых сидят воины и поют песни.

Наваждение длилось секунду. Может, меньше.

А потом снова стали просто огнями. Огнями большого города, в котором жил обычный человек по имени Матвей.

Он улыбнулся чему-то своему, допил кофе, поставил чашку на подоконник.

— Живи, князь, — сказал он тихо, обращаясь к кому-то невидимому. — И ты живи.

Повернулся и пошел спать.

Завтра будет новый день. Новые заботы, новые радости, новые трудности. Новая жизнь.

Та самая, которую он выбрал.


* * *

Говорят, что иногда, в тихие зимние вечера, когда снег падает на Москву крупными хлопьями, а огни в окнах становятся особенно теплыми, можно увидеть странное: на стене одной из высоток, на уровне пятьдесят седьмого этажа, стоит человек и смотрит вниз. Не прыгает — просто смотрит. А потом поворачивается и уходит внутрь.

Говорят, что это князь Матеуш, который через тысячу лет вернулся посмотреть на город, выросший на месте его крепости.

Говорят, что это Матвей, который иногда поднимается на свой балкон, чтобы вспомнить.

Говорят много чего.

Но правду знают только огни.

Они молчат.

Конец.


Авторское послесловие.

Перед вами финал этой истории — называйте её повестью или рассказом, как вам будет угодно. Мне хотелось бы подобрать множество высокопарных слов, чтобы передать те чувства, что владели мною во время работы, но, с вашего позволения, я зайду с другой стороны.

Эта книга не претендует на лавры первооткрывателя. Она в чем-то банальна и по-детски наивна; в ней нет панорамных сражений, ослепительных принцев или стальных героев без страха и упрека. Однако она приоткрывает дверь в иное измерение, где благодаря магии Древних драконов между людьми рождается связь, способная преодолеть границы миров. Возможно, описание этого первого приключения вышло слишком туманным или дерзким. Но это лишь начало.

Перед вами — первая часть цикла. Я не планирую состязаться в многотомности с признанными классиками: серия будет лаконичной и емкой. В этих строках вы не найдете пропаганды современных веяний или навязанных ценностей. Я хотел поднять вопросы, которые остаются вечными: Долг, Честь и Воля. Здесь нет однозначного торжества добра над злом. Почему? Потому что каждый видит свет и тьму под своим углом. И если бы я стал навязывать вам свою истину как единственно верную, я превратился бы в очередного заурядного автора, лишенного собственного голоса.

Моя цель заключалась в том, чтобы оставить пространство для ваших собственных размышлений. На страницах этой истории оживают не просто персонажи, а сомнения и выборы, с которыми каждый из нас сталкивается в реальности, пусть и без участия крылатых ящеров или заклинаний.

Этой книгой я хотел напомнить, что истинная сила заключается не в способности сокрушать врагов, а в умении оставаться верным самому себе, когда весь мир требует обратного. Путь различных героев только начинается, и впереди их ждут совсем непростые испытания, где границы между правильным и необходимым станут еще более размытыми.

Я приглашаю вас пройти этот путь вместе со мной. Пусть этот текст станет для вас не просто чередой предложений, а тихим собеседником, который не дает готовых ответов, но помогает задать правильные вопросы. Спасибо, что уделили время этой истории. Встретимся на страницах следующих миров, где тени станут длиннее, а магия — ощутимее.