# А затем король

Ник Картер

Глава первая


Полуденное калифорнийское солнце отражалось бликами в темно-синей воде. Ее светло-золотистые волосы сияли, словно бриллиант на фоне синевы, пока она плыла через бассейн олимпийского размера.


Ее дом назывался «Рай», и это действительно был рай: длинное белое роскошное здание, утопающее в цитрусовых садах и окруженное идеально подстриженными лужайками. Расположенный высоко на холмах над Лос-Анджелесом, он открывал самый захватывающий вид на город, какой только можно вообразить. Казалось, даже смог временно отступил от этих высот.


Я прилетел сюда ради крайне необходимого отдыха после жестокого задания в Афинах. Она встретила меня в аэропорту и тут же умчала в это убежище. Она отменила все свои встречи, и вот уже неделю мы были только вдвоем. Даже прислуга тактично не попадалась на глаза. Днем мы гуляли по окрестным холмам, купались и валялись у бассейна. По ночам мы смотрели на звезды из ее застекленной гостиной, а потом часами лежали на атласных простынях ее огромной овальной кровати. Мы предавались страсти до полного изнеможения и засыпали обычно лишь под утро. Это определенно был рай.


Она закончила заплыв и, словно почувствовав мое присутствие, посмотрела в сторону террасы, где я стоял. Увидев меня, она улыбнулась своими чувственными губами, обнажив идеальные белые зубы.


— Иди ко мне, вода отличная! — крикнула она. В этом не было ничего удивительного: вода здесь всегда была отличной. — Ну же, иди сюда, — повторила она тем самым изысканным, томным голосом, который так восхитительно контрастировал с ангельской невинностью ее лица.


Этот голос вы бы узнали. И лицо тоже. Ее зовут Сьюзен, и последние пару лет она была одной из ведущих актрис в кино, настоящей звездой.


Мне нравилось наблюдать, как она скользит по воде, но я знал, что оказаться в бассейне рядом с ней будет еще приятнее. Я сбросил одежду, спустился по ступеням из плитняка и нырнул. Открыв глаза под водой, я поплыл к ее длинным стройным ногам. Я обхватил ее ноги руками, а затем провел ладонью выше, к загорелому животу. Она медленно ушла под воду, и ее тело — ноги, торс, полная грудь — проплыло перед моими глазами. Наши лица оказались друг против друга. Мы сплелись телами, и я почувствовал разряд электрического тока, когда ее грудь прижалась к моей.


Наконец, она коснулась рукой моей щеки, давая понять, что ей нужен воздух. Я крепко обхватил ее, и мы вместе вытолкнулись на поверхность. Обняв ее за талию и прижимая к себе, я доплыл до края бассейна.


— Прямо здесь, дорогой, — почти задыхаясь, прошептала она, когда мы достигли облицованного голубой плиткой бортика.


...После мы лежали на теплых камнях террасы. Ее глаза были закрыты от солнца. Солнечные лучи, казалось, возвращали энергию моему истощенному телу, и, лежа рядом с ней, я чувствовал такое умиротворение, какого не знал очень давно. Где-то вдали зазвонил телефон.


— Господина Броди просят к телефону, — объявил голос горничной через систему внутренней связи.


Это был я. Броди, Чарльз Броди — под этим именем меня знала Сьюзен. Она улыбнулась, когда я поднялся, но мне было не до улыбок. Только один человек знал этот номер. И звонок от него мог означать лишь одно.


Я подошел к телефону на стеклянном столике. — Алло. — Мистер Картер? — раздался в трубке деловой мужской голос. — Да. — Дэвид Хок хочет, чтобы вы немедленно вылетели в Вашингтон для встречи с ним. Он говорит, что это высший приоритет. Срочно.


Я посмотрел на золотистое видение — лежащую Сьюзен — и невольно вздохнул про себя. Но Хок был моим боссом, и когда он говорил «иди», я шел. Прощайте, оставшиеся две недели отпуска.


— Самолет будет? — Ждет вас прямо сейчас в аэропорту Голливуд-Бербанк, — ответил мужчина и повесил трубку.


Я положил трубку и потянулся за полотенцем. — Что случилось? — спросила Сьюзен. — Мне нужно немедленно уехать. — Нет, дорогой, — она надула губки. — Да. Моя юридическая фирма получила дело, с которым могу справиться только я. Скорее всего, придется лететь за границу. Прости, любовь моя.


Она смахнула слезинку и ослепительно улыбнулась. Она была актрисой до мозга костей. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты шпион или кто-то в этом роде — вечно ты куда-то срываешься, — пошутила она. — Ну, — отшутился я в ответ, — тебе не стоит верить во все сценарии, в которых ты снимаешься.


Она рассмеялась, мы обнялись на прощание, и я пошел одеваться. Времени на долгие проводы не было.


«Шпион или кто-то в этом роде» — Сьюзен пошутила, но это не было шуткой. Моя работа выходила далеко за рамки того ручного шпионажа, что показывают в кино. «Killmaster N3» — таков был мой позывной в AXE. AXE бралась за работу, с которой не справлялись другие агентства.


Спускаясь на «Ягуаре» по узкой горной дороге от дома Сьюзен, я гадал, зачем я понадобился Хоку. В AXE было полно агентов. Уезжая из Греции, Хок сам предложил мне отдохнуть. Его напутствием было: «Увидимся через три недели, Ник. Если только, — добавил он сардонически, — не случится крупный международный кризис». Что ж, похоже, я направлялся прямиком в такой кризис.


Дорога была пустынна. Но на повороте я заметил два мотоцикла на обочине. Когда я проехал мимо, они вырулили на дорогу и пристроились прямо за мной — слишком близко для трассы с резкими поворотами и крутыми спусками. В зеркале заднего вида я разглядел двоих грязного вида байкеров на больших чопперах. Один — здоровяк с сальными волосами до плеч, другой — его полная противоположность, абсолютно лысый.


Глава первая


Полуденное калифорнийское солнце отражалось бликами в темно-синей воде. Ее бледные светлые волосы сияли, словно бриллиант на фоне синевы, пока она плыла через бассейн олимпийского размера.


Ее дом назывался «Рай», и это действительно был рай: длинное, белое, роскошное здание, расположенное среди бассейна, цитрусовых садов и идеально ухоженных лужаек. Находясь высоко на холмах над Лос-Анджелесом, он открывал самый захватывающий вид на город, какой только можно вообразить. Казалось, даже смог временно отступил отсюда.


Я прилетел сюда ради крайне необходимого отдыха после жестокой работы в Афинах. Она встретила меня в аэропорту и тут же умчала в это убежище. Она отменила все свои встречи, и вот уже неделю мы были только вдвоем. Даже ее прислуга тактично не попадалась на глаза. Днем мы исследовали близлежащие холмы, плавали и лежали у бассейна. По ночам мы смотрели на звезды из ее застекленной гостиной, а затем часами лежали на атласных простынях ее огромной овальной кровати. Мы удовлетворяли наши желания до полного изнеможения и засыпали обычно лишь под утро. Это определенно был рай.


Она закончила заплыв и, словно почувствовав мое присутствие, посмотрела в сторону террасы, где я стоял. Она увидела меня, и ее чувственные губы разомкнулись в улыбке, обнажив идеальные белые зубы.


— Заходи, вода отличная! — крикнула она. В этом не было сюрприза; вода здесь всегда была отличной. — Иди сюда, — повторила она тем самым изысканным, томным голосом, который так восхитительно контрастировал с идеальной невинностью ее лица. Этот голос вы бы узнали. И лицо тоже. Ее зовут Сьюзен, и последние пару лет она была одной из ведущих актрис в кино, настоящей звездой.


Мне нравилось наблюдать, как она скользит по бассейну, но я знал, что оказаться в воде мне понравится еще больше. Я сбросил одежду, спустился по шести ступеням из плитняка с террасы к бассейну и нырнул. Я открыл глаза под водой и поплыл к этим длинным стройным ногам, которые теперь перебирали воду с грацией балерины. Я вытянул руки, обхватил ее ноги, а затем переместил ладонь выше, к ее загорелому, волнообразно движущемуся животу. Она медленно скользнула под воду; ее ноги, торс, полная грудь проплыли перед моими глазами. И вот ее лицо оказалось напротив моего. Наши тела сблизились под водой, и я почувствовал электрический разряд, когда ее грудь прижалась к моей груди; я почувствовал, что она тоже вздрогнула. Я коснулся языком ее рта и, взяв ее в руки, позволил нам обоим опуститься на дно бассейна. Мы лежали там в страстных объятиях, как два морских существа, потерявшихся во времени. Наконец она коснулась рукой моей щеки, давая понять, что ей нужен воздух.


Я крепко обхватил ее, и мы вместе вытолкнулись на поверхность воды. Я обнял ее за грудную клетку правой рукой, придерживая ладонью одну из ее прекрасных грудей. Свободной рукой я поплыл на боку к краю бассейна, увлекая ее за собой.


— Прямо здесь, дорогой, — произнесла она, почти задыхаясь, когда мы достигли облицованного голубой плиткой бортика.


Она вытянула руки, чтобы опереться, и прижалась спиной к плитке. Я вошел в нее одним резким толчком, вытесняя воду между нами. Наши тела двигались как одно целое, посылая рябь по всей поверхности бассейна. Рябь превратилась в волны, когда наша страсть усилилась. Когда мы достигли пика, она вскрикнула, словно дикое существо с окрестных холмов.


После мы лежали на теплых плитах террасы. Ее глаза были закрыты от солнца, и я проследил за оставшейся струйкой воды, стекающей по ее изящной, упругой груди. Солнце, казалось, давало энергию моему опустошенному телу, и, лежа рядом с ней, я чувствовал себя более умиротворенным, чем за долгое-долгое время. Я откинулся назад и наблюдал за грядой кучевых облаков, плывущих по синему небу. Единственными звуками были щебетание дрозда в лесу неподалеку и звонок телефона в отдалении.


— Телефон для мистера Броди, — объявил голос горничной по системе внутренней связи.


Это был я. Броди, Чарльз Броди — под этим именем меня знала Сьюзен. Она улыбнулась мне, когда я поднялся с земли, но я не улыбался. Только один человек знал мой номер здесь. И звонок от него мог означать лишь одно. Я подошел к телефону, стоявшему на стеклянном столике рядом с нами.


— Алло. — Мистер Картер? — это был не терпящий возражений мужской голос. — Да. — Дэвид Хок хочет, чтобы вы немедленно вылетели в Вашингтон и встретились с ним. Он говорит, это высший приоритет. Срочно.


Я посмотрел на золотистое видение — лежащую Сьюзен — и не мог не вздохнуть про себя. Но Хок был моим боссом, и когда он говорил «иди», я шел. Так уж это было устроено. Оставшиеся две недели отпуска пошли прахом.


— Для меня будет самолет? — Один ждет вас прямо сейчас в аэропорту Голливуд-Бербанк, — сказал человек и повесил трубку.


Я положил трубку и потянулся за полотенцем. — Что случилось? — спросила Сьюзен. — Мне нужно немедленно уехать.


Она встала и направилась ко мне, подобно богине. — Нет, дорогой, — ее лицо изобразило обиженную гримасу. — Да. — Но почему? — гримаса сменялась выражением, означавшим близость слез. — У моей юридической фирмы дела, с которыми могу справиться только я. Полагаю, мне придется лететь за океан. Прости, любовь моя.


Она смахнула слезу, а затем улыбнулась своей ослепительной улыбкой. Она не зря была актрисой. — Знаешь, иногда я действительно думаю, что ты шпион или кто-то в этом роде — судя по тому, как ты вечно куда-то срываешься, — сказала она, пытаясь сгладить ситуацию шуткой. — Ну, — отшутился я в ответ, — думаю, тебе не стоит верить во все эти фильмы, в которых ты снимаешься.


Она рассмеялась. — Наверное, нет, — сказала она и прижалась ко мне. Я наклонился, поцеловал ее и повернулся, чтобы одеться. Времени на долгое прощание не было.


«Шпион или кто-то в этом роде», — пошутила Сьюзен, вот только это не было шуткой, а моя работа выходила далеко за рамки того пресного шпионского чтива, которое обычно видишь в кино. «Killmaster N3» — таков был мой позывной в AXE. AXE выполняла работу, с которой не могли справиться другие агентства, и я заслужил свое звание не просто кражей случайных секретов или защитой заезжих высокопоставленных лиц.


Когда я вел «Ягуар» по узкой холмистой дороге от дома Сьюзен, я не мог не задаваться вопросом, зачем я понадобился Хоку. В AXE было несколько агентов, способных выполнить практически любую задачу. Когда я вернулся из Греции, Хок сам предложил мне отдохнуть. Его напутствием было: «Увидимся через три недели, Ник. Если только, — добавил он сардонически, — не возникнет крупный международный кризис». Что ж, похоже, я направлялся прямиком в такой кризис.


Поскольку так высоко домов было немного, дорога к шоссе была практически пустынна. Но на повороте я заметил два мотоцикла, стоящих на боковой дорожке. Когда я проехал мимо, они вырулили на дорогу и вскоре оказались прямо за мной — слишком близко для трассы, полной крутых поворотов и опасных спусков. Я поймал их в зеркало заднего вида: двое грязного вида байкеров на больших чопперах. Один был крупным мужчиной с засаленными волосами до плеч, его напарник пошел в противоположном направлении в плане прически: его голова была выбрита налысо.


Лысый был с голым торсом. На другом был надет черный кожаный жилет. У обоих на лоснящихся телах висели свастики.


Когда они подкатили свои чопперы вплотную ко мне, я начал чувствовать себя по-настоящему неуютно. Какого черта они творят? На такой узкой дороге с «слепыми» поворотами, если бы впереди появилась встречная машина, случилась бы либо авария, либо кто-то полетел бы кувырком с обрыва.


— Эй, мужик! — крикнул мне тот, что покрупнее. — Прижмись к обочине! Тормози! — С чего бы это? — крикнул я в ответ, не сбавляя скорости. — Ты занимаешь слишком много места на дороге, вот почему. Мы хотим с тобой потолковать.


Тут я понял, что эти подонки просто ищут развлечений в своем духе. Но даже если бы мне нравились такие развлечения — а это было не так — у меня не было на них времени. Не тогда, когда в аэропорту меня ждет самолет.


— Пошли к черту, — крикнул я. Верзила ответил на это тем, что плюнул в мою сторону. Его плевок не попал мне в лицо, но не потому, что он не старался. Просто у него был плохой глазомер.


Затем здоровяк кивнул своему приятелю, и прежде чем я успел сообразить, что происходит, лысый направил свой чоппер прямо перед «Ягуаром». Мне пришлось притормозить, чтобы не врезаться в него в ту же секунду. Теперь один байк был сбоку, другой — впереди, а с другой стороны от меня зиял обрыв в сотни футов, на дне каньонов которого уже хватало разбитых всмятку машин и трупов. Так вот какова была их игра: мотоцикл впереди замедлялся, заставляя меня делать то же самое, чтобы в итоге полностью остановиться.


Но я не собирался в этом участвовать. Я переставил ногу с тормоза на газ и ускорился, ткнув носом «Ягуара» в заднюю часть мотоцикла перед собой. Лысый этого не ожидал, а если бы и ожидал, то мало что мог бы предпринять. Он резко вильнул влево, чтобы уйти от удара, но при этом едва не врезался в своего приятеля, который всё еще шел слева от меня. Лысый прибавил газу, чтобы не столкнуться с другом, и они разошлись в доле дюйма друг от друга. Однако резкий поворот и лишняя скорость пустили байк лысого в занос. Мотоцикл внезапно грохнулся на землю, а седок полетел кувырком, приземлившись головой на дорогу.


К сожалению, его друг всё еще был рядом. — Зря ты это сделал, — прорычал он. Через несколько секунд я увидел нож, пролетевший мимо моей головы и вонзившийся в кожу пассажирского сиденья. Нож был мне нужен там еще меньше, чем плевок в лицо. Я выдернул нож из кожи правой рукой, продолжая рулить левой. Эти клоуны выбрали не того человека для своих нападок. Меня учили убивать — как ножами, так и пушками, и взрывчаткой, и мне не составило бы труда метнуть нож прямо в голову или сердце этого ублюдка. Но я убиваю только тогда, когда обязан это делать по работе, а не по личным причинам.


Я тщательно прицелился. Байкер рассмеялся, когда увидел, как я бросаю нож — очевидно, подумав, что я метил в него и промахнулся. Но его смех мгновенно исчез, когда нож попал именно туда, куда я планировал: в его заднюю шину. Его лицо вытянулось в изумленном «О», когда он потерял контроль над байком после того, как лопнувшая шина ушла из-под него.


Теперь я действительно притормозил, чтобы посмотреть, как он дико несется под уклон, пока, наконец, не врезается в заросли кустарника на левой стороне дороги. Проезжая мимо, я услышал его вопль. Значит, не сдох, просто временно вышел из строя.


Затем в зеркале заднего вида я увидел, что лысый снова вскочил на свой байк и пытается догнать меня. Я потянулся под сиденье, вытащил длинный толстый кусок веревки и правой рукой завязал его «ковбойским» узлом. Я намеренно сбавил скорость, пока байкер не оказался рядом со мной — именно там, где мне было нужно. На макушке его лысой головы красовался длинный окровавленный порез, а нос и рот превратились в кровавое месиво.


— Я убью тебя! — орал он. Я не хотел его убивать, просто хотел убрать его со своего пути и, возможно, немного подпортить его раздутую мачо-гордость. Я подождал, пока мы не приблизимся к очень крутому повороту. Затем внезапно я бросил веревку и резко ударил по тормозам. Веревка захлестнула его руки, сдернув их с руля и прижав к груди. Его байк вылетел из-под него и улетел прямиком за край обрыва. Сам он с тяжелым глухим стуком рухнул на дорогу. Я услышал, как внизу разбился его мотоцикл. Я выпустил веревку из рук и поехал дальше, оставив его выпутываться и проклинать меня за уничтожение того, что было ему дороже всего: его «железного коня». И я рванул к шоссе.


У Хока в Голливуд-Бербанк меня ждал «Лир-джет», и когда через шесть часов я приземлился в международном аэропорту Даллес в Вашингтоне, Хок сам встречал меня. Спустя всего несколько минут после того, как колеса коснулись земли, Хок вошел в салон самолета. На его лице застыла хмурая гримаса, а во рту была одна из его наполовину обгрызенных, зловонных сигар. Взмахом руки он дал мне знак оставаться в кресле и сел напротив.


— Газеты почитывал, Ник? — спросил он. — Или был слишком занят дамами? — на его лице промелькнула мимолетная улыбка. — Ну, сэр, пару газет в Афинах я просмотрел. — Значит, читал о последнем похищении в Испании?


Читал. Накануне высокопоставленный испанский военный, генерал Родригес, был похищен группой революционных террористов, называвших себя «Эль Группо Фебреро» (Группа Февраля). Судя по тому, что я читал, это были довольно жестокие ребята. За последние два месяца они уже убили министра финансов Испании, министра образования, двух депутатов испанского парламента и специального посланника короля. Кроме того, они обстреляли и покалечили еще нескольких высокопоставленных чиновников. Также они взяли на себя ответственность за взрыв правительственного здания, в результате которого погибло еще двадцать человек.


— Плохое дело, — сказал Хок. — Да, сэр. Требовали выкуп? — Нет, и я не думаю, что будут, Ник. Его никогда не было. Им нужна кровь. Они похищают этих людей, проводят революционные «суды», а затем пытают их до смерти. Мне кажется — и группа сама заявляла об этом в своих коммюнике — что они стремятся уничтожить всё правительство Испании. Или столько, сколько смогут. И в процессе этого, конечно, они парализовали всю страну.


Это было, как сказал Хок, плохое дело. Но из того, что он рассказал до этого момента, я всё еще не понимал, зачем ему понадобился именно я. Любой из дюжины других агентов AXE — не говоря уже о ЦРУ — должен был справиться с выслеживанием похитителей генерала Родригеса.


Словно прочитав мои мысли, Хок произнес: — Испанское правительство запросило нашего лучшего человека, Ник. Видишь ли, какими бы ужасными ни были другие убийства и похищения, это — гораздо, гораздо серьезнее. Здесь замешана не просто смерть отдельного человека. Когда генерала Родригеса похитили, при нем были важные военные секреты, жизненно необходимые для обороны Испании. Они касаются не только армии и ВВС, но... — тут Хок сделал паузу, — также и разработки ядерной защиты Испании. Ты понимаешь, что это значит, Ник.


Я понимал, что это значит, и от этой мысли по спине пробежал холодок.


— На самом деле мы боимся, Ник, что эта испанская группа является частью какой-то более крупной международной террористической организации, или, по крайней мере, у них есть связи с другими группами. Когда они обнаружат, что у них в руках планы ядерного оружия, кто знает, что произойдет. Это именно то, о чем я годами предупреждал Вашингтон в связи с распространением ядерного оружия: возможность его попадания в руки террористов. Мне не нужно говорить тебе, Ник, какой шантаж они могут устроить, если...


...когда они поймут, что именно у них в руках. В их лапах окажется не просто Испания, а весь чертов мир. — Да, сэр. — Итак, Ник, найди эти чертежи. И, если возможно, спаси жизнь генералу Родригесу. — Я постараюсь. — Не старайся. Сделай это. А теперь прощай, Ник, и удачи. — Мне пересесть на другой самолет, сэр? — Нет, оставайся на этом. Его дозаправили, пока мы разговаривали. Я не хотел терять ни минуты.


Хок повернулся и пошел к выходу. Уже в дверях он обернулся и добавил: — И, Ник, не забывай о русских. Затем он ушел.


Нет, о русских я не забуду. Пока я летел над Атлантикой, я не мог перестать думать о том, что произойдет, если русские пронюхают о ядерном плане и доберутся до террористов раньше меня. Конечно, даже русские никогда не стали бы поставлять ядерное оружие террористической организации, но как только КГБ узнает, что у террористов уже есть готовый план, можно смело ставить на то, что они захотят вступить с ними в игру. И я должен был найти этот план до того, как они начнут играть.

Глава вторая


Хок предусмотрительно зарегистрировал «Лир-джет» на «Милхотт, Лоури и Брайан Ассошиэйтс» — нью-йоркскую архитектурную фирму. Когда я проходил таможню, в паспорте, который я предъявил чиновнику, значилось имя Дэвид Брайан, профессия — инженер-архитектор. В графе «цель визита» я вписал «бизнес», а в графе «срок пребывания» — «две недели». Я лишь надеялся, ради Испании и ради самого себя, что мой срок пребывания здесь окажется значительно меньше двух недель.


Я взял такси в аэропорту и доехал до небольшого тихого отеля всего в паре кварталов от Прадо. Заселившись, я прошел десять кварталов до адреса, который дал мне Хок. Я вошел в большое современное офисное здание и поднялся на лифте на десятый этаж. Здесь я нашел нужный кабинет и вошел в помещение, которое выглядело как типичный современный офис: бежевый ковролин, бежевые стены, неброская удобная мебель и в меру привлекательная секретарша. Это была штаб-квартира Миссии секретных сил испанской разведки, и я пришел сюда на встречу с Рамоном Лоркой, испанским коллегой Хока.


Секретарша сидела за столом рядом с дверью, ведущей во внутренний кабинет; когда я вошел, она читала модный журнал. Она оторвалась от журнала и улыбнулась. Это была симпатичная женщина лет тридцати, с большими миндалевидными глазами и очень белыми зубами.


— Могу я вам помочь? — ее улыбка была ослепительной. — Дэвид Брайан. Кажется, мне назначено. — Ах да, мистер Брайан, — она произнесла фамилию с легким оттенком иронии, как будто знала мое настоящее имя. — Мистер Лорка ждет вас. Она сняла трубку и доложила о моем приходе.


— Проходите, — сказала она и указала на отделанную деревом дверь, ведущую во внутренние помещения. Она открыла дверь кнопкой, спрятанной где-то под столом, и, когда дверь распахнулась, я заметил, что деревянные панели скрывают под собой толстый лист пуленепробиваемого металла. Конечно же, это был далеко не обычный офис.


Когда тяжелая дверь закрылась за моей спиной, я оказался в квадратном кабинете, одну сторону которого занимало панорамное окно во всю стену. Можно было не сомневаться, что стекла здесь тоже пуленепробиваемые. Из окон лилось столько света, что поначалу я видел лишь смутную фигуру, поднявшуюся из-за стола и направившуюся мне навстречу. Глаза привыкли, и я ясно увидел Рамона Лорку, который крепко пожал мне руку.


— Добро пожаловать, Ник Картер, — сказал он глубоким, прокуренным голосом. — Для нас честь принимать вас. В его приветствии не было и тени лести, а улыбка была дружелюбной и искренней. Он был очень крупным человеком, примерно моего роста. Под элегантным белым костюмом угадывались массивные плечи и руки, как у бывшего боксера, коим он вполне мог быть. У него было смуглое лицо с классическим испанским профилем и иссиня-черные волосы, зачесанные назад. Его большие темные глаза светились теплотой. Я сразу понял, что мы поладим.


— Благодарю за то, что приехали, мистер Картер. Ваша репутация, разумеется, опережает вас, — сказал он, усаживая меня в кресло возле стола. Я заметил, что окна выходят на южную часть города, а вдали виднеются равнины цвета охры.


— Полагаю, Хок объяснил вам ситуацию, мистер Картер? — Да. — Скажу прямо: у нас почти нет зацепок ни по последнему похищению, ни по другим убийствам. Вы нужны нам, мистер Картер. К сожалению, у меня в штате нет агентов вашего калибра. Кроме, если позволите такую нескромность, меня самого. Но, как видите, меня заставили руководить всем отделом, и у меня больше нет возможности проводить время «в поле». Слишком много других приоритетов.


Я так и думал, что Лорка сам был оперативником. И, готов поспорить, чертовски хорошим.


— Пожалуй, вам стоит сначала взглянуть на это, — сказал он, протягивая мне папку из желтой крафт-бумаги. — Это люди, которых убили. В папке были цветные фотографии из морга, запечатлевшие чиновников, убитых «Эль Группо Фебреро». Я повидал немало жутких зрелищ и трупов, но редко встречал примеры более изощренной жестокости, чем то, что эти террористы сотворили со своими жертвами. По фотографиям было видно, что всех их подвергли жестоким пыткам перед смертью: у двоих мужчин были отрезаны гениталии, почти у всех вырваны ногти. Опаленные волосы на теле и тонкие красные линии указывали на то, что их пытали электрошоком. Почти у всех были огромные кровоподтеки от побоев. А у одного мужчины были сломаны все четыре конечности — его явно пытали на дыбе.


Я посмотрел в глаза Лорке, которые теперь стали холодными и стальными. — Жестокая банда, — сказал он. — И с теми, кому они позволили жить, кого просто подстрелили, та же история. Одному намеренно выстрелили в пах, другого искалечили, прострелив обе ноги, третьему попали в позвоночник, так что теперь он парализован ниже шеи.


Лорка сообщил, что у него нет данных о местонахождении группы. Казалось, они действуют по всей Испании. Взрыв правительственного здания произошел в Мадриде, как и первые похищения. Но тела чиновников находили по всей стране: одно в Толедо, два в Барселоне, одно в Гранаде, еще одно в Севилье. Все тела обнаруживали на рассвете на центральных площадях или в общественных местах. — Они намеренно издеваются над испанской полицией, — прокомментировал Лорка.


— Мы проследили связь «Эль Группо Фебреро», — продолжил Лорка, — с группой диссидентов десятилетней давности. Странно, но большинство из них тогда были рабочими и студентами колледжей, и в то время они, похоже, не были склонны к насилию.


— А члены этой организации? — спросил я. — В этом, вынужден признать, и заключается наша главная проблема. Видите ли, мистер Картер, когда несколько лет назад к власти пришло новое правительство, у полиции и армии было огромное количество досье на диссидентские группы. У нас были имена участников, подробная информация об этих мужчинах и женщинах. Но новое правительство решило, что все эти архивы должны быть уничтожены — за исключением, разумеется, явно подрывных группировок, к которым в то время «Эль Группо Фебреро» не относилась. Должен признаться, что я одобрял и даже выступал за уничтожение этих файлов. В списках врагов государства значились тысячи и тысячи граждан, которые на самом деле были врагами лишь прежнего режима, поэтому хранить все эти досье казалось не только бессмысленным, но и неуместным в условиях демократии. Однако в случае с «Эль Группо Фебреро», боюсь, мы совершили роковую ошибку.


В этот момент Лорку прервал громкий зуммер одного из телефонов на его столе. — Это полиция. Я прослушиваю все звонки, поступающие в полицейский участок, и когда они получают сообщение по этому делу, его транслируют сюда, чтобы я мог слышать.


Лорка нажал кнопку рядом с одним из аппаратов, и мы тут же услышали голоса полицейского и молодой женщины.


— Ваше имя, пожалуйста? — Простите, я не могу его назвать. Голос ее был мягким и очень тихим. Она говорила почти шепотом. — Но у вас есть информация об «Эль Группо Фебреро»? — Я не уверена, — ее голос стал еще тише. — Но я думаю, мне стоит с кем-нибудь поговорить. — Вы можете прийти в полицейский участок сегодня? — Нет, я не могу этого сделать, — сказала она, и ее голос сорвался, став почти пронзительным. Теперь она звучала напуганной.


Лорка нажал другую кнопку, что, по-видимому, было сигналом для полицейского участка. Офицер попросил женщину подождать на линии, пока он переключит ее на того, кто, возможно, сможет ей помочь.


— Я не знаю... — голос ее затих, и я испугался, что она сейчас повесит трубку. — Отвечай ты, Ник, — сказал Лорка. — Теперь ты за это отвечаешь, так что можешь приступать.


Я взял трубку, на которую указал Лорка, и заговорил с кастильским акцентом. Я понимал, что пытаться вытянуть из женщины имя бесполезно; она была явно слишком напугана для этого. Но чего она боялась? Нас? «Эль Группо Фебреро»? Я знал, что должен удержать ее на линии (люди Лорки, несомненно, уже начали отслеживать звонок) и, если удастся, договориться о встрече. Представившись специальным агентом, работающим по этому делу, я решил воззвать к ее чувствам. Судя по мягкому голосу, чувства у нее могли быть весьма пылкими.


— Мисс, пожалуйста, уже убито почти тридцать человек. Я только что смотрел на фотографии людей, которых пытали. «Эль Группо Фебреро» обещала сделать то же самое со многими другими. Пожалуйста, помогите нам остановить их, пока они не добрались до кого-то еще. Любая информация, которая, по вашему мнению, может быть связана с этой группой, поможет нам.


Последовала долгая пауза. Я уже почти решил, что она повесила трубку. Затем она произнесла: «Хорошо», — очень, очень тихо. — Я не могу прийти в полицию, — сказала она. — Могу я приехать к вам? Снова очень долгая пауза. — Вы будете один? — наконец спросила она. — Да. — Арболес, двести тридцать пять, — сказала она. — Сегодня после десяти вечера. Затем она немедленно отключилась.


Когда я положил трубку, лицо Лорки было мрачным, и, полагаю, мое тоже. Встречаться с ней в одиночку было рискованным делом. Это могла быть ловушка, но я должен был использовать этот шанс. На данный момент это была единственная зацепка.


Зазвонил другой телефон, и Лорка снял трубку. Я наблюдал за тем, как он кивает, отвечая кому-то; его породистый испанский профиль выражал тревогу. Повесив трубку, он повернулся ко мне.


— Три новости, — сказал он. — Во-первых, звонок был сделан из телефонной будки рядом с Дворцом правосудия. Мои люди не успели туда вовремя, чтобы увидеть ее — она была на линии недостаточно долго. Во-вторых, дом номер двести тридцать пять по улице Арболес числится на имя некоего Педро Саласа, о котором в наших архивах ничего нет. В-третьих, газеты только что получили очередное коммюнике от «Эль Группо Фебреро». В нем говорится, что нация может ожидать завершения «суда» к пятнице, а в субботу они нанесут новый удар. На этот раз, цитирую: «настолько высоко, насколько это возможно».


Сегодня был понедельник. — Думаю, мне стоит проверить кабинет генерала Родригеса, — сказал я. — Я так и думал, что вы этого захотите. Я уже...


— ...передал в Министерство обороны, что вы будете там сегодня днем. И последнее, Ник. Буду откровенен. Если это скоро не закончится, мою страну ждет катастрофа. В отличие от вашей, Испания — молодая и хрупкая демократия. Она не выдержит такого напряжения. Уже пошли разговоры о возвращении к временам Франко. Лично я не хочу, чтобы это произошло, но мы должны поймать эту группу в ближайшее время, иначе все здание рухнет.


Этот сильный человек внезапно показался очень печальным — не только из-за убийств, но и из-за судьбы своей нации. Мне очень захотелось ему помочь.


Выйдя из офиса Лорки, я поймал такси. Пока мы ехали через Мадрид, я заметил, что улицы были очень пустынны для этого времени дня в середине недели. Затем я вспомнил, что сейчас время сиесты, и многие люди спят дома, скрываясь от палящего послеполуденного солнца. Через несколько часов они вернутся, чтобы открыть свои лавки и пообщаться в барах и кафе.


Министерство обороны располагалось в огромном комплексе правительственных зданий недалеко от центра города. Как и остальные, это было колоссальное имперское сооружение из белого мрамора. Перед ним, на вершине крутой мраморной лестницы, стояли почти две дюжины охранников в парадной военной форме. Я гадал, находятся ли они там всегда или несут особое дежурство из-за угроз «Эль Группо Фебреро». Пара гвардейцев преградила мне путь наверху лестницы, но я предъявил карточку, которую мне дал Лорка, и прошел мимо них внутрь здания. Там меня остановил еще один охранник. Я сказал, что пришел к генералу Пене, главному помощнику генерала Родригеса. Охранник проводил меня к лифту, где я встретил еще одного часового. Тот позвонил в офис генерала Пены, прежде чем позволить мне войти в лифт. Когда я прибыл на четвертый этаж, меня встретил очередной охранник. Безопасность здесь была на высоте. Правительство, похоже, не на шутку струхнуло. И на то были веские причины.


Меня сопроводили в кабинет генерала Пены, после чего охранник щелкнул каблуками и вышел, оставив меня одного. Кабинет генерала Пены разительно отличался от того, из которого я только что пришел. Он был огромен, обставлен тяжелой антикварной мебелью; на стенах висели портреты военных в пышных рамах, а окна были занавешены тяжелыми бархатными шторами. Царивший здесь мрак контрастировал с ослепительным белым солнцем снаружи. Полагаю, в этом и заключался смысл.


Я услышал, как открылись двери справа, и появился генерал Пена. Он был при полном параде, но его заспанные глаза говорили о том, что я разбудил его во время сиесты. Это был невысокий лысый мужчина чуть старше среднего возраста, но мощно сложенный, с безупречно прямой военной выправкой.


Я хотел, чтобы генерал Пена рассказал мне об обстоятельствах исчезновения генерала Родригеса и объяснил, что именно содержалось в бумагах, которые тот нес. Генерал Пена вел себя вежливо, но, в отличие от Лорки, был чрезмерно официален. В ходе беседы стало ясно: он считает, что армия и только армия должна расследовать похищение Родригеса, и недоволен тем, что во главе расследования поставили Лорку. Это также означало, что он недолюбливает и меня. Однако я знал, что Пена обязан подчиняться приказам министра обороны, который, несомненно, получил их напрямую от короля. А приказ гласил: сотрудничать.


И он сотрудничал, подробно объяснив, как машина Родригеса была остановлена по пути между министерством и военным объектом на окраине города. Водитель Родригеса был убит, а саму машину нашли изрешеченной пулями из автоматов. Ни полиция, ни армия не нашли рядом с автомобилем никаких улик, которые могли бы навести на след похитителей — даже отпечатков пальцев.


Бумаги, которые вез генерал Родригес, содержали государственные тайны, касающиеся работы военных баз Испании, и, что более важно, испанский план по созданию ядерного оружия.


— Значит, на основе этих бумаг возможно сконструировать бомбу? — спросил я. — Да, при условии наличия соответствующих научных знаний. Да, боюсь, что так, мистер Картер. — Кто-нибудь знал, что генерал везет эти чертежи? — Нет, даже офицеры на объекте, которым он их вез. Все было организовано тайно, по согласованию с министром обороны. Но даже министр не знал точно, в какой день они будут доставлены. Он оставил это целиком на усмотрение генерала Родригеса. Я был единственным человеком, кто знал, что генерал Родригес везет планы в тот день, и он сказал мне об этом лишь за несколько минут до отъезда. Это ужасное совпадение, что они выбрали для похищения именно тот день.


Это определенно было ужасное совпадение. Кто знал, что террористы сделают с этими планами? Наша единственная надежда была на то, что «Эль Группо» не поймет ценность находки, и что Родригес не сломается под пытками и не расскажет им. Но даже если Родригес не заговорит, мне казалось маловероятным, что группе потребуется много времени, чтобы понять, что попало к ним в руки. Из того, что я видел, «Эль Группо Фебреро» была высокоорганизованной и необычайно умной группой террористов. Если «Эль Группо» сможет раздобыть нужное оборудование (возможно, у русских), им не составит труда пустить найденный ядерный план в ход.


Я узнал от генерала Пены все, что хотел, попрощался и на такси вернулся в отель. Я не отдыхал с тех пор, как покинул Калифорнию, поэтому забрался в постель, чтобы поспать до десятичасовой встречи. Я надеялся, что мои сны будут более приятными, чем кошмар наяву, окружавший меня.


Улица де Арболес была тихой жилой улицей на окраине города. Небольшие оштукатуренные домики выстроились в ровный ряд, перед большинством из них были маленькие дворики. В окнах домов горел свет, и пока я ехал на «Мерседесе», который выделил мне Лорка, я время от времени слышал смех и музыку, доносившиеся из окон и открытых дверей. Я проехал мимо дома 235 и увидел свет в фасадном окне. Я свернул за угол в конце квартала и припарковал «Мерседес» на боковой улочке, в двух кварталах от Арболес.


Я направился обратно к Арболес пешком, но как раз когда я сворачивал на улицу, я увидел, как подъехал большой зеленый фургон и припарковался прямо напротив дома 235. Я нырнул за живую изгородь в конце квартала и стал наблюдать. Через несколько секунд дверь фургона открылась, и внутри зажегся свет. То, что я увидел в этом фургоне, заставило меня похолодеть: там было


Задняя часть дома была погружена во тьму. Я спустился в сад и обошел его, убедившись, что там никого нет. Через заднюю дверь дома я увидел маленькую кухню, очень чистую и опрятную. Дверь из кухни в остальную часть дома была закрыта. Я дернул наружную дверь — заперто. Окно на кухню тоже было закрыто, но защелка не выглядела надежной. Ухватившись за раму снизу, я потянул вверх. Через несколько секунд стало видно, что защелка начала поддаваться, и я лишь надеялся, что она не с грохотом не упадет на пол или на стол под окном. Я сделал последнее усилие, защелка сломалась, и окно открылось с шипящим звуком. К сожалению, задвижка с глухим стуком упала на покрытый клеенкой стол. Я надеялся, что шум не услышали, но времени ждать у меня не было. Я пролез в окно, перепрыгнул через стол и, с «Вильгельминой» в руке, подошел к двери, ведущей вглубь дома. Я замер. Единственным звуком было гудение холодильника. Кто знает, что или кто ждет по ту сторону? Но я должен был рискнуть.


Я повернул дверную ручку и приоткрыл дверь. Свет из соседней комнаты хлынул в кухню. Открыв дверь шире, я заглянул в небольшую гостиную, обставленную скромно и скудно. Никого не было видно. Медленно я протиснулся в комнату.


— Брось оружие, — приказал женский голос справа от меня.


Я не бросил. Я резко развернулся и оказался лицом к лицу с одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо видел. Ее узкое, нежное лицо, длинные черные волосы и большие, одухотворенные глаза делали ее похожей на Мадонну с картин испанского Ренессанса. Она держала маленький серебристый пистолет, направленный прямо мне в грудь, в то время как «Вильгельмина» была нацелена на нее. Мы стояли так несколько секунд, буравя друг друга взглядами.


— Брось, — наконец повторила она. — Я мог бы сказать то же самое. Вы та женщина, с которой я разговаривал сегодня днем? — Я не понимаю, о чем вы. — «Эль Группо Фебреро»? — Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказала она. Но я узнал этот тихий, нервный голос. — Убирайтесь отсюда. — Днем вы сказали, что у вас есть информация. — Я не знаю, что вам нужно. Пожалуйста, просто уходите. — Или вы позовете своих друзей, что ждут снаружи?


Ее лицо дернулось, как от пощечины, а рука с пистолетом дрогнула. Но оружие все еще было направлено мне в грудь. — Ваши друзья снаружи, — настаивал я, — в зеленом фургоне.


Она невольно посмотрела в сторону передних окон, и я, воспользовавшись моментом, действовал стремительно. Я выбил пистолет из ее руки. Пока он с грохотом летел на пол, я схватил ее левой рукой, прижав к своей груди. Она невольно вскрикнула, но не сопротивлялась. В моих руках она казалась маленьким беззащитным зверьком, а я не люблю причинять вред женщинам, если только в этом нет крайней необходимости. Но я знал, что те люди снаружи, и у меня было мало времени, чтобы заставить ее говорить.


— Вы звонили сегодня днем, — сказал я. Она не ответила. Я крепче сжал объятия. — Да, я звонила. — Так зачем лгать? — Пожалуйста, — она уже тихо плакала. — Отпустите меня. Мне страшно. Я хотел отпустить ее, но не мог рисковать, пока не узнаю, что ей известно.


— Расскажите мне о людях снаружи. — Я правда не понимаю, о чем вы, — проговорила она сквозь слезы. Я отпустил ее, но продолжал держать под прицелом. — Я не могу говорить об «Эль Группо Фебреро», пожалуйста. Мне не следовало звонить. У меня нет никакой информации. Ее голос умолял, он был полон страха.


— Вам угрожали? Она впервые посмотрела мне в глаза. — Да. — На случай, если вы заговорите? — Да. — Вашей жизни? — Не только мне, это еще и... — ее голос затих.


Но мне не удалось дождаться ответа, потому что как раз в этот момент снаружи хлопнула дверь, и по звуку я понял — это дверь фургона. — Окна спальни выходят на улицу? — спросил я ее. — Да, но... — Свет там погашен, шторы задернуты? — Свет погашен, но... — Идем. — Я взял ее за руку. — Нет, пожалуйста, не туда, — она отпрянула. Я понял, о чем она подумала. — Я не собираюсь причинять вам вред, но, похоже, те люди, о которых я говорил, решили зайти к нам в гости.


Она пошла первой по коридору в маленькую спальню. Мы выглянули в затемненное окно. Четверо мужчин вышли из фургона и переходили улицу: огромный человек, почти семи футов ростом и состоящий из одних мускулов, шел впереди. У другого был узкий шрам через весь лоб, будто кто-то пытался снять с него скальп, но полоснул слишком низко. Все четверо были в джинсах и рабочих рубашках.


— О нет, — прошептала женщина. — Вы видели их раньше? — Только сегодня. Человека со шрамом. Я помню, что видела его днем. — После того как позвонили в полицию? Она заколебалась, вспоминая. — Да, я видела его недалеко от телефонной будки. — Он следил за вами? — Я не знаю, — она снова посмотрела на мужчин. — Последние несколько дней у меня было чувство, что за мной следят. Не могу объяснить, я никого не видела, но просто что-то чувствовала. Мужчины уже были на лужайке перед домом.


— Хорошо. Оставайтесь в этой комнате. Не выходите ни при каких обстоятельствах. — Я вернул ей пистолет, который до этого сунул в карман. — Если кто-то войдет в эту дверь — стреляйте. — Я не смогу. Я и в вас-то не собиралась стрелять. Он даже не заряжен. — У вас есть патроны? — В комоде. — Ладно. Достаньте их. Сейчас вопрос в том — ваша жизнь или их. Обещайте мне, что будете стрелять в любого, кто войдет в эту дверь. И стреляйте на поражение. Она посмотрела на меня, ее глаза были полны страха, но она кивнула.


Я бросился обратно в гостиную как раз в тот момент, когда услышал шаги на крыльце. Я занял позицию у входной двери, стараясь не проходить мимо зашторенных окон, чтобы они не увидели мой силуэт.


Раздался дверной звонок — громкий, дребезжащий звук. Я сжал «Вильгельмину» и замер. Звонок прозвенел снова, на этот раз тот, кто звонил, навалился на кнопку, и звук превратился в настойчивый, требовательный вопль.


— Она точно там, — услышал я голос одного из них. — И он тоже? — Не знаю. Но она-то там.


Главарь, которым, должно быть, был тот верзила, приказал двоим обойти дом и войти с черного хода. Внезапно раздался грохот выстрелов, который сотряс дверь, и замок сорвало с петель.


Первым вошел человек со шрамом, держа пистолет перед собой. Я не дал ему пройти далеко. Левой рукой я нанес резкий рубящий удар по его вооруженной руке, отчего пистолет со звоном отлетел на плиточный пол, а «Вильгельминой» нанес чистый удар в боковую часть его головы, чуть ниже уха. Он тут же рухнул на пол без сознания, из-под уха потекла кровь. Я захлопнул...


Я захлопнул дверь перед носом у верзилы, шедшего следом за ним, и выгадал несколько секунд, чтобы добежать до дивана на противоположной стороне комнаты. Здоровяк, однако, оказался быстрым: пока я мчался, пуля провизжала у моей головы, разминувшись с ней на долю дюйма. Еще одна пуля пролетела мимо, как раз когда я нырнул за диван. Я приподнялся, чтобы прицелиться. Он занял позицию за креслом у фасадного окна. Когда он высунулся, чтобы посмотреть, что со мной сделали его выстрелы, я выпустил первую пулю, но он пригнулся, и она угодила в стену за его спиной. Он сделал еще пару выстрелов в мою сторону, и я почувствовал, как осколки штукатурки за моей спиной осыпаются мне на затылок.


Я прицелился снова. Один выстрел разнес окно слева от него, но другой задел его щеку. Когда он снова поднялся для выстрела, я метил в его руку с пистолетом и попал в цель, зацепив локтевую кость. Он взвыл от боли; его рука дернулась, и он невольно выронил пистолет, который с грохотом вылетел через фронтальное окно.


Когда я встал, чтобы двинуться к нему, я услышал шум слева и обернулся как раз в тот момент, когда один из тех, кто заходил с кухни, вбежал в гостиную и пустил в меня пулю. Только благодаря тому, что я максимально быстро бросился вправо, мне удалось уцелеть. Он снова поднял пистолет — и это было его ошибкой, потому что я, не тратя времени на прицеливание, выстрелил и попал ему прямо между глаз. Когда он упал, я выстрелил в его приятеля, выходившего из кухни, но тот успел отпрянуть за дверь. Именно тогда я ощутил сокрушительный удар по правой руке. Теперь настала очередь «Вильгельмины» с грохотом лететь на пол. Резко обернувшись, я получил сильнейший удар в правую часть шеи и увидел стоящего передо мной здоровяка с кочергой в руках. Если бы я не повернулся и не самортизировал удар мышцами шеи, мой затылок был бы размозжен в кашу. Я пошатнулся, но сумел пригнуться и уклониться от следующего взмаха кочерги. Я со всей силы боднул верзилу головой в живот, и мы оба повалились на жесткий пол. Однако кочерга все еще была у него, и он опустил ее мне на спину, временно выбив из меня весь воздух. Затем он оказался сверху, прижав мое горло кочергой.


— Отойди от него, Карлос, дай я прикончу его, — сказал его напарник, вышедший из кухни. Но Карлос хотел сам доконать меня и велел другу найти женщину. Он сильнее вдавил ребристые края кочерги в мое горло; я судорожно глотал воздух. Он злобно ухмыльнулся напарнику: — Не убивай её пока. Она очень миленькая, а я знаю, как вытягивать информацию из женщин. Оба гадко расхохотались, и приятель Карлоса направился в коридор. Дыхание вернулось ко мне, и, собрав все силы, я резко ударил коленями Карлоса в поясницу — этого хватило, чтобы он оглушенно ослабил хватку на кочерге. Это был шанс, нужный мне, чтобы оттолкнуть железку от горла.


Карлос потерял равновесие, когда я рванулся вверх, и мы покатились по полу; кочерга теперь была зажата между нашими грудными клетками. Ее грубые ребра впивались в мою плоть, и, без сомнения, в его тоже. В этот момент из спальни донесся женский крик, а за ним — серия выстрелов. Отчаянный крик женщины придал мне сил, и мне удалось мощно ударить кулаком Карлоса по ребрам. Он отлетел, и кочерга выскользнула. Я метнулся за ней, но увидел, как его рука хватает один из пистолетов, валявшихся на полу. — Не двигайся, — сказал он, приставив ствол к моему лицу. — Дернешься — труп. И это было правдой. Я выпустил кочергу и перестал сопротивляться. Он схватил мою правую руку — ту, где я держу «Хуго», мой стилет — и приставил пистолет к левой стороне моего лица, всего в паре дюймов от виска. Он заставил меня лечь на спину и сел верхом, придавив мои ребра коленями.


— Ну что, амиго, — прошептал он, — рассказывай, что тебе нужно от этой прелестной леди. Мне нужно было тянуть время. Нужно было выжить и надеяться, что он рано или поздно ослабит хватку на моей правой руке. — Она попросила меня о помощи. Сказала, что за ней следят. — Ты из полиции? — Нет, я друг. — Врешь, — сказал он, и его уродливое лицо исказилось в свирепой гримасе. Он придвинул пистолет еще ближе к виску. Я знал, что его палец на спусковом крючке, хотя он еще не взвел курок. Мне нужно было действовать до того, как он это сделает, иначе всё кончено. — А ты из «Эль Группо Фебреро»? — спросил я. — «Эль Группо Фебреро»! — выкрикнул он и зашелся маниакальным смехом. — «Эль Группо Фебреро», си! Затем смех оборвался так же внезапно, как и начался, и его лицо покраснело от ярости. — Что ты знаешь об «Эль Группо Фебреро»?! — закричал он на меня. Я не ответил. — Говори! — приказал он и с такой силой прижал пистолет к моему левому виску, что, казалось, навалился на него всем телом. Перенеся всё давление на левую сторону моего тела, он слегка ослабил хватку на моей правой руке, дав мне необходимую лазейку. Я резко дернул кистью, «Хуго» скользнул мне в ладонь, и, сконцентрировав всю силу в правой руке, я вырвался из его захвата так быстро, что он не понял, что происходит. Я ударил прямо в сердце Карлоса, вонзив «Хуго» на всю глубину. Его рот открылся в беззвучном крике, кровь брызнула из груди мне в лицо. Я почувствовал, как его тело окоченело, и понял, что он мертв. Если бы я не парализовал его первым же ударом, моя голова превратилась бы в кровавое месиво из костей, разбросанных по полу.


Я сбросил тело Карлоса с себя и побежал в коридор. Там лежал тот человек; кровь текла из раны на лбу и из одной глазницы. Глаз вытек на щеку. Кровь на рубашке говорила о том, что он ранен и в грудь. Я вошел в спальню, боясь увидеть то, что он мог сделать с женщиной. Я щелкнул выключателем и увидел ее сидящей на кровати; по лицу катились слезы. Она была чудесным образом невредима, хотя в стене над кроватью я заметил пару пулевых отверстий. Видимо, она выстрелила первой, сбив его прицел. А потом продолжала стрелять. Я забрал маленький серебристый пистолет из ее рук и прижал ее дрожащее тело к себе. Я знал, что слова сейчас излишни. Я прижал ее голову к своей груди и гладил ее длинные черные волосы, пока она тихо плакала.


— Как тебя зовут? — наконец спросила она сквозь слезы. — Ник. — Я — Мария. — И она снова замолчала.


Я выглянул в окно спальни и сорвался с места. Я увидел, как человек со шрамом забирается в фургон. Очевидно, он оправился от удара, который я нанес ему при входе, и, пока я был здесь, решил сбежать. Я велел Марии оставаться на месте, пока я его догоняю, и не вызывать полицию, если я не вернусь через два часа. Я не хотел, чтобы копы приехали раньше, чем я успею сам обыскать этих людей. Мне было тяжело оставлять Марию одну, но я должен был догнать «Меченого», пока он не передал сообщникам, что случилось. Пробегая через гостиную, я подхватил «Вильгельмину». Когда я выбежал во двор, фургон уже с визгом рванул по улице. Я целился по шинам, но как раз когда я выстрелил, он свернул за угол, и мои пули улетели в пустоту.


Шум стрельбы привлек соседей: я видел головы, выглядывающие из окон. Лишь немногие, впрочем, рискнули выйти на лужайки. Через несколько домов отсюда стоял подросток рядом с мотоциклом и смотрел в мою сторону. Каждая минута была на счету, и я знал, что сэкономлю уйму времени, если возьму байк, а не побегу пешком к своей машине. Я подбежал к пацану и велел отдать ключи. Он посмотрел на пистолет в моей руке, на кровь на одежде и лице, и, должно быть, подумал, что я застрелю и его, если он не подчинится. Он без слов протянул ключи. Я вскочил на байк, вставил ключ в зажигание и завел мотор.


— Я его верну! — крикнул я, срываясь с места. Я свернул за угол. «Меченый», должно быть, еще не знал, что я преследую его, потому что он все еще оставался в поле зрения на той же дороге. Фургон был в нескольких сотнях ярдов впереди меня, направляясь на выезд из города.


К тому времени, когда фургон добрался до открытой местности на извилистой узкой дороге, я сократил дистанцию до ста ярдов и продолжал приближаться. К несчастью, он, должно быть, заметил преследование. Он внезапно прибавил ходу, и я попытался не отставать. С увеличением скорости он начал безумно закладывать на каждом повороте. Мой мотоцикл отлично держал дорогу, слава богу, так что на извилистом участке я продолжал его настигать.


Я должен был следовать за ним и, как я надеялся, взять его живым. Трое его спутников теперь были трупами. Нам с Марией пришлось убить их, но это было плохой новостью как для нас, так и для них. Трупы не разговаривают, а мне в этом деле нужен был кто-то, кто заговорит — и неважно, придется ли его заставлять или нет. Мне очень хотелось взять человека со шрамом живым.


Я увидел, что на фургоне нет номерных знаков, так что с этой стороны зацепок ждать не приходилось. Если человек уйдет, я хотел иметь хотя бы какую-то улику. Я попытался поравняться с ним. В кармане у меня была крошечная камера с пленкой для ночной съемки, которая позволила бы сделать четкий снимок его лица, если бы я смог просто оказаться рядом и направить ее на него. К сожалению, каждый раз, когда я приближался к нему слева, он резко сворачивал в ту же сторону, заставляя меня снова отступать ему в хвост. Ему удавалось проделывать это на нескольких поворотах, пока...


...пока он не встретил медленно идущую повозку, запряженную мулом, двигавшуюся навстречу. Он крутанул руль фургона вправо. Машину занесло, бросило обратно влево, и она зацепила заднюю часть повозки, нагруженной овощами. Повозка накренилась, качнулась назад и вывалила часть своего груза на дорогу прямо передо мной. Я почувствовал, как колеса скользят, когда я влетел в груду помидоров, но я крепко держал руль и сумел выбраться из этого месива.


Я снова был на хвосте у фургона. Снова попытался поравняться с ним, и снова он вильнул влево, преграждая мне путь. Затем, с оглушительным визгом тормозов и скрежетом резины, он затормозил так резко, как только мог. Его идея заключалась в том, что я на полной скорости врежусь в фургон и переломаю себе все кости. Слава богу, ему потребовалось больше времени на полную остановку, чем мне — на реакцию. В ту долю секунды я резко свернул влево и вылетел с дороги в кювет. Мотоцикл выскочил из-под меня, и я приземлился на поле в нескольких футах за кюветом. Я почувствовал острую боль во всем теле и лежал, на мгновение оглушенный, слыша, как фургон переключает передачу и уносится прочь.


Я поднялся, двигаясь очень осторожно. Всё болело, но я решил, что, по крайней мере, обошлось без переломов. Я подошел к кювету и вытащил байк обратно на дорогу. К счастью, земля оказалась милостива и к нему. Никакие важные детали не сломались, хотя зеркало оторвалось, а ветровое стекло перекосило. Я проклинал расстояние, разделяющее меня и фургон, и надеялся, что он не скрылся из виду окончательно. Я вскочил на мотоцикл и рванул вперед.


Прошло несколько минут, а я все еще не видел фургона. Затем из-за поворота впереди донесся взрыв. Небо озарилось вспышкой, и я услышал еще один взрыв. Обогнув поворот, я увидел фургон, застрявший на железнодорожных путях. Он слишком быстро вошел в поворот и на полном ходу врезался в поезд — поезд, который, должно быть, перевозил бензин. Очередной взрыв выбросил в воздух клубы дыма и огня. Пламя поднялось высоко в небо. Я видел смятый остов фургона, который теперь казался очень черным и крошечным на фоне огромных оранжевых языков пламени.


— Труп номер четыре, — сказал я себе и развернул мотоцикл обратно в город.

Глава третья


К тому времени, как я вернулся, в районе Лос-Арболес всё пришло в норму. Соседи, выходившие на лужайки, разошлись по домам, и головы больше не высовывались из окон. Звуки музыки и смеха снова доносились из окон в ночной воздух. Я остановился в том самом дворе, где взял мотоцикл. Услышав рев двигателя, в окне показалась чья-то голова и тут же исчезла. Я поднялся на крыльцо дома и постучал. Ответа не последовало. Я догадался, что люди внутри все еще боятся безумца с пистолетом. Я постучал второй раз, потом третий, и, наконец, подросток, у которого я взял байк, показался в дверном окне. Но вместо того чтобы открыть, он злобно замахал руками, давая понять, что не хочет иметь со мной ничего общего. Я понимал его чувства, но поднял свой специальный значок Службы безопасности Испании и жестом приказал ему выйти. Думаю, он узнал значок или, по крайней мере, понял, что это что-то официальное, потому что он медленно открыл дверь и вышел на крыльцо.


Теперь в дверном проеме показались и другие лица, и какая-то женщина — должно быть, мать пацана — закричала, чтобы он вернулся в дом, но он уже шагал к своему мотоциклу. Я последовал за ним и объяснил, что преследовал преступников. На него это, похоже, не произвело особого впечатления, когда он осматривал повреждения: оторванное зеркало, погнутое стекло, поцарапанный хром и побитые крылья. Его лицо превратилось в угрюмую маску гнева и разочарования. Я достал из кошелька сумму, с лихвой покрывающую расходы на ремонт. Когда я протянул ему деньги, его лицо внезапно расплылось в улыбке. Я улыбнулся в ответ, вспомнив себя в детстве, когда у меня был велик. Пока я шел по кварталу к дому 235 по Арболес, вслед мне доносились крики благодарности и пожелания удачи.


У Марии входная дверь все еще была открыта, и я вошел в гостиную, заметив два окровавленных тела, всё еще лежащих на полу. Я позвал Марию.


— Я здесь! — отозвалась она из кухни. Я направился туда, но остановился, услышав еще один голос — низкий голос, слов которого я не мог разобрать. Я прислушался и различил еще один голос: этот звучал как женский, но более резкий, старше, чем у Марии. Что происходит? Пришли другие члены «Эль Группо»? Держат ли они Марию прямо сейчас, приставив пистолет к ее голове? Не очередная ли это ловушка, в которую я должен был войти?


Я снова вытащил «Вильгельмину» из кармана, перезарядил ее как можно тише и медленно прокрался к кухонной двери. У самой двери я замер и прислушался. Теперь воцарилась тишина.


Я взвел курок, ногой распахнул дверь и прыгнул в комнату, прикрывая себя. Раздались душераздирающие вопли — кричали две женщины, одна совсем старая, другая средних лет; они сидели с Марией за кухонным столом и пили кофе. Я быстро опустил пистолет, но не раньше, чем старушка опрокинула свой кофе, едва не перевернув весь стол. Я извинился, а Мария бросилась утешать испуганную женщину.


— Все хорошо, — сказала Мария, обнимая старушку за плечи. — Это человек, который помог мне. Он из полиции.


Испуг старой женщины сменился смущенной, робкой улыбкой, а та, что помоложе, издала короткий, самоироничный смешок и кивнула мне. Мария объяснила, что это соседки, которые пришли посидеть с ней, пока меня не было; женщины в подтверждение энергично закивали головами.


— Тебе нужно убираться отсюда, — сказал я Марии. — Когда тот, кто послал этих людей, обнаружит, что они не возвращаются — а они, вероятно, уже это поняли — сюда пришлют подкрепление.


Обе женщины наперебой заговорили, что Мария может пожить у них. Но я наложил на это вето. Марии нужно было на время исчезнуть из этого района и спрятаться. К тому же я еще не успел ее расспросить. Я сказал, что сниму ей номер в своем отеле.


Обе соседки яростно запротестовали, заявляя, что для Марии крайне неприлично ехать в мой отель. Они посмотрели на меня подозрительно: я снова стал злодеем в их глазах. Но Мария, очевидно, понимала необходимость побега.


— Все в порядке, — сказала она женщинам. В ее глазах промелькнул огонек веселья, когда она посмотрела на меня и добавила: — Я поеду.


Она попрощалась с подругами; уходя, те плакали — было видно, что они ее очень любят. Когда за ними закрылась дверь, я провел Марию мимо тел в ее спальню. Она отвела глаза, и я почувствовал, как она вздрогнула, переступая через человека, которого убила.


Пока Мария собиралась, я позвонил Лорке и объяснил ситуацию. Он сказал, что пришлет группу спецназа, чтобы убрать «мусор» и выставить пост у дома. Я согласился встретиться с ним завтра утром, после того как попробую вытянуть больше информации из Марии.


В гостиной я опустился на колени рядом с телом того громилы, который бросился на меня с кочергой. Его бандитская рожа с выпученными от удивления глазами пусто смотрела на меня, пока я обшаривал его карманы. Пусто. Затем я обыскал того, что упал у двери — снова ни кошелька, ни водительских прав, ни даже клочка бумаги, который мог бы дать зацепку. Если это члены «Эль Группо», то организация действительно серьезная, настоящие профессионалы; они не рискуют, оставляя улики.


У человека в коридоре, которого подстрелила Мария, в брюках тоже ничего не оказалось. Однако в нагрудном кармане рубашки я кое-что нашел: спичку. Но не обычную. Она была длиннее и тоньше хозяйственной и, за исключением белой головки, была ярко-серебристого цвета. Я разбираюсь в металлах, и, соскребя немного с основания и растерев экстракт между пальцами, я подтвердил свои подозрения: это была не просто краска на дереве, а слой листового серебра. Любопытно.


— Что это у тебя? — спросила Мария, появившись в дверном проеме в свежем черном платье-футляре и с маленьким чемоданом. — Спичка. — Я поднял ее. — Узнаешь? — Нет, — ответила она. — Выглядит дорого. Будто из какого-то шикарного ресторана. — Да, возможно. И, возможно, это станет ключом.


Затем вдалеке я услышал полицейские сирены. Я хотел увезти Марию до того, как ей придется отвечать на вопросы полиции, поэтому взял ее чемодан и жестом велел следовать за мной. Я провел ее через кухню в сад и далее в темный переулок за домом.


— Спасибо, — тихо сказала она, когда мы шли по переулку. Она мягко положила руку мне на предплечье. — Ты храбрая девушка, — ответил я и обнял ее за плечи, пока мы шли к машине, защищая ее от ночного горного воздуха, который стал заметно прохладнее.


— Голодна? — спросил я, когда мы направились к центру Мадрида. Мария впервые за ночь рассмеялась: — Да. Как ни странно. После всего случившегося еда — последнее, о чем стоит думать, но я просто умираю от голода.


Я выбрал отличный старый ресторан, который знал неподалеку от Пуэрта-дель-Соль. Когда метрдотель провожал нас к столику у трехъярусного фонтана в центре зала, все головы повернулись в нашу сторону: Мария была ослепительна. Ни один мужчина в зале не мог удержаться, чтобы не взглянуть на ее роскошные черные волосы, бледную кожу цвета слоновой кости и чувственную, пышную фигуру.


За паэльей и вином я рассказал Марии о своей миссии в Испании. После того, что произошло, я не видел смысла держать это в тайне. Разумеется, я опустил множество деталей, обрисовав лишь общие черты дела «Эль Группо Фебреро» (умолчав о ядерных секретах) и упомянув свою работу с испанской разведкой. Я надеялся, что, проявив доверие, я завоюю ее расположение, и она, в свою очередь, расскажет мне все, что знает.


Моя откровенность и вино подействовали: она расслабилась. Я не мог не заметить, что чем непринужденнее она становилась, тем прекраснее казалась. Рассказывая о своей жизни, она поначалу избегала темы текущих событий, и я не хотел давить, пока не наступит подходящий момент. Мария поведала, что работает машинисткой, а по вечерам учится на дизайнера одежды. Она выросла в бедной семье, отец умер рано. Два года назад скончалась и мать, и тогда она вместе со старшим братом Педро, который работал библиотекарем, переехала в этот дом.


Голос Марии дрогнул, когда она упомянула брата, и оживление на мгновение исчезло с ее лица. Я заподозрил, что именно здесь кроется разгадка ее связи с «Эль Группо».


— А где был Педро сегодня вечером? — спросил я. Ее большие черные глаза наполнились печалью. — Я не знаю, — сказала она и тут же сменила тему.


Она начала расспрашивать меня об индустрии моды в США и делиться своими планами. После завершения учебы в Испанском институте моды она хотела сама заняться дизайном. Сначала продавать свои вещи в крупные универмаги, а потом, накопив денег, открыть собственное ателье. Со временем она надеялась расшириться и, если повезет, когда-нибудь продавать свою одежду в Америке. Ее лицо буквально светилось, пока она говорила о своих мечтах, и я понял, что за мягкой классической красотой Марии скрывается очень современная и целеустремленная натура. Когда в контексте своих планов она произнесла фразу «когда все это закончится», я решил, что пора выяснить правду о ней и «Эль Группо».


— А когда начались твои неприятности? — спросил я. Она замолчала. Я почти пожалел о своем вопросе: грустно было видеть, как радость уходит из этих темных глаз, а красные губы начинают дрожать. Ее взгляд устремился в пустоту, словно разум заново прокручивал какой-то кошмар.


Затем она сглотнула, словно подавляя страх, и произнесла: — Наверное, все началось с исчезновения моего брата, больше двух месяцев назад. — Как он исчез? — В том-то и дело. Я не знаю. Однажды вечером, когда я поздно вернулась с учебы, я нашла записку от него — он писал, что уедет на несколько дней. Я была озадачена, но не придала этому большого значения.


атем, через неделю, когда он так и не вернулся, я начала всерьез беспокоиться. — Это было как раз перед первой атакой «Эль Группо Фебреро»? — Да, — ее глаза вспыхнули, — но я уверена, что мой брат не имел к этому никакого отношения. Мне не нравится этот намек. — Тогда почему ты позвонила в полицию сегодня? Разве Педро — не твоя связующая нить с «Эль Группо»? Я бил наотмашь, но был обязан это сделать. Она долго молчала. Наконец, она снова заговорила. — Ник, позволь мне объяснить тебе кое-что об «Эль Группо Фебреро». Мой брат был членом «Эль Группо» много лет назад. Но тогда это было совсем не то, что сейчас. — Это была секретная организация, верно? — Да. Брат рассказывал мне об «Эль Группо» в то время, когда посещал их собрания. Мы были очень близки. Ты должен помнить, что десять лет назад у власти был другой режим. Было много несправедливостей, против которых выступал мой брат, как и я сама. Власть полиции и армии была безграничной. Настоящей демократии не существовало. Людей, чьи убеждения расходились с государственными, бросали в тюрьмы, некоторых даже пытали. «Эль Группо» выступала за справедливое демократическое общество и по этой причине была в оппозиции к тому правительству. Быть кем угодно, только не тайной организацией, в те времена означало преследования и тюремные сроки для ее членов. Но в то время «Эль Группо Фебреро» не была насильственной организацией. — А потом она стала таковой? — Я не знаю, что произошло. Как я уже сказала, брат часто говорил со мной об образовательных и социальных целях группы. Затем правительство, которому противостояла группа, пало. Я полагала, что группа самораспустилась, когда в Испанию пришла демократия. С приходом к власти нынешнего правительства в ней больше не было нужды. Я не помню, чтобы брат когда-либо упоминал о ней снова, за исключением... — ее голос затих. После недолгой паузы она продолжила. — С тех пор как брат исчез, я разговаривала с ним дважды. Примерно через неделю после его ухода раздался звонок. Он казался очень напуганным. Он велел мне никому не говорить о его исчезновении. Я спросила, где он. Он ответил, что не может сказать. Он сказал, что за ним охотятся. — Охотятся? — Таковы были его слова. Затем неделю назад он позвонил снова. Он спросил, не следят ли за мной. Я ответила, что нет. Тогда, из-за его прежней связи с «Эль Группо Фебреро» и из-за того, что я так много читала о них в газетах, я спросила его, связан ли он с ними до сих пор. Он повесил трубку, не ответив. Странно, но именно после этого звонка я начала чувствовать, что за мной наблюдают. Возможно, я просто не замечала этого раньше. Ничего определенного, но у меня постоянно было чувство, что за мной следят люди. — Как сегодня у телефона. — Да. — Ты не знаешь, где был твой брат, когда звонил во второй раз? — Думаю, возможно, в Барселоне. Когда я сняла трубку, голос оператора начал говорить что-то похожее на «Бар...», но тут же голос моего брата прервал ее. И раньше мы жили в Барселоне. Мы переехали сюда после смерти матери два года назад, потому что Педро получил работу в библиотеке в Мадриде. — Значит, когда Педро был членом «Эль Группо», это было в Барселоне? Мария кивнула. — Ты знала кого-нибудь еще из членов «Эль Группо»? — Нет, как я уже сказала, это было тайной, и я была очень молода в то время. Я не хочу, чтобы моему брату причинили боль, Ник. Вот почему я не обращалась в полицию раньше. Я боялась, что полиция выследит моего брата и решит, что он несет ответственность за все происходящее, потому что когда-то он был членом этой группы. Но я знаю Педро. Он не мог принимать участия в таких ужасных убийствах невинных людей.


Я воздержался от того, чтобы сказать Марии, что террористами могут стать самые разные люди, даже те, кто кажется наиболее невинным, и даже самые любимые братья. Я знал, что Мария верит в непричастность Педро к убийствам, и, возможно, так оно и было, но связь между его исчезновением и появлением «Эль Группо» была очевидной. — Я сделаю все возможное, чтобы твоему брату не причинили вреда, Мария, но то, что ты скрываешь от меня информацию, сослужит лишь плохую службу. Гибнут невинные люди, разрушается испанское правительство. — Единственное, что я помню об «Эль Группо», — сказала Мария, — это одно имя. Брат часто упоминал, что ходит на собрания к донье Претиозе. Кажется, у нее была лавка, или бар, или что-то в этом роде в Баррио Чино (Китайском квартале), и именно там они проводили свои встречи. — И это всё, что ты знаешь? — Это всё.


Эта информация взбудоражила меня; это была первая конкретная зацепка, указывающая на кого-то, кто мог быть связан с группой. Я сказал Марии, что, вероятно, направлюсь в Барселону на поиски доньи Претиозы и ее брата. — Можно мне поехать с тобой? — в ее глазах была мольба. — Если ты найдешь моего брата, я хотела бы быть рядом — независимо от того, что он совершил. И, возможно, я смогу помочь доказать его невиновность.


Идея взять Марию с собой не казалась плохой. Она знала Барселону лучше меня и могла помочь найти донью Претиозу. И — в этой профессии трудно рассуждать в таких категориях, но я занимаюсь жестким делом — если Педро действительно член «Эль Группо», то присутствие Марии при его поисках могло заставить его выйти на связь, хотя бы ради сестры. Я сказал Марии, что узнаю мнение штаба по поводу ее плана, но что я определенно хотел бы, чтобы она была рядом — по целому ряду причин. — И я хотела бы быть с тобой, Ник — по целому ряду причин. Она улыбнулась мне, и мы долго, с тоской посмотрели друг другу в глаза.


Еще из ресторана я позвонил в отель и попросил подготовить для Марии номер рядом с моим. Я хотел держать ее как можно ближе, пока не посоветуюсь с Лоркой, как с ней поступить. Я отпер дверь ее номера, поставил чемодан внутрь и пропустил ее вперед. Она подняла на меня свое бледное лицо, и наши взгляды снова встретились.

Я чувствовал тепло её тела рядом со своим и вдыхал её слегка мускусный аромат. Я склонил голову к ней, и её губы раскрылись мне навстречу. Мой язык коснулся её прекрасных алых губ, а затем скользнул внутрь, исследуя её рот. Её язык встретил мой.


— Ты можешь войти, — тихо сказала она, когда мы прервали объятия. Я прошел в номер, закрыл за собой дверь и снова взял Марию в руки. Мы снова поцеловались, и я начал изучать её упругое молодое тело: нежный изгиб спины, идеальные бедра, её зовущие лона. Я расстегнул молнию на её черном платье со спины и позволил рукам скользнуть по нежной коже плеч. Платье упало на пол, и она посмотрела на меня своими огромными темными глазами, в которых теперь светилось предвкушение. Я почти затаил дыхание, глядя на её невероятно красивое тело, теперь полностью обнаженное, если не считать кружевных черных трусиков. Её длинные темные волосы ниспадали на грудь, белую, как слоновая кость, и самую манящую из всех, что я когда-либо видел. Крупные розовые соски напряглись, уже возбужденные. Я наклонился и взял сначала один, а затем другой сосок в рот, целуя и лаская их языком, и Мария издала тихий стон, похожий на звук маленького зверька. Я переместил руку к драгоценной темноте внизу её живота, и Мария громко простонала. Я поднял её на кровать, быстро разделся и лег рядом.


Я накрыл своим массивным телом её маленькое, хрупкое сложение и вошел в неё медленным, скользящим движением. Медленно, очень медленно наш ритм нарастал, пока Мария в исступлении не вцепилась мне в спину и не обхватила ногами мои бедра. Мы двигались в унисон, создавая крещендо страсти. Затем она издала последний долгий стон экстаза.


Мы оба лежали, тяжело дыша, в течение многих минут. Затем Мария нежно погладила меня по лбу и сказала: — Подумать только, как сильно я боялась тебя сначала. Она поцеловала мои веки, прежде чем прижаться ко мне, и мы оба погрузились в глубокий, удовлетворенный сон.


На следующее утро, когда я прибыл в штаб-квартиру испанской разведки, хорошенькая секретарша Лорки снова склонилась над своим журналом мод. — Доброе утро, мистер Брайан, — сказала она, насмешливо улыбаясь и, как и вчера, произнося мою фамилию прикрытия с ироничной интонацией. Она пропустила меня через стальные двери, и Лорка поднялся из-за своего огромного стола, чтобы поприветствовать меня. Он был любезен, но не улыбался. Он выглядел обеспокоенным.


— Прежде чем ты расскажешь свои новости о вчерашней ночи, Ник, — сказал он, — позволь мне поделиться моими. Надеюсь, твои лучше — или, помоги нам Бог, не хуже моих. На лице Лорки читалось всё напряжение его работы и этого кровавого дела. — Рано утром, — продолжил он, — «Эль Группо Фебреро» разослала свое последнее коммюнике. Они оставили кассету — это их обычный способ передачи информации и, добавлю, издевательства над полицией — возле радиостанции недалеко от Севильи. Должно быть, они подбросили её глубокой ночью; никто не видел момента доставки. Директор станции нашел её, когда пришел на работу в шесть утра.


— И что там сказано? — Послушай сам. У меня здесь запись, — Лорка зашел за стол и нажал кнопку.


После кратковременных помех я услышал записанный голос довольно молодого человека — вероятно, лет двадцати пяти или тридцати, — который обличал «империалистическое, фашистское» правительство Испании. Затем от имени «Эль Группо Фебреро» он взял на себя ответственность за похищение генерала Родригеса, «капиталистического лакея», ответственного за многие «преступления против народа Испании». Родригеса будут судить за эти преступления, объявил мужчина, на специальном революционном трибунале, который начнется завтра. Преступления Родригеса, как их перечислял голос на пленке, включали в себя создание безработицы, пособничество «грязным богачам», обман бедняков ради финансирования армии, сокрытие государственных секретов от граждан и «подавление» гражданской революции — то есть поддержание порядка и сговор с Соединенными Штатами и другими коррумпированными западными державами с целью помешать народам мира обрести желанные революционные правительства. Человек объяснял это спокойным, рассудительным голосом, который противоречил его безумным обвинениям. Он добавил, что в случае признания виновным в этих преступлениях, генерал Родригес будет приговорен к смерти и казнен «народной армией» «Эль Группо Фебреро».


— Вряд ли стоит сомневаться, что его признают виновным, не так ли? — горько заметил Лорка.


Затем человек на пленке объявил, что с ним находится человек, обвиняемый в этих преступлениях, и спросил, хочет ли тот что-то сказать в свое оправдание. После паузы в несколько секунд раздался испуганный голос пожилого мужчины, который снова и снова повторял: «Нет, нет, я не виновен в том, в чем вы меня обвиняете». Было жалко слушать, как его заставляют оправдываться перед подобным бредом.


— На пленке точно Родригес? — спросил я Лорку. — Да, я давал послушать запись моим людям из армейского ведомства сегодня утром — это определенно он.


Голос «революционера» наконец прервал слабые протесты Родригеса: «Народ, а не ты, лакей, решит твою участь». Затем на записи последовала еще одна пауза (видимо, Родригеса уводили), прежде чем представитель группы начал очередную тираду. Он пообещал, что «Эль Группо Фебреро» нанесет новый удар до конца недели. Группа не успокоится, пока не устранит всех врагов революции. И на этот раз они ударят «так высоко, как только возможно».


— Вот и всё, — сказал Лорка, выключая магнитофон. — Похоже, «Эль Группо» становится всё более кровожадной. Как по-твоему звучит это «так высоко, как только возможно», Ник? — Должно быть, они имеют в виду короля. — Именно этого я и боюсь. Я уже отправил дополнительный отряд во дворец, и к королю постоянно приставлена усиленная охрана. Я предложил ему отменить все публичные мероприятия до тех пор, пока дело не будет закрыто, но он очень мужественный человек. Он хочет подать пример своему народу, продолжая работать в обычном режиме, и, конечно, он прав. Это покажет «Эль Группо Фебреро», что правительство нельзя запугать, какими бы суровыми ни были угрозы. И всё же его безопасность меня беспокоит. Нам нужно выйти на след группы как можно скорее.


— Сама запись не дает новых улик? — спросил я. — Нет, она в точности как остальные коммюнике группы. Их доставляют глубокой ночью на какую-нибудь провинциальную радиостанцию, телеканал или в газету, когда поблизости нет никого, кто мог бы их заметить. Каждый раз это новое место в другой части страны — иначе мы могли бы выставить охрану. Но мы никогда не знаем, куда они ударят в следующий раз. На самих кассетах, конечно, нет отпечатков пальцев, и это самые дешевые кассеты, которые можно купить в любом музыкальном магазине или аптеке в Испании.


— По крайней мере, на записи ничего не было сказано о ядерных секретах. Может, в этом есть хоть какое-то утешение. — Может быть, а может и нет, — мрачно ответил Лорка. — Возможно, они еще не поняли, что у них в руках, а возможно — знают, но не упоминают об этом по своим соображениям. Если они еще не знают, нам лучше найти Родригеса до суда и до того, как они выпытают у него информацию.


Затем Лорка резко сменил тему, словно разговор об этом причинял ему слишком много боли. — Итак, расскажи мне во всех подробностях о своих приключениях прошлой ночью, Ник.


Я описал ему события вчерашнего дня и передал спичку, найденную у убитого. Лорка сказал, что немедленно начнет проверку всех лучших ресторанов и клубов Мадрида, чтобы попытаться отследить происхождение серебряной спички.


— Проверьте и Барселону тоже, — добавил я. Я рассказал Лорке о разговорах Марии с братом и об исчезновении Педро. Я протянул Лорке фотографию Педро, которую дала мне Мария. На ней был запечатлен симпатичный мужчина лет двадцати семи с такой же бледной кожей и большими темными глазами, как у Марии. Педро стоял в парке с воздушным шариком в руке — едва ли он походил на грозного террориста.


— Я распоряжусь увеличить это фото и разослать по всей стране, — сказал Лорка. — Объявлю его в общенациональный розыск. Даже если он не один из террористов, похоже, он может вывести нас на них.


Затем я изложил Лорке свой план: взять Марию с собой в Барселону, чтобы разыскать её брата и донью Претиозу.


Впервые за сегодняшний день на лице Лорки промелькнула улыбка. — Твоя репутация среди дам легендарна, но это действительно быстрая работа. В любом случае, мне кажется, это хорошая идея — взять Марию с собой. Я поручу своему отделу проверить владельцев всех кофеен и баров в Барселоне, чтобы посмотреть, не числится ли кто-нибудь под именем доньи Претиозы. — Лорка помолчал и пристально посмотрел на меня, прежде чем продолжить. — Кстати, Ник, я и так планировал отправить тебя в Барселону.


Мое удивление, должно быть, отразилось на лице, потому что Лорка издал короткий, горький смешок. — Ноздрев, — сказал он. — Вчера его заметили в Барселоне. Полагаю, тебе знакомо это имя.


Имя было мне знакомо, и еще как. Михаил Ноздрев был моим коллегой-соперником из КГБ. Один из лучших агентов России, возможно, самый лучший. Его присутствие в Барселоне не предвещало ничего, кроме беды. Это вполне могло означать, что у русских уже есть зацепка по поводу того, что было при генерале Родригесе. Возможно, между террористами и КГБ уже готовится сделка. Даже если террористы еще не вышли на КГБ, можно было смело биться об заклад, что Ноздрев прибыл в Барселону, чтобы убедить их «играть в одной команде».


— Ты вылетаешь в Барселону завтра рано утром, — продолжил Лорка. — Я назначаю испанского агента тебе в помощь. Вы должны встретиться сегодня вечером на приеме, который дает кондесса Гальдос. Агент сам выйдет на контакт.


Затем Лорка попросил меня зайти в отдел фотографии и фотоархив, чтобы узнать, не удалось ли им опознать людей, напавших на меня вчера вечером.


— И удачи тебе, Ник. Время летит быстрее, чем нам хотелось бы. Оставайся в Барселоне столько, сколько потребуется, но подчеркну: я буду крайне признателен, если ты сможешь что-то разузнать до начала этого нового «суда».


Задание было не из легких, но я обещал сделать всё возможное.


На восьмом этаже меня встретил доктор Мишес, который показал мне моргальные фотографии людей, убитых мною прошлой ночью. Пока что, сообщил он, снимки не совпали ни с чем из их обширных архивов, где в основном хранятся фото осужденных преступников и известных членов подрывных организаций. Однако он пообещал отвезти фотографии в огромный архив армии, где на учете стоят все мужчины, когда-либо служившие в испанских вооруженных силах, вместе с фотографиями и документами. Поскольку большинство взрослых мужчин в Испании в тот или иной момент проходили службу, это направление выглядело многообещающим. Единственной проблемой был колоссальный объем архива. Доктор Мишес брал с собой целую группу исследователей, но прочесывание старых файлов всё равно должно было занять уйму времени. Он обещал работать максимально быстро, включая круглосуточную смену, и я поблагодарил его.


Я был разочарован тем, что исследователи до сих пор ничего не нашли. По сути, единственной хорошей новостью за сегодня было то, что Лорка безоговорочно согласился с моим предложением взять Марию в Барселону. По пути обратно в отель я решил остановиться и купить Марии подарок в честь нашей поездки. Я выбрал роскошный французский ювелирный магазин неподалеку от нашей гостиницы. Внутри я нашел именно то, что искал: золотой браслет, простой, но элегантный, который, как я знал, придется по душе изысканному вкусу Марии. На обратной стороне браслета я попросил выгравировать: «Марии, спасибо — за многое. Н.К.»


На стойке регистрации в отеле меня ждала телеграмма от Хоука: «ПОЗДРАВЛЯЮ С ПОСЛЕДНИМ КОНТРАКТОМ. ТЧК. ПРОВЕРЬ ПОДЗЕМНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО В БАРСЕЛОНЕ. ТЧК. ОБРАТИ ВНИМАНИЕ НА ВЫСОТУ.»


В переводе это означало, что Хоук уже узнал о Марии от Лорки (по какой-то причине он часто называл моих женщин «контрактами»), что он хочет, чтобы я во что бы то ни стало проник в секретную (т.е. «подземную») организацию «Эль Группо», и напоминает, что ставки теперь максимально высоки — вплоть до ядерного шантажа. Иногда мне казалось, что Дэвид Хоук знает о моих действиях больше, чем я сам.


Поднявшись к себе, я достал браслет Марии из футляра. Я хотел удивить её, надев его на руку в момент объятий. Я постучал. Она не ответила, что было странно, так как я велел ей ни под каким видом не выходить из отеля. Я постучал снова. Тишина. Я повернул ручку её спальни, и дверь открылась. В ту же секунду я почувствовал, будто в моем мозгу, сердце и паху взорвалась бомба. Мария лежала в постели, всё ещё обнаженная, как и прошлой ночью. Кровь просочилась на белые подушки, окрасив их в розовый цвет, и образовала лужу вокруг её прекрасных черных волос. Горло Марии было перерезано от уха до уха.


Я посмотрел на золотой браслет, безжизненно свисавший в моей руке.


Глава четвертая


Я допросил горничную на этаже, администратора, лифтера — в итоге весь персонал отеля, дежуривший в то утро. Никто не видел, чтобы кто-либо входил в номер Марии или выходил из него, и никто не заметил подозрительных личностей, отиравшихся возле отеля. Очевидно, «Эль Группо» — если убийцами были они — сменили свою «форму» для этого задания: любого в джинсах и рабочей рубашке в этом шикарном отеле заметили бы мгновенно.


Предполагая, что Марию убили члены «Эль Группо» (а я в этом не сомневался), я всё меньше верил в то, что её брат Педро участвует в их нынешних кровавых делах. Не было сомнений, что нынешние члены организации — маньяки-убийцы, но, судя по рассказам Марии и по тому, что я узнал о Педро в тот день, проверив его репутацию у коллег в Мадридской библиотеке, он просто не был похож на такого человека.


Педро работал в историческом отделе библиотеки. Заведующий отделом, доктор Диего Маркес, ученый муж лет пятидесяти с лишним, рассказал мне, что Педро всегда был надежным и трудолюбивым — идеальный сотрудник. Педро быстро продвигался по библиотечной иерархии с момента прихода два года назад, и доктор Маркес сообщил, что недавно рекомендовал его на должность своего заместителя. Доктор был расстроен, когда Педро не вышел на работу две недели назад, и еще больше разволновался, когда позвонил Марии, а та ответила, что Педро уедет на несколько дней. Но объяснений она не дала. Через несколько дней, когда он снова позвонил Марии, она сказала, что Педро в отъезде и на работу вообще не вернется.


— Я рад, что вы расследуете это, — сказал мне доктор Маркес. — Вы кажетесь мне способным человеком. Я чувствовал, что тут что-то нечисто, и даже думал заявить в полицию. Но решил, что это не мое дело, раз сестра Педро сказала, что с ним всё в порядке. Я просто надеюсь, что Педро вернется.


Непосредственные коллеги Педро подтвердили высокое мнение Маркеса о нем, добавив, что он был чрезвычайно добр и отзывчив к подчиненным. Один молодой человек рассказал, как Педро целую неделю оставался после работы, а в последний день засиделся до полуночи, чтобы помочь закончить проект по индексации.


— Без помощи Педро, — сказал он, — я бы не закончил работу и, скорее всего, потерял бы место. Педро — настоящий друг.


Выяснилось, однако, что ни этот юноша, ни доктор Маркес, ни другие коллеги не были его друзьями за пределами библиотеки. Несмотря на дружелюбие и щедрость, он никогда не доверял никому подробности своей личной жизни. Свое решение об уходе он ни с кем не обсуждал. И никто в библиотеке не мог ни подтвердить, ни опровергнуть политическую активность Педро, или хотя бы прокомментировать его взгляды: никто не припомнил, чтобы он когда-либо заводил о них речь.


По всем признакам Педро был идеальным работником и гражданином — если не считать юношеского, вполне объяснимого увлечения радикальной политикой. Любящий брат и ценный коллега. И всё же казалось очевидным, что он как-то связан с бандой кровожадных безумцев, стремящихся к разрушению испанского правительства и, возможно, способных на международный ядерный шантаж. Мог ли Педро быть одним из тех людей, в ком семена разрушения посеяны рано — семена, которые растут, несмотря на внешне нормальное развитие, пока не прорастут наконец и не вырвутся наружу в виде неожиданной и кровавой мести? Или Педро был одним из тех революционеров — отнюдь не редких, — которые культивируют образ добропорядочного гражданина, чтобы лучше проворачивать свои тайные кровавые заговоры? Классический волк в овечьей шкуре?


Или же Педро, бывший член «Эль Группо», пытался остановить их нынешнюю деятельность? Если так, почему он не пошел в полицию? Может ли существовать две ветви «Эль Группо», обе в оппозиции к государству, но воюющие друг с другом за контроль над организацией? Объясняет ли это безвременную и ненужную смерть Марии?


Когда позже в тот же день я вернулся в отель, чтобы переодеться к вечеру, у меня сразу возникло ощущение, что в комнате кто-то был. Затем я заметил пачку архитектурных чертежей, которые привез в Мадрид для прикрытия. Я оставил их на столе напротив кровати. Чертежи были на месте, но я видел, что их сдвинули на долю дюйма. Кто-то здесь был. И это не горничная — она уже убралась утром.


Кто бы это ни был, он обыскивал мой номер. Само по себе это меня не тревожило: у меня не было секретов, ничего, что выдавало бы во мне кого-то иного, кроме Дэвида Брайана, нью-йоркского архитектора.


Беспокоило другое: мои «визитеры», скорее всего, были теми же, кто навестил Марию и убил её в соседнем номере. Что они уготовили для меня? Я начал проверять комнату. Осмотрел все ящики. Заглянул под столы, под кровать, в шкаф и в душевую. Проверил плинтусы и лепнину на предмет щелей или шатающихся панелей. Ничего необычного. Я уже почти бросил поиски, когда мой взгляд упал на небольшой столик-консоль рядом с креслом.


Я постучал по боковине стола. Это был не массив, внутри было пусто. Я взял нож и провел лезвием по краям боковой панели. Затем надавил, и панель легко поддалась, упав на пол. Я посветил фонариком внутрь полого основания стола. Там оказалось именно то, чего я боялся: на дне лежал прямоугольный пакет длиной в фут, завернутый в коричневую бумагу.


Я медленно извлек пакет из стола, стараясь не делать резких движений. Осторожно разрезал оберточную бумагу. Мои подозрения подтвердились. Внутри была черная металлическая коробка. Слабое тиканье, доносившееся из нее, было почти неразличимо для уха. Это была бомба, сомнений нет. Я содрогнулся.


Мне бы хотелось вызвать Лорку, чтобы он прислал группу саперов, но я понимал, что времени на это, скорее всего, нет. У этой бомбы была настолько сложная система взрывателя, что снаружи нельзя было определить, на какое время установлен взрыв. К тому времени, как эксперты Лорки прибыли бы сюда, я и люди в номерах над, под и рядом со мной могли быть уже разнесены в клочья.


Я подошел к окнам и выглянул наружу, надеясь, что смогу выбросить бомбу. Мой номер выходил во внутренний дворик с фонтаном в задней части отеля. Обычно там было безлюдно, но сегодня группа людей, похожих на английских туристов, решила устроить коктейль прямо там, у фонтана. Почему они выбрали именно этот день, чтобы насладиться прохладой двора?


Теперь у меня было два пути. Я мог броситься бежать и, возможно, спасти свою шкуру. Но это не спасло бы людей в соседних номерах. Второй вариант — попытаться обезвредить бомбу самому, хотя я понимал, что она может взорваться у меня перед носом в любую секунду.


Я сделал выбор. Достал необходимые инструменты из сумки и взял себя в руки. Я не профессиональный сапер, но у меня есть определенная подготовка, и это был мой единственный шанс предотвратить очередную массовую бойню «Эль Группо». Сначала я открутил черное металлическое основание и снял его. Внутри, рядом с «внутренностями» бомбы, находился сам таймер. Мое сердце подпрыгнуло в груди: таймер был настроен на взрыв менее чем через минуту.


Я изучил саму бомбу. Сначала она показалась совершенно незнакомой, но затем постепенно, копаясь в памяти, я смог найти детали, соответствующие частям бомб, с которыми работал раньше. Структура стала понятной, и я решил, что спусковым механизмом должен быть крошечный стальной рычажок, торчащий в сторону таймера.


Оставались считанные секунды. Если я нажму на рычаг не в ту сторону — всё кончено. Если буду медлить — всё равно всё кончено. Вопрос стоял ребром: пан или пропал. Я поднес металлические кусачки к рычажку и стиснул зубы. Одним быстрым движением я перевел рычаг влево.


Тиканье прекратилось. Я улыбнулся, глядя на кусачки в своей руке. Я сорвал их план отправить меня вслед за Марией в могилу.


В Испании более 1500 замков, и замок Гальдос, безусловно, был одним из самых впечатляющих. Расположенный в парковой зоне вдоль реки Мансанарес, он представлял собой огромное романское сооружение из бежевого мрамора и красной черепицы. Свет сиял в окнах всех четырех этажей, когда я заехал на «Мерседесе» на круговую дорожку и остановился у большого круглого фонтана перед главным входом.


Человек в черно-золотой ливрее помог мне выйти из машины, а внутри дома дворецкий сверил мое имя с длинным списком гостей. Формально меня пригласили сюда из-за моего интереса к испанской архитектуре, а замок Гальдос был выдающимся памятником своего периода. На самом деле Лорка сообщил мне, что на приеме у кондессы Гальдос, вдовы правительственного министра, будет присутствовать ряд высокопоставленных чиновников. Он хотел, чтобы я был здесь на случай непредвиденных обстоятельств и потому, что это было удобное место для встречи с моим испанским связным. Лорка предупредил, что из-за почетного списка гостей приняты дополнительные меры безопасности, и я заметил четырех испанских офицеров в парадной форме, фланкирующих вход в бальный зал замка.


— Мистер Дэвид Брайан из Нью-Йорка, — объявил другой лакей в ливрее, когда я спускался по ступеням в огромный бело-золотой бальный зал.


Головы ненадолго повернулись в мою сторону, а затем гости снова принялись болтать со своими спутниками. Несколько человек, в основном женщины, проследили взглядом весь мой спуск. Я улыбнулся стройной рыжеволосой даме, смотревшей на меня из другого конца зала, и перехватил взгляд статной брюнетки. Дойдя до низа лестницы, я окинул взглядом толпу. Зрелище было блестящее: смесь «сливок» мадридского общества и высших чинов испанского правительства. Мужчины в большинстве своем выглядели представительно и держались с тем высокомерием и самодовольством, которые присущи очень влиятельным людям. Все женщины были великолепно одеты, а многие были просто красавицами — той изысканной красотой, которой обладают только богатые женщины, имеющие средства и досуг, чтобы бесконечно баловать себя. Трудно было поверить, глядя на этих танцующих и весело болтающих людей, что они находятся в осаде, и что жизни многих из них в опасности. И кто в этой толпе, гадал я, тот испанский агент, с которым я должен связаться?


Я почувствовал руку на своем правом локте. — Мистер Брайан, я полагаю? — произнес волнующий женский голос. Я повернулся вправо.


Существует миф, что все испанские женщины — и особенно самые красивые — смуглые и миниатюрные, с карими глазами и черными волосами. Женщина передо мной доказывала, что этот миф в корне неверен. Её волосы, гладко зачесанные назад, были пепельно-светлыми, а кожа — золотистой, восхитительная смесь розовых и бежевых оттенков. Глаза были холодного, но интенсивного зеленого цвета. И она не была маленькой — статная, всего на четыре-пять дюймов ниже меня. Её скульптурные формы подчеркивало облегающее вечернее платье с глубоким декольте. Неужели она мой испанский связной? Я улыбнулся ей, восхищенный такой перспективой.


— Я ваша хозяйка, — сказала женщина. — Ла Кондесса Гальдос.


Я был разочарован тем, что мне не придется работать с этой красавицей, и удивлен, что это и есть «вдова бывшего правительственного чиновника», о которой говорил Лорка. Я ожидал увидеть кого-то лет пятидесяти, с пышным бюстом и увешанную драгоценностями.


Эти две реакции, должно быть, на мгновение отразились на моем лице, потому что кондесса лукаво улыбнулась и спросила: — Что-то не так, мистер Брайан? Ее голос был низким, хрипловатым и невероятно сексуальным. — Возможно, — продолжила она прежде, чем я успел ответить, — вы ожидали увидеть человека другого типа. Часто так и бывает. Мой покойный муж был на двадцать пять лет старше меня. Люди иногда думают, что я принадлежу к его поколению. Кондесса прочитала мои мысли.


— Возможно, — ответил я. — Что ж, надеюсь, причин для разочарования нет? — она снова лукаво улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, глядя на массивное изумрудное колье, лежащее на нежной коже её роскошной груди. — Ни малейших причин.


В этот момент нас прервали другие гости: пожилая, очень худая седовласая женщина, принцесса Седула, и невысокий, подчеркнуто элегантный и очень красивый мужчина средних лет, конде Руис. Кондесса очаровательно ответила на восторженные приветствия принцессы и улыбнулась — вежливо, но с оттенком иронии — конде Руису. Светская беседа между конде (который пояснил мне, что он бывший чиновник и офицер в отставке) и кондессой была приятной и дружелюбной, но я почувствовал напряжение за внешними любезностями, как будто они говорили друг другу совсем о другом, а не о предмете их разговора. Пока они болтали с принцессой о последних художественных выставках и приемах в Европе, я извинился и отошел. Их кровь была слишком голубой для меня. К тому же мне нужно было остаться одному, чтобы мой испанский агент мог подойти ко мне, соблюдая осторожность.


— Может быть, вы захотите остаться подольше, — прошептала мне кондесса, — чтобы я могла показать вам другие части замка. Министр культуры сказал мне, что вы здесь изучаете испанскую архитектуру. Мне показалось, или я заметил тень недовольства, быстро скрытую улыбкой, на лице Руиса, когда она это сказала? Я ответил кондессе, что с огромным удовольствием приму предложение «показать замок», и отправился на поиски своего агента.


Я направлялся к бару на другом конце зала, когда среди окружавших меня людей поднялся гул. Все поворачивались ко входу в бальный зал. Послышался звук трубы. В верхней части лестницы я увидел причину всеобщего волнения. Там стояла привлекательная молодая пара. Лакей в ливрее объявил: «Король и королева», и чета начала спускаться по лестнице. Внезапно все затихли, и я заметил, как кондесса подошла к подножию лестницы, чтобы поприветствовать гостей. Она обняла короля и королеву как старых близких друзей, а затем они втроем и еще полдюжины человек из королевской свиты отошли в сторону, образовав линию для приветствий. Гости начали выстраиваться в очередь. Я решил, что эту церемонию могу пропустить. Меня больше интересовало спасение правительства короля, чем светская беседа с ним.


В течение следующего часа ко мне подходило несколько человек, в основном женщины, и я любезно беседовал с ними о своих архитектурных изысканиях, удовлетворяя их любопытство новостями из Нью-Йорка и Вашингтона. Почти все, с кем я говорил, упоминали о своей тревоге по поводу «Эль Группо»; вопреки внешнему спокойствию, эта тема была у всех на уме. Но никто не назвал себя моим напарником.


Я беседовал с Мануэлем Рикардо, нынешним министром финансов, о нашем общем интересе — мавританской архитектуре, когда случайно взглянул на окна рядом с нами, выходящие на террасу над рекой Мансанарес. То, что я увидел, поразило меня до глубины души. За французским окном стояла фигура, которую я не мог разглядеть. Но что я отчетливо видел, так это пистолет XM в руках этой фигуры. Металл оружия отражал свет канделябра. Тот, кто держал пистолет там, в темноте, должно быть, заметил мой взгляд, потому что легкое движение ствола указало на то, что курок взводят. Не раздумывая, повинуясь лишь инстинкту, я бросился на Мануэля Рикардо, уткнувшись головой ему в живот и пытаясь повалить нас обоих на пол.


Но было слишком поздно. Пуля просвистела мимо, разминувшись с моей головой на долю дюйма, и вонзилась прямо в сердце Рикардо. Тонкая струйка крови брызнула мне на лоб, а из горла министра финансов вырвался короткий хрип. Еще до того, как мы коснулись пола, я понял, что он мертв.


Стрелявший использовал глушитель, поэтому поначалу другие гости не поняли, что произошло. Однако когда я поднялся, и люди рядом с нами увидели кровь на моей голове, а затем на красное пятно, расплывающееся на белой рубашке Рикардо, в зале воцарился хаос. Сначала раздались одиночные, а затем и многочисленные женские крики; новость разнеслась мгновенно, и мужчины, и женщины метались по залу, словно крысы, запертые в смертельной клетке, не зная, куда бежать. Мне стоило больших трудов прокладывать себе путь сквозь толкающуюся толпу, чтобы добраться до террасы, откуда был произведен выстрел. Были потеряны драгоценные секунды.


Распахнув французские окна и шагнув в прохладу ночи, я достал «Вильгельмину». Как я и ожидал, плиточная терраса была пуста. Я глянул через мраморную балюстраду — внизу был отвесный обрыв футов в сто, до самой реки Мансанарес. Слева террасу ограничивало крыло замка. Справа мраморные ступени вели в боковой сад. Я спустился по ним в темноту.


— Стой! — выкрикнул голос, и я замер. — Полиция! — добавил голос мгновение спустя. — Брось оружие и подними руки над головой. Я подчинился, и из темноты ко мне подбежали трое мужчин в форме.


— Я из Сил Специальной Безопасности, — сказал я и потянулся к карману за удостоверением. — Руки над головой! — приказал тот, кто, видимо, был старшим, и произвел предупредительный выстрел в воздух. Я снова поднял руки. Опасно шутить с полицейскими, которые не понимают, что делают, и целятся в тебя из пистолета. Лидер жестом приказал одному из подчиненных обыскать меня. Тот принялся за дело, бормоча под нос: «Убийца». Однако я услышал, как он резко вдохнул, когда нашел мои документы. Он тут же бросился к начальнику, который, мельком взглянув на карту, разразился многословными извинениями.


Всё это было уже неважно. Искать кого-то в саду было слишком поздно. Если убийца и уходил через сад, он давно скрылся под прикрытием моей «поимки». — Разве терраса не охранялась? — спросил я. — Разве все входы и выходы не должны были быть перекрыты? В моем голосе звучала холодная ярость.


Один из охранников уставился на свои ботинки и, наконец, виновато признался, что он был дежурным на ступенях террасы, но отошел за угол дома — ненадолго, как он уверял, — чтобы выкурить сигарету. Когда он услышал суматоху внутри, он находился с другой стороны здания. Когда же он вернулся к этой стороне — уже с подоспевшими напарниками — они увидели меня, спускающегося по лестнице. Начальник охраны разразился потоком брани и ругательств в адрес подчиненного, а я развернулся и пошел обратно в замок. Сегодня в полицейском управлении полетят головы.


В бальном зале паника улеглась. Кондесса ходила среди гостей, спокойно успокаивая их; она явно полностью контролировала ситуацию. Теперь все затихли, словно на похоронах — коими это событие в некотором смысле и являлось. Полицейский офицер сообщил мне, что короля и королеву окружила личная охрана сразу после начала паники, и их немедленно увезли из замка. Судебные фотографы щелкали камерами над телом Рикардо, пока гости быстро, но тихо тянулись к выходу.


Я ответил на несколько вопросов полиции о том, что видел, а затем перешел в вестибюль, чтобы понаблюдать за уходящими гостями. Возможно, мой испанский связной поприветствует меня на выходе. Не тут-то было. Спустя еще полчаса последний гость прошел мимо кондессы, прибыла бригада скорой помощи и унесла тело Рикардо, и даже следователи отбыли. Но мой агент так и не вышел на связь. Ко мне подошла Пилар Гальдос, всё такая же спокойная.


— Так вы всё-таки остаетесь на экскурсию, — сказала она. — Должна извиниться. Обычно с моими гостями не обходятся так плохо. По крайней мере, при первом визите. — Вы были просто столпом мужества (pillar of strength), — сказал я с восхищением. Её серьезное лицо расплылось в улыбке, и она издала глубокий, грудной смешок. Должно быть, я снова выглядел озадаченным, потому что она объяснила: — Сами того не зная, мистер Брайан, вы скаламбурили. Двуязычный каламбур. Мое имя — Пилар, пожалуйста, называйте меня так. А теперь идемте, ваша экскурсия.


— Возможно, другое время будет для вас удобнее, — ответил я. У меня не было причин оставаться здесь. Мне нужно было вернуться к Лорке и узнать, что случилось с испанским агентом. Как бы мне ни хотелось провести больше времени с кондессой. — Я думаю, вам всё же стоит позволить мне провести экскурсию, — сказала она. Она взяла меня за руку. — Пойдемте, мистер Брайан, размеры замка уменьшаются.


Вот оно. «Размеры замка уменьшаются» — кодовая фраза, которую дал мне Лорка. Значит, я всё-таки был прав. Я посмотрел на неё, качая головой от радости и недоверия: Кондесса — секретный агент.


За кофе в библиотеке замка Гальдос я признался Пилар, что почти уверен: выстрел в бальном зале предназначался мне, а не министру Рикардо. Хотя гости и полиция сочли это очередным терактом «Эль Группо», это было не в их стиле: никакой театральности, никаких пыток, пока никаких угроз.


Ни Пилар, ни я не могли понять, как убийца смог проскользнуть мимо плотного кольца охраны, выставленного Лоркой и полицией. Прием обслуживал не наемный персонал, а личные слуги Пилар, которые, как она заверила, в большинстве своем были старыми семейными доверенными лицами, абсолютно надежными.


Конечно, существовала вероятность, что убийца прознал о вечеринке, приплыл по реке, взобрался по крутому берегу и перелез через стену. Полиция уже выставила посты на реке. Но такой подход требовал долгого планирования, и если убийца охотился за мной, у него просто не было бы времени нанять лодку и добраться туда так быстро.


Другой вариант — это дело рук кого-то из «своих», либо гостя, либо охранника. Последнее казалось крайне маловероятным. Пилар достала список гостей, и мы начали изучать его, надеясь найти зацепку. Однако все в списке были выдающимися личностями: мужчины — высокие чины, женщины — их жены, дочери или сами сотрудники аппарата правительства. Конечно, как заметила Пилар, там были люди, являвшиеся политическими противниками Рикардо — те, кто не разделял его курс. Но трудно представить, чтобы кто-то из них решился на убийство. У полиции был этот список, они будут вести расследование, но мне казалось маловероятным, что стрелок метил в Рикардо, а не в меня. И всё же, по идее, никто на вечеринке, кроме Пилар, не знал, кто я на самом деле. Это была загадка.


— И как же вы попали в эту сферу деятельности? — спросил я Пилар. Она замялась. — Сложное объяснение? — спросил я. — Нет, не очень, — ответила она.


Она рассказала, что десять лет назад, еще студенткой, вышла замуж за конде Гальдоса. Конде происходил из одной из древнейших и богатейших дворянских семей Испании, но на момент встречи с Пилар он был профессором социальных наук в Мадридском университете. Она была его студенткой. Несмотря на разницу в возрасте, Пилар и конде глубоко полюбили друг друга. Пилар происходила из семьи потомственных антифашистов. Двое её дядей погибли, сражаясь на стороне лоялистов в гражданской войне. Семья Гальдос, несмотря на богатство и аристократизм, также придерживалась антифашистских взглядов. Это стало одной из нитей, связавших Пилар с её будущим мужем. Вместе они боролись — настолько осторожно, насколько это было возможно — за приход демократии в Испанию. Вскоре после того, как король пришел к власти, он попросил своего старого друга конде Гальдоса войти в правительство, и тот оставил профессорскую кафедру, став министром социальных служб.


— Мой муж был идеалистом, — с гордостью сказала Пилар, — он горел идеей использовать свой пост, чтобы помочь народу — беднякам, крестьянам, политическим изгоям вроде нас самих, которые страдали так долго.


Гальдос умер от рака всего через несколько месяцев после вступления в должность. Поначалу Пилар была безутешна, но вскоре взяла себя в руки и поняла, что лучший способ почтить память мужа — это помогать режиму, на который они оба возлагали столько надежд. Но чем она могла помочь?


Идея стать агентом пришла ей в голову в один из дней, когда Пилар обедала с моим боссом, Лоркой, который был её старым школьным другом. Когда она впервые предложила это, Лорка лишь посмеялся. — Но я настойчива, — улыбнулась Пилар. — В конце концов я его переспорила. В самом деле, — засмеялась она, — какое прикрытие может быть лучше? Кто заподозрит богатую, легкомысленную светскую даму в том, что она правительственный агент?


Пилар подшучивала над собой, но я знал, что она должна быть чертовски хороша. Она работала на агентство всего два года. Тот факт, что Лорка поручил ей такое важное дело, означал, что она уже стала одним из его лучших агентов.


В комнате рядом с библиотекой зазвонил телефон, и Пилар извинилась, чтобы ответить на звонок. Когда она вернулась, её лицо было мрачным. — Это был Лорка, — сказала она. — Завтра мы, как и планировалось, отправляемся в Барселону. Полчаса назад радиостанция в Каталонии получила новое коммюнике от «Эль Группо Фебреро». Они берут на себя ответственность за политическое убийство министра Мануэля Рикардо.


Глава пятая


Разумеется, на следующее утро все газеты трубили об убийстве министра Рикардо. Они подробно смаковали тот факт, что король и королева присутствовали на приеме, где он был убит; некоторые зашли так сильно далеко, что предположили, будто пуля предназначалась королю (несмотря на то, что в момент выстрела король и королева находились в совершенно другом конце зала от Рикардо). Смерть Рикардо стала гигантской пропагандистской победой для «Эль Группо» и серьезным позором для полиции и правительства. Можно было почувствовать, как волна шока и паники накрывает испанское население.


Тем утром мы с Пилар отправились в Барселону на «Мерседесе» и прибыли в город в середине дня. Заселившись в отель неподалеку от Рамблы, мы немедленно отправились в Баррио Чино на поиски доньи Претиозы.


Баррио Чино — уродливая, упадочная часть Барселоны, не тот район, где захочется прогуляться ночью. Даже днем здесь темно из-за теней, которые тесно стоящие здания отбрасывают на узкие, извилистые улочки. Карманники и воры таятся здесь под покровом темноты, и даже в середине дня проститутки стоят в дверных проемах и высовываются из окон, выкрикивая хриплые предложения. Торговцы наркотиками и скупщики краденого предлагают свой товар на углах и крыльцах. Из открытых дверей баров и борделей на улицу доносятся звуки дешевой музыки и усталые, спорящие голоса.


Агенты Лорки вывели нас на некоего дона Сантильяну. Сантильяна держал кабак под названием «Ла Кукарача», один из самых злачных притонов Баррио Чино, своего рода центр местного криминала. Сантильяна должен был знать почти обо всем, что происходит на улицах и в подсобках Баррио, и, если повезет, он мог знать, где нам найти донью Претиозу.


«Ла Кукарача» располагалась в большом темном подвальном помещении, в которое мы попали через узкий переулок. Несмотря на то, что сумерки еще не сгустились, зал был заполнен людьми подозрительного вида, а воздух был тяжелым от запахов алкоголя, табака, марихуаны и опиума. Когда мы вошли, суровые и поношенные лица повернулись к нам с Пилар. Мужские глаза жадно впивались в красоту Пилар — глаза, привыкшие, я знал, видеть только самых потрепанных и огрубевших женщин. Я не мог не заметить, что единственной другой женщиной в баре была неряшливая официантка, сильно накрашенная и вульгарно одетая, которая разносила напитки группе мужчин за столом в другом конце зала. Один из мужчин за столом что-то прошептал официантке на ухо, и с широкой похотливой ухмылкой на лице женщина направилась через переполненный зал к нам с Пилар.


— Я — Роза, — сказала женщина. Она ухмыльнулась, обнажив неухоженные зубы. — Один из моих друзей хочет угостить тебя выпивкой, — обратилась она к Пилар. — И он просил меня узнать твою цену. В её голосе звучало презрение, в сверкающих глазах — насмешка.


— Передай своему другу, — сказала Пилар, не моргнув и глазом, — что моя цена для него слишком высока и что я не пью со свиньями. Затем Пилар одарила Розу таким холодным, испепеляющим взглядом, что насмешка мигом исчезла с лица женщины, и она тут же бросилась обратно через зал, как сильно напуганная курица. Надо отдать должное Пилар. Возможно, она была высокого происхождения, но она определенно знала, как вести себя в подобных местах.


Пилар улыбнулась мужчине через зал, пока официантка наклонялась к нему, чтобы передать сказанное. Затем этот здоровяк, на вид лет двадцати пяти, уже ставший матерым преступником, поднялся и, пошатываясь, направился к нам. Я напрягся и взял руку Пилар в свою, пока он приближался. Мужчина покачивался перед нами, явно одурманенный наркотиками или выпивкой, и, игнорируя меня, подошел к Пилар и положил руку на её голое плечо (на ней был открытый топ). Я дернулся к нему, но реакция Пилар была еще стремительнее.


Холодная и эффективная, как машина, она убрала руку мужчины со своего плеча, а затем нанесла ему удар в подбородок тыльной стороной ладони, от которого тот отлетел к барной стойке. Остальные посетители, жадно наблюдавшие за происходящим, ахнули от её дерзости и силы.


Я понял, что драки не избежать, так как четверо дружков этого типа уже вскочили из-за стола и бежали к нам. На мгновение я подумал, что вся толпа «Ла Кукарачи» может присоединиться к потасовке; они разом заерзали на стульях, будто готовясь вскочить. Но, должно быть, они решили — по крайней мере, пока не станет ясно, чья берет, — остаться на местах и посмотреть, что будет. Наверняка они думали, что пятеро мужчин быстро превратят меня в кровавое месиво, а затем порезвятся с Пилар.


— Сутенер! — выкрикнул первый из квинтета, кидаясь на меня. Я принял вес его тела, когда он врезался в меня, и одним движением перебросил его через голову. Он недолго летел по воздуху и приземлился с оглушительным грохотом; он был в ауте. Второй мужчина ударил меня кулаком в живот в тот момент, когда первый пролетал надо мной, но мой пресс в отличной форме, как сталь, и я вырубил этого одним ударом в челюсть. Тем временем Пилар уже вскочила, когда первый задира снова приблизился к ней, и резким каратистским ударом ноги снова отправила его в полет к бару. На этот раз Пилар приложила такую силу, что мужчина с грохотом врезался в обитую сталью стойку и сполз на пол.


В этот момент другой мужчина вцепился в длинные светлые волосы Пилар и яростно потянул за них, словно пытаясь вырвать их с корнем. Другой рукой он потянулся к её груди, ухмыляясь и рыча «шлюха». Но прежде чем рука коснулась её, Пилар сильно ударила его коленом в пах; он непроизвольно отпустил её и завыл от боли. Пока он пребывал в шоке от удара, Пилар схватила стул и с силой обрушила его на плечи и шею мужчины. Стул разлетелся в щепки, и похотливец рухнул под тяжестью удара.


Пока это происходило, последний мужчина зашел ко мне со спины, прижав мои руки к бокам и вцепившись в спину, как обезьяна. Затем он перехватил руку с моих плеч на горло и начал сильно сдавливать. Это было его ошибкой. Я резко повернулся вправо и свободным локтем ударил его чуть ниже ребер. Я услышал свист выходящего воздуха, когда выбил из него дух, и почувствовал, как хватка на моем горле ослабла. Пока он всё еще висел — теперь уже неустойчиво — на моей спине, я со всей силы рванулся назад. Послышался хруст кости о дерево, когда его голова ударилась о стену позади нас, после чего он полностью обмяк и сполз по моей спине, как вода.


Другие посетители «Ла Кукарачи», которые следили за этой свалкой в напряженной тишине, внезапно разразились хором громких возгласов и свиста в адрес нас с Пилар. Видимо, драка им понравилась, и они решили не связываться с нами сами. Эти овации еще продолжались, когда я услышал звук разбитого стекла. Обернувшись, я увидел официантку Розу, которая, пошатываясь, шла к Пилар. Зазубренный край разбитой бутылки виски в руке Розы был направлен прямо в затылок кондессы. Я крикнул, и Пилар обернулась как раз вовремя, чтобы избежать удара. Внезапно толпа снова затихла.


Я решил не вмешиваться. У Розы, в отличие от её пьяных приятелей, было оружие, которое было — или могло быть — смертельным. Она была вооружена, а Пилар — нет. Но я уже видел, что Пилар более чем способна постоять за себя. Две женщины стояли лицом к лицу. Затем Роза снова замахнулась бутылкой, на этот раз целясь Пилар в горло. Пилар уклонилась, и когда рука Розы пошла вниз, Пилар перехватила её за запястье. Хватка Пилар, должно быть, была мощной, потому что женщина вскрикнула и выронила бутылку, которая со звоном разбилась о пол. Свободной рукой официантка вцепилась Пилар в талию, выбив их обоих из равновесия. Они грудой повалились на пол и сцепились, катаясь из стороны в сторону — то Роза, то Пилар оказывалась сверху. Вскоре, однако, Пилар прижала неряшливую официантку к полу.


— Не самый милый поступок, — холодно сказала Пилар, глядя сверху вниз в яростное лицо женщины. — Грязная шлюха, — выплюнула Роза, пытаясь вцепиться длинными красными ногтями Пилар в глаза. Но Пилар пресекла это, нанеся быстрый и точный удар в область шеи, который вывел официантку из строя, по крайней мере, временно.


Пилар поднялась, спокойная как ни в чем не бывало, оправила одежду и полезла в сумочку. Она достала расческу и привела в порядок свои длинные светлые волосы. Этот жест вызвал у завсегдатаев «Ла Кукарачи» овацию, затмившую первую. Видимо, мужчинам кошачья драка понравилась даже больше, чем мужской мордобой. На прекрасном лице Пилар заиграла слабая ироничная улыбка.


— Выпивку всем! — я обернулся и увидел, что этот громовой голос принадлежит невероятно толстому, абсолютно лысому человеку, стоявшему у бара. Мужчина кивнул паре помощников, которые быстро направились к двум лежащим на полу телам. Пока они взваливали обмякшие тела на плечи, чтобы выкинуть их в переулок, толстяк, сияя, направился к нам с Пилар. Это наверняка был дон Сантильяна, и я был рад, что управляющему «Ла Кукарачи», судя по всему, драка доставила столько же удовольствия, сколько и его клиентам.


— Вы затеваете драки в моем баре? — спросил дон Сантильяна с напускной строгостью. Затем его лицо расплылось в широкой улыбке, а огромное пузо затряслось от смеха. Взмахом руки Сантильяна прогнал компанию за ближайшим столиком и пригласил нас с Пилар присесть. Тут же появился бармен с напитками для всех нас, и мы с Пилар представились вымышленными именами. Мы сказали Сантильяне, что надеемся на его помощь в поисках доньи Претиозы. Улыбка исчезла с лица Сантильяны, её сменил проницательный, расчетливый прищур бизнесмена. Он сказал, что не знает никакой доньи Претиозы в округе, но мог бы поручить своим людям разузнать о её местонахождении. Разумеется, за небольшое вознаграждение. Я достал бумажник и протянул Сантильяне испанский эквивалент двухсот долларов.


— Я велю своим людям начать расспросы. — Затем он подозвал одного из своих лакеев к столу. — Однако её поиск, вероятно, будет стоить больше, чем это, — добавил он, пряча двести долларов в карман.


Я жестом отогнал лакея Сантильяны, когда тот подошел к столу. У меня было чувство, что Сантильяна уже знает, где нам найти донью Претиозу. Я не возражал против того, чтобы дать ему и его людям больше денег, но у нас не было времени играть с ним в эти сложные игры.


— Кончай эту ерунду, — сказал я и объяснил, что нас прислал комиссар Барселоны...


Услышав это, Сантильяна перестал улыбаться. — Полиция? — прошептал он. — Вы из полиции? Я кивнул. Я знал, что в таких местах упоминание полиции обычно вызывает страх, но Сантильяна отреагировал иначе. Он хлопнул себя ладонью по лбу.


— Я должен был догадаться, что что-то затевается! Все эти грязные студенты и тщедушные юнцы, которые вечно околачиваются в её кофейне. Это же не мужчины! Я должен был понять, что они паршивые анархисты. Мы пригрели их среди нас. Мы разнесем это заведение к чертям! — гневно воскликнул он.


Нам с Пилар пришлось убеждать Сантильяну, что кофейня доньи Претиозы вряд ли является штаб-квартирой «Эль Группо» и что мы просто хотим расспросить её, так как она может дать нам несколько зацепок. Мы объяснили, что сама донья Претиоза, скорее всего, не замешана. Я не знал, правда ли это, но мне точно не хотелось, чтобы дон Сантильяна со своей шайкой вломился к ней. В конце концов он согласился оставить донью Претиозу нам. Он записал адрес кофейни, и мы с Пилар поднялись, чтобы уйти.


— Уничтожьте их, уничтожьте! — кричал он нам вслед, когда мы покидали «Ла Кукарачу».


Маленькая кофейня доньи Претиозы, освещенная свечами, была почти пуста. В передней части кафе молодая девушка с длинными темными волосами играла на гитаре и пела испанскую народную песню. За столиком рядом с ней сидела пара, они потягивали кофе, курили и слушали. Кроме них, мы с Пилар были единственными посетителями. Мы сели за маленький деревянный столик в нескольких футах от певицы, и к нам подошла крупная смуглая женщина средних лет. Мы заказали «кафе кортадо», и женщина спросила, не туристы ли мы. Пилар ответила, что мы из Мадрида.


Когда женщина вернулась с нашим кофе, я спросил, не она ли донья Претиоза. — Да. — Она улыбнулась. Её глаза были теплыми и дружелюбными. — Вас прислали друзья из Мадрида, чтобы навестить меня? — спросила она заботливым голосом радушной хозяйки. — Мы друзья Марии Салас, — сказал я, внимательно следя за лицом доньи Претиозы при свете свечи, чтобы увидеть реакцию на это имя. Улыбка не исчезла, но глаза, казалось, затуманились тревогой. — Боюсь, я не припомню этого имени, — сказала она. — Она сестра Педро Саласа, — продолжил я. — Мы приехали в Барселону, чтобы найти его. Он пропал более двух месяцев назад. — И почему вы пришли ко мне? — спросила она. Улыбка доньи Претиозы всё еще была на лице, но теперь она казалась приклеенной, неестественной.


— Разве вы его не знаете? — спросила Пилар. — Нам очень важно его найти. Его сестра считала, что вы сможете нам помочь. — Боюсь, я не смогу. — Улыбка доньи Претиозы полностью исчезла. Теперь она говорила тихим голосом, очень медленно, будто взвешивая каждое слово. — Я помню это имя. Он заходил в мое кафе много лет назад. Кажется, он тогда был студентом. Но в последнее время я его не видела.


Я почувствовал, что она лжет. — Мария, сестра Педро, убита, — сказал я. Я хотел шокировать донью Претиозу, и мне это удалось. Она закрыла лицо руками и застонала: — Нет, бедный, бедный Педро! — Мы должны найти Педро, — мягко сказала Пилар. — Мы думаем, что его жизнь в опасности. Если он не совершал преступлений, ему нечего нас бояться. Если же совершил, добровольная сдача может ему помочь.


Донья Претиоза открыла лицо. По её щекам катились слезы. — Педро не совершал преступлений, — прошептала она. — Почему вы просто не оставите его в покое? Неужели вы думаете, я не знаю, что он в опасности? — Почему вы так думаете? — спросил я. Донья Претиоза не ответила. Она отвела взгляд в сторону гитаристки. Слезы продолжали течь по её лицу. — «Эль Группо Фебреро» собирались здесь, — сказал я. — Вы не знаете, как нам связаться с кем-то из членов группы, кроме Педро? Донья Претиоза снова повернулась к нам. — Нет. Они все исчезли. — За последние два месяца? Она кивнула. — Значит, Педро с ними? — Нет! — выкрикнула она яростно, почти срываясь на крик. Затем спохватилась. — Я имею в виду, я не знаю точно, где он, но не думаю, что он с остальными.


Она резко отвернулась от нас, подошла к кофейной стойке и принялась демонстративно протирать деревянную поверхность. Я последовал за ней. — Пожалуйста, уходите, — сказала она. — Вы ведь из полиции? Я уже говорила людям из полиции, что не знаю, где Педро. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Пилар подошла к стойке вслед за мной. Мы обменялись взглядами. Никакую другую полицию к донье Претиозе не посылали. Лорка бы нас предупредил.


— Когда вы разговаривали с этими людьми? — спросил я. — Как когда? Вчера. — Послушайте, донья Претиоза, те люди были не из полиции. Если бы они были из полиции, мы бы об этом знали. Вы должны сказать нам, где Педро. Если те люди найдут его, это может стать для него вопросом жизни и смерти. — Те люди были из «Эль Группо»? — Весьма вероятно.


Донья Претиоза издала долгий стон. — Он знал, что в конце концов они его найдут. Она описала нам троих мужчин: один очень высокий, гладко выбритый, двое других пониже, с темными бородами. Все были в темных деловых костюмах. — Педро так их боится, — сказала она. — Но вы ведь знаете, где он? — спросила Пилар. — Пожалуйста, скажите нам. Ради него самого.


Донья Претиоза молчала долго. Единственным звуком в кафе был плачущий голос певицы. Наконец, она откашлялась и почти шепотом произнесла: — Он прячется в заброшенном коттедже, который принадлежит мне, в Фелипе, на побережье недалеко от города. Он пришел ко мне три недели назад в панике. Не сказал почему, но со временем я поняла, что он смертельно боится быть пойманным членами «Эль Группо». Раз в неделю я езжу туда и отвожу ему еду. Затем она разрыдалась. Пилар обняла женщину и утешила её. Когда она наконец успокоилась, донья Претиоза объяснила нам, как найти коттедж. Мы пообещали ей, что не причиним Педро вреда. Я лишь надеялся, что мы сможем сдержать это обещание.


Великолепный красно-розовый закат сопровождал нас, пока мы ехали по прибрежному шоссе. К тому времени, как мы добрались до деревни Фелипе, солнце окончательно село, и на небе появилась полная луна. Её свет заливал каменистую местность, превращая сельский пейзаж в нечто похожее на лунную поверхность. Деревня была названа в честь Филиппа II, испанского короля XVI века, но в самом городке не было ничего величественного. Его каменистые улочки были усеяны маленькими домиками из того же бежевого камня, и в этот час улицы были почти пусты. Поскольку деревня находилась в стороне от прибрежного шоссе и высоко над океаном, её, по-видимому, не коснулся бурный туристический поток, преобразивший соседние города.


Наконец мы заметили на одной из улиц старика, выгуливавшего дворнягу, почти такую же тощую, как и её хозяин. Я остановил машину и спросил дорогу к усадьбе Хиральда. Он указал на каменистую дорогу, которая, по его словам, в конце концов приведет нас туда. — Только вы там никого не найдете, — добавил он. — Место пустует уже два года, с тех пор как умер старый Хиральда. Мы объяснили, что нас прислала донья Претиоза, дочь Хиральды, и что мы подумываем о покупке коттеджа. — Не представляю, зачем он вам сдался, — сказал старик, — но, похоже, он пользуется спросом. Сегодня днем здесь уже были какие-то люди, искали это место. Видимо, у доньи Претиозы на него несколько покупателей. — Видимо, так, — ответил я. — Жаль, что мы не приехали первыми. Спасибо.


Я направил «Мерседес» на каменистую дорогу. Было не просто «жаль», что мы не приехали первыми. Если люди, спрашивавшие о доме днем, были из «Эль Группо», шансы на то, что Педро всё еще там, были невелики.


Дорога петляла среди крутых зазубренных гор и со временем превратилась в грунтовую. Проехав ярдов двести, я прижал машину к обочине. — Мы почти на вершине холма, — сказал я. — Коттедж должен быть рядом. Лучше пройти остаток пути пешком. Я не хотел, чтобы Педро услышал шум мотора, если он еще там — на случай, если он вооружен или решит бежать.


Где-то в холмах завыл койот, пока мы поднимались по крутой грунтовой дороге. Пройдя пару десятков ярдов, мы достигли гребня холма, и коттедж Хиральдо показался в поле зрения. — Это должен быть он, — прошептала Пилар. Коттедж, как и дома в деревне Фелипе, был маленьким и сложенным из бежевого камня. Он стоял на плоской вершине холма; земля вокруг была голой, если не считать пары низких кустов под передними окнами. Зазубренные скалы окружали это место кольцом. В окнах коттеджа не было света. Ночной воздух был неподвижен. Я боялся, что мы опоздали. Я коснулся руки Пилар, давая знак держаться левее, поближе к скалам, которые обеспечивали нам укрытие в тени. Скалы подходили ближе к задней части дома, и обход с той стороны давал больше защиты.


— Смотри, — прошептала Пилар, когда мы приблизились к задней части дома.


Мои глаза повернулись в указанном ею направлении. Между задней стеной дома и скалами стоял черный седан, поблескивающий в лунном свете. Значит, кто-то всё еще был здесь. Пока мы пробирались к машине, используя её как прикрытие, тишину ночи внезапно прорезали два выстрела.

Глава шестая


От звука выстрелов мы с Пилар оба замерли. Нам потребовалась секунда, чтобы осознать: выстрелы явно прозвучали внутри дома, и они не были направлены наружу, в нашу сторону. Мы осторожно двинулись к задней стене коттеджа. Отсюда мы слышали голоса, доносившиеся из окон, а затем звук низкого, гортанного смеха. Я встал у ближайшего ко мне окна. Пилар заняла позицию у другого окна с задней стороны дома. Поскольку окно располагалось высоко и было узким, она подобрала во дворе металлическое ведро, встала на него и прильнула головой к стеклу.


Оказавшись вплотную к окну, я понял, почему мы не видели света из коттеджа. Окна изнутри были занавешены плотной темной тканью. Даже стоя вплотную, можно было едва различить свет, пробивавшийся по краям рам.


Я прислушался, и мое сердце екнуло, когда я понял, что голоса говорят по-русски. — Теперь Ноздрев сможет получить планы, — сказал мужской голос. — Теперь, когда мы избавились от этого, — отозвался другой. — Он должен забрать планы завтра? — Таков был уговор. — И тогда Испания будет в наших руках. На этих словах оба хрипло рассмеялись, а затем продолжили разговор. — Жаль, что этот так и не выдал нам нужную информацию.


В этот момент слева от меня раздался грохот. Я обернулся и увидел Пилар, растянувшуюся на земле; ведро валялось рядом. Мужчины внутри тоже услышали её падение, потому что разговоры мгновенно прекратились. Я бросился на помощь Пилар. Она держалась за лодыжку, морщась от боли.


— Проклятье, — прошептала она, когда я нагнулся, чтобы помочь ей встать. — Ведро просто провалилось под моими ногами, должно быть, проржавело. — Ничего не поделаешь, — сказал я. Я выхватил «Вильгельмину» из кармана как раз вовремя. В это мгновение из-за угла коттеджа вышел мужчина среднего роста с аккуратно подстриженной темной бородкой. Пистолет в его руке был направлен на нас. К счастью, его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к темноте. Он прищурился в нашу сторону, а затем заметил нас.


Я прицелился и выстрелил. Выстрел из «Люгера» громким эхом отразился от окружающих скал. Пуля вошла в грудь мужчине, в то время как он выкрикнул ругательство по-русски. Он рухнул на землю, пистолет вылетел из его руки и ударился о стену коттеджа. Мужчина лежал неподвижно; его кровь, в лунном свете казавшаяся просто темным пятном, растекалась по светлой почве.


— Ты в порядке? — спросил я Пилар. Она кивнула. — Тогда оставайся здесь и охраняй машину. — Она уже достала из кармана свой «Меркурий RR8». Пилар доковыляла до седана и присела за ним.


Я обежал угол и бросился к парадной двери. Примитивная деревянная дверь была заперта. Я ударил по ней ногой изо всей силы, пока она не треснула и не распахнулась внутрь. Как только я вошел в коттедж, один из русских — тоже с коротко подстриженной бородой — бросился мне навстречу с мощным пистолетом в руках. Он выстрелил, но я пригнулся, и пуля со свистом улетела в пустую ночную тьму. Я навел на него «Вильгельмину», но он на бегу врезался в меня, сбивая прицел ударом в живот. Я ударил его по голове сбоку. Кровь залила его лицо, он пошатнулся. Он попытался снова направить на меня пистолет, но мой выстрел опередил его. Пуля угодила прямо в живот, и он повалился на грубый деревянный стол, опрокинув его.


Зажженная керосиновая лампа упала со стола, воспламенив кучу мусора, лежавшую рядом. Керосин потек по полу, и пляшущие языки пламени устремились вслед за ним. У двери стоял большой кувшин с водой; я выплеснул её на огонь, но безрезультатно. Я бросился к койке в темном углу этой однокомнатной лачуги, надеясь найти какое-нибудь одеяло. Приблизившись, я вздрогнул, обнаружив, что в тенях на койке кто-то лежит. Но человек не вскочил и не напал на меня. Он не поднял пистолет. У него в голове было две пули: одна в левом глазу, другая во лбу. И русские жестоко избили его прежде, чем застрелили его.

Сторона его головы распухла от синяка, а на всей обнаженной спине виднелись рубцы. Я узнал убитого. Я видел его фотографию. Большие карие глаза, полные губы, бледная кожа — совсем как у Марии. Я поклялся себе, что отомщу, что найду людей, ответственных за смерть Педро и Марии.


Пламя тем временем разгоралось, грозя охватить весь угол коттеджа. Я схватил тяжелое шерстяное одеяло, лежавшее в ногах койки, и набросил его на ревущий огонь. Затем я навалился всем телом сверху на одеяло. Я чувствовал, как жар поднимается к моему лицу, и ощущал вкус едкого дыма. Я перекатился по одеялу, затем вскочил и увидел, что мне удалось потушить большую часть огня. Тлеющие языки пламени, всё еще мерцавшие по краям одеяла, я затоптал ногами.


Именно в этот момент я услышал залп автоматного огня, доносившийся снаружи. В хижине был третий русский, который, должно быть, ускользнул через заднюю дверь и попытался скрыться на машине. Я напряженно прислушался. Больше выстрелов не последовало. Мое сердце екнуло, когда я услышал звук заводимого двигателя. Это значило, что Пилар не удалось перехватить этого человека, она в него не попала. А он попал в неё.


Я выскочил из парадной двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как седан выруливает из-за дома и направляется к грунтовой дороге. Я вскинул «Вильгельмину», чтобы выстрелить, но как только поймал в прицел голову водителя, раздался выстрел, пробивший переднее левое колесо машины. Пилар выбежала к фасаду дома с пистолетом в руке; от её хромоты не осталось и следа. Слава богу. Мы стояли вместе, наблюдая за машиной, которая теперь стала неуправляемой. Она проскочила поворот на грунтовую дорогу и с душераздирающим грохотом врезалась в массивную скалу.


— Он проскочил мимо меня, — объяснила Пилар, — но потом я прицелилась снова. — И попала. Отличная работа.


Мы подошли к разбитой вдребезги машине, и увиденное не было приятным зрелищем. Голова водителя прошла сквозь лобовое стекло и теперь представляла собой кровавое месиво с застрявшими в коже осколками стекла. Судя по тому, как его тело было вывернуто на рулевом колесе, было ясно, что у человека сломана спина и он мертв.


— Его зовут Михаил Бродский, — сказала Пилар. — Я узнала его немедленно. Он один из лучших агентов Москвы в Испании, особенно известен своей работой в качестве наемного убийцы. И он также, хотя сейчас по его виду этого не скажешь, подходит под описание, которое дала донья Претиоза об одном из людей, заходивших в её кафе.


— Остальные двое тоже подходят под её описания, — добавил я. Я вытащил тело Бродского из машины и обыскал его карманы. Ничего не нашел.


— Ник, — сказала Пилар, когда мы шли обратно к дому, — они ведь говорили о ядерных чертежах, верно? — Похоже на то. И завтра Ноздрев должен их заполучить. Похоже, «Эль Группо» и русские затеяли ядерные игры. — Да, — ответила Пилар, — это мрачное дело. — Она выглядела ужасно подавленной. — Ты уверена, что с тобой всё в порядке, Пилар? Твоя нога? — Всё будет хорошо. Нам лучше проверить тех двоих.


Пилар подошла к человеку снаружи, а я направился обратно в хижину, чтобы осмотреть того, кого я застрелил там. Это действительно было мрачное дело, как и сказала Пилар. Сегодня вечером подтвердились все наши худшие опасения. Первое: «Эль Группо» знали, что в их руках находятся схемы и инструкции к ядерному оружию. Второе: «Эль Группо» и русские играют в одной команде. И третье: русские получают ядерные планы завтра, и если мы их не остановим, эти две группы, как лаконично выразился Бродский, «возьмут под контроль эту страну».


При первом обыске человека в коттедже я ничего при нем не нашел. Однако во второй раз я обнаружил сложенный клочок бумаги на дне его заднего кармана брюк. На бумаге был написан номер телефона, а под ним — инициал «Н».


— Я ничего не нашла, — сказала Пилар, входя в коттедж. — А ты? Я показал ей листок бумаги. — Это барселонский номер, — сказала она. — Я узнаю префикс. Как думаешь, «Н» означает Ноздрев? — Очень на это надеюсь. Затем я жестом указал Пилар на койку в углу. Она стояла, глядя на фигуру на койке. — Педро? Я кивнул. Почему русские хотели избить, а затем убить его? Какая информация у него была, что так понадобилась им? И если русские связаны с «Эль Группо», то что это говорит о связях самого Педро с ними? Существовало ли одно или два крыла «Эль Группо»? Ответов по-прежнему не было.


Большую часть пути обратно в Барселону я молчал, думая о Марии и Педро. Я не мог выкинуть из головы образ их больших темных глаз. Их убийства казались совершенно бессмысленными в этой гнусной игре террористических кукловодов. К сожалению, жизни многих «маленьких людей», таких как Мария и Педро, оказываются втянуты и раздавлены в этих масштабных международных конфликтах. Пилар, должно быть, почувствовала мое настроение, потому что сама почти всю дорогу молчала. Возможно, её посещали те же мысли, что и меня. В конце концов она заговорила.


— Ник, Лорка рассказывал мне о тебе и Марии. Ты думаешь о ней? Я кивнул. — Мне так жаль, — сказала она, положив руку мне на плечо. — Спасибо. Я справлюсь. Это часть игры. — Человек всегда справляется, не так ли? — грустно произнесла она. Больше говорить было не о чем. Но она не убирала руку с моего плеча, и мне было приятно это чувствовать.


Вернувшись в свой гостиничный номер в Барселоне, я достал шифратор — на случай, если кто-то нас прослушивает, — и мы позвонили Лорке. Я вкратце обрисовал ему события ночи, и он сказал, что выслал скорую помощь, чтобы забрать тела, и эвакуатор для седана. Затем я сообщил ему ошеломляющую новость о ядерных планах, которые Ноздрев должен забрать завтра. В трубке раздался присвист.


— Господи, Ник, это плохо. Хуже некуда. Мы должны перехватить Ноздрева. Я поставлю своих людей пробить этот номер и перезвоню вам как можно скорее. Не уходите из отеля. Оставайтесь на месте. Мне нужно, чтобы вы были готовы выехать в ту же секунду, как мы установим адрес по этому номеру. Будем надеяться, что это номер Ноздрева. Если мы не перехватим эти планы раньше русских, у нас на руках окажется грандиозный международный кризис. Я также разошлю приметы Ноздрева во все отделения полиции страны. Ладно, поговорим позже.


— Мы будем здесь, — ответил я и повесил трубку. — Ну что ж, — сказал я, поворачиваясь к Пилар, — похоже, остаток ночи мы проведем в четырех стенах. — В ожидании Ноздрева? — В ожидании Ноздрева. Ожидание может затянуться. — Что ж, Ник, чем займемся, пока ждем?


В её голосе прозвучали те самые игривые нотки, которые я заметил в первый вечер на её приеме. Также я не мог не заметить, что она сбросила туфли и растянулась на моей кровати, пока я говорил с Лоркой по телефону. Мой взгляд переместился с золотистого шлема её волос на подушке к соскам, проступающим сквозь легкий облегающий топ. Затем я посмотрел в её бледное, прекрасное лицо. Она ответила мне взглядом.


— Я слишком взволнована, чтобы идти к себе и спать, — сказала она. Её низкий, сексуальный голос снова был дразнящим. — Хорошо, — ответил я. — Я тоже взволнован.


Тогда Пилар развела руки, приглашая меня присоединиться к ней на кровати, и я упал в её объятия. Я прильнул к ней всем телом, прямо в одежде, и почувствовал, как её руки жадно обхватили мою спину. — Я хотела тебя с того самого первого вечера у меня на приеме, — сказала Пилар. — И я хотел тебя.


Наши губы и языки встретились в долгом, очень долгом поцелуе. Затем я приподнялся. Устроившись над Пилар, я снял с неё топ, юбку и белье. Я сбросил свою одежду и снова склонился к ней. Опираясь на локти, я целовал и ласкал её полную, нежную грудь. Её розовые соски затвердели под прикосновениями моего языка. Пока её рука ласкала мои волосы и затылок, я скользнул своей рукой вниз, касаясь её жаркой влаги.


— О, пожалуйста, Ник, — прошептала Пилар.


Я вошел в неё очень медленно, и она издала долгий, тихий вздох наслаждения. Её руки блуждали по моей спине, её длинные ногти выстукивали музыкальный ритм в такт моим движениям. Постепенно я увеличивал темп и чувствовал, как Пилар меняет свой собственный ритм в ответ. Её руки теперь ласкали мои плечи, спину, ягодицы. Она широко развела ноги и закинула их мне на спину, словно хотела, чтобы я был в ней как можно глубже. Я давил сильнее и яростнее. Пилар начала стонать — сначала тихо, затем всё громче и неистовее, пока, наконец, мы не достигли пика вместе, идеально, после чего она затихла.


Мы оба лежали неподвижно в течение многих секунд. Затем Пилар потянулась и коснулась моей щеки. — Ты оказался даже более замечательным, чем я ожидала, — сказала она. Это чувство определенно было взаимным. Более чем удовлетворенные, мы оба погрузились в сон.


Я внезапно проснулся от громкого звонка телефона. Потянувшись к трубке, я заметил часы у кровати. Они показывали 4:30 утра.


— Ник, это Лорка. Мой исследовательский отдел установил адрес, соответствующий тому номеру телефона, который ты нашел. Это в жилом районе в северной части города. Я уже отправил людей присмотреть за домом, пока вы с Пилар туда доберетесь — на случай, если Ноздрев там и решит уйти.


Лорка сказал, что его люди будут в сером купе, и дал номер машины, чтобы я мог их опознать. Я спросил, нет ли у него новой информации по делу.


— От «Эль Группо» никаких новых коммюнике, — ответил он. — Но я кое-что узнал о тех людях, которых ты застрелил два дня назад у Марии. Все они служили в испанской армии. Странно, однако, что у всех них блестящие характеристики, все они служили чрезвычайно хорошо. Среди них нет ни одного уволенного с позором. В любом случае, мои люди сейчас пытаются разыскать их родственников и посмотреть, сможем ли мы что-то нащупать с этой стороны.


— Слушай, Ник, — продолжил Лорка, — сейчас самое главное — остановить Ноздрева, если он в том доме. Но я также хочу, чтобы вы попытались взять его живым, если это вообще возможно. Так он будет нам полезнее. Мы могли бы вытянуть из него информацию об «Эль Группо». Но делай то, что должен. Удачи.


Я повесил трубку. Пилар смотрела на меня, её зеленые глаза еще были затуманены сном. Я велел ей просыпаться и передал информацию, которую дал Лорка. Пилар поднялась, и когда простыни соскользнули с неё, мне пришлось подавить импульс протянуть руку и обнять это великолепное, статное тело. Сейчас на это не было времени.


На улице всё еще было темно, когда мы прибыли по адресу, указанному Лоркой. Мы припарковали машину за углом и направились к маленькому деревянному дому. Участок был обнесен низкой каменной садовой оградой, но входная дверь была хорошо видна с улицы. Я заметил маленькое серое купе на противоположной стороне и подошел проверить номера. Они совпали, и когда я подошел к дверце машины, водитель опустил стекло.


— Мистер Брайан? — спросил он. — Да. Что-нибудь происходит? — Ничего с момента нашего прибытия. Никто не входил и не выходил из дома с четырех пятнадцати. — Есть ли черный ход? — Да, у нас там пара человек наблюдает. — Водитель связался с людьми сзади по рации, чтобы убедиться, что за последние несколько минут ничего не изменилось. Изменений не было. — Хорошо, — сказал я. — Оставайтесь здесь и дайте сигнал, если кто-то приблизится к дому.


Я решил, что лучше всего войти в дом через заднюю дверь. Мы с Пилар перешагнули через низкий забор в сад и обошли дом. Внутри было темно и тихо. Я заглянул в заднее окно, выходящее в маленькую современную кухню. Отмычка легко вошла в замок задней двери. После того как я пару секунд поманипулировал ключом, механизм щелкнул, и дверь открылась внутрь.


Я достал «Вильгельмину» и шагнул внутрь. Пилар с пистолетом в руке последовала за мной. Кухня вела в небольшой коридор, за которым мы обнаружили столовую и гостиную. Обе были темными и пустыми. Из гостиной другой коридор вел к двум спальням. Дверь одной из них была открыта, мы проверили её: тоже пусто. Однако дверь во вторую спальню была закрыта.


Если Ноздрев спал в доме, то именно в этой комнате. Я попросил у Пилар её мощный фонарик. Если Ноздрев спит, я планировал ошеломить его светом в глаза, прежде чем он успеет среагировать. Я медленно повернул ручку двери спальни. Дверь слегка скрипнула, открываясь внутрь. Я внезапно направил луч света в лицо Ноздрева. Или в то, что должно было быть его лицом.


Лучи осветили подушку и пустую кровать. Кровать была заправлена покрывалом, и выглядело всё так, будто сегодня здесь никто не спал. Мы вернулись в гостиную и начали обыск, чтобы найти любую информацию, подтверждающую, является ли этот дом штаб-квартирой Ноздрева. Если он остановился здесь, в доме могли быть сведения о его сегодняшней встрече с «Эль Группо».


Гостиная была обставлена стандартной современной мебелью и была совершенно безликой. Даже абстрактные картины на стенах выглядели так, будто их купили оптом; всё место было лишено каких-либо следов личного вкуса или индивидуальности. Типичная конспиративная квартира. Пока Пилар проверяла стены на наличие прослушки, я просматривал ящики шкафов и столов здесь и в столовой. Они были такими же пустыми и безупречно чистыми, как в только что прибранном гостиничном номере. Пилар пришла к выводу, что прослушки нет.


Кухня казалась такой же пустой от личных следов и такой же безликой, как гостиная и столовая. Однако в одном из шкафов Пилар нашла початую бутылку чрезвычайно дорогой русской водки. Первым признаком того, что здесь жил именно русский, было то, что эта марка водки не импортировалась в Испанию.


Вторая спальня не дала нам новых улик. В главной спальне все ящики и комоды были пусты, как и шкафчики в ванной. Однако в шкафу в коридоре я нашел два свежевычищенных костюма, всё еще в целлофановых чехлах. Сорвав целлофан, я обнаружил, что костюмы сшиты английским портным с Бонд-стрит. Я знал, что этого портного предпочитают многие высокопоставленные советские чиновники. А размеры костюмов подтвердили мне, что это действительно убежище Ноздрева. Рост Ноздрева составлял ровно шесть футов пять с половиной дюймов (около 197 см), у него была чрезвычайно широкая мощная грудь и исключительно узкая талия. Немного нашлось бы мужчин, кроме Ноздрева, которым подошли бы эти пиджаки и брюки.


Итак, Ноздрев останавливался здесь. Но где он сейчас?


На данном этапе нам оставалось только ждать здесь и надеяться, что Ноздрев вернется. Тем временем мы решили еще раз осмотреть весь дом в надежде найти новые зацепки. Мы обыскали гостиную, столовую и кухню еще более тщательно, чем раньше. Мы проверили плинтусы и оконные рамы, заглянули за картины в поисках сейфа, сняли все подушки с диванов и кресел. Ничего не нашли.


Мы снова прошлись по спальням «мелким гребнем» и опять ничего не обнаружили. Это удручало. Я уже почти сдался, когда поднял блокнот для сообщений, лежавший возле телефона в главной спальне. Я пролистывал его раньше, и все его страницы были чистыми. Коснувшись его сейчас, я почувствовал легкие неровности под пальцами. Я взял карандаш и начал слегка заштриховывать верхний лист бумаги. И действительно, на блокноте стали проступать буквы и цифры. Вдавленный след остался от сообщения, написанного на листе, который был над этим. Когда я покрыл весь лист серым цветом, белым проступило сообщение. Оно гласило: «El Sol 32-A, 12-е, полдень».


Взволнованный, я показал записку Пилар. Сегодня было двенадцатое число, так что стало ясно: Ноздрев встречается с кем-то в полдень, вполне возможно, с людьми из «Эль Группо». Но где? Что такое «El Sol»? «Sol» по-испански означает «солнце», но что это значило здесь? Ресторан, возможно? Клуб? Тренажерный зал?


— Мы должны выяснить, что такое «Sol», — сказал я Пилар. Мы достали телефонные книги Ноздрева и прочесали их. Ни одного упоминания чего-либо в Барселоне под названием «El Sol».


Я достал из кармана миниатюрный компьютеризированный телефон, который мне дал Лорка. Я набрал его номер. Я объяснил ему, что Ноздрева здесь нет, но я уверен, что это его логово. Я передал Лорке сообщение, найденное у телефона, и он пообещал озадачить свой исследовательский отдел, чтобы они выяснили значение «El Sol». Он посоветовал нам с Пилар пока оставаться на месте — на случай, если Ноздрев вернется домой до полудня. Больше мы ничего не могли сделать.


Когда я убирал телефон обратно в карман, я заметил, что взошло солнце. Я проверил часы: 8 утра. Всего четыре часа до встречи русских с «Эль Группо» и, возможно, до начала Судного дня. От этой мысли меня передернуло.


К 11:15 я был убежден, что Ноздрев не вернется сюда до своей полуденной встречи. Я как раз доставал телефон, чтобы позвонить Лорке и сказать, что нам с Пилар пора уходить, когда Лорка сам вызвал меня. Он сообщил, что единственное, что удалось выяснить его людям — это то, что к югу от Барселоны есть пляж, который иногда называют «El Sol». Это был лишь слабый шанс, просто догадка, что «Sol» на клочке бумаги — это именно тот пляж, но на данный момент это была наша единственная зацепка. Номер 32-А мог относиться к номеру кабинки для переодевания. Лорка объяснил, что «El Sol» — это третий общественный пляж после выезда на прибрежное шоссе к югу от города.


— Успеете туда к полудню? — Мы сделаем всё возможное.


Глава седьмая


Барселонские пешеходы печально известны тем, что переходят дорогу прямо перед машинами, и мне казалось, что каждые несколько ярдов мне приходится бить по тормозам и замирать с визгом шин, чтобы не задавить женщин, нагруженных сумками с покупками, и наглых подростков, вальяжно разгуливающих по улицам.


По мере приближения к центру города полуденный трафик становился всё плотнее. Воздух наполнился запахом выхлопных газов и звуками разгневанных водителей, гудящих и кричащих друг на друга. К тому времени, когда мы достигли площади Федераль в конце Рамблы, мы оказались в самой гуще настоящей пробки. Какая-то машина заглохла, создав гигантский затор впереди нас; автомобили двигались со скоростью улитки.


Я посмотрел на часы. Было уже 11:30. Мы находились в крайнем правом ряду переполненного шестиполосного перекрестка. Сигналя, я направил «Мерседес» прямо на широкий тротуар справа от меня. Пешеходы в панике разбегались в стороны, выкрикивая проклятия, а двое дорожных полицейских посреди улицы яростно засвистели и начали гневно жестикулировать в мою сторону. Но я нажал на газ и продолжал прокладывать путь по тротуару. Взглянув в зеркало заднего вида, я увидел, что подал пример остальным.


Другие машины теперь тоже выезжали на тротуар за мной, и вскоре он превратился в еще одну полосу движения, такую же медленную, как и остальные. Но, к счастью, я был далеко впереди тех, кто ехал сзади, уже миновал перекресток и вернулся на проезжую часть. Еще несколько кварталов — и мы достигли выезда на прибрежное шоссе и направились на юг.


На шоссе поток был менее плотным, и мне быстро удалось набрать скорость и оставить мили позади. Мы ехали вдоль сверкающего аквамаринового океана. Постепенно огромные здания на окраине города сменились постройками поменьше, и вскоре местность превратилась в чистую песчаную береговую линию, лишь изредка прерываемую домом или постоялым двором. В поле зрения появился первый общественный пляж, а затем, в нескольких милях дальше по побережью, показался второй.


— Это будет следующий пляж, — возбужденно сказала Пилар. После очередного отрезка в несколько миль песка и воды показался «Эль Соль». Он примостился на белом песке между океаном и шоссе. Длинная вереница машин была припаркована на обочине, и, глядя вниз, я видел, что «Эль Соль» переполнен. Также я заметил, что там находится большой комплекс пляжных кабинок.


Ровно полдень. Нельзя терять ни секунды. Мы припарковались и поспешно спустились по крутым ступеням, ведущим к пляжу. У подножия лестницы стояло большое белое здание купальни, чье широкое фасадное окно было открыто.


— Могу я вам помочь? — спросил сильно загорелый молодой красавчик, высунувшись из окна купальни. — Нам нужна кабинка, — сказал я. — Кто-нибудь уже занял номер тридцать два-А? — Дайте проверю, — ответил он, направляясь к задней стене здания, где хранились ключи. — Не многие просят конкретные номера. Вы бывали здесь раньше? Не думаю. Вы из города? — Его вопрос был адресован Пилар, которую он разглядывал с самого нашего прибытия. Он явно хотел завязать с ней разговор, но его медлительная, ленивая речь и движения в данных обстоятельствах просто бесили.


— Мы с мужем должны встретить друга, который сказал, что будет в тридцать второй кабинке «А». Мы просто хотим проверить, приехал он уже или нет. Пляжный бездельник снова повернулся к рядам ключей. — Похоже, вам везет, — протянул он. — Кто-то уже занял тридцать два-А. — В какой это стороне? Парень вернулся к окну и указал на деревянную дорожку между кабинками. — Идите по этому проходу, затем поверните налево, а в конце того прохода — еще раз налево. Тридцать два-А будет третьей кабинкой от конца этой секции.


Мы сорвались на бег. — Эй! — возмущенно крикнул нам вслед парень. — Я думал, вы хотите кабинку для себя!


Большой комплекс кабинок представлял собой деревянное сооружение, поднятое над песком примерно на фут. Его планировка напоминала лабиринт, поэтому мы в точности следовали указаниям юного красавчика. Место было заполнено мужчинами, женщинами и детьми, прогуливающимися в купальниках по открытым деревянным переходам. На последнем повороте мы прошли мимо троих мужчин, которые выглядели странно неуместно среди полуобнаженных людей. На всех троих были джинсы и рабочие рубашки. Взглянув на свой костюм, я усмехнулся. Полагаю, мы с Пилар здесь тоже смотрелись не лучшим образом.


У кабинки тридцать-А мы замедлили шаг. Я вытащил «Вильгельмину», хотя держал руку с пистолетом под пиджаком, чтобы не пугать проходящих мимо купальщиков. Пилар тоже достала свой пистолет, пряча его за сумочкой. Белые решетчатые ставни номера тридцать два-А были плотно закрыты, дверь кабинки тоже была заперта. Я подал знак Пилар, и она прижалась к внешней стене кабинки рядом с дверью. Затем я ударом ноги распахнул белую деревянную дверь и, входя в комнату, выхватил «Вильгельмину» из-под пиджака. Ослепительный белый солнечный свет хлынул в кабинку и осветил Ноздрева.


— Если хочешь жить, — сказал я, — не двигайся. Я повел стволом, когда он дернул рукой к груди. Он отступил. Снова его рука дернулась к груди, но он не завершил движение. Затем я заметил красное пятно возле плеча его белого махрового пляжного халата. Я потянулся и рывком распахнул халат. Глаза Ноздрева встретились с моими, но он не шевелился. Его крупное мускулистое тело под халатом было обнажено, если не считать плавок. Красное пятно на халате появилось от ножевой раны на левой стороне груди, чуть ниже подмышки. Еще одна ножевая рана, огромная дыра, зияла чуть ниже ребер. Кровь из этой второй раны стекала по животу, по паху и образовывала лужу красного цвета на белом плиточном полу кабинки.


— Помоги мне, — прохрипел он. И тут меня осенило. Те люди в синих джинсах и рабочих рубашках, мимо которых мы прошли! Конечно! «Эль Группо»!


Я крикнул Пилар и велел ей бежать за теми мужчинами, которых мы видели, и попытаться помешать им покинуть пляж. Я присоединюсь к ней, как только закончу с Ноздревым. Ему оставалось недолго, и я хотел попытаться вытянуть из него как можно больше информации, пока он не испустил последний вздох.


— Помоги мне, — повторил большой русский, когда я снова повернулся к нему. Голос его был слаб, а на лбу и груди выступили крупные капли пота. — Хорошо, — сказал я. — Я помогу тебе, но в обмен мне нужна информация. — Отвези меня к врачу, — выдохнул он. — Отвезу, когда скажешь, что ты здесь делал.


Ноздрев молчал несколько секунд. Должно быть, в нем шла борьба между чувством долга и желанием выжить. Наконец он заговорил: — Я был здесь, чтобы встретиться со своими людьми. Какой-то маньяк ворвался и напал на меня. — Ты можешь лучше, Ноздрев. Правду. Сейчас же. Хочешь, чтобы я доставил тебя к врачу, или нет? — «Эль Группо», — очень слабым голосом произнес Ноздрев. — Почему ты встречался с ними здесь?


Снова наступила тишина. Взгляд Ноздрева опустился на торс, к луже крови у ног. Затем его глаза снова встретились с моими. — Ты отвезешь меня в больницу, если я скажу? — спросил он. — И мне нужно убежище у американцев. Ты можешь предложить мне убежище, если я признаюсь, Ник Картер?


Значит, он знал, кто я такой. Ноздрев был в отчаянии, и я заверил его, что доставлю его в больницу и что американское правительство сделает всё возможное, чтобы защитить его от КГБ. Но я знал, что он не проживет достаточно долго, чтобы ему помогла больница или правительство США.


— «Эль Группо» украла ядерные чертежи у Испании. — Его голос теперь был почти шепотом. Мне пришлось наклониться и прижать ухо к его рту. Я чувствовал его прерывистое дыхание на своем лице. — Русские всё это время работали вместе с «Эль Группо»? — Нет. Только недавно. Они предложили поделиться планами в качестве ответной услуги. — Что за услуга? — Выследить и убить их врага. — Саласа? — Да. Но «Эль Группо» обманула меня. Мы убили его, как они хотели, а потом... они... пришли... сюда... сегодня... и... пытались... пытались убить меня. — Слова Ноздрева теперь давались ему с огромным трудом. Ему оставались считанные секунды. Мне почти стало его жаль.


— Почему они хотели смерти Педро Саласа? — Он... был... врагом. — Что он сделал для «Эль Группо»? — Он... пытался...


Внезапно я перестал чувствовать дыхание на своем лице. Глаза Ноздрева остекленели, уставившись в пространство. Я зажал его запястье пальцами: пульса не было.


Я закрыл ему глаза, снова запахнул махровый халат на его теле и вышел из кабинки, прикрыв за собой дверь. На дощатом настиле любители солнца и отдыхающие являли собой резкий контраст с той сценой, в которой я только что участвовал.


Двое маленьких мальчиков гнались за третьим по дощатому настилу. Убегающий мальчик был в дешевом индейском ободке, а двое других кричали: «Пиф-паф, ты убит!», преследуя его. Ни Пилар, ни людей из «Эль Группо» нигде не было видно.


Я направился по проходу к выходу. Затем прозвучал выстрел. Казалось, он донесся из другой части комплекса кабинок, ближе к океану, чем то место, где находился я. — Пилар! — крикнул я и бросился в том направлении. — Здесь! — отозвалась она, и я попытался пробраться сквозь лабиринт проходов, чтобы добраться до неё.


Раздался еще один выстрел. Люди глазели на меня, когда я пробегал мимо, и вдоль всех проходов из окон кабинок начали высовываться головы. Внезапно я оказался в тупике. — Пилар! — снова крикнул я. — Ник! — её голос был совсем рядом. Я понял, что она находится в проходе, параллельном моему. Я добежал до конца прохода и резко свернул за угол. Пилар бежала мне навстречу.


— Быстрее, на пляж! — сказала она. На бегу она объяснила, что проследила за тремя мужчинами, которых мы видели, до кабинки, которую они, по-видимому, арендовали. Когда они попытались выйти, она выстрелила в дверь, надеясь запереть их внутри до моего прихода. Но они выстрелили в неё через окно, и пока она ныряла в укрытие, они выбежали. Она ранила одного из них, когда тот направился к пляжу, но двое других оказались слишком быстрыми для неё.


Когда мы добрались до пляжа, я увидел двоих мужчин вдали. Они были хитры: намеренно направились в самую многолюдную часть пляжа. Их синие рабочие рубашки мелькали в толпе. Если бы мы выстрелили в них сейчас, мы бы рискнули попасть в невинных прохожих.


Выстрелы в кабинках уже вызвали панику на пляже. Матери кричали, подзывая детей. Купальщики вышли из воды и стояли у берега. Люди, которые до этого двигались по пляжу, повалились на землю, в то время как другие, загоравшие лежа, вскочили. Никто, казалось, не понимал, какую позицию занять, чтобы избежать пуль, которые, как им казалось, могли в них выстрелить.


Один из людей «Эль Группо» отделился от своего напарника и побежал ко входу на пляж. Я велел Пилар забирать левее и перехватить его у ступеней, в то время как сам продолжил преследование человека, чья синяя рубашка всё еще мелькала в толпе. Вскоре, однако, он миновал группы людей и побежал по пустому участку пляжа. Он был в пределах досягаемости выстрела и представлял собой довольно легкую мишень, но я хотел взять его живым. Надо отдать ему должное: бегун он был олимпийского уровня. Я не отставал от него, но и не приближался, пока он не подошел к утесу, который резко выдавался в воду, прерывая береговую линию.


Мужчина замедлил бег и огляделся, решая, что делать. У него было три пути: развернуться и пойти на меня, броситься в океан или перелезть через утес на другую сторону пляжа. Он выбрал последнее.


К тому времени, как я добрался до утеса, он уже вскарабкался на половину высоты. Я полез следом. Посмотрев вверх, я увидел, что он остановился на скальном выступе и достает пистолет из-за пазухи рабочей рубашки. Я поднял свой «Люгер». Он выстрелил первым и чуть не попал мне в голову. Я выстрелил в ответ, целясь в его пистолет. Оружие вылетело у него из руки, а сам он покачнулся назад, потеряв равновесие от удара моей пули. На мгновение он опасно повис на краю утеса. Но затем он восстановил равновесие и продолжил путь вверх по острым белым скалам. Утес был невысоким, и вскоре он исчез за его краем.


Добравшись до вершины, я осторожно заглянул за край. Человека в синей рубашке нигде не было видно. Я решил, что он уже перебежал вершину утеса и начал спуск на другую сторону. Я бросился к противоположному краю утеса.


Тут я почувствовал сокрушительный удар по затылку. Я пошатнулся и упал лицом на камни. Мужчина, должно быть, спрятался за валуном и подобрался ко мне сзади. Ощущение было такое, будто он ударил меня тяжелым камнем. Я лежал на животе, ошеломленный и неподвижный. Он, вероятно, решил, что я в отключке, так как я услышал, как он приближается и наклоняется ко мне. Я почувствовал его руку на своей — он пытался вырвать «Люгер» из моих пальцев. Собрав все силы, я вскочил на ноги. Он вскрикнул от неожиданности.


Наши руки — его левая, моя правая — сцепились мертвой хваткой на «Люгере». Я впервые ясно увидел этого члена «Эль Группо». Он был загорелым и красивым, лет под тридцать. Прядь его длинных волос свисала на лоб, а над пухлыми, угрюмыми губами были маленькие черные усики. Он оскалился на меня, обнажив неровные, но очень белые зубы. Давление его сильной руки на мою было подобно тискам. Я отвел свободный кулак и ударил его в живот, в то же время как он замахнулся свободным кулаком мне в подбородок. Мы оба попали в цель. Он согнулся пополам, а я отшатнулся назад от силы его удара. Пистолет упал на землю. Он прыгнул за ним, но мне удалось отфутболить оружие в сторону как раз в тот момент, когда его рука потянулась к нему. Пистолет перелетел через край утеса и загремел по камням внизу. Издалека я слышал звуки новых выстрелов, а еще дальше — завывание полицейской сирены.


Я стоял лицом к своему противнику. Теперь мы находились на самом краю утеса, нависшего над океаном. Я стоял спиной к воде, и он бросился на меня. Его руки были вытянуты вперед; он намеревался столкнуть меня вниз. Мне было бы достаточно легко увернуться и позволить его собственной инерции отправить его за край. Но я не хотел избавляться от него таким образом. Если он упадет, он либо утонет, либо уплывет. В любом случае, я потеряю шанс допросить его. Поэтому я приготовился к удару, упершись ногами в землю как можно крепче. Он врезался в меня, и я схватил его, вцепившись ему в спину. Но я просчитался либо в угле его атаки, либо в скорости. Я повалился назад, когда он ударил, и мы оба полетели вниз с утеса.


Наши объятия разомкнулись, пока мы летели по воздуху и погружались в воду. Я почувствовал, как ухожу глубоко в ледяные недра океана. Наконец падение прекратилось, и, задерживая дыхание, я рванулся к поверхности. Огляделся. Поверхность воды была пуста. Затем я увидел, как вынырнула голова того человека. Увидев меня, он поплыл ко мне и немедленно вцепился в мое горло. Его хватка на моей шее заставила меня уйти под воду, но мне удалось утянуть под воду и его. Мы боролись в подводном тупике в течение многих минут. О том, чтобы взять его живым, речи уже не шло. Это был вопрос жизни и смерти — кто дольше продержится без воздуха. Внезапно его лицо исказилось, глаза вылезли из орбит, как у рыбы, и его руки соскользнули с моих плеч. Он задергался, его рот судорожно хватал воздух. Но всё, что он получил, была вода. Я не ослаблял хватки. Наконец он перестал дергаться.


Мои легкие были готовы взорваться, когда я наконец вдохнул немного воздуха, но мне удалось доплыть до берега. Оглянувшись, я увидел, что тело в синей рубашке всплыло на поверхность и теперь волны бьют его об утес. Я прошел по пустому песку к многолюдной части пляжа. Полицейские машины и скорая помощь с включенными маячками уже прибыли на место. Толпа окружила двух санитаров, которые уносили на носилках двух мужчин в синих рабочих рубашках.


Пилар посмотрела на меня с тревогой: — Ты в порядке, Ник? — Буду в порядке. Что с тобой случилось? — Боюсь, мне пришлось застрелить второго человека, чтобы он не ушел. — Да, мне тоже пришлось убить своего. Это тяжело.


Пока мы пробирались сквозь глазеющую толпу, кто-то протянул мне одеяло, которое я набросил на плечи. Мы остановились у скорой помощи, и я обратился к водителю: — Вам лучше отправить людей к кабинке тридцать два-А. Найдете там еще один труп.

Глава восьмая


Я не знал, что и думать об этом новом повороте в деле «Эль Группо». Я исходил из того, что Ноздрев не лгал о своих делах с организацией. Я повидал много умирающих и обычно хорошо понимаю их психологию. Судя по тому, что я видел, Ноздрев был слишком в отчаянии и слишком близок к смерти, чтобы выдумать ту невероятную историю, которую он мне рассказал. Но почему «Эль Группо» обманула русских и убила Ноздрева?


Мне и раньше приходила в голову мысль, что у «Эль Группо» может быть два ответвления, и в этом контексте убийство Ноздрева обретало какой-то смысл. Я предположил, что одна из ветвей организации — та, что похитила Родригеса и располагала чертежами ядерного оружия, — связалась с Ноздревым. В обмен на обещание поделиться чертежами они убедили русских найти и убрать Педро, который был членом конкурирующей ветви «Эль Группо». Когда ветвь Педро узнала о его смерти, они убили русского в отместку.


Однако в этой теории было много дыр. Во-первых, если Ноздрев играл на стороне одной ветви «Эль Группо», зачем он назначил встречу со второй группой?..


Это не имело смысла. Еще более серьезным возражением против теории двух групп было отсутствие конкретных доказательств того, что Педро работал с кем-либо еще. Из того, что рассказала нам донья Претиоза, следовало, что Педро находился в почти полной изоляции, по крайней мере, последние три недели. Похоже, он скрывался в одиночку от «Эль Группо». Это порождало другой вопрос: если Педро был «врагом» своих бывших соратников, почему он не обратился в полицию с информацией о них? Точно так же, если существовали две «Эль Группо», одна «хорошая», а другая «плохая», почему «хорошая» группа не заявила о себе?


Чем глубже погружаешься в это дело, тем более запутанным и сложным оно становится. Единственным плюсом в этом новом повороте было то, что русские, вероятно, больше не будут играть на одной стороне с «Эль Группо». Не после того, как их обманули и убили их человека. Теперь даже стало возможным, что русские помогут нам выследить людей, стоящих за убийством Ноздрева.


Если предательство «Эль Группо» по отношению к русским в этом смысле обнадеживало, то в другом оно пугало. Если испанцы были достаточно безумны, чтобы рискнуть вызвать гнев одной из двух самых мощных сил обороны и шпионажа на планете, то невозможно было предугадать, что они выкинут дальше. Казалось вероятным, что «Эль Группо» ведет не просто обычную игру в рамках силовой политики. Силовая политика может быть весьма жестокой, но она редко бывает иррациональной. «Эль Группо» же казалась именно иррациональной, и было нетрудно представить в их будущем нечто столь же безумное, как международный ядерный шантаж.


Мы с Пилар обсуждали всё это, пока ехали с пляжа обратно в центр Барселоны. Мы решили, что на данном этапе лучше всего будет, если один из нас вернется и расспросит донью Претиозу еще подробнее. Она, казалось, искренне переживала за Педро, а также в свое время была довольно близка с некоторыми другими членами «Эль Группо». Возможно, когда она узнает, что бывшие соратники сделали с Педро, она захочет назвать нам их имена.


Когда мы вернулись в наш роскошный отель, я оставил Пилар у двери её номера, соседнего с моим, и пошел переодеться из всё еще мокрой одежды. Войдя в номер, я испытал шок. Помещение было полностью разгромлено, перевернуто вверх дном. Матрас валялся на полу, из него вываливалась пушистая белая набивка. Кто-то разделался с ним при помощи ножа. Все ящики в комнате были вывернуты. Архитектурные чертежи, которые я привез из Мадрида, были изорваны, их обрывки разбросаны по полу. Мои чемоданы были открыты, их подкладка также изрезана ножом. Мои пиджаки, брюки и рубашки лежали грудой перед шкафом, карманы были вывернуты. «Никон», который я взял для изготовления слайдов, был разбит. В ванной царил такой же беспорядок. Флаконы разбиты, лосьон после бритья растекался по плитке. Даже мою бритву разобрали на части (чтобы проверить, не спрятан ли в ней микрофон?).


В дверь номера постучали. Я в сотый раз за день выхватил «Вильгельмину» и отступил в спальню. — Кто там? — крикнул я, направляясь к двери. Увидев Пилар, я убрал «Вильгельмину» и впустил её. Она окинула взглядом царящий хаос.


— У тебя тоже? — спросила она. Она рассказала, что её комната также была полностью разворочена. — Они даже разрезали чашечки двух моих бюстгальтеров, полагаю, чтобы проверить, нет ли в них скрытых микрофонов или чего-то подобного.


Я рассмеялся. Естественно, тот, кто обыскивал наши номера, не нашел ничего, что могло бы им пригодиться. Мы оба были слишком осторожны, чтобы оставлять что-либо, указывающее на нашу связь с делом «Эль Группо» или на наши настоящие личности агентов.


— Не думаю, что это были русские, — сказала Пилар. — Нет, это не в их стиле. Если бы они захотели обыскать наши номера, они сделали бы это скрытно. — «Эль Группо»? — предположила Пилар. — Возможно. Мне кажется, кто-то пытается нас запугать. Тот, кто это сделал, мог искать что-то конкретное, а мог и нет, но можно быть чертовски уверенным: они хотели дать нам знать, что были здесь. — И что они хотят, чтобы мы отступились. — Именно.


Пилар задумалась. — Ник, они обыскали обе комнаты. Это значит, они знают, что мы работаем вместе. Это действительно означало именно это. Я решил, что будет разумно на время разделиться. Нам нужно найти отдельные места для проживания, менее приметные, чем этот большой отель. Я подумал, что мне стоит обосноваться в каком-нибудь дешевом отеле, в одном из тех безвестных пансионов на маленьких улочках в старой части Рамблы. Пилар предложила остановиться у своего друга Хуана, известного мне как граф Руис.


Она объяснила: — Он сейчас живет в своем большом поместье на окраине города. На приеме я сказала ему, что приеду в Барселону на несколько дней, чтобы посмотреть новые выставки в галереях, и он пригласил меня пожить у него.


Я посмотрел на Пилар: её прекрасная грудь, золотистые волосы, румяное лицо, эти ослепительные бледно-зеленые глаза — всё в ней заводило меня. И я вспомнил красавца графа Руиса с её приема, интимные нотки в их голосах, когда они шептались, и многозначительные взгляды, которыми они обменивались. К своему удивлению, я почувствовал острый укол ревности. Лично мне не нравилась идея пребывания Пилар у Руиса, но профессионально я не мог найти против этого никаких возражений. В конце концов, «легендой» Пилар была её реальная личность богатой светской дамы и покровительницы искусств, так что вернуться к этому образу и навестить кого-то из своего круга было хорошей идеей. Кроме того, граф Руис был одним из богатейших людей Испании, а его уединенное поместье хорошо охранялось. Пилар будет там в безопасности.


Пока Пилар ходила к себе в номер звонить графу Руису, я связался с Лоркой. — Отличная работа, Ник, — поприветствовал он меня. — Я уже слышал от полиции Барселоны о том, что произошло в «Эль Соль» сегодня днем. Но не могу не жалеть о том, что вам не удалось взять живым ни Ноздрева, ни кого-то из людей «Эль Группо». Ядерные чертежи у тебя? — Я тоже жалею, что не взял никого живым, Лорка. И нет, чертежей у меня нет. Я вкратце описал ему, что на самом деле произошло на пляже. Лорка был так же озадачен убийством Ноздрева, как и я. Он сказал, что попытается задействовать дипломатические каналы и договориться о встрече с российским послом. Теперь, когда «Эль Группо», очевидно, ополчилась против своих людей, русские могут пойти на сотрудничество. Конечно, посольство никогда официально не признает наличие секретных агентов в Испании. Но если их убедить в том, что «Эль Группо» действует против интересов всех сторон, они могут предоставить нам некую «фоновую информацию» (то есть всё, что им известно) об испанцах, убивших Ноздрева.


Лорка также сообщил печальную новость: похоже, «Эль Группо» нанесла новый удар. Сегодня днем в почтовом отделении Талавера-де-ла-Рейна, недалеко от Толедо, сработала бомба, в результате чего погибло более дюжины почтовых работников и простых граждан. Убийства носили почерк «Эль Группо», и Лорка не сомневался, что сегодня вечером последует новое коммюнике по этому поводу. Он приказал каждому местному шефу полиции выставить как минимум по два человека на каждой радио- и телестанции, а также в каждой газете страны. Таким образом он надеялся перехватить одного из курьеров группы, когда тот принесет очередную кассету. Группировка становилась всё более дерзкой, и Лорка прилагал все усилия, чтобы захватить хотя бы одного члена их команды.


После того как Лорка положил трубку, я начал собирать вещи. В комнату вернулась Пилар. — Всё готово, — сказала она. — Хуан в восторге от моего приезда. Он целую вечность уговаривал меня навестить его здесь. Я сказала ему, что пробыла в городе пару дней и устала от отеля. Он присылает за мной шофера. Кажется, он был немного задет тем, что я не приехала к нему сразу.


Возможно, так оно и было. И мне очень не хотелось её отпускать. Я взял её в объятия, и наши губы встретились в долгом, неохотном прощальном поцелуе.


Я оставил «Мерседес» и большую часть багажа в крупном гараже неподалеку от отеля. Затем поймал такси и велел водителю высадить меня в менее благополучном районе к западу от Рамблы. С небольшим чемоданом в руках я бродил пешком мимо лавок, баров и многоквартирных домов. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти то, что я искал. В окне второго этажа над кондитерской я увидел табличку: «Сдаются комнаты, 2 песеты за ночь». Это было эквивалентно примерно трем с половиной долларам в американских деньгах.


Я позвонил в звонок у двери на первом этаже. — Да? — Голова чрезвычайно толстой женщины появилась в окне рядом с табличкой. — Есть свободные комнаты? — крикнул я ей. Голова исчезла, и после довольно долгого ожидания замок кованой двери щелкнул. Наверху узкой лестницы меня встретила та самая женщина. Она весила, должно быть, фунтов триста.


— Как долго вы планируете оставаться? — спросила она. Я ответил, что неделю. — Мы убираем и меняем простыни только раз в неделю, и вам придется отдать мне деньги за неделю вперед, — сказала она. Я отдал деньги, и после того, как я расписался в книге под вымышленным именем, она повела меня вверх по еще одному узкому лестничному пролету. Она переваливалась впереди меня, и мы шли медленно из-за её грузности. Наверху она остановилась, тяжело дыша.


— Душ там слева, — сказала она, указывая на дверь в тускло освещенном коридоре. — Вы платите двадцать пять песет, если хотите, чтобы включили горячую воду. Предупредите меня за час до того, как она вам понадобится. Справа там туалет.


Комната, в которую она меня привела, была в конце коридора. Она открыла дверь и протянула мне два ключа. — Этот второй ключ от входной двери внизу. Обязательно плотно закрывайте её за собой, когда уходите и приходите. У меня здесь приличное заведение.


После её ухода я осмотрел комнату. Стены были темно-зелеными, пол покрыт бесцветным линолеумом. Это была комната, выходящая окнами на фасад, с маленьким закрытым ставнями окном, смотрящим на те улицы, с которых я только что пришел. Единственными предметами мебели были большая старомодная двуспальная кровать и сильно поношенное кресло у окна. «Шкафом» служила металлическая стойка в углу у двери. Место определенно не было роскошным, но это было именно то, что мне требовалось в данный момент. Никто не догадается искать меня здесь.


Я позвонил Пилар из автомата в квартале от своего нового жилья и рассказал о своих планах на вечер. Мы договорились встретиться у моего пансиона на следующее утро. Затем я поймал такси. К тому времени, как я добрался до Баррио Чино, солнце уже зашло. Ночью это место выглядело еще более кричащим и декадентским, чем днем. Мигающие неоновые трубки, складывающиеся в названия баров, отбрасывали радужные блики на прогуливающуюся толпу. Когда я вышел из такси, ко мне подошла смуглая женщина с ярко-рыжими волосами и в обтягивающих золотых брюках.


— У меня есть для тебя приятный сюрприз, милый, — сказала она, беря меня под руку. — Не сомневаюсь, — ответил я, высвобождая руку, — но сейчас у меня нет времени.


Она коротко выругалась мне вслед, но затем отошла и снова заняла свой пост у фонарного столба.


Кофейня доньи Претиозы на этот раз была переполнена. Исполнителем был мужчина с длинными волосами и бледной кожей. Его аудитория состояла из парней, выглядевших почти так же, как он, и молодых девушек в крестьянских блузах и джинсах. Я увидел донью Претиозу у экспрессо-бара в глубине зала. Она кивнула и жестом пригласила меня подойти. В её глазах читался вопрос, а вокруг рта собрались мелкие морщинки тревоги, когда она приветствовала меня.


— Надеюсь, вы сдержали обещание, — сказала она, — и не причинили вреда Педро. — Я сдержал обещание. Я не тронул его. Это сделали другие. — Другие? — Люди, которые приходили к вам вчера днем, добрались до Педро раньше нас. Боюсь, он мертв.


Чашка, которую держала донья Претиоза, с грохотом упала на пол, и она ухватилась за стойку, чтобы не упасть. Я зашел за барную стойку и обнял смятенную женщину. Попросив стоявшую рядом официантку подменить её на время, я отвел донью Претиозу к пустому столику в глубине кофейни. Пока она тихо плакала, я ждал. Я не хотел давить на неё слишком рано.


Наконец она подняла на меня глаза, всё еще полные слез. Она произнесла лишь одно слово: — Как? — Его застрелили. — Певцов закончил песню, и люди в передней части кафе восторженно закричали и захлопали. Я поморщился от невольной иронии их энтузиазма.


— Мне нужна ваша помощь, чтобы найти убийц Педро, — сказал я донье Претиозе. — «Эль Группо»? Я кивнул. — Люди, работающие на «Эль Группо». — Я не стал говорить ей, что это были русские. — Если вы сможете вспомнить кого-то еще из тех, кто входил в окружение Педро, я бы хотел, чтобы вы назвали мне их имена. Певец начал новую песню — медленную балладу об утраченной любви.


Донья Претиоза медленно покачала головой. — Раньше я бы отказалась говорить, — сказала она. — Но теперь, после всего этого, я не знаю. Как его друзья могли ополчиться против Педро? — Это жестокая группировка, донья Претиоза. — Раньше они такими не были. Когда я только узнала их, они все были добрыми, неравнодушными людьми. Подумать только, что те люди, которые приходили сюда вчера — закоренелые убийцы — теперь работают вместе с этими мальчиками! Тогда они хотели свергнуть правительство, и я считала, что они правы. Поэтому я позволяла их группе встречаться здесь. Но зачем свергать правительство сейчас? Я не понимаю. Педро и другие члены «Эль Группо» встречались здесь несколько лет назад. Их было около двух дюжин. Большинство я не видела годами. Лишь немногие продолжали приходить сюда до последних нескольких месяцев. Не на собрания, а просто как постоянные клиенты. Они были хорошими людьми. — Больше нет. — Мне нужно было заставить её заговорить.


— Я всю жизнь была идеалисткой, мистер Брайан. Теперь, за последние несколько месяцев, я утратила этот идеализм. Люди говорят о разочаровании в юности. Я же, всегда верившая в человеческую природу и справедливость, разочаровываюсь в старости. Я любила этих людей, как люблю других студентов и радикалов, которые приходят ко мне. — Она взглянула на толпу впереди. — Но я больше не могу их защищать. Не после того, как я воочию увидела, что они делают, какова их идея революции.


Внезапно на лице доньи Претиозы отразился гнев. Она резко встала, подошла к стойке и вернулась с ручкой и листом бумаги. Она села и начала писать — быстро, сердито, словно атакуя саму бумагу. Закончив, она протянула лист мне. Я мельком взглянул на него. Там было семь имен.


— Это всё, кого я смогла вспомнить, — пояснила она. — Двое из списка были среди тех, кто приходил сюда недавно, но я помню их еще по старым временам с Педро. Имена остальных я помню еще с тех пор. Большинство тех, кто встречался с Педро, я никогда не знала по именам, или знала только первые имена.


Я поблагодарил донью Претиозу и, поднявшись, нежно поцеловал её в щеку. «Что потеряно, то потеряно, — пел мужчина своим высоким жалобным голосом, — и никогда не вернется вновь».


Когда я вышел от доньи Претиозы, ко мне снова пристала уличная девка. На этой были красные обтягивающие брюки, а волосы были темными и густыми. — Почему бы тебе не пойти со мной, красавчик? — сказала она, хватая меня за руку. — Нет, спасибо, — я попытался стряхнуть её, но девица вцепилась мертвой хваткой. Хватка её лакированных пальцев была сильной. — Пойдем, я дам тебе то, чего ты хочешь, — сказала она низким, якобы сексуальным голосом. Она прижалась своей выпирающей грудью к моей грудной клетке.


— Послушайте, леди, — сказал я, — я же сказал, что мне это неинтересно. Я не хочу неприятностей, но я их устрою, если вы не отпустите меня. — Думаю, вам лучше пойти с дамой, — раздался мужской голос у меня за спиной. Я почувствовал, как что-то твердое уперлось мне в спину. — Ты сутенер? — спросил я, не оборачиваясь. — Да, можешь называть меня так, — издевательски ответил он. — Сутенер с пушкой, парень, которая прошьет тебя насквозь, если не сделаешь, как говорит дама. Веришь мне? Я ему поверил. — Как скажешь, — ответил я.


— Садись в машину, — потребовала дама. Соблазнительность из её голоса исчезла. Рядом с нами остановился седан кремового цвета. — Я бы рад услужить, — сказал я. — Но сначала скажите, куда мы едем? О чем вообще речь? Вы собираетесь продать меня в белое рабство? — Вы ведь хотели встретиться с «Эль Группо Фебреро», мистер Картер? Ну так вот, сейчас вы с ними встретитесь, — сказал мужчина. Он вышел из-за спины и теперь стоял слева от меня. Это был крупный, мускулистый молодой человек с вьющимися черными волосами и усами. На нем были неизменные синие джинсы и рабочая рубашка. Одной рукой он открыл дверцу машины, другой продолжал держать меня под прицелом. Тычок в правое ребро подсказал мне, что у моей «проститутки» тоже есть пистолет.


— Как мило с вашей стороны исполнять все мои желания, — заметил я. Я оглядел улицу. Она была полна народу, но поблизости не было ни одного копа. Без сомнения, похищения и вещи похуже — обычное дело в Баррио Чино, и крики о помощи прохожим ничего бы не дали. Кроме, разве что, пули в легкие.


— Обыщи его, прежде чем он сядет, — велел мужчина женщине. Она залезла мне под пиджак и вытащила «Вильгельмину». Затем она обыскала меня. Её руки задержались у меня в паху, и она садистски сдавила мои яйца. Но она пропустила Пьера — газовую бомбу с цианидом, которая приклеена у меня к левому бедру. Она также пропустила Хьюго — стилет на моем правом предплечье. И она пропустила список имен от доньи Претиозы, который я спрятал за пояс нижнего белья.


— Готово, — сказала темноволосая женщина, и они с мужчиной затолкали меня на заднее сиденье машины. Они сели по обе стороны от меня. Машина отъехала от обочины.


Третий мужчина в машине, водитель, был средних лет, лысый как орел и с таким же орлиным носом. На нем тоже была синяя рабочая рубашка. Я отметил, что голос мужчины рядом со мной был грубым, с простонародными интонациями, совсем не похожим на голос образованного человека. Его лицо было изрыто следами от акне, а вьющиеся черные волосы росли от груди до самой шеи. Его руки также были покрыты густой темной шерстью. Что касается женщины, она бросила ломать комедию с проституткой, но благородства ей это не прибавило. Напротив, она нравилась мне гораздо больше в образе обычной потаскухи, чем в роли вооруженной бандитки, которой она внезапно стала. Её лицо было лунообразным и слишком мясистым. Её движения и манеры были резкими и грубыми, как у женщины-фельдфебеля. Она жевала огромный ком жвачки, прищелкивая ею во рту. И мужчине, и женщине рядом со мной было за тридцать, но ни один из них не вписывался в мое представление об интеллектуалах, бывших студентах-революционерах, какими нам представляли членов «Эль Группо». Но, цитируя клише, полагаю, нельзя судить о книге по обложке. Я подумал, что, возможно, лидеры «Эль Группо» наняли представителей мифического «рабочего класса» для своих гнусных планов. В данном случае «пролетариат» состоял из обычных бандитов и уголовников.


Мы уже выехали с оживленных улиц Баррио Чино и направлялись прочь от густонаселенного центра города. Мне показалось, что мы едем в сторону парка аттракционов на вершине Барселоны. Дорога становилась всё круче, и вдали я уже видел холмистую местность на окраине города. Я был удивлен, что мужчина и женщина не завязали мне глаза, чтобы я не видел, куда меня везут. Но я расценил это как ключ к их намерениям. Они не боялись, что я выслежу этот маршрут после того, как они меня отпустят, потому что они не собирались меня отпускать: они задумали убить меня. Вероятно, после долгих пыток. Я вспомнил те фотографии, которые показывал мне Лорка: жертвы «Эль Группо» с вырванными ногтями, сожженными током гениталиями и плотью, переломанными конечностями. Меня передернуло. Я пытался выйти на «Эль Группо» с самого приезда в Испанию, и вот, меня наконец-то везут к ним. Обстоятельства, мягко говоря, были не совсем такими, как я планировал, но я умею адаптироваться.


Седан теперь поднимался по крутой улице в тихом жилом районе. Дома слева и справа были темными — признак того, что здешние жители давно легли спать. Лишь редкие уличные фонари разрывали тьму. Я взглянул налево. Бабенка потеряла бдительность. Она убрала свой пистолет в сумочку и с самого начала держала меня под прицелом «Вильгельмины». Но теперь она положила «Вильгельмину» на свои обтянутые брюками колени, разворачивая новую пластинку жвачки. Она даже не смотрела на меня. Я посмотрел направо. Пистолет мужчины всё еще был направлен мне в грудь. Его черные глаза встретились с моими.


— Теперь уже недолго, мистер Картер, — сказал он, обнажая грязные, пожелтевшие зубы. — Ваша миссия в Испании будет завершена, — продолжил он и для пущего эффекта ткнул стволом пистолета мне в ребра. Я проигнорировал его издевки. Мне нужно было сохранять спокойствие и действовать быстро. Водитель прибавлял скорость по мере подъема на холм, и к моменту достижения вершины машина неслась, должно быть, под восемьдесят. Лысый даже не попытался притормозить, когда мы начали спускаться с холма. На длинной узкой улице не было других машин. Пора.


— Берегись, слева! — заорал я во всю глотку. Водитель испуганно выдохнул «Что...» и резко ударил по тормозам. Он не остановил седан полностью, но нас троих на заднем сиденье швырнуло вперед. Я услышал, как «Вильгельмина» и сумочка женщины упали с её колен на пол машины. Мужчина справа от меня посмотрел в окно со своей стороны. Это была та лазейка, которая мне требовалась. Я нанес рубящий удар по его руке, и пистолет выпал на пол. Затем я вскинул руку и нанес ему резкий удар в бок шеи, который временно привел его в состояние шока.


Я повернулся к другой спутнице. Она наклонилась к полу, пытаясь подобрать упавшее оружие. Я с силой вогнал кулак ей в поясницу. Она ахнула и согнулась пополам.


К счастью, водитель почти полностью потерял контроль над машиной, когда ударил по тормозам, и всё его внимание теперь было сосредоточено на том, чтобы седан не врезался в дома, выстроившиеся вдоль узкой улицы. Мужчина сзади оправился от моего удара в шею и схватил меня за руку. Я вырвался и с размаху ударил его кулаком в лицо. Он закричал, изо рта хлынула кровь; я увидел, что выбил ему пару желтых зубов. Я потянулся через него к дверной ручке с его стороны. Он понял, что я задумал, и тут же навалился на меня всем телом. Но мне удалось открыть дверь. Он уперся ногами между полом и передним сиденьем, стараясь не вылететь из машины.


— Прекрати, чертов идиот! — заорал на меня лысый с переднего сиденья. — Ты нас всех убьешь! — Именно это я и задумал! — крикнул я в ответ, выталкивая его приятеля в открытую дверь слева. Мужчина вылетел наружу спиной вперед, но одна нога, которой он упирался в переднее сиденье, на мгновение задержала падение. Затем я услышал, как лодыжка хрустнула, словно сухая ветка, и он вскрикнул от боли. Он вцепился в раскачивающуюся открытую дверь, но боль в сломанной ноге лишила его сил. Когда мы подскочили на ухабе, его пальцы разжались, и его тело швырнуло головой вперед прямо в стену здания.


Я наклонился, чтобы поднять «Вильгельмину», которая приземлилась у моих ног. Именно в этот момент я почувствовал женщину у себя на спине. Она вцепилась мне в лицо и вонзила острые ногти в мою левую щеку. Другой рукой она перехватила мою правую руку и заломила её мне за спину. Свободной рукой я потянулся назад и схватил её за густую копну волос. Она взвыла от боли, но еще сильнее надавила на мою руку. На мгновение мне показалось, что она её сломает. Пять её когтей метили мне в глаз. Я зажмурился, нащупал одну из её грудей и выкрутил её изо всех сил. Она снова взвыла и на этот раз ослабила хватку.


Водитель оглянулся, чтобы посмотреть, что происходит. Из-за этого он снова потерял управление, и женщину отбросило от меня. Она снова потянулась за своим пистолетом.


Я поднял голову и увидел, что мы приближаемся к подножию холма. Там была каменная стена, и дорога резко уходила влево. На той скорости, с которой мы неслись, водитель едва ли вписался бы в поворот — если бы ему очень повезло. Я придвинулся к всё еще открытой двери. Я прыгнул в тот самый момент, когда машина поворачивала и чуть не перевернулась. Из-за резкого угла моё тело отбросило назад, на крыло автомобиля. Мучительная боль пронзила правый бок, и на секунду я подумал, что это конец — что я сейчас попаду под задние колеса. Но затем я почувствовал, как машина уносится прочь, и я с тяжелым стуком ударился о булыжную мостовую. Кинжальная боль пронзила всё тело от макушки до пят. Я слышал, как пули рикошетят вокруг меня, их удары о камни эхом разносились в ночной тишине. Женщина стреляла в меня из седана. Но её прицел был сбит. Посмотрев вслед, я понял почему: машину всё еще бросало из стороны в сторону. Казалось, она по-прежнему неуправляема. Вскоре она скрылась вдали. Полагаю, она и лысый решили не возвращаться за мной. По крайней мере, не сегодня.


Должно быть, я отключился на несколько секунд. Следующее, что я увидел — загорающийся свет в окнах соседних домов, и услышал взволнованные голоса. Какое-то время я просто лежал на холодных камнях. Я слышал, как открываются двери и возбужденные голоса приближаются. «Наверное, кости переломаны», — подумал я, но заставил себя попытаться сесть. Мне удалось принять сидячее положение. Я был поражен. Тело болело нещадно, но, по крайней мере, это означало, что переломов нет. Ко мне подошел мужчина в брюках, надетых поверх ночной рубашки, с фонарем в руках. — Где здесь телефон? — услышал я собственный голос, тихий и слабый.


Вдалеке я услышал женский крик. — Мертвец! — кричала она. — Там покойник! — Она продолжала повторять эту истерическую литанию. Очевидно, человеку в рабочей рубашке повезло при падении меньше, чем мне.


Глава девятая


Меня разбудил стук в дверь моего пансиона. Я взглянул на часы: 10:30 утра. Обезболивающее, которое я принял накануне вечером, мгновенно вырубило меня и продержало в забытьи дольше, чем я планировал. Плечо болело адски — сплошная горящая масса плоти и мышц. Когда я встал с постели, резкая боль прострелила правую ногу. Я голышом подошел к двери.


— Кто там? — спросил я охрипшим со сна голосом. — Пилар, — раздался низкий, сексуальный голос моей подруги. Я открыл дверь и впустил её, не заботясь о том, чтобы прикрыться. Черт, она и раньше видела мое тело.


Глаза Пилар расширились, когда она вошла в комнату. — Боже мой, Ник, ты выглядишь ужасно. — Её взгляд переместился с моего лица вниз по нагому телу. — То есть, — смеясь, поправилась она, — твое лицо в довольно плохом состоянии. Тело же, как обычно, выглядит потрясающе. — Спасибо, — сказал я, — но тело не чувствует себя потрясающе. Я взглянул в зеркало над раковиной. Пилар была права насчет лица. Вдоль левой стороны тянулся огромный синий кровоподтек — след от удара о булыжники при прыжке из машины. А на левой щеке и шее виднелись длинные красные царапины — там, где «шлюха» вонзила в меня свои когти.


— Бедный дорогой, — сказала Пилар, нежно коснувшись моего опухшего лица. — «Эль Группо» вчера обошлась с тобой довольно жестоко, не так ли? — Как ты догадалась? — Женская интуиция, — ответила она. — К тому же, я говорила с Лоркой сегодня утром. Он сказал, что ты звонил поздно ночью. Я спросил Пилар, сообщил ли ей Лорка какие-нибудь новости по делу. Единственной новой информацией было то, что прошлой ночью «Эль Группо» действительно взяла на себя ответственность за вчерашний взрыв почты в Талавера-де-ла-Рейна. И они полностью обошли дозоры Лорки во всех медиацентрах. На этот раз они оставили свое записанное коммюнике на алтаре церкви в небольшом городке к югу от Мадрида. Священник нашел его, когда пришел утром на утреню. Было похоже, что злодеи предугадали приказы Лорки. Или же у них был информатор где-то в правительстве или полиции.


Кроме того, Лорка уже проверил список имен от доньи Претиозы, который я передал ему ночью. Его люди работали всю ночь и нашли последние известные адреса всех семерых членов «Эль Группо», а также адреса известных родственников пятерых из них. Лучшее, что мы с Пилар могли сделать сегодня — это найти этих людей или хотя бы расспросить родственников.


Но на мгновение мне не хотелось думать об «Эль Группо». Не тогда, когда я стою голым перед женщиной, которая этим утром выглядела прекраснее, чем когда-либо. Даже в такой дыре, как этот пансион, Пилар сохраняла тот налет элегантности и легкой тайны, который мне так нравился. Я заглянул в эти глубокие зеленые глаза, и, думаю, она поняла, чего я хочу. Её рука переместилась с моей щеки на плечо, а затем она начала ласкать мою спину. Несмотря ни на что — на боль и туман в голове от лекарств — прикосновение Пилар невероятно возбудило меня.


Я наклонился, чтобы поцеловать её, и её язык нежно коснулся моих губ. Она провела пальцами по моей груди, разжигая моё желание еще сильнее. — Думаю, мне лучше вернуться в постель, — сказал я заигрывающе. — Согласна, — ответила Пилар своим хриплым сексуальным рычанием. — Тебе нужно позаботиться о себе, набраться сил. Когда я двинулся к кровати, боль снова кольнула тело. Но такая женщина, как Пилар, может заставить забыть даже о самых жутких страданиях. По крайней мере, на время. Я откинулся на кровать.


— Присоединяйся ко мне, — сказал я Пилар, которая теперь стояла лицом ко мне в ногах кровати. Медленно она расстегнула пуговицы своей легкой креповой блузки, не сводя взгляда с моего лица. Это было похоже на стриптиз в замедленной съемке, лишенный всякой пошлости. Она распахнула блузку. Боже, как же красива была её грудь!


Всё так же медленно и чувственно она завела руки за спину и расстегнула молнию своей льняной юбки. Юбка упала на пол, открыв взору шелковые чулки, поддерживаемые маленьким поясом для подвязок, и белые кружевные трусики, подчеркивавшие её бронзовые изгибы. Её руки задержались у пупка, забавляясь с резинкой трусиков, затем она медленно спустила их по ногам и перешагнула через них.


Всё еще стоя в ногах кровати, она повернулась, словно ожившая статуя, давая мне возможность рассмотреть всё её тело: грудь, тонкую талию, нежные изгибы лопаток, округлую мягкость ягодиц. Она подошла к краю кровати и замерла, глядя на меня сверху вниз. Затем она наклонилась, позволяя мне по очереди ласкать её груди, пока я лежал на спине. Я провел рукой между её бедер, и Пилар тихо застонала. Когда я закончил, Пилар снова выпрямилась, и я позволил своему языку скользить по её торсу и животу. Затем она сбросила туфли и забралась на кровать.


Я повернулся навстречу Пилар и снова почувствовал укол боли в правом боку. Невольно я застонал. — Нет, Ник, — сказала Пилар. — Не напрягайся. В этот раз я буду работать, чтобы доставить тебе удовольствие. Ложись на спину. Я сделал, как она хотела, и Пилар опустилась на меня сверху, обхватив бедрами. Теперь я стонал уже от наслаждения, когда она медленно принимала меня в себя. Она склонила голову к моему лицу, и её длинные золотистые волосы рассыпались по моей груди. Наши губы встретились, языки сплелись в глубоком поцелуе, пока она ритмично двигалась на мне.


Затем Пилар оторвалась от моих губ и выпрямила спину. Она скакала на мне, как маленькая девочка на жеребце. Я смотрел снизу вверх, как её лицо становилось всё более диким и восторженным по мере того, как темп наших движений ускорялся. Я толкался тазом вверх, всё выше и выше, в неё. Она откинула голову назад, разметав волосы, и тихо стонала.


Чем выше я толкался, тем большее наслаждение получал, и тем громче вскрикивала Пилар. Наконец, в один наэлектризованный момент мы оба достигли пика, и Пилар без сил рухнула в мои объятия.


Мы лежали в постели, всё еще обнаженные, и просматривали список имен, полученный от доньи Претиозы, и адреса, которые нам дал Лорка. Мы разделили имена: я взял четверых, Пилар — троих. Решили работать по отдельности, сначала посетив последние известные адреса этих людей. Маловероятно, что мы застанем кого-то из «Эль Группо» по этим адресам, но мы надеялись получить хоть какую-то информацию от соседей или домовладельцев. Затем мы, также порознь, навестим родственников из другого списка Лорки. Возможно, нам удастся убедить семьи рассказать то — если они вообще что-то знают — об «Эль Группо».


Пока мы выстраивали стратегию, Пилар достала одну из тех маленьких тонких сигарет, которые она курила. Я потянулся за зажигалкой на прикроватной тумбочке, но Пилар уже вынула спичку из сумочки. Когда она чиркнула ею и поднесла пламя к кончику сигареты, я, словно завороженный, проследил за движением её руки. Моё сердце на секунду будто остановилось, а в животе всё перевернулось, пока я смотрел, как загорается сигарета и Пилар выдыхает бледный голубоватый дым. Еще горящая спичка, которую она держала в пальцах, была длинной, узкой и серебристой. Я видел такую спичку ровно один раз в жизни: когда вытащил её из кармана того громилы из «Эль Группо», которого убила Мария.


Пилар щелчком запястья погасила пламя и бросила спичку в прикроватную пепельницу. По моим рукам пробежали мурашки.


— Что-то не так? — небрежно спросила Пилар. Она коснулась рукой моего лица и снова начала ласкать меня, но теперь её прикосновение казалось свинцовым, холодным и отталкивающим.


— Нет, — солгал я, выигрывая время. Что-то не так? Да всё не так! В голове внезапно пронесся вихрь образов, как кадры в вышедшей из-под контроля кинохронике. Я прокрутил в памяти события последних нескольких дней, и внезапно всё предстало в новом, зловещем свете. Часть тайн дел «Эль Группо» могла быть объяснена этой спичкой, лежащей в пепельнице рядом с моей кроватью, и если это правда, то объяснение было неприглядным.


Где меня впервые попытались убить после прибытия в Испанию? На приеме у Пилар. Ни полиция, ни люди Лорки не смогли найти никаких зацепок, указывающих на то, что кто-то из гостей или слуг знал, кто я такой, и хотел бы меня убрать. Однако никому, включая меня самого, не пришло в голову заподозрить единственного человека на том вечере, который точно знал мою настоящую личность: саму хозяйку.


Вчера на пляже Пилар застрелила двоих людей из «Эль Группо» вместо того, чтобы захватить их. Возможно, ей пришлось их убить, а возможно, и нет. В любом случае, её пули помешали нам допросить их об организации.


Когда мы вернулись с пляжа, наши номера были разгромлены. Вот только никто не должен был знать, где мы остановились. Как они узнали? Могла ли сама дама навести кого-то?


Прошлой ночью я был озадачен тем, как внезапно мужчина и женщина появились у доньи Претиозы, чтобы похитить меня — особенно учитывая, что единственным человеком, которому я сказал, куда иду, была Пилар. Если их направили туда, чтобы схватить меня, сделать это мог только один человек.


На протяжении всего дела казалось весьма вероятным, что либо в правительстве, либо в сети Лорки есть «крот», сливающий информацию «Эль Группо»; последний пример — то, как они избежали всех медиацентров именно в то время, когда Лорка выставил там охрану. Кто мог быть лучшим кандидатом для передачи секретной информации, чем агент самого Лорки?


Ответы на все мои вопросы указывали в одном направлении. И это направление вело к женщине, лежащей в постели рядом со мной. Графиня, двойной агент.


Я вспомнил прошлое Пилар. В первую же ночь нашего знакомства она откровенно призналась, что в студенческие годы была своего рода революционеркой. Теперь обретало идеальный смысл то, что она вполне могла быть членом такой радикальной студенческой группы, как... «Эль Группо». Конечно, Пилар явно зарекомендовала себя как топ-агент, работая на Лорку. Но я в этой профессии достаточно долго, чтобы понимать: в этом тоже есть определенная логика. Если агенты одной организации решают внедриться в другую, они стараются стать лучшими в той структуре, против которой тайно работают. Потому что чем выше они поднимаются по иерархии, тем больший урон могут нанести и тем более важную информацию передать. Кроме того, кажущаяся привязанность Пилар ко мне, эмоциональная и физическая, тоже могла быть частью игры. От Клеопатры до Мата Хари существует давняя традиция женщин-шпионок, которые спят с мужчинами и даже притворяются влюбленными в них, чтобы выведать информацию. Глядя на эту красавицу рядом со мной, я осознал, что оказался втянут в маленький личный кошмар внутри большого кошмара под названием «Эль Группо». За исключением того, что если мои догадки верны, эти два кошмара были одним целым; они сходились в личности Пилар. Я был в ярости на неё и на самого себя за то, что позволил себя обмануть. Я схватил графиню за запястье.


— Неужели одного раза тебе было мало? — рассмеялась она. Когда я усилил хватку, её смех угас. Она поняла, что на этот раз мне нужен не секс.


— Откуда у тебя эта спичка? — спросил я. Она взглянула на длинный серебристый предмет в пепельнице. — От Хуана. А что? — Правду! — сказал я, еще сильнее сжимая её запястье. В её зеленых глазах начали наворачиваться слезы. — Я взяла эту спичку у Хуана, Ник. Ты делаешь мне больно. Что с тобой такое?


Я отпустил её руку. Мне нужно было действовать хладнокровно. А что, если она говорит правду и действительно взяла спичку в особняке Руиса? Возможно, они работают вдвоем. Я вспомнил их заговорщицкие взгляды в ту ночь на её приеме. Также я вспомнил, каким странным «совпадением» был приезд Руиса в Барселону одновременно с нами. И этот липовый погром в наших гостиничных номерах сделал пребывание Пилар у него дома очень удобным.


Я посмотрел прямо в яркие зеленые глаза Пилар. — И с Руисом ты тоже спишь? — ровным голосом спросил я. Пощечина Пилар была быстрой и сильной. Удар обжег мою и без того ушибленную щеку. Пилар вскочила с кровати, отбросив простыни. Её замедленный стриптиз часовой давности пошел вспять. Она начала одеваться; её движения были резкими и порывистыми.


— Расскажи мне о своих отношениях с графом, — сказал я, пока она натягивала чулки. — Я слышала о вашей репутации сердцееда, мистер Картер, — бросила она, — но меня не предупреждали, что вы еще и ревнивый дурак. Мои отношения с графом Руисом вас не касаются. — Еще как касаются, — отрезал я и повторил, на этот раз более властно: — Расскажи мне об этих отношениях, обо всем. Мне нужна правда.


Пилар, должно быть, почувствовала по моему тону, что на этот раз я не шучу. — Хорошо, — сказала она, и её голос так и сочился гневом и сарказмом. — Хочешь знать о Хуане? Я расскажу. — Продолжай.


Пилар продолжала одеваться, пока говорила: — Хуан Руис был близким другом Карлоса, моего покойного мужа. По сути, они были друзьями детства. Они выросли в одной среде, позже учились в одной военной школе-интернате. Они оставались очень близки до самого университета, а потом их пути разошлись, и у них возникло много разногласий, в основном из-за политики. Карлос, как ты знаешь, был демократом, в то время как Хуан склонялся вправо. Позже, после университета, Хуан стал членом правительства Франко и со временем дослужился до высокого поста в Министерстве обороны. По иронии судьбы, когда мы наконец достигли демократии и мой муж стал министром, Хуана уволили с должности, потому что его правые идеи не устраивали нового премьер-министра. Но полагаю, политика вас не интересует, не так ли, мистер Картер? Вам нужна грязь.


Пилар стояла перед грязным зеркалом над моей раковиной, расчесывая свои длинные светлые пряди. Она повернула голову ко мне, ожидая ответа. Но когда я проигнорировал её сарказм и промолчал, она снова перевела взгляд на своё отражение и продолжила:


— Что ж, ты будешь разочарован, узнав, что никакой «грязи» нет. Несмотря на политические разногласия, Хуан и мой муж продолжали видеться на протяжении многих лет. Их связывали узы детства, а мир испанской аристократии на самом деле очень тесен. После того как я вышла замуж за Карлоса, я, естественно, тоже изредка виделась с Хуаном — разумеется, из-за своего положения жены Карлоса, но также и потому, что у нас с Хуаном было много общего — музыка, искусство — и он казался мне приятным человеком.


— Потом, когда Карлос умер, Хуан был очень добр и внимателен. Мне потребовалось время, чтобы понять: интерес Хуана ко мне перерастает в нечто большее, чем просто дружба. Однажды, к моему огромному удивлению, Хуан на самом деле сделал мне предложение. Он сказал, что любил меня годами. Не знаю, имел ли он в виду, что любил меня, пока Карлос был жив, или только после его смерти. Я и знать не хотела. Разумеется, о браке между мной и Хуаном не могло быть и речи. Он никогда не привлекал меня физически, и я прямо сказала ему об этом. Я также предупредила, что если он будет настаивать, я вообще перестану с ним видеться.


— Хуан, в отличие от некоторых людей, которых я могла бы упомянуть, всегда был истинным джентльменом. Он согласился никогда больше не заводить речь о женитьбе. Около шести месяцев он не звонил; возможно, он был задет сильнее, чем я предполагала. Затем однажды я столкнулась с ним на концерте, и мы поговорили. Всё между нами стало так же, как было до смерти моего мужа, и мы снова стали друзьями — не близкими, но друзьями. Теперь я хожу на его приемы, он приходит на мои, мы видимся на концертах, выставках и тому подобном. Вот и весь предел наших «отношений».


Пилар подошла к кровати, взяла список имен, которых она должна была навестить в тот день, и, глядя на меня сверху вниз, спросила: — Еще есть вопросы?


Это была очень складная история, с героем и героиней, и она даже могла быть правдивой, но она никак не объясняла серебряную спичку и действия Пилар за последние несколько дней. — Да, еще пара вопросов, — ответил я. — Уверена, они могут подождать, — ледяным тоном бросила Пилар, направляясь к двери.


Я вскочил с кровати и преградил ей путь. — Я хотел бы узнать больше о твоей деятельности в студенческие годы, — сказал я. — Например, возможно ли, что ты знала кого-то из членов «Эль Группо», когда училась в колледже? Или, может быть, ты сама состояла в «Эль Группо»? Вот оно. Я должен был это спросить, хотя это был один из самых тяжелых вопросов в моей жизни. Глаза Пилар округлились, она смотрела мне в лицо, казалось, целую вечность. Она подняла руку, и я подумал, что она снова меня ударит. Но затем она опустила руку и, повернувшись ко мне спиной, отошла в центр комнаты. Я последовал за ней и взял из пепельницы серебряную спичку. — И я хотел бы получить больше информации об этом, — сказал я, протягивая спичку. Пилар обернулась. Её глаза блестели от слез, выражение лица было болезненным и озадаченным.


— Как ты можешь... — её голос дрогнул, но она справилась с собой. Она сердито смахнула слезы. — Разумеется, я не знаю никого из «Эль Группо», и нет, я никогда не была их членом. Но очевидно, что ты мне больше не доверяешь. Не знаю почему, но тебе лучше позвонить Лорке. Попроси его назначить тебе другого испанского агента. Я ухожу. А что касается этой проклятой спички, я уже сказала: я взяла её у Хуана. Слезы Пилар, а затем и её гнев были искренними. Я начал верить, что она говорила правду. — Прости, — сказал я, беря её за руку, — но я должен был подвергнуть тебя этому допросу, чтобы окончательно убедиться, что ты действительно на моей стороне. — Но почему, Ник? — Вот почему, — сказал я, глядя на спичку. — Она в точности такая же, как та, что я нашел в кармане человека, пытавшегося убить Марию.


— О Боже! — удивление на лице Пилар было неподдельным. — Но что это значит? — Не знаю, — ответил я, обнимая Пилар. Я был суров с ней ради дела. Мне нужно было получить от неё абсолютную правду. Но теперь я просто хотел её утешить. Я объяснил ей свои сомнения и их причины. Выслушав объяснение, Пилар не стала обижаться на мою резкость. Она была настоящим профессионалом. Она прояснила события вчерашнего дня. Её более детальный рассказ о погоне за людьми у хижины и на пляже ясно дал понять, что у неё действительно не было иного выхода, кроме как стрелять на поражение.


Вопрос о том, почему у одного из боевиков «Эль Группо» оказалась спичка графа Руиса, озадачил Пилар не меньше моего. Как она к нему попала? Внезапно мне в голову пришли два факта. Первый: Руис был на приеме у Пилар, когда меня пытались убить; это вполне мог быть он. Второй: вчера вечером я звонил Пилар в особняк Руиса; именно тогда я сказал ей, что иду к донье Претиозе. Если кто-то — например, Руис — подслушивал наш разговор по параллельному телефону, это объясняло, откуда похитители знали, где я буду.


Спичка, стрельба у Пилар, похищение прошлой ночью — всё указывало на связь графа Руиса с «Эль Группо». Но связь была лишь косвенной и казалась почти невероятной. Руис был, и по словам Пилар всегда оставался, приверженцем крайне правых взглядов; «Эль Группо» же была настолько левой, насколько это вообще возможно. Старая присказка о том, что политика создает странные союзы, часто оказывается правдой, но таких странных «союзников» я еще не встречал. Было почти немыслимо, чтобы человек с происхождением и заявленными убеждениями Руиса мог быть тайным членом революционной террористической организации. Но как иначе объяснить имеющиеся у нас улики?


Мне пришло в голову, что если Руис как-то связан с «Эль Группо», то оставлять Пилар в его доме — не самая безопасная затея. Руис знал, что Пилар в Барселоне. Если он также знал, что она агент, он мог сам организовать погром в наших номерах, чтобы заманить Пилар к себе домой. Я хотел, чтобы она уехала оттуда. Однако Пилар не согласилась.


— Послушай, — аргументировала она, — если Хуан действительно связан с «Эль Группо», лучшее, что я могу сделать сейчас — это притвориться, что ничего не подозреваю. Если я внезапно уеду, он поймет, что что-то не так. Кроме того, есть большая вероятность — если Хуан замешан — что я смогу выяснить причины или найти какие-то зацепки, обследуя дом и наблюдая за ним.


Я не мог не отдать должное смелости Пилар, к тому же она была права насчет того, чтобы остаться в доме, несмотря на опасность. — Жаль только, что я не могу тоже понаблюдать за графом Руисом, — с сожалением сказал я, — и быть рядом, чтобы помочь тебе. — Но ты можешь, Ник! — Пилар объяснила, что сегодня вечером Руис пригласил много людей в свое поместье на ужин-буфет, за которым последует концерт камерной музыки. Пилар скажет ему, что случайно встретила меня сегодня в галерее, и спросит, может ли она пригласить меня на вечер. Она представит меня как страстного любителя музыки, который к тому же мечтает увидеть его особняк — одно из знаменитых достопримечательностей Европы. Меня пригласят, разумеется, как Дэвида Брайана, архитектора из Нью-Йорка. Даже если Руис знает, кто я на самом деле, он вряд ли сможет отказать Пилар без риска вызвать лишние подозрения. Пилар позвонит ему сегодня днем. А пока мы договорились отправиться в наши разведывательные поездки и встретиться позже во второй половине дня, чтобы сравнить данные о людях доньи Претиозы.


В тот день, когда я посещал дома и квартиры людей из списка доньи Претиозы и разговаривал с их домовладельцами, соседями и родственниками, на свет всплыли любопытные новые факты. Очертания деятельности «Эль Группо» начали проступать, но это были сбивающие с толку закономерности.


Во-первых, из четырех человек в моем списке не удалось найти ни одного. Двое жили одни в квартирах. От их соседей и управляющих домами я узнал, что оба исчезли внезапно, не предупредив никого и не сказав ни слова. Ни один не удосужился отключить телефон или электричество, и каждый оставил все свои пожитки. Всё указывало на то, что оба ушли внезапно и неожиданно.


— В квартире был полный кавардак, — сказал один из управляющих. — Хуан даже оставил грязную посуду в раковине и мусор в ведре, как минимум недельной давности. На него совсем не похоже — так срываться с места. — За исключением уборки, управляющий оставил квартиру Хуана нетронутой, надеясь, что Хуан, его любимый жилец, вернется. Когда я сказал, что я из полиции, мне разрешили осмотреть помещение. Хуан был юристом, и я не нашел ничего необычного в его современной, довольно захламленной холостяцкой квартире. Повсюду лежали юридические книги и документы, но не было ничего — даже социалистического журнала — что указывало бы на его принадлежность к какой-либо революционной группе. Единственное, что я нашел полезного — пару снимков, на которых управляющий опознал Хуана. Я забрал их с собой.


Управляющий вторым домом — зданием постарше и явно подешевле — сказал, что когда его жилец Карлос не вернулся спустя месяц, он распродал его вещи с аукциона. У него не было адресов родственников Карлоса, и он считал, что продажа имущества покроет долг за аренду. Тем не менее, если не считать того, что Карлос «кинул» его с оплатой, управляющий отзывался о бывшем жильце, который был школьным учителем, только положительно.


Мне, в отличие от домовладельца, повезло больше: у меня был адрес матери Карлоса. Однако всё, что мне удалось от неё добиться — это фотография сына. Думаю, она отдала её мне только для того, чтобы я перестал задавать вопросы. На протяжении всего разговора она явно нервничала и утверждала, что Карлос на юге, в отпуске «по состоянию здоровья». Когда я стал расспрашивать подробнее о том, где именно на юге он находится и что конкретно у него со здоровьем, она стала сначала уклончивой, а затем возмущенной. Было совершенно очевидно, что вся эта история — ложь. Врала ли она из страха или потому, что ей так велели, я сказать не мог. Я знал только одно: она была чертовски напугана за сына, и дело было не только в моих вопросах.


Третий человек в моем списке, Эстебан, жил со своей семьей. Мать и отец сказали мне, что Эстебан «путешествует по Америке», но не смогли уточнить маршрут — сказали, что не знают. Они говорили таким же испуганным, неуверенным тоном, как и мать Карлоса, и утверждали, что у них даже нет фотографии сына! Они были напуганы, это точно. Правда, они сами сообщили, что Эстебан тоже был школьным учителем, и даже назвали школу, где он работал.


Проверив информацию в школе, я выяснил, что Эстебан исчез ровно в тот же день, что Хуан и Карлос. В тот день Эстебан просто не пришел на занятия. Он не присылал уведомлений, не предупреждал. Когда директор зашел к родителям Эстебана, те сказали ему, что сын уехал в Севилью ухаживать за больным дедом и будет отсутствовать неопределенное время. Школе они рассказали совсем другую историю, не ту, что мне: обе были явно ложными. В школе мне дали фотографию Эстебана из личного дела сотрудника.


Четвертый человек в моем списке — Мигель. Двое маленьких детей, улыбающийся мальчик трех лет и бледная красавица-девочка четырех лет, играли с волчком у наших ног, пока мы с их матерью обсуждали их отца. Мы сидели в гостиной их маленького солнечного домика. Женщина, Хуанита, была молода и миловидна, но казалась усталой и измотанной — как человек, не привыкший в одиночку растить двоих малышей. Она охотно признала загадочное исчезновение мужа и с горечью говорила о том, что он бросил её одну с детьми. Последние пару месяцев они втроем выживали благодаря еде и одежде, которые присылали родители мужа. На мой вопрос она прямо ответила, что её муж был членом «Эль Группо», когда учился в Университете Барселоны.


Хуанита рассказала об исчезновении мужа почти без моих наводящих вопросов. Однажды вечером Мигель не вернулся из фармацевтической компании, где работал химиком. Сначала Хуанита просто подумала, что он задержался, но часы шли, телефон компании не отвечал, и она начала волноваться. К полуночи она была в панике и решила позвонить в полицию. Тогда раздался звонок. Мужчина, чьего голоса она не узнала, сказал Хуаните, что её муж теперь работает на революционную организацию «Эль Группо Фебреро» и какое-то время его не будет. Человек добавил, что если она не хочет смерти мужа, ей не следует звонить в полицию или упоминать об этом звонке кому-либо. Хуанита немедленно поехала к свекрам и рассказала им о случившемся. Она всё равно хотела заявить в полицию, но родители Мигеля убедили её подождать. На следующее утро Хуанита услышала по радио о первом кровавом похищении, совершенном «Эль Группо». Она снова подумала, что должна пойти в полицию, и в последующие недели, когда хроника террористической деятельности «Эль Группо» захватила заголовки газет, она всё больше убеждалась в необходимости рассказать свою историю. Прежде всего, она не верила, что её муж принимает участие в таких невообразимых ужасах. И у меня сложилось впечатление (хотя Хуанита не сказала этого прямо), что если её муж причастен к этим убийствам, то он заслуживает того, чтобы его сдали. Однако каждый раз, когда Хуанита заговаривала о полиции, родители мужа отговаривали её. Они угрожали прекратить всякую помощь ей и детям, если она расскажет кому-нибудь об исчезновении их сына.


— Так что, видите, у меня не было выбора, — сказала Хуанита. — Моим детям нужно было что-то есть. — Тем не менее, мне показалось, что Хуанита испытала огромное облегчение, выговорившись мне после того, как так долго хранила этот мучительный секрет внутри. Она дала мне фотографию Мигеля и умоляла найти мужа; детям нужен был отец. Я пообещал Хуаните сделать всё возможное. Я не стал говорить ей, что если Мигель когда-нибудь и вернется к ней, то, скорее всего, в гробу.


Я встретился с Пилар в 3:30 в вестибюле собора Саграда Фамилия (Святого Семейства). Саграда Фамилия — это колоссальное готическое сооружение, спроектированное великим барселонским архитектором Гауди более пятидесяти лет назад. Пока мы с Пилар шли по извилистым коридорам собора с их причудливо изогнутыми стенами и диковинной каменной резьбой, у меня было чувство, что мы находимся в физическом воплощении этого дела: перекрученные стены, расходящиеся во всех направлениях, непостижимые иконы повсюду и ни одного выхода в поле зрения.


Расследование Пилар выявило те же закономерности, что и моё. Все люди, которых она проверяла, внезапно исчезли незадолго до первых атак «Эль Группо»; все они несколько лет назад были студентами местного университета; все до недавнего времени были (с виду) успешными молодыми профессионалами; семьи всех этих людей либо молчали, либо выдумывали неубедительные истории, чтобы скрыть уход сыновей в подполье. После разговора с Хуанитой я был почти уверен, что семьи всех этих мужчин получили такой же угрожающий звонок, как и она. «Если заикнетесь об исчезновении вашего мужа (или сына, или брата), он умрет». Это объясняло страх, который я видел на лицах родственников, и заговор молчания. Чего это не объясняло, так это того, как эти люди могли подвергать эмоциональному шантажу собственные семьи. В некотором смысле психологический терроризм, который члены «Эль Группо» практиковали на своих родных, был еще более отвратительным, чем их публичный террор. Это были неописуемо мерзкие люди.


Пилар приложила собранные ею фотографии к моим, и мы оба согласились, что ни один из мужчин на этих семи снимках не похож на тех членов «Эль Группо», с которыми мы сталкивались до сих пор. Возможно, это были «мозговые центры» операции, которые не выходят на публику. В любом случае, я решил отвезти все фотографии в штаб-квартиру разведки Барселоны, чтобы их скопировали и передали Лорке.


Пока я буду этим заниматься, Пилар вернется к графу Руису. Она позвонила ему сегодня днем, и он сказал, что будет «рад» видеть меня вечером. Да уж, я тоже буду рад, особенно если нам удастся найти какую-то новую зацепку, связывающую его с «Эль Группо».


В штаб-квартире разведки Барселоны я отдал фотографии сотрудникам лаборатории и, пока ждал копий, позвонил Лорке. Я описал последние события, и Лорка в очередной раз подтвердил абсолютную надежность и честность Пилар. Он не много знал о графе Руисе, но сказал, что скоро выяснит всё, что можно. Он немедленно заведет на него досье и отправит своих людей опросить бывших коллег Руиса по правительству сегодня же. Единственная политическая связь, которую Лорка видел между Руисом и «Эль Группо», заключалась в том, что они оба ненавидели правительство: «Эль Группо» — потому что они анархиствующие хулиганы, а Руис — потому что не согласен с политикой нынешней власти и был ею уволен.


Лорке понравилась идея того, что мы с Пилар будем у Руиса сегодня вечером, хотя он подчеркнул, что ситуация может быть крайне опасной — если Руис знает, что мы оба агенты. — Что ж, большинство ситуаций в нашей работе крайне опасны, — заметил я. — Это верно, — рассмеялся Лорка. — Но я бы не хотел потерять своего лучшего агента. И Хоук никогда не простит мне, если я потеряю тебя. Серьезно, Ник, позвони мне, как уйдешь с вечеринки. Если я не получу вестей ни от тебя, ни от Пилар к утру, я отправлю группу захвата в поместье Руиса. И помни, сегодня четверг. «Эль Группо» обещали нанести удар «настолько высоко, насколько это возможно» к субботе. Если дело не сдвинется сегодня или завтра, может быть уже слишком поздно.


Глава десятая


— Вы видели Пикассо? — спросила меня высокая стройная брюнетка. — Это из его «Голубого периода», — добавил её спутник, высокий худощавый мужчина в очках.


Я стоял с ними и с Пилар в гостиной особняка графа Руиса. Я прибыл минут двадцать назад и был любезно встречен улыбающимся графом и Пилар. Она исполняла роль хозяйки вечера и выглядела потрясающе красиво в длинном белом платье-футляре, которое выгодно подчеркивало её изящные плечи и грудь. Граф Руис сказал, что рад моему визиту, и выразил надежду услышать моё мнение о его доме, который он охарактеризовал как сплав традиционного и современного. Место определенно было тем «образцовым поместьем», которое описывала Пилар. Расположенный на территории во много акров, главный дом был построен не менее пятисот-шестисот лет назад. Преобладал мавританский стиль: красная черепица, штукатурка и причудливо изогнутые гаргульи, украшавшие фасад. Однако внутри Руис полностью изменил многовековую атмосферу здания. Декор был кричаще современным: мраморные полы, мебель из хрома и стекла, яркие современные полотна на фоне строгих белых стен. Вся задняя часть оригинального строения была снесена и заменена стеклянной стеной.


Пилар предложила устроить мне экскурсию по всему дому. Граф с улыбкой согласился и извинился, уйдя проверить музыкантов, которые как раз настраивали инструменты в музыкальном зале перед концертом. Граф Руис определенно был ценителем — музыки, искусства и красивых женщин. И революционных группировок тоже?


Пилар показала мне впечатляющую библиотеку из черной кожи и хрома и большинство комнат на первом этаже. Нас постоянно приветствовали другие гости, все из которых, казалось, хорошо знали Пилар. — В основном здесь люди из мира искусства и музыки, — прошептала она мне, — с вкраплением нужного количества «светских персон» для пущего блеска. — Проблема была в том, что Пилар была настолько популярна, что нам с ней не удавалось поговорить наедине с самого моего приезда. Высокая пара, с которой мы стояли сейчас и которая, видимо, относилась к категории «искусство», увлеченно болтала о коллекции Руиса, называя её «лучшим собранием модерна в Испании». Они явно не собирались отпускать меня, пока не перескажут историю и цену каждой картины в комнате.


— Прошу нас извинить, — сказала им Пилар, — я хочу, чтобы мистер Брайан успел осмотреть комнаты наверху до начала концерта. — Она твердо взяла меня за руку и увела из гостиной. Она смотрела прямо перед собой, избегая взглядов проходящих мимо людей, чтобы нам не пришлось останавливаться для пустой болтовни.


В главном вестибюле мы подошли к парадной лестнице, которая сама по себе была маленьким шедевром из хрома и мрамора. У подножия стоял лакей в ливрее — огромный мужчина с выпуклым лбом и чрезвычайно глубоко посаженными глазами. Он спросил, может ли он чем-то помочь, и Пилар объяснила, что я архитектор и она проводит для меня экскурсию. Мужчина выглядел не слишком довольным; возможно, он сам хотел бы похвастаться домом. Наверху Пилар повела меня по сияющему мраморному коридору, уставленному модернистскими скульптурами. Мы зашли в верхнюю гостиную и закрыли за собой дверь.


— Ну, что там? — сразу спросил я. — Люблю ваши американские выражения, — рассмеялась Пилар. — На самом деле, я не нашла здесь ничего конкретного. Когда я вернулась домой сегодня днем, Хуана, к счастью, не было. Так что у меня была возможность обыскать все комнаты. Слуги были поблизости, конечно, но я умею незаметно проскальзывать и сумела избежать встречи с ними. По крайней мере, не думаю, что кто-то видел, как я шныряю по комнатам. В общем, комнаты внизу я и так знала неплохо, и, как и ожидала, ничего необычного там не нашла. То же самое с гостевыми комнатами наверху. Все надежды я возлагала на частные покои Руиса — его спальню и кабинет.


— И что там? — Немного. Мне удалось вскрыть сейф в его кабинете, но всё, что я там нашла — это обычные документы на недвижимость и облигации. Я также проверила его запертый стол — и снова рутина. Я сфотографировала страницы его записной книжки, — сказала она, протягивая мне рулон пленки, — но не думаю, что это сильно поможет.


— Я узнал почти все имена, включая своё собственное. Но можешь всё равно отдать её Лорке, пусть проявит и посмотрит, не всплывет ли что-нибудь новенькое. — Значит, полный провал, — мрачно резюмировал я. — Нет, не совсем. Как ты понимаешь, территория здесь огромная, и я её тоже исследовала. Иди сюда. — Пилар взяла меня за руку, и мы подошли к стеклянной стене комнаты. Оттуда открывался великолепный вид на покатые лужайки, у подножия которых сиял огнями плавательный бассейн. Вдали виднелся океан и полная луна.


— Теперь смотри, Ник: слева от бассейна находится домик у бассейна. — Это было просторное здание из стекла и хрома. — Место очень роскошное, — продолжала Пилар. — Хуан часто принимает там гостей, там есть дополнительные гостевые комнаты. Сегодня днем я всё там проверила, пока якобы принимала душ и переодевалась после плавания. Там ничего нет. А теперь посмотри направо от бассейна, на ту группу деревьев. Там есть еще одно строение. — Я присмотрелся и едва различил небольшое каменное здание, которое чем-то напоминало мавританский фасад главного дома.


— Что это? — спросил я. — Предположительно, старый каретный сарай. Сегодня днем, осмотрев домик у бассейна, я забрела туда. Здание старое. Я дернула дверь, она была заперта. И тут произошло нечто странное. Один из садовников — во всяком случае, он так представился — подлетел ко мне. Не знаю, откуда он внезапно взялся, но он был сильно встревожен. Он сказал, что здание больше не используется и не стоит пытаться туда войти. Что было особенно странно, так это тревога на его лице и в голосе — тревога, граничащая с ужасом. Я имею в виду, зачем ему было так спешить, чтобы помешать мне войти? Тем более что здание и так было заперто? Чего он боялся? Почему так разволновался?


— Потом я вернулась в дом и посмотрела в ту сторону — окна моей спальни выходят туда же. Там был Хуан, он поднимался по склону, хотя мне сказали, что его нет дома. Я спустилась на террасу и встретила его. Между делом спросила, откуда он идет. Хуан ответил, что плавал, но я знала, что его не было у бассейна, потому что я сама была там. Так что я подозреваю: если здесь и есть что-то, что нам поможет, то оно в том каретном сарае. Где еще мог быть Хуан?


— Когда мы сможем его проверить? — спросил я. — Я могла бы сделать это сегодня ночью, когда Хуан ляжет спать. — Нет, это может быть слишком поздно. Лучше сделать это, пока я здесь. — Хорошо, — согласилась Пилар, — но тебе придется идти одному. Я должна быть хозяйкой вечера, сидеть с ним на концерте, а потом за ужином. Если тебя не будет на ужине, твое отсутствие тоже заметят. Так что единственный вариант — это ускользнуть во время концерта.


— Я попробую, — сказал я. — Сколько должен длиться концерт? — Запланировано около часа. — Времени в обрез. — В этот момент нас прервал стук в дверь. Пилар взглянула на меня и прошептала: «Ты сможешь выйти на лужайку через дверь в библиотеке». Затем она повысила голос: «Войдите».


Граф Руис открыл дверь и вошел. — А, вот вы где, — сказал он. — Дворецкий сообщил мне, что вы поднялись сюда. Я просто хотел предупредить, что музыканты начнут через пять минут. — Тогда нам лучше спуститься, — сказала Пилар. — Я как раз показывала мистеру Брайану Мондриана. — Она указала на небольшую черно-белую геометрическую абстракцию, висевшую над диваном. — Очень недурно, — заметил я. — Благодарю, — ответил Руис. Я спросил его об инженерных сложностях установки стеклянной стены в старую конструкцию дома. Очевидно, я задел струну тщеславия Руиса, потому что он с энтузиазмом пустился в рассуждения о трудностях и итоговом удовлетворении от проделанной работы.


Когда мы уже собирались выходить, Руис обратился ко мне: — Кстати, мистер Брайан (мне послышалась легкая ироничная интонация в моем имени?), как вы решились приехать в Испанию в разгар наших нынешних проблем? — Вы имеете в виду «Эль Группо»? — Я посмотрел ему в глаза. Они были холодными. — Да, «Эль Группо». Я слышал, что с начала их кампании туризм упал почти на сто процентов, но вы здесь. Вы, должно быть, очень храбрый человек. — Ну, — сказал я, — возможно, не столько храбрый, сколько деловой. Я планировал эту поездку несколько месяцев, и у меня есть работа. Я не хотел откладывать её из-за кучки хулиганов. К тому же я верю, что ваша страна очень скоро вырвется из лап этих людей. — Неужели? — отозвался Руис. На этот раз ирония в его голосе была слабой, но безошибочной. — Вы большой оптимист, мистер Брайан. — Это наша американская черта, — ответил я. — Разве вы не слышали о нашем оптимизме?


Руис рассмеялся. — Слышал, — сказал он, — хотя — и не принимайте это на свой счет, мистер Брайан — иногда мне кажется, что вы, американцы, заходите слишком далеко. Что вы, пожалуй, излишне оптимистичны для вашего же блага. — В тоне Руиса теперь промелькнул легкий намек на угрозу. — Возможно, — продолжил он, — вам не стоит быть столь уверенным, что всё сложится именно так, как вам того хочется. — Возможно, — сказал я, — но ради блага вашей страны я надеюсь, что я прав. — Да. Ради блага страны, — сухо повторил Руис. Затем он вышел из комнаты. — Что ж, пойдемте послушаем Вивальди, — добавил он уже в коридоре, и улыбка вернулась на его лицо.


Когда мы втроем спустились по мраморно-хромированной лестнице, Руис объявил гостям о начале концерта и, ведя Пилар под руку, направил всех в еще одну великолепную залу. В этой комнате стены и потолок были зеркальными, а пол — из розового мрамора. Камерный ансамбль из пяти человек располагался в конце зала у стеклянной стены, а перед ними для гостей были расставлены стулья из хрома и кожи. Я задержался у входа, пока большинство не расселось, и занял место в самом конце, у двери.


Руис произнес элегантную краткую речь, представил музыкантов, и зазвучали резкие, почти холодные аккорды музыки семнадцатого века. Слушая, я намечал свой маршрут на вечер. Я узнал произведение Вивальди — концерт для фортепиано и скрипки — и знал, что оно длится около двенадцати минут. В конце первой части я выскользну из комнаты, надеюсь, незамеченным, и направлюсь к каретному сараю. Это даст мне около сорока минут на разведку, чтобы успеть вернуться в зал до конца концерта и начала ужина. Если я найду там что-то интересное, я смогу вернуться ночью, когда гости разъедутся, а Руис и прислуга уснут.


Когда концерт Вивальди закончился, гости разразились аплодисментами. Я встал и направился к двери. Мне удалось выйти в коридор незамеченным, но там я наткнулся на того самого дворецкого с выпуклым лбом. — Могу я вам чем-то помочь, сэр? — спросил он, глядя на меня с ледяным пренебрежением. — Мне нужно в уборную, — сказал я. — Она на втором этаже, сэр, следуйте за мной. Библиотека была всего в нескольких дверях от музыкального зала, и именно туда мне нужно было попасть. Но если я не хотел вызвать подозрений и сорвать всю вылазку, мне пришлось идти за дворецким. Он подвел меня к лестнице. — Наверху и направо, сэр, — сказал он. Я начал подниматься. На середине лестницы я обернулся. Дворецкий всё еще стоял внизу, сверля меня взглядом. Я улыбнулся ему и продолжил путь. Наверху я повернул налево, быстро переместился к дальней стене коридора (где дворецкий не мог видеть меня снизу), вернулся назад и нырнул в ту самую гостиную, где мы были с Пилар. Я вышел через раздвижные стеклянные двери на узкую террасу. Посмотрел вниз. До лужайки было футов сто, но я рассудил, что это мой единственный шанс выбраться из дома. Я уже потерял слишком много времени, чтобы пытаться прокрасться обратно вниз в библиотеку, к тому же дворецкий, скорее всего, всё еще караулил меня у подножия лестницы.


Единственная проблема, которую я предвидел, заключалась в месте приземления. По моим расчетам, эта комната находилась ровно над столовой или гостиной. Скорее всего, слуги сейчас накрывали ужин в столовой или убирали пепельницы в гостиной. Другими словами, кто-то мог увидеть меня, когда я пролечу мимо стеклянных окон нижних этажей. Это был риск, на который пришлось пойти. Я перелез через хромированные перила и прыгнул.


Я легко приземлился на траву и скатился по склону подальше от дома. Оглянувшись, я увидел, что пролетел мимо окон большой парадной столовой. Там были двое слуг в ливреях, но, к моему счастью, они стояли спиной к окнам, возясь с чем-то на серебряных блюдах у дальней стены.


Я поднялся и побежал вниз по склону, забирая левее, чтобы не попасть в свет от бассейна. Путь казался свободным, пока я не добрался до рощицы, окружавшей каретный сарай. У здания была всего одна дверь и никаких окон. Большие арки, куда раньше въезжали кареты и лошади, были заложены кирпичом. На массивной старомодной дубовой двери, к счастью, стоял современный цилиндрический замок — его блеск указывал на то, что установили его совсем недавно. Я достал отмычку и приладил её к цилиндру. Именно тогда над самым моим ухом раздался голос: — Какого черта вы тут вытворяете?


Я обернулся, стараясь стоять спиной к двери, чтобы скрыть отмычку. Передо мной стоял человек, который, должно быть, и был тем самым «садовником», встретившим Пилар. На нем были брюки чинос и широкополая соломенная шляпа. Я заметил выпуклость в кармане его поношенной хлопковой куртки — верный признак оружия, которое большинству садовников ни к чему.


— Прости, старина, — сказал я, — не хотел тебя напугать. Просто спустился сюда отлить. Я с вечеринки у графа Руиса, а туалет наверху был занят. Мужчина подозрительно оглядел меня с ног до головы. Он не мог не заметить, что я в смокинге, и, полагаю, побоялся совершить ошибку и оскорбить одного из гостей графа.


В конце концов он нехотя проворчал: — В домике у бассейна полно мест. — Не покажете где? — спросил я. Он вздохнул: «Идемте». Подтекст был ясен: «эти сумасшедшие богачи». Когда мы отошли от каретного сарая, я заметил, что он не идет впереди, а хитро держится сбоку от меня. Также я видел, что его рука остается рядом с выпуклостью под курткой. Я знал, что зона бассейна просматривается из всех окон задней части дома графа, и любой, кто посмотрит в эту сторону, увидит нас обоих, как только мы выйдем на свет. Мне это было не нужно.


Я споткнулся и пробормотал ругательство. Затем споткнулся снова, симулируя опьянение. Наконец, прямо на границе света, я покачнулся и согнулся пополам. — Что с вами, мистер? — спросил мужчина, наклоняясь над моим скорченным телом. Я резко выпрямился, нанеся мощный удар кулаком в правую челюсть. Он рухнул на влажную траву без сознания. Я вытащил пистолет из его кармана, а затем стянул с него куртку. Я разорвал её на несколько длинных полос. Одну скрутил и засунул ему в рот как кляп. Другой связал ему лодыжки, а третьей — руки. Затем я поднял его и отнес к одному из деревьев за каретным сараем. Мне не хотелось, чтобы он пришел в себя и начал орать или пытаться помешать моим поискам.


Вернувшись к сараю, я быстро вскрыл замок и толкнул тяжелую деревянную дверь. Она открылась почти бесшумно, а значит, ею пользовались регулярно. Если бы её долго не открывали, она бы застонала и заскрипела. Я шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь. Меня окружила полная темнота, в воздухе царила тишина.


Я замер на несколько секунд, затем включил свой маленький, но мощный фонарик. То, что я увидел, в точности соответствовало названию: заброшенный каретный сарай. Посветив по углам, я увидел пол, покрытый грязью, крошащиеся стены и перегородки стойл, и паутину, свисающую с балок. Моё разочарование было огромным.


Я уже готов был выключить фонарь и вернуться на вечеринку, но посмотрел вниз и передумал. Хотя пол повсюду был засыпан пылью, через комнату тянулась узкая тропинка, настолько протоптанная, что каменный пол на ней почти блестел. Я пошел по этому следу, который привел меня в дальний конец сарая. Здесь, сбоку от деревянного стойла и слегка замаскированная им, находилась еще одна дверь. Осмотрев здание снаружи, я знал, что эта дверь не ведет на улицу — она должна была вести в другое помещение. Медленно я открыл её. Увиденное меня поразило.


Я смотрел в широкий лестничный пролет. Он был залит люминесцентным светом, со свежевыкрашенными белыми стенами и блестящей стальной лестницей. Оказалось, что каретный сарай, как и особняк Руиса, был смесью «традиционного» и «современного». Бесшумно я спустился по широкой лестнице, достав «Вильгельмину» (свой пистолет), когда достиг низа. Я оказался в чем-то вроде приемной. Сквозь стеклянные панели я видел комнату, похожую на лабораторию. Человек в белом халате — ученый или техник — сидел за столом в дальнем конце комнаты. Другой мужчина сидел прямо у входа в лабораторию, читая комикс. На нем была синяя рабочая рубашка — униформа «Эль Группо», а рядом лежала крупнокалиберная винтовка. Ни один из них не заметил и не услышал моего появления.


Я прокрался вдоль стеклянной стены, пока не оказался в нескольких шагах от двери в лабораторию и охранника в синей рубашке. — Не двигаться! — крикнул я, врываясь в дверной проем. Человек в белом вскочил. Охранник резко развернулся, хватая винтовку и целясь мне в грудь. Я выстрелил и попал ему прямо между глаз. Его винтовка грохнула, когда он упал на пол, и отлетела в сторону. Ученый замер, глядя на мертвого напарника, чья кровь растекалась по белой плитке пола.


— Так, — сказал я, — руки за голову, и без глупостей, иначе получишь то же самое. Человек в халате подчинился, непроизвольно взглянув на светящуюся панель управления в нескольких футах слева от него. Я пересек комнату, держа его под прицелом. Изучил панель. Она была похожа на систему двустороннего оповещения, созданную, чтобы подать сигнал тревоги в другое место здания или в дом Руиса. Мне нужно было лишить ученого соблазна коснуться её.


— Где выключатель? — спросил я, указывая на панель. — Я не понимаю, о чем вы, — ответил он. Я взвел курок «Вильгельмины», и он мгновенно всё понял. — Слева, — сказал он, — черный рычаг. Потяните его вниз. Это деактивирует систему. — Окей, — сказал я, — если система не отключится, когда я нажму, ты покойник. Я положил руку на рычаг. — Нет! — закричал он. — Там переключатель под консолью. Поверните его. Я нащупал выключатель под панелью и повернул его. Огни на панели погасли.


— А теперь, — сказал я, оглядывая прекрасно оснащенную лабораторию, — расскажешь мне, что тут происходит? Какого рода работу вы выполняете? — Просто инженерные исследования для строительной фирмы мистера Руиса, — быстро проговорил он. — Мистер Руис будет очень расстроен, когда узнает, что вы здесь. — Да уж, уверен, он расстроится. Но я вас не понимаю. Я думал, инженеры занимаются строительством (construction), а мне кажется, вы тут занимаетесь разрушением (destruction). Лицо мужчины побледнело. Я заметил на столе перед собой увеличенную диаграмму. — А что это, к примеру? — спросил я, поднимая серо-белый чертеж. — Это... — он запнулся, — это план, внутренний план нового моста.


На чертеже стоял штамп «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», а внизу — «Министерство обороны Испании». Я был почти уверен, что это увеличенная копия ядерных планов, украденных у генерала Родригеса. Я догадался, что человек передо мной либо пытался взломать код, либо уже сделал это и теперь собирал бомбу по этим чертежам.


— Так значит, испанское правительство теперь строит мосты? — съязвил я. Он не ответил, но это и не требовалось. — Где оригинал плана? — спросил я. Снова молчание, но его непроизвольный взгляд в сторону коридора, ведущего из лаборатории, выдал его. Мне надоели его увертки, времени не было. Его взгляд дал мне то, что нужно. Я решил разобраться с ним позже, когда будет больше времени: связал его, заткнул рот кляпом и запер в небольшом шкафу для одежды в углу лаборатории. Затем я поджег копию атомной диаграммы и отправился по коридору искать оригинал и проверять остальную часть империи Руиса.


Первая же комната дала мне все необходимые доказательства того, что граф Руис действительно возглавлял или, по крайней мере, укрывал «Эль Группо Фебреро». В комнате стояли картотечные шкафы в алфавитном порядке. Быстро просматривая их, я обнаружил детальные планы и маршруты всех похищений, которые совершила группа. Там были списки персонала, автомобилей, оружия и снаряжения для каждой операции. Точные журналы описывали распорядок дня всех жертв похищений и расстрелов — это значило, что «Эль Группо» следила за привычками каждого человека месяцами перед ударом. Кропотливое планирование объясняло невероятный успех их затей.


Я также нашел планы этажей и подробные заметки о работе каждого здания, которое они взорвали, со списками типов и количества использованных бомб. Там были отчеты о том, кто выполнял задание, и оценка успеха каждого удара.


В папке с пометкой «КГБ» я нашел записи разговоров «Эль Группо» с Ноздревым. Судя по всему, они с самого начала планировали обмануть его, но их мотивы оставались неясными. Особенностью всех файлов было то, что причины их действий нигде не обсуждались — фиксировались только физические детали операций. Также в файлах отсутствовали планы на будущее. Я предположил, что их хранят в другом месте. Как и оригиналы ядерных планов. Я вернулся в коридор.


Следующая комната была центром связи. Сейчас там было темно — значит, операций на вечер не планировалось. Комната была оборудована сложным коммутатором с множеством микрофонов. Компьютеризированная карта Испании над пультом, видимо, служила для отслеживания местоположения оперативников. Именно отсюда штаб общался с людьми «в поле». Я вспомнил рацию в грузовике тех людей у Марии. Сбоку находилась застекленная звуконепроницаемая студия звукозаписи — здесь они записывали свои революционные «коммюнике». Я поразился техническому уровню всей операции.


От следующей комнаты мои глаза расширились от изумления. Здесь я нашел огромный атомный склад. В соседнем помещении стояло оборудование для сборки бомб. В сейфе, который я вскрыл довольно легко, я наконец обнаружил оригиналы атомных диаграмм генерала Родригеса, а также планы передвижения испанской армии и ВВС, украденные у него. Но еще более зловещим было другое содержимое сейфа. Там лежало множество атомных формул, и, судя по запасам, они уже были использованы. Графу Руису и «Эль Группо» потребовалось бы несколько лет, чтобы создать арсенал в этой комнате. Эти планы указывали на то, что кто-то — возможно, тот человек, которого я только что запер — уже самостоятельно нашел секрет ядерного деления. Группа, несомненно, работала над внедрением планов Родригеса, но они им были не особенно нужны. У них уже было достаточно оружия, чтобы взорвать половину человечества. Они могли посеять хаос в любой стране по своему выбору. Это было масштабнее, гораздо масштабнее, чем мы могли представить.


Спрятав в карман планы Родригеса и другие ядерные документы, я вышел в коридор. Взглянув на часы, я увидел, что у меня осталось пятнадцать минут, чтобы выбраться отсюда и вернуться в особняк. Я подошел к последней двери в конце коридора и открыл её. Комната выглядела как продолжение дома Руиса: белый ковер, белый диван, элегантные столы из хрома и стекла, даже дорогая абстрактная картина на стене. Стереосистема играла один из квартетов Бетховена, а на белом диване сидел мужчина.


Это был генерал Родригес — последняя жертва похищения «Эль Группо», человек, из-за которого и началась моя миссия в Испании. Увидев меня, Родригес поднял взгляд, явно вздрогнув от неожиданности. Он вскочил и на мгновение прижался к стене, явно напуганный моим появлением. Глядя вниз, я понял, что всё еще сжимаю в руке «Вильгельмину» и ствол направлен на него. Я опустил оружие к полу.


Высокий седовласый мужчина передо мной был заметно на взводе, но сохранял военную выправку и выглядел вполне здоровым для человека, который провел в заточении неделю. На нем всё еще был тот самый мундир, в котором его похитили. — Генерал Родригес, — сказал я. — Да. Кто вы? — Я пришел помочь вам, я из испанской разведки. — Никогда не думал, что вам это удастся, — произнес он тихим голосом. — Как вы меня нашли? — Это слишком долгая история, не для сейчас, — ответил я. — Главное, что я здесь. Сейчас нам нужно вытащить вас отсюда. — Родригес кивнул. — Вы в порядке? Физически? — Я в норме, — ответил он нервным голосом. — Со мной обращались не слишком плохо. — Да, — заметил я, оглядывая роскошную комнату. — Не ожидал, что вас будут держать в таких апартаментах. — Со мной обращались неплохо, — повторил он. — Вас не пытали, когда заставляли записывать ту пленку? — спросил я, вспомнив надломленный голос из коммюнике в начале «суда» над Родригесом.


Он опустил голову. — О, да, ради этого они меня пытали, — сказал он безжизненным тоном. — Но потом привели сюда. У меня такое чувство, что они берегут меня для какого-то зрелищного финала, и мне страшно думать, каким он может быть. — Ну, — сказал я, — теперь уже ничего не будет. Уходим. — А как же охрана? — спросил Родригес. — Как вы вошли? — Я застрелил одного охранника. — Понятно. — Есть другие? — Да, — Родригес нервно взглянул на настенные часы. — Второй охранник заступает на пост в девять тридцать. Часы показывали 9:35. — Нам придется пройти мимо него. — Я выругался. — А что насчет той двери? — Я указал на дверь в стене. — Это еще один выход? — Да, но я не знаю, куда она ведет. Один из людей иногда входит через неё. — Граф Руис? — Да, — сухо ответил Родригес, — граф Руис. — Он глава «Эль Группо Фебреро»? — Насколько я могу судить, да. Остальные подчиняются его приказам. Почему бы вам не проверить ту дверь, мистер...


Я подошел к двери; она была заперта. Генерал Родригес стоял позади меня. — По-моему, Руис иногда нажимает на эту кнопку перед тем, как выйти, — сказал Родригес, протягивая руку к светящейся ручке слева от двери. — Нет, черт возьми! — крикнул я. — Это наверняка сигнализация! Но было поздно. Родригес уже нажал кнопку. — Простите, — сказал он, отскакивая назад. — Я думал, это отопрет дверь.


Я про себя выругался, но вслух произнес: — Ладно, теперь уже ничего не поделаешь. — Я дернул ручку. — Дверь не открылась. Но у меня есть отмычка, она должна справиться. Я достал устройство и приладил его к цилиндрическому замку, который был в точности таким же, как на двери каретного сарая. Я повернул механизм. — Ладно, достаточно, мистер Картер, — произнес Родригес. Его голос внезапно стал сильным и властным, а в спину мне уперлось дуло пистолета. Он выхватил «Вильгельмину» из моей руки. — А теперь руки на стену и не шевелиться.


Мне следовало догадаться раньше: элегантно обставленная комната, музыка, отсутствие следов пыток и общая бодрость Родригеса, несмотря на плен. Всё указывало на очевидное: генерал Родригес сам подстроил собственное похищение, несомненно, в сговоре с Руисом. Теперь прояснилась одна из загадок дела — почему в день исчезновения Родригес никого не предупредил, что перевозит сверхсекретные документы. Конечно, не предупредил, ведь начальство могло его остановить и сорвать их с «Эль Группо» хитроумный план «похищения».


— Значит, вы сами себя украли? — спросил я. — Можно сказать и так. — Масштабная мистификация. — Благодарю. — И я полагаю, та кнопка, которую вы нажали, действительно была сигналом? — Совершенно верно, мистер Картер. Граф Руис присоединится к нам, как только сможет оставить гостей. А пока сюда спустятся его ребята, чтобы помочь мне с вами. Вы и так доставили нам слишком много хлопот. — Нельзя винить меня за попытку. — О, мы виним вас, мистер Картер. Вы несколько раз срывали наши планы, и я уверен, что мы с графом придумаем подходящий способ разобраться с вами. Который вряд ли будет приятным. Родригес рассмеялся коротким садистским смехом. Я легко мог представить их «способ»: долгие пытки и смерть. Мне нужно было действовать до прихода людей Руиса, но что я мог сделать с пистолетом, прижатым к позвоночнику? Оставалось надеяться, что Пилар что-то предпримет, когда я не явлюсь к ужину.


Квартет Бетховена закончился. Я почувствовал, что давление ствола в спине ослабло, и услышал, как Родригес отходит. — Просто сменю кассету, — сказал он. — Не хочется лишать вас музыки, верно? Граф говорил, вы ценитель культуры. Но помните: мой пистолет нацелен на ваш спинной мозг. Одно движение — и вы труп. Или, что было бы даже забавнее вашей смерти, я могу вас парализовать. Он снова рассмеялся. Этот человек действительно был садистской сволочью. Теперь понятно, кто придумывал безумные пытки «Эль Группо».


Я услышал щелчок — картридж вынули из деки. Я знал, что глаза Родригеса хотя бы на пару секунд будут заняты выбором и установкой новой ленты. Я надеялся, что эти секунды настали. Я резко рванулся от стены. Услышал, как пуля просвистела мимо. Но реакция Родригеса, как я и надеялся, запоздала на долю секунды. Пуля вошла в стену, у которой я стоял. Я бросился к нему, намеренно двигаясь зигзагами. Его вторая пуля прожгла рукав моего смокинга, чудом не задев плоть.


Я настиг его и всем телом врезался в его высокую, плотную фигуру. Левой рукой я перехватил его руку с оружием. Его правая рука опустилась, направив пистолет мне в лицо. Но в момент выстрела мне удалось вскинуть наши сцепленные руки вверх, и пуля разнесла потолок над нами. Свободной рукой я нанес резкий удар под ребра. Это ослабило его на секунду, и я вцепился пальцами в его запястье изо всех сил. Пистолет вылетел из его руки в угол комнаты.


Мы разжали захваты и замерли на секунду, глядя друг другу в глаза. Глаза Родригеса были темными, маленькими и жесткими, как у злобного зверя, которому внезапно перешли дорогу. Он бросился на меня, целясь кулаком в лицо. Но я заблокировал удар левой и вогнал правый кулак в его открытый живот. Он попятился, взревев от ярости. С подставки в углу комнаты он выхватил старомодную военную саблю. — Я убью тебя, Картер! — прорычал Родригес, наступая. Он взмахнул саблей слева направо, целясь в шею. Я пригнулся в самый последний момент — острое лезвие прошло в доле дюйма над головой. Родригес мгновенно сменил направление, нанося вертикальный удар снизу вверх. Я отскочил. Попади он — и разрубил бы меня надвое, начиная с паха.


Прежде чем он успел замахнуться снова, я напряг предплечье, и «Гуго» (стилет) скользнул мне в ладонь. Родригес снова замахнулся саблей, целясь в голову. Я нырнул и почувствовал поток воздуха от лезвия за затылком. В этот раз он наверняка срезал мне пару волосков. Всё еще в приседе, я метнул стилет, и он вонзился именно туда, куда я метил: в руку, державшую саблю. Хлынула кровь, и сабля упала к его ногам. Я подскочил и выдернул «Гуго» из его руки прежде, чем он сам успел схватиться за нож. Он завыл от боли и замер, прижимая раненую руку другой ладонью. Полагаю, он не хотел добавки. Я стоял перед генералом, держа стилет у его лица.


— Хватит игр, Родригес, — сказал я. — Если не хочешь, чтобы я раскроил тебе физиономию, говори, откуда придут люди Руиса. Я хотел попытаться уйти через другой выход. Но Родригес колебался. Его лицо побледнело, глаза превратились в напуганные дыры, но он молчал. — Говори, — сказал я, поднося стилет еще ближе. И в этот момент я почувствовал удар, похожий на удар кувалдой по затылку. От этого толчка я рванулся вперед, и кончик стилета вошел в лицо Родригеса, прочертив глубокую борозду от подглазья до челюсти. След разрезанной плоти и кровь — это было последнее, что я увидел перед тем, как потерять сознание.


Глава одиннадцатая


Я почувствовал под собой что-то холодное и твердое. Голова раскалывалась. Вдалеке слышались приглушенные голоса, но я не мог разобрать слов. Медленно я открыл глаза. Я смотрел на огромный куполообразный потолок, футов пятьсот в высоту. Сверху на стальных конструкциях висели люминесцентные лампы. Я приподнял голову. В нескольких футах впереди стояла группа людей в синих рабочих рубашках и о чем-то переговаривалась. Слева была еще одна группа. Я снова опустил голову и закрыл глаза.


— Он очнулся, — услышал я голос одного из них. — Я видел, он шевельнулся, — сказал другой. Шаги направились ко мне. — Эй, мистер, — произнес голос. — Просыпайтесь. Я решил, что притворяться мертвым бесполезно. Лучше встретить судьбу сейчас. Я потянулся за «Вильгельминой» и «Гуго», но их, конечно, не было. Я открыл глаза. На меня смотрели темные лица группы испанцев — человек двенадцать. Они стояли кругом, окружив меня. Позади них стояли другие. Значит, вот как всё закончится.


— Ты в порядке? — спросил один из мужчин.


— Настолько хорошо, насколько можно ожидать после того удара, который вы мне нанесли. — Нет-нет, мистер, вы всё не так поняли. Я посмотрел на говорившего. Я узнал в нем Эстебана, одного из тех людей, чьи фотографии я забрал сегодня днем. Оглядывая лица, хмуро нависшие надо мной, я также узнал троих других мужчин, с чьими семьями я разговаривал ранее в тот же день. — Ну конечно, я всё не так понял, Эстебан, — сказал я с цинизмом. — Откуда ты знаешь моё имя? — подозрительно спросил Эстебан. — Это долгая история, — ответил я. — Как долго я здесь нахожусь? — Прошли часы, дни, неделя? — Ты здесь около двух часов, — сказал высокий человек с длинными волосами и усами. — Что ты здесь делаешь? — Вы мне скажите. — Послушай, — сказал он, — мы не имеем никакого отношения к твоему отключению. Ты уже был с этой раной на голове, когда они прислали тебя сюда. — Кто — они? — спросил я. — Люди Руиса. — А вы тогда кто такие, черт возьми? — Мужчины дружно рассмеялись на этот вопрос. — И что тут смешного? — раздраженно спросил я. — Мы не имеем ничего общего с Руисом, — сказал усатый, — кроме того, что мы его узники. — Что? — Я резко сел. Неужели они меня разыгрывают? — Позвольте, я помогу вам, — сказал один из них, когда я поднялся на ноги, слегка покачиваясь. — Я врач. — Рана на голове вызывала головокружение.


— Вы узники Руиса? — спросил я недоверчиво. — Да, приятель, как и ты. — Это был тот высокий человек с усами. Похоже, он был представителем группы. Я не понимал, в какую игру здесь играют. — Но вы и есть «Эль Группо», — сказал я. — Нет! — Это был выкрик, к которому присоединились почти все в комнате, громкий и яростный. И всё же я видел фотографии некоторых из них и знал, что они были в «Эль Группо Фебреро», или, по крайней мере, состояли там в какой-то момент. Я на мгновение засомневался, не галлюцинация ли это из-за удара по голове. — У нас нет никакой связи с этой бандой террористов, — сказал лидер группы. — Так что же вы здесь делаете? — Я же сказал, приятель, мы — заключенные. Руис похитил нас. А ты что здесь делаешь? — Он похитил вас? — Да. — Всех вас? — В это было трудно поверить. — Да, всех. Нас здесь всего двадцать три человека, не считая одного парня, которого Руис убил, и одного, которого он, видимо, упустил. — Педро Салас? — спросил я. — Да. Откуда ты знаешь про Педро? — Может, этот человек — шпион Руиса! — донесся крик из глубины группы. — Это так? — спросил усатый. — Надеюсь, что нет, потому что если так, мы тебя убьем. Руис больше ничего не может нам сделать, кроме как убить. А некоторые из нас скорее умрут, чем будут и дальше сидеть здесь взаперти.


— Я друг Марии, сестры Педро, — сказал я. — Она просила меня найти его. Он скрывался. — Ты нашел его? — Нашел. Мертвым. — Боже, — сказал Эстебан, — он был моим другом. Думаю, Педро как-то догадался, что они охотятся за всеми нами. Наверное, они пытались выследить и его, но не смогли захватить, как нас, и поэтому убили. — Вы хотите сказать, что это сделали не вы? — спросил я. Эстебан замахнулся кулаком мне в лицо, называя меня ублюдком, но остальные удержали его. — Мы не убиваем невинных людей, — сказал человек с усами. — Расскажите мне об этом подробнее, — попросил я. — Почему мы должны тебе доверять? Откуда нам знать, что ты не на стороне Руиса? — Стал бы он бить меня по голове и бросать сюда к вам, называющим себя его узниками, если бы я работал на него? — Тут ты прав. Ладно, что нам терять? — Мужчина обменялся взглядами с несколькими друзьями, и те кивнули, разрешая ему продолжать. История, которую я услышал от человека по фамилии Гарсия, была одной из самых странных, что мне доводилось слышать. И всё же я в неё поверил: она каким-то образом стыковалась с рассказами жен и семей этих людей, с тем, что говорила донья Претиоса и, прежде всего, Мария. Пока Гарсия говорил, друзья часто прерывали его, добавляя свои уточнения и объяснения, но в основе своей его рассказ сводился к следующему:


Все мужчины в этой комнате когда-то, в студенческие годы, были членами кружка в Университете Барселоны. Группа действительно называлась «Эль Группо Фебреро». Они выступали против политики прежнего правительства Испании и по этой причине были законспирированы. Однако их политика была скорее теоретической, чем практической. Они боролись с правительством в основном путем написания и печати брошюр и листовок, в которых критиковали репрессии и экономическую отсталость режима Франко. Группа даже не могла проводить открытые собрания из-за страха оказаться в тюрьме.


Несколько лет назад, когда в Испании внезапно расцвела демократия, группа распалась. Больше не было смысла печатать листовки «Эль Группо», к тому же большинство к тому времени окончили колледж и были больше озабочены карьерой и семьями, чем радикальной политикой. Теперь среди них были три врача, два юриста, актер, два бизнесмена и люди самых разных профессий. Короче говоря, окружавшие меня люди представляли собой типичный срез молодых образованных профессионалов.


Лишь немногие сохранили дружеские отношения, но большинство членов «Эль Группо Фебреро» впервые за много лет увидели друг друга только тогда, когда их собрали здесь.


Чуть менее двух месяцев назад каждый из них был похищен тремя мужчинами, «крупными, грубыми парнями в рабочих рубашках», как сказал Гарсия, что соответствовало описанию тех, с кем сталкивался я — из той, другой «Эль Группо». Кого-то схватили по дороге домой с работы, кого-то забрали из квартир, одного даже остановили во время прогулки на велосипеде. Всем завязали глаза, вкололи какой-то препарат и отвезли в неизвестном направлении. Очнулись они уже в этой комнате. С того дня никто не выходил отсюда.


Когда они только прибыли, то не могли понять, что происходит. Сложив воедино детали своих идентичных похищений, они поняли, что общим у них было членство в студенческой «Эль Группо Фебреро», но всё равно не понимали, зачем их сюда привезли. Несколько дней они пребывали в неизвестности, строя самые невероятные догадки: что их похитил маньяк-убийца; что их вербует секретная служба; что к власти снова пришел фашистский режим. Один из них, любитель научной фантастики, даже утверждал, что из-за футуристического дизайна помещения их захватили пришельцы из космоса.


Я огляделся. Место и правда напоминало космический корабль. Однако я был убежден, что на самом деле оно находится глубоко в недрах поместья Руиса, вероятно, под теми подземными комнатами, где я был раньше. Это был огромный цилиндрический зал со стальными стенами и очень высокими потолками. Вдоль одной стены тянулись ряды стальных двухъярусных кроватей. С другой стороны были раковины, душевые и туалеты — как в тюрьме или казарме. В центре стояли столы, стулья и два телевизора с огромными экранами. Также было несколько тренажеров.


Гарсия указал мне на два больших отверстия в потолке. Он сказал, что оттуда опускаются длинные цилиндры. Один, похожий на современный кухонный лифт, доставлял трижды в день горячую еду. Мужчины быстро научились: если положить остатки еды и грязную посуду обратно, цилиндр уносил их наверх. Второй цилиндр, поменьше, спускал чистое и забирал грязное белье: полотенца, одежду (синие рубашки, джинсы, носки) и постельные принадлежности.


Первые несколько дней после прибытия они никого не видели. Они кричали и звали на помощь, но никто не приходил. Затем однажды вечером на балконе появился человек. Мне показали на стальной балкон высоко над головой, защищенный, несомненно, пуленепробиваемым стеклом. Человек сказал, что он граф Руис, объявил, что он «воссоздал Эль Группо Фебреро», и рад видеть их в своей команде. Никто из них раньше не видел Руиса, хотя один вспомнил, что тот был высокопоставленным чиновником. В ту ночь Руис прочитал им отчет о первом похищении, совершенном «Эль Группо Фебреро», и иронично поздравил их с «хорошей работой». Мужчины, конечно, кричали и проклинали его, но он не отвечал. После его ухода внезапно включились телевизоры, транслируя новости о кровавых деяниях группировки.


Так продолжалось и дальше. Они не видели и не слышали никого, кроме Руиса. Раз в несколько дней он приходил и читал им газетные сводки о преступлениях «Эль Группо Фебреро». Сначала они выкрикивали мольбы, вопросы, угрозы — но поняв, что ответа не будет, перестали. Телевизоры явно управлялись дистанционно и включались только для трансляции новостей о террористах.


С каждой неделей их ярость и отчаяние росли. Худшим было то (и в этом явно заключался замысел), что им приходилось слушать списки преступлений, совершаемых от их имени. Многие порывались покончить с собой, но они договорились защищать друг друга — и физически, и морально — и пока им удавалось выживать. Первой мыслью при прибытии был побег, но обследование комнаты показало, что она абсолютно надежна. Однажды один из них попытался влезть по шахте пищевого лифта, но когда он поднялся на высоту, цилиндр дернули вверх с такой силой, что бедняга упал и серьезно повредил спину.


Это заставило их поверить, что за ними велось наблюдение практически постоянно; они были почти уверены, что в многочисленных отверстиях купольного потолка спрятаны микрофоны и видеокамеры. Кормили мужчин, по крайней мере, хорошо, и свои дни они проводили, занимаясь физическими упражнениями, выдумывая всевозможные словесные и подвижные игры и разговаривая. Самыми популярными темами бесед были их семьи, работа и предположения о мотивах графа Руиса.


За исключением самого графа, я был первым человеком, которого эти люди увидели почти за два месяца. — И как же я попал сюда? — спросил я. — Здесь, похоже, нет лестницы. Гарсия указал на другое отверстие в потолке, рядом с балконом. Очевидно, оттуда открывался желоб. Я скатился по нему вниз, после чего его тут же втянули обратно.


Гарсия и остальные мужчины строили множество догадок о том, что Руис собирается с ними делать: убьет? отпустит? будет держать здесь вечно? В двух вещах они были уверены твердо. Во-первых, Руис и его компания явно использовали название «Эль Группо Фебреро» как прикрытие для своей собственной кровавой деятельности — деятельности, которая на самом деле вовсе не была «революционной». И во-вторых, Руис был сумасшедшим. Я был вынужден согласиться с ними по обоим пунктам. Руис был, совершенно очевидно, в каком-то смысле полностью не в своем уме. И всё же он был хитер как лис. Оставив на время оценочные суждения, нельзя было не впечатлиться изощренностью прикрытия Руиса и блестящей организацией его кампании. Руис был, к несчастью для нас и для народа Испании, своего рода гением. Гением дьявольским.


Мне было интересно, каковы его планы на этих людей и на меня. И я задавался вопросом, зачем он делает то, что делает. Был ли Руис просто одержим властью, или за его кампанией террора стояло нечто большее?


Мне не пришлось долго ждать ответов. Примерно через час после того, как я очнулся в окружении пленников, на балконе зажегся свет. Над нами появился граф Руис. Он сменил смокинг на полную испанскую военную форму, обильно украшенную лентами и медалями. Он постучал по микрофону, привлекая внимание, и мы все замолчали, глядя на него снизу вверх. В зале воцарилась полная тишина; он откашлялся и начал говорить.


— Добрый вечер, господа, — сказал он, сверкнув белыми зубами. — Сегодня я хочу поблагодарить вас всех за то, что вы работали со мной все эти недели. Вы помогли сделать мою операцию блестяще успешной самим своим присутствием здесь. — В тоне Руиса звучала злобная и издевательская ирония, а усиление голоса через микрофонную систему делало его жутковатым — похожим на какого-то призрака, который больше жизни.


— Должен сообщить вам, господа, — продолжил Руис, — что ваш новый товарищ — мистер Ник Картер, агент американского правительства. Мистер Картер пытался — не слишком успешно (и тут Руис издал короткий сухой смешок) — сорвать мои планы. На вашем месте, господа, я бы не стал относиться к мистеру Картеру слишком дружелюбно. Ему нельзя доверять. Я повернул голову и огляделся. Мужчины смотрели на меня обвиняюще. Я надеялся, это лишь потому, что я не сказал им, кто я такой.


— Итак, господа, — сказал Руис, — боюсь, что после сегодняшней ночи я больше не буду нуждаться в ваших услугах. Мужчины вопросительно переглянулись. Боюсь, у них были все основания опасаться худшего. — Прежде чем вы, э-э, покинете нас, я хочу рассказать вам о том, что происходило в Испании в последние несколько месяцев, пока вы были в заточении, и почему я привез вас сюда.


— Я хочу начать с рассказа о моем отце, покойном графе Руисе, чей титул я с гордостью унаследовал. Мой отец был великим человеком, благородным патриотом. Он храбро и преданно сражался на стороне генералиссимуса Франко во время гражданской войны, разорвавшей нашу страну на части. Он боролся против анархических и социалистических элементов своего времени. Эти злодеи были людьми, которые, подобно вам, господа, верили, что старый порядок должен быть разрушен, что на старые идеалы мужества, власти и контроля следует наплевать. Мой отец сражался за то, во что верил, и был хладнокровно застрелен в спину группой злобных коммунистических свиней. Когда мой отец умер, я сказал себе, что однажды навсегда сотру ваш род с лица земли. Мужчины обменялись нервными взглядами.


— Всю свою юность, — говорил Руис, — я изучал учения церкви и государства Франко, чтобы стать таким человеком, как мой отец. Я вступил в молодежную организацию режима Франко и отличился там. Но когда я поступил в университет, я внезапно столкнулся с бунтующими студентами — и учителями. Эти люди высмеивали таких людей, как мой отец, принявших героическую смерть. Эти люди считали, что на смену власти таких людей, как мой отец, должны прийти бедняки, никчемные бездельники, которые всегда хотят получить что-то даром. У студентов в моё время, как и в ваше, были свои сентиментальные идеи о «справедливости» и «свободе». Но почему, спрашиваю я вас, мы должны давать справедливость людям, которые ничего не вносят в общество, и свободу тем, кто разрушает устои общества?


— Окончив колледж, я пробивал себе путь в правительстве, служа режиму, в который верил всем сердцем, режиму, за который умер мой отец. Я упорно трудился, потому что знал: однажды у меня появится шанс самому править этой страной и я смогу избавить её от всех нежелательных элементов. Я неуклонно и быстро продвигался к внутренним кругам режима и собрал вокруг себя группу влиятельных правительственных и армейских лидеров.


— Затем наш великий лидер умер, и шакалы тут же бросились терзать его труп, клеветать на него и на всё, что он сделал для страны. Появился Король — сначала он говорил мягко, не совсем выдавая свои глупые «принципы». Но затем, публично, он отвернулся от человека, который вернул его из изгнания, от человека, который восстановил его на троне. Этот Король начал осквернять память лидера, которого я всё еще почитал. Король в конце концов оказался волком в овечьей шкуре. Или, скорее, овцой в волчьей шкуре. Притворяясь сильным лидером, Король показал свою слабость, уступив требованиям либералов с их «кровоточащими сердцами». Он привел с собой в правительство людей, отличившихся лишь своей слабостью, людей, на которых при прежнем режиме наплевали бы или бросили в тюрьму. Они болтали о «демократии». Но я спрашиваю вас, господа: что такое демократия, если не слабая воля нижайших и глупейших членов общества?


— С этой посредственностью боролся мой отец, а позже и я, всю нашу жизнь. Но я решил остаться в правительстве. Я надеялся, что смогу продвигать идеалы, в которые верил, и что Король когда-нибудь будет вынужден одуматься. Я был уверен, что смогу одолеть этих слабых новых правителей.


Голос Руиса сорвался на гневный визг. Я вспомнил фильм о нацистах «Триумф воли», где Гитлер произносил долгую речь. В Руисе я видел ту же самоправедность, ту же уязвленную ярость, ту же безумную риторику, которую видел у Гитлера. К счастью для всех нас, у Гитлера не было ядерного оружия; к несчастью, у Руиса оно было.


— Мало того что правительство не дало мне шанса воплотить мои идеи в жизнь, — кричал Руис, — Король и его немощные приспешники высмеяли эти идеи. Затем они решили избавиться от меня — от меня, графа Руиса, чей род восходит к двенадцатому веку и чья семья годами преданно служила этому правительству в кризисные времена. И они уволили меня, Король и его люди, выбросили как старого пса, чьё время прошло.


— Это было их ошибкой, господа. Я ушел из правительства вежливо, не дав им удовольствия узнать мои истинные чувства. Я ненавидел их и поклялся, что отомщу этим людям. Я поклялся, что использую их собственные методы против них самих. Они хотели «демократии»? Что ж, прекрасно. Я покажу им, что происходит, когда позволяешь самым слабым и презренным элементам населения участвовать в политике. Они хотели «свободы» даже для самых ничтожных людей. Что ж, прекрасно. Я покажу им, что происходит, когда анархическим элементам дают свободу. Я покажу им, что их демократия и свобода, которую они даровали таким людям, как вы, разрушат правительство и основы нашего общества.


— Вот тут-то и появляетесь вы, господа. — Руис посмотрел сверху вниз на головы людей, собравшихся под ним. — Раньше я работал в информационном отделе правительства. Я следил за такими людьми, как вы, за такими организациями, как «Эль Группо Фебреро», под надзором правительственных агентов. Новое правительство приказало моему отделу уничтожить архивы, которые мы собирали годами.


— Но я их перехитрил. Я знал, что придет время, когда вы, люди, снова нанесете удар. Я ждал. Я создал свои собственные силы из людей, которые, как и я, разочаровались в Короле и его новом правительстве. Я выжидал время. Я создавал свой арсенал и свою информационную сеть. И тогда я нанес удар. Я нанес удар, чтобы доказать правительству и народу Испании, что эта глупая «демократия» и «свобода» не могут уберечь нашу страну от вреда. Я решил доказать, что даже маленькая, слабая группа, подобная вашей, «Эль Группо Фебреро», может привести правительство в смятение и разрушить моральный дух страны. Видите ли, господа, я забрал ваши имена с собой, когда уходил из информационной службы, зная, что когда-нибудь вы мне понадобитесь.


— Теперь, — продолжал Руис, — семена моего плана приносят плоды, благодаря вам, «Эль Группо Фебреро». — Руис разразился долгим безумным смехом. — По всей Испании люди всё больше разочаровываются в способности нынешнего правительства поддерживать порядок. Они осознают всё яснее, к чему привела эта «демократия»: к анархии, к нападениям на их семьи и близких, к царству террора!


Логика и аргументация Руиса были безупречны, за исключением одного момента: он сам создавал тот беспорядок, против которого якобы так рьяно боролся; царство террора было его собственным.


— И потому, господа, — заключил Руис, — я хочу еще раз поблагодарить вас. Скоро я и мои люди избавим эту страну от её слабого Короля. Народ пойдет за нами благодаря вам. На данном этапе наш план обречен на успех; никто не может нас остановить. — Руис посмотрел на меня, чтобы подчеркнуть этот последний пункт. — После сегодняшней ночи я больше не нуждаюсь в ваших услугах, господа. Я говорю вам последнее «прощай».


Руис отдал воинское приветствие и ушел с балкона, скрывшись из виду. Свет в его застекленной будке погас. Я покачал головой и обменялся взглядами с мужчинами, чьи лица выдавали глубокую тревогу. Думаю, все присутствующие точно поняли, что Руис имел в виду под «последним прощай». Если кто-то и сомневался, то узнал об этом почти мгновенно. Как только Руис исчез, послышалось шипение. Шипение доносилось из напольных вентиляционных отверстий камеры. — Что это за шум? — спросил кто-то испуганным голосом. Я был почти уверен: шипение означало, что нас травят газом. Звук нарастал, газ нагнетали в камеру под огромным давлением.


— Живо! — закричал я. — Нас травят газом. Срывайте одеяла и простыни с коек и затыкайте вентиляционные люки на полу! Мы все бросились к стенам и начали неистово раздевать постели. Мы швыряли тяжелые одеяла и простыни на решетки, пытаясь сдержать поток газа. Но всё было тщетно. Давление, с которым газ нагнетался в комнату, было слишком велико. Несмотря на все наши усилия, газ просачивался в камеру, заполняя воздух вокруг нас. Люди начали кашлять и задыхаться. Они метались по комнате во всех направлениях, пытаясь спастись от газовой атаки. Мы были обречены подохнуть, как крысы в мышеловке.


— Закройте лица мокрыми тряпками! — крикнул один из мужчин, врач. Я понимал, что газ слишком силен для этого и мокрая ткань ничего не остановит, но люди немедленно бросились к раковинам, душам и даже унитазам. Они обматывали головы мокрыми полотенцами, салфетками, рубашками. Когда они начали бродить по комнате с этими свертками на головах, место стало напоминать жуткую съемочную площадку научно-фантастического фильма, полную безликих существ. Зрелище было леденящим душу.


И мокрые тряпки не помогали. Люди судорожно хватали ртом воздух и стонали от боли. Я повалился на холодный стальной пол, надеясь, что газ быстро поднимется к потолку. Я надолго задерживал дыхание, а затем делал короткие, резкие вдохи.


Я видел, что некоторые мужчины уже рухнули на пол, и гадал, живы ли они. Одним из тех, кто лежал неподвижно, был Мигель — тот самый человек, с чьей женой и детьми я разговаривал днем. Я вспомнил их и с горечью осознал: моё предсказание о том, что Мигель вернется домой в гробу, сбывается. Только я не предполагал, что метод будет тем же самым, который Гитлер использовал против евреев.


Всё больше людей падали и корчились в агонии. Они походили на грешников из Дантова ада. Их крики пронзали воздух. Это были настоящие сумерки богов. Наконец и я вдохнул первую порцию газа; тело тут же отозвалось дурнотой и тошнотой. Я снова задержал дыхание. По запаху я понял, что это не цианид, как я ожидал. Но это мало утешало. Существует множество газов, способных убить человека, и можно было не сомневаться, что Руис и его подручные выбрали один из них. Я прикинул, что нам осталось минут десять.


Большинство из двадцати трех человек уже лежали на полу без движения. Я не так сильно беспокоился за свою жизнь — это риск, на который идешь, становясь агентом. Рано или поздно тебя всё равно достанут. Мало кто из агентов доживает до глубокой старости. Но эти люди были другими — всего лишь пешками в игре Руиса. Они были виновны лишь в своем идеализме, который в извращенном воображении Руиса стал самым тяжким преступлением. Я думал об их семьях, о той боли, которую причиняет им Руис; я думал о тех, кого он убил при взрывах и похищениях, и о тех, кого он может уничтожить своим ядерным оружием. Что заставляет человека — богатого, культурного, красивого, титулованного — так жаждать власти, что он не остановится ни перед чем? Кажется, я никогда не желал убить человека так сильно, как хотел убить Руиса.


Когда я открыл глаза, газ обжег их. В камере воцарилась полная тишина. Все тела, что только что метались и царапали стены, замерли. Это было похоже на стоп-кадр в кино. Движение прекратилось. Очевидно, я был последним в комнате, кто еще оставался в сознании. Мне удавалось держаться дольше других благодаря подготовке к подобным ситуациям. Но тренировки могут контролировать человеческий организм лишь до определенного предела. Я больше не мог сопротивляться. Казалось, в легкие вонзаются кинжалы, заставляя меня глотнуть воздуха.


Я вдохнул. Почувствовал, как едкий газ проникает в ноздри, а затем в легкие. Ощущение было такое, будто моё тело растворяется. Последней моей мыслью была Пилар: где она? Почему не спасла меня? Неужели я был прав насчет неё с самого начала? Неужели она двойной агент? А потом я провалился в небытие.


Глава двенадцатая


— Ник... Ник? — я услышал тихий голос Пилар. Она всё-таки спасла меня? Я открыл глаза и увидел её прекрасное лицо, сейчас напряженное от тревоги. — Ник, я думала, ты никогда не очнешься, — сказала она и поцеловала меня в губы. Я огляделся. Мы были в незнакомой и очень странной комнате. Одна из желтых оштукатуренных стен была причудливо изогнута; ни окон, ни дверей, кроме одной. Помещение было пустым, если не считать телевизора в нише. Я лежал на боку на плиточном полу и понял, что мои руки крепко связаны за спиной толстой веревкой. Запястья Пилар тоже были связаны. Откуда-то издалека доносилась музыка, казавшаяся смутно знакомой.


— Где мы? Что произошло? — спросил я. — Не знаю. Я очнулась... — Пилар пожала плечами. — Не знаю, как давно. Кажется, я сижу здесь уже целую вечность. — Эта музыка, — сказал я, — она мне до боли знакома. Теперь я мог различить оркестровку и голос сопрано, поющий на немецком. — Они крутят её с тех пор, как я пришла в себя. Один и тот же отрывок снова и снова, — сказала Пилар. Внезапно я понял. Это была финальная ария Изольды, её плач над телом мертвого возлюбленного из оперы Вагнера «Тристан и Изольда». Я сказал об этом Пилар.


— Ну конечно, — ответила она. — Я должна была сама догадаться. Музыка прекрасная, но лучше бы они её выключили. Я устала слушать одно и то же. Ария продолжала повторяться, пока мы с Пилар обменивались рассказами. Я поведал ей о своей разведке в подземном штабе Руиса, о запасах ядерного оружия, о предательстве генерала Родригеса, о пленниках и о речи Руиса, за которой последовал кошмар в газовой камере. — Видимо, я ошибся насчет ядовитого газа, — заметил я. — Его силы хватило лишь на то, чтобы вырубить меня на время. Но нет сомнений, что нас хотели заставить поверить в то, что он смертелен — одна из садистских игр Руиса и Родригеса. — Мне, похоже, повезло больше, — сказала Пилар. — Меня усыпили уколом. — Она показала след от иглы на правом предплечье.


Пока я был под землей, у Пилар возникли свои трудности. Когда концерт Баха закончился, она, конечно, заметила моё отсутствие. Она не знала, что делать: идти на ужин и надеяться, что Руис не заметит моего отсутствия, или попытаться уйти под благовидным предлогом и искать меня. Оказалось, впрочем, что решение принимала не она. Когда они с Руисом выходили из музыкального зала, к ней подошел пучеглазый дворецкий и сообщил, что её просят к телефону. Решив, что это могу быть я или Лорка, Пилар поднялась в свою спальню. Там её встретили люди Руиса. Ей связали руки и заткнули рот кляпом. Около полутора часов спустя, видимо, закончив ужин и попрощавшись с гостями, граф Руис пришел к ней. Он выслал охрану и вынул кляп. Руис прямо заявил Пилар, что давно подозревал в ней агента и знал, что она в его доме ради шпионажа. Затем он разразился политической тирадой, очень похожей на ту, что слышал я.


Кроме того, Руис издевался над Пилар, поминая её «слабовольного либерала-мужа» и её «отношения» с этим «вмешивающимся не в свои дела свином Ником Картером». Руис долго разглагольствовал о том, что она отказалась выйти за него замуж, и заявил, что отныне она полностью в его власти. В какой-то момент Пилар испугалась, что он изнасилует её прямо там — из мести и из-за своего давно подавляемого желания, но Руис этого не сделал. — Руис всегда остается джентльменом, — саркастически заметила Пилар.


Когда она спросила, что он сделал со мной, он лишь ответил, что мы оба получим по заслугам, и ушел. Примерно через час в комнату вошел человек в белом халате (тот самый, которого я запер в шкафу?) и сделал ей укол. Очнулась она уже здесь.


Я гадал, зачем Руис снова свел нас вместе. И где мы находимся? Если мы всё еще в поместье Руиса, почему Лорка не прислал группу захвата для обыска, как обещал? Наверняка уже утро. Я заметил, что музыка Вагнера вдали стихла. Внезапно включился телевизор в нише. Этот аппарат, как и те, что были в камере, явно управлялся дистанционно. Экран заполнило лицо генерала Родригеса. Пилар ахнула. Генерал давал интервью международной группе журналистов о своем «побеге» от «Эль Группо» сегодня утром. (Это дало нам представление о том, сколько времени мы провели в отключке). Маститые журналисты явно были в восторге от генерала; один эксперт назвал его «нашим новым национальным героем», и остальные, похоже, были согласны. Родригес расписывал свой стоицизм и отказ сломаться в «плену». Отвечая на вопрос о пытках, он указал на длинный красный порез на щеке — тот самый, который я нанес ему прошлой ночью — как на пример «садистских методов» «Эль Группо Фебреро».


Во второй части этого экстренного выпуска новостей седовласый комментатор объявил, что сейчас зрителям покажут эксклюзивные кадры с места «заточения» генерала Родригеса, которые станция только что получила. Мы также должны были услышать о «поразительно героической» миссии Родригеса, совершенной сегодня днем.


Мы с Пилар переглянулись и вскинули брови. Что это еще за «поразительно героическая миссия»?


Картинка на экране сменилась: человек в тренчкоте держал микрофон, стоя в поле рядом с чем-то, напоминающим разбомбленную асьенду. На заднем плане люди в армейской форме выносили из-под обломков обгоревшие трупы и укладывали их на носилки. Комментатор елейным голосом объяснял, что это — убежище к югу от Барселоны, где генерал Родригес провел мучительную, полную террора неделю в плену у «Эль Группо Фебреро».


— Тела, которые вы видите на заднем плане, — радостно объявил репортер, — это останки злодеев, похитивших и пытавшихся убить генерала Родригеса.


Комментатор с мелодраматическими подробностями описывал, как генерал Родригес, сбежав от похитителей, вернулся к асьенде во главе батальона армейских офицеров. Солдаты осадили здание. Когда революционеры внутри отказались сдаться, Родригес приказал разбомбить логово. «Штаб-квартира» «Эль Группо» была уничтожена. Вместе со всеми, кто был внутри.


Я знал, кто были те люди в асьенде. И я знал, почему они не вышли и почему «отказались» сдаться. Они не могли сдаться, потому что всё еще были без сознания от газа, который Руис закачал им в легкие. Я знал, что эти трупы принадлежали Гарсии, Эстебану и другим мужчинам, с которыми я был в камере Руиса. Руис и Родригес перевезли похищенных ими людей в эту асьенду, чтобы сделать из них «сидячих уток» для расстрела. Весь этот репортаж был сплошным надругательством. Я не мог поверить, что Руису и Родригесу удается провернуть эту лицемерную и лживую схему, но, очевидно, так оно и было. Я взглянул на Пилар. По её щекам катились слезы. Я взял её за руку.


— Поверить не могу, что знала Хуана Руиса столько лет, — тихо сказала Пилар, — и ни разу не заподозрила глубины его безумия.


Программа вернулась к седовласому комментатору в студии. Он завершил выпуск словами о том, что сегодня главная ветвь террористической организации была повержена благодаря героизму генерала Родригеса. Однако правительство полагало, что на свободе еще остаются члены «Эль Группо Фебреро», и опасалось, что анархисты нанесут новый удар в отместку за гибель своих соратников. На этом телевизор выключился.


О да, «Эль Группо Фебреро» нанесет удар, еще какой! Прежде чем мы с Пилар успели обсудить эти ужасающие новости — ложь, созданную Руисом и Родригесом и принятую СМИ, — дверь открылась. В комнату вошел граф Руис во фраке и белом галстуке. Он улыбнулся нам приторно-сладкой улыбкой победителя. Руис пришел похвастаться, и он говорил кратко и по существу. Сначала он поглумился над успехом «побега» Родригеса и его «героического возвращения», как издевательски выразился сам граф. Затем Руис изложил свои дальнейшие планы. Король, которого Руис так ненавидел, и весь кабинет министров погибнут сегодня ночью — Руис заверил нас в этом. Естественно, поздно вечером от «Эль Группо Фебреро» поступит новое коммюнике, в котором они возьмут на себя ответственность за эти смерти.


После ликвидации правительства, когда страна погрузится в полный хаос и неразбериху, генерал Родригес выйдет вперед и предложит сформировать новое правительство. Руис не сомневался: поскольку генерал Родригес теперь национальный герой номер один, вся страна покорно пойдет за ним. Первым делом Родригеса на посту главы государства станет объявление военного положения, что даст ему неограниченную власть. Руис, разумеется, будет силой за троном — или, в данном случае, силой за спиной диктатора.


Если кто-то возразит против захвата власти Родригесом и Руисом, у Руиса есть запасы оружия, чтобы поддержать переворот. Руис мрачно намекнул, что поддерживает связь с фашистскими лидерами в других западных демократиях и сделает всё возможное, чтобы помочь им прийти к власти. Фантазии Руиса простирались далеко за пределы правления Испанией. Он надеялся взять под контроль всю Западную Европу. Это был безумный план, и сомнительно, что он когда-либо сработал бы, и всё же... посмотрите, как далеко Руис уже продвинулся в достижении своих целей.


Перед уходом Руис сообщил со своим обычным сарказмом, что Рамон Лорка смещен с поста главы испанской разведки. Генерал Родригес публично обвинил Лорку в провале дела «Эль Группо», и полномочия Лорки приостановлены до завершения расследования.


Руис добавил, что ему «искренне грустно» сообщать нам с Пилар, что через двадцать минут мы станем новыми жертвами «Эль Группо Фебреро». По его словам, ему будет особенно не хватать своей старой подруги, графини Гальдос. На этой «оптимистичной» ноте он развернулся и вышел из комнаты.


Я понимал, что нам с Пилар нужно найти способ выбраться отсюда, прежде чем мы станем очередными пешками — и трупами — в игре Руиса. Но как? У меня больше не было ни «люгера», ни стилета: люди Руиса об этом позаботились. Однако Пилар сказала, что у нее под платьем есть кинжал, закрепленный подвязкой на правом бедре. Если бы я смог его достать, мы, вероятно, разрезали бы веревки. Это было бы началом.


Мы встали — Пилар спиной ко мне — и я водил связанными руками по её телу, пока не нащупал металл под шелком платья. Сквозь ткань я обхватил пальцами рукоять кинжала. Я начал медленно вытаскивать его из подвязки, стараясь не сдвинуть ножны, чтобы не порезать ногу Пилар. После минуты сосредоточенных усилий мне удалось освободить кинжал. Я опустился на колени и вытащил его из-под её платья. Затем я снова встал, и руки Пилар сняли с него ножны.


— Теперь повернись, — сказал я, — и поднеси руки к кинжалу. Пилар сделала, как я просил, и я начал перепиливать веревки на её руках. Наконец, спустя вечность, я почувствовал, как веревка поддается, и последним движением перерезал её. Пилар высвободила руки и забрала у меня кинжал. Через пару минут она освободила и мои руки.


— Так, — сказал я, — если они не планируют взорвать нас прямо в этой комнате (в чем я сомневаюсь), то люди Руиса скоро придут за нами. Руис сказал «через двадцать минут», и пятнадцать уже наверняка прошло. У меня есть способ вытащить нас отсюда. Я расстегнул брюки и отклеил от верхней части бедра «Гуго» — крошечную бомбу. — Это, — сказал я, показывая оружие Пилар, — газовая бомба. В отличие от газа в камере Руиса, газ в этой штучке смертелен. Один вдох — и тебя нет. Как только люди Руиса войдут в дверь, я брошу её. Она убьет их за секунды. Нам придется задержать дыхание и бежать отсюда со всех ног.


Ждать пришлось недолго. Я услышал шаги. Замок щелкнул. В дверь вошли трое громил в синих рабочих рубашках. — Сейчас, — шепнул я Пилар. Я бросил бомбу, и она взорвалась прямо на груди самого высокого из людей Руиса. Он рухнул, и двое других тут же последовали за ним на пол. Мы с Пилар перепрыгнули через тела и выбежали в большую спальню, затем через коридор и вниз по винтовой лестнице.


— Всё, — сказал я у подножия лестницы, — теперь можно дышать. Мы оба жадно глотали кислород. Мы оказались в роскошно обставленной гостиной, отличительной чертой которой были причудливо изогнутые и украшенные стены. Я понял, что мы находимся в одной из знаменитых квартир, спроектированных Гауди в центре Барселоны. Огромное окно выходило на город, и сквозь него я видел, что уже наступила ночь.


На столе посреди комнаты лежало электронное оборудование, которое меня заинтересовало. Очень заинтересовало. Я узнал крошечный компьютер, металлические детали и провода — всё это использовалось для сборки бомб. Рядом на столе стоял проигрыватель и запись «Тристана и Изольды», которую мы с Пилар слышали раньше.


— Похоже, Руис и его люди собирали бомбу с акустическим управлением, — сказал я Пилар. — Кажется, они сделали нечто, что срабатывает от определенной ноты в этой арии, скорее всего, от самой высокой. — Боже мой, Ник! — воскликнула Пилар. — Сегодня в Национальном оперном театре Мадрида гала-представление «Тристана и Изольды». Там будут Король и Королева. Вот о чем говорил Руис, когда обещал убить Короля сегодня ночью. Весь кабинет министров тоже будет там. Руис был во фраке, потому что поехал в оперу закладывать бомбу! — Во сколько начинается опера? — В восемь. Я взглянул на часы на стене. Было 8:30. Это означало, что предупреждать Короля и министров заранее уже поздно — они давно уехали в театр. Я не мог позвонить Лорке в Мадрид, потому что его сегодня уволили. А рисковать, разговаривая с кем-то другим из службы безопасности, я не хотел — Руис мог уже внедрить туда своих людей. «Смерть Изольды» (Liebestod) — ария, которая должна взорвать бомбу, — звучит только в самом конце третьего акта. Мы с Пилар могли успеть в Мадрид, чтобы предотвратить взрыв.


— Нам нужно туда попасть, Пилар. Ты знаешь кого-нибудь, кто может быстро нас довезти? Она сказала, что знает человека с вертолетом, который, вероятно, согласится, и ушла в конец коридора позвонить. Когда она вернулась, то кивнула: вертолет будет.


Мы поймали такси и через несколько минут были у ближайшего небоскреба. На крыше здания друг Пилар уже завел двигатели вертолета. Мы прыгнули на борт, и машина поднялась в ночное небо. Пока мы летели над мирными испанскими землями, друг Пилар — крупный угрюмый мужчина лет под пятьдесят — протянул нам два «люгера», которые захватил с собой. — Подумал, они могут вам понадобиться, — сказал он. Пилар просто ответила: — Да. Понадобятся.


Глава тринадцатая


Три четверти часа спустя мы вышли из такси и взлетели по широкой мраморной лестнице Национального оперного театра. В вестибюле Пилар улыбнулась служителям; те бросали на нас любопытные взгляды, удивляясь, должно быть, тому, что мы решили явиться на оперу так поздно. Вид у нас тоже был слегка потрепанный, но, по крайней мере, одеты мы были подобающим случаю образом: на мне всё еще был смокинг, а на Пилар — то самое белое шелковое вечернее платье, в котором она была накануне.


— На каком моменте сейчас опера? — спросила Пилар у капельдинера, когда мы пересекали большой променад. — Подходит к концу второй акт, мадам, но вы не можете войти без билетов. — Я графиня Гальдос, — ответила Пилар, — и я содержу здесь ложу круглый год. И я намерена воспользоваться ею сегодня. Мы поспешили вверх по лестнице к ложам, пока растерянный служитель что-то лепетал нам в спину, извиняясь. Внутри ложи Пилар мы достали бинокли и принялись сканировать праздничную публику, надеясь высмотреть Родригеса или Руиса. Но тщетно. Свет был погашен, а того сияния, что отбрасывала сцена, было недостаточно, чтобы различить лица в зале. Я знал, что Родригес и Руис должны быть где-то здесь, но нам придется ждать антракта после второго акта, чтобы выяснить, где именно. Я слушал величественную пульсацию музыки Вагнера и пытался сосредоточиться на мифических фигурах, залитых синим светом и двигавшихся по сцене, но не мог.


— У Руиса есть здесь ложа? — спросил я Пилар. — Нет, в оперный сезон он обычно живет в Барселоне. — Проклятье. Значит, придется ждать, пока дадут свет, и выискивать его в толпе.


Наконец Тристан и Изольда закончили свой дуэт, и занавес опустился. Зал взорвался неистовыми аплодисментами, певцы вышли на поклон. Мужчины из первого ряда бросали розы женщине, певшей партию Изольды, и когда певцы скрылись за занавесом, публика потребовала их еще раз. Артисты снова вышли на авансцену.


— О боже! — воскликнула Пилар, хватая меня за руку. — Смотри вверх, Ник. Вспыхнул белый прожектор, осветив драпированную золотом и малиновым бархатом королевскую ложу. Там стояли король и королева Испании, улыбаясь и помахивая певцам, которые ответили на королевское приветствие особенно глубокими поклонами. Вместе с монархами в просторной ложе находились высокопоставленные лица — вероятно, те самые члены кабинета министров, что должны были посетить гала-концерт. А по левую руку от королевы стоял наш «национальный герой», генерал Родригес. Он был в полной парадной форме, и когда толпа увидела его, внимание переключилось с певцов на него. Залу аплодировал Родригесу. Когда он отдал честь в знак благодарности, ему устроили долгую, непрекращающуюся овацию — даже более громкую, чем ту, что досталась артистам. У меня сердце упало.


Когда в зале зажгли свет, я заметил, что Родригес о чем-то говорит с королевой. Он склонился к ней в извиняющейся позе. Похоже, он отпрашивался, несомненно, ссылаясь на недомогание или усталость после недавнего «плена». Бомба должна была сработать в следующем акте, и Родригес — да и Руис тоже — к моменту взрыва должны были быть уже далеко от театра. Мне нужно было добраться до Родригеса до того, как он покинет здание. Я должен был любым способом заставить его сказать, где они с Руисом спрятали бомбу.


Королевская ложа находилась почти точно напротив ложи Пилар в этом огромном ярусе, изогнутом подковой. Мы с Пилар выскочили в коридор, чтобы пробраться на другую сторону. К сожалению, мы не успели опередить толпу. Как только зажегся свет, группы элегантно одетых мужчин и женщин хлынули в коридор. Началось благопристойное столпотворение в сторону буфета, расположенного как раз посередине яруса. Мы пробивались плечами мимо мужчин в смокингах и дам в лучших шелках и шифонах.


Прием, который нам оказывали эти представители высшего общества, не был радушным. Один мужчина пригрозил сбить меня с ног, когда я случайно задел его жену, а другой схватил Пилар за руку после того, как она оттолкнула его со своего пути. Она нанесла ему резкий удар по шее, и тот сразу её отпустил. По толпе пронесся шокированный шепот. Они явно не могли понять, почему красавица в вечернем платье и мужчина в смокинге несутся по опере так, словно бегут марафон. Двое билетеров попытались нас задержать, но мы оттолкнули их и продолжили путь.


Когда мы достигли коридора возле королевской ложи, я оглядел толпящихся людей. К счастью, я был выше большинства мужчин и смог разглядеть в отдалении фигуру Родригеса в форме. Он выходил через дверь в конце коридора. — Куда ведет эта дверь? — спросил я Пилар. Она ответила, что там лестница на верхние уровни театра. Это, скорее всего, означало, что генерал Родригес собирается сбежать через крышу.


— Иди за ним, — сказала Пилар, — а я попробую найти короля и королеву и убедить их немедленно покинуть оперу. Я проложил себе путь локтями сквозь очередную группу театралов, а Пилар отправилась на поиски королевской семьи. Открыв дверь, я обнаружил, что лестница наверх тоже кишит людьми. Все они спускались вниз, и пробираться сквозь них было крайне тяжело. Затем я увидел Родригеса выше на ступенях; он тоже прокладывал путь сквозь массу людей. Толпа замедлила его, и я начал настигать его. Он, видимо, не слишком торопился, не зная, что я иду по пятам.


— Стой, Родригес! (Alto Rodriguez!) — крикнул я ему. Я выхватил из-под пиджака «люгер», который дал нам друг Пилар. Родригес обернулся, выискивая меня глазами в толпе. — Я здесь, Родригес! (Aqui Rodriguez!) — сказал я, целясь из пистолета. Увидев меня, он сжал челюсти, развернулся и бросился вверх по лестнице, удвоив темп и отчаянно расталкивая людей. Я не мог стрелять. Я не хотел рисковать жизнью случайных прохожих, да и толку от мертвого Родригеса было мало — мне нужна была информация. Я лишь хотел остановить его угрозой оружия. К сожалению, пистолет его не убедил. Зато вид оружия вызвал волну испуганного шепота, вокруг меня запестрели искаженные ужасом лица. Люди, решив, видимо, не перечить сумасшедшему (мне), поспешно расступались. Пожалуй, стоило достать «люгер» раньше — так было бы проще пробираться сквозь толпу.


К тому времени, как я преодолел последний поворот лестницы и толпа поредела, я снова потерял Родригеса из виду. Наверху была дверь, которая должна была вести на крышу. Я толкнул её, но она не поддалась. Похоже, Родригес запер её снаружи. Верхняя площадка была довольно узкой, разбежаться было негде, но мне пришлось приложить все силы, чтобы вышибить эту дверь. Я отошел назад насколько позволяло место, рванулся вперед и всем весом обрушился на тяжелые деревянные панели. Я почувствовал, что дверь слегка подалась наружу от удара, но не открылась. Я ударил плечом еще раз. Снова стоит как вкопанная. В третий раз я вложил каждую унцию своей силы в бросок. В момент удара я услышал треск древесины — панели начали отделяться от петель. Но она всё еще держалась. Четвертая атака сделала свое дело. Дверь вылетела с петель, и я шагнул на куполообразную крышу оперного театра. Генерала Родригеса нигде не было видно.


Мои ноги захрустели по гравию, когда я обходил сложный стеклянно-стальной купол, венчавший центр крыши. Я не слышал ни голосов, ни шагов. Но когда я обогнул купол с южной стороны, я увидел генерала Родригеса и графа Руиса — они стояли у самого южного края крыши. Они смотрели на город, стоя ко мне спиной. Руис, вероятно, закладывал бомбу, пока Родригес был с королем и королевой, купаясь в лучах народной славы.


Затем я увидел то, на что они смотрели. С юга к крыше на низкой высоте приближался четырехместный вертолет. Огни были выключены, чтобы не привлекать внимания. Так вот как они собирались бежать! Они оставят здесь бомбу, улетят с крыши, и когда певица возьмет ту самую высокую ноту, а взрыв разнесет театр и практически всё правительство Испании, они будут уже за много миль отсюда.


Ну уж нет, если я могу этому помешать. Мне нужно было сбить вертолет до того, как он сядет и заберет их. Если Родригес и Руис увидят, что они заперты в оперном театре вместе со всеми нами и бомба вот-вот взорвется, они могут сломаться и выдать её местонахождение. Но сбить вертолет было непросто. Я знал, что у меня будет только один выстрел. Как только Руис и Родригес услышат звук, они откроют огонь по мне, и тогда мне придется только и делать, что уворачиваться от пуль. К тому же из-за выключенных огней прицелиться было крайне сложно. Мне нужно было попасть точно в топливный бак с одного выстрела, иначе всё пойдет прахом. Я дюйм за дюймом продвигался по южной стороне купола, приближаясь к Родригесу, Руису и вертолету.


Хитрость заключалась в том, чтобы дождаться момента, когда вертолет будет достаточно близко для прицеливания, но не слишком близко к зданию. Если затянуть, машина рухнет на крышу театра и причинит не меньше вреда, чем сама бомба. Время решало всё. Я подобрался еще ближе к краю крыши, когда вертолет подлетел совсем близко. Сейчас. Я прицелился из «люгера», рассчитывая точный угол полета и скорость машины относительно этого угла.


Я услышал, как пуля пробила металл, и через секунды вертолет превратился в бушующее облако оранжево-желтого пламени. Обломки металла посыпались с неба, некоторые упали в нескольких футах от театра. Я услышал, как основная масса машины рухнула на землю где-то неподалеку, но достаточно далеко, чтобы не представлять опасности для здания. Реакция Родригеса и Руиса была не такой, как я ожидал. Возможно, они не сразу поняли, что крушение вызвано выстрелом. Они стояли неподвижно, как статуи, завороженные зрелищем гибели своего единственного пути к спасению.


Они все еще стояли ко мне спиной. Я крикнул им: — Руки за голову! Вы на мушке! Оба вздрогнули от звука моего голоса. На секунду мне показалось, что Родригес сейчас просто рухнет с крыши. Но они подняли руки, как я и требовал. — Теперь медленно разворачивайтесь. Лица, которые они обратили ко мне, пылали яростью и разочарованием. — Ты проклятый дурак, Картер! — истерически закричал Родригес. — Теперь ты убьешь нас всех! — Не убью, если скажешь, где бомба. Третий акт оперы уже начался, и времени до взрыва осталось совсем немного, верно? — Она в пустой ложе на первом ярусе... — нервно начал Родригес. — Заткнись, ублюдок! — взревел Руис, пытаясь остановить Родригеса.


Но генерал Родригес не был храбрецом. — Она в семнадцатой ложе справа, — выпалил он. Руис осыпал Родригеса градом проклятий, его голос сорвался на яростный крик. — Тупой выродок! — орал он. — Свинья! Ты пытаешься разрушить план, над которым я работал годами! Ты мешаешь мне править этой страной! Он окончательно потерял рассудок. Родригес стоял онемев от этой брани, и прежде чем я успел сообразить, что происходит, Руис выхватил пистолет и выстрелил в Родригеса. Я выбил пулей пистолет из руки Руиса, прежде чем он успел выстрелить снова, но его первая пуля попала в цель: тело генерала рухнуло на гравий. Сквозь мундир просочилась кровь, он тяжело и прерывисто задышал.


Руис бросился бежать через крышу. Я выстрелил, но ему удалось уклониться. К тому времени, как я выстрелил второй раз, он скрылся за стеклянным куполом. Я бросился вдогонку и услышал обмен выстрелами. Стекло разлетелось вдребезги — пуля попала в одну из панелей купола. У Руиса, должно быть, был второй пистолет, но в кого он стрелял?


— Ник! — это был голос Пилар. — Я здесь! Она выбежала из-за купола с пистолетом в руке. Увидев лежащего Родригеса, она замерла. — Слава богу, Ник. Когда я поднялась и увидела Руиса, бегущего по крыше, я подумала, что ты мертв. — Ты в порядке? — Да. Ты узнал, где бомба? — Да. — Тогда скорее вниз. Я не смогла прорваться через охрану к королю и королеве. Оказывается, Родригес распускал сплетни не только о Лорке. Никто и слушать меня не захотел. — Родригес больше не будет распускать сплетни, — сказал я, глядя на тело, которое теперь стало трупом. — Ты видела, куда делся Руис? — Да, на крыше есть другой выход, он ведет за кулисы. Похоже, он направился туда. — Хорошо, — сказал я Пилар. — Попробуй найти его, а я займусь бомбой. Родригес сказал, она в одной из лож.


Я бросился к выходу с крыши и понесся вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Когда я достиг верхнего яруса, я уже слышал драматическое крещендо «Смерти Изольды» (Liebestod) — двадцатиминутной арии, которую Изольда поет над телом Тристана. Музыка уже начала нарастать к своей кульминации, а значит, у меня оставалось совсем мало времени — от силы минут пять, чтобы найти бомбу и вынести её из здания. Как только Изольда возьмет свою самую высокую ноту, ставшую пиком арии, бомба с акустическим детонатором взорвется.


После бесчисленного количества ступеней я наконец добрался до большого яруса. Я бежал по коридору, следя за номерами, пока не долетел до ложи номер семнадцать-справа. Капельдинер с вытянутым лицом, редеющими волосами и в толстых очках в испуге вскочил со стула, когда я промчался мимо. — Эй! — крикнул он мне вслед. Он уже висел у меня на пятках, когда я ворвался в ложу, указанную Родригесом. — Сударь! — закричал капельдинер. — Это частная ложа, вам нельзя сюда входить! Я уже вовсю обыскивал пустую ложу. Я переворачивал один обитый плюшем стул в стиле Людовика XIV за другим, проверяя, нет ли под ними бомбы. — Сударь, — продолжал капельдинер, наблюдая, как я швыряю мебель, — вы не имеете права! Вы знаете, что это государственное имущество? Прекратите! Это возмутительно! Игнорируя его, я сорвал тяжелые бархатные драпировки по бокам ложи. За ними не было ничего, кроме стен, давно требующих покраски. — Сударь... — капельдинер начал снова, его голос становился всё более негодующим. Он начинал действовать мне на нервы. Я выхватил «люгер» и повел им в его сторону. Его лицо побелело, и, бормоча что-то о вызове охраны, он попятился из комнаты. Я метнулся к краю ложи и проверил пространство под позолоченным барьером. Ничего, кроме пыли и засохших комков жевательной резинки. Видимо, у высшего общества тоже есть вредные привычки.


Перегнувшись через перила, я увидел, что моя ложа находится всего в двух пролетах от королевской. Руис явно не хотел рисковать, желая наверняка прикончить человека, которого так ненавидел. Даже если бы случилось чудо и взрыв не уничтожил всех в театре, он совершенно точно накрыл бы короля и его министров. Плач Изольды по Тристану становился всё громче и напряженнее. Финал был близок. Где, черт возьми, в театральной ложе может быть бомба, если не под стульями, не за шторами и не под перилами? Мне пришла в голову мысль попытаться остановить оперу. Я мог бы закричать певице, чтобы она замолчала, пригрозить ей «люгером», если придется. А если она не остановится... мне пришлось бы выстрелить в неё. Мне претила эта мысль, но политически и даже статистически это было единственное возможное действие. Одна невинная смерть в обмен на сотни, а возможно, и тысячи жизней, и спасение всего испанского правительства.


Я снова поднял «люгер». И тут я заметил богато украшенную мраморную колонну в углу ложи. Что-то в ней было не так: она не доходила до самого потолка на несколько дюймов. Подойдя ближе, я увидел, что это вовсе не мрамор, а дерево, искусно расписанное под него. Одним яростным ударом каратиста я проломил дерево у основания колонны. Второй удар расширил отверстие. Я засунул руку внутрь. Пальцы коснулись чего-то твердого, завернутого в бумагу. Я подтянул сверток к отверстию и вытащил его наружу. Сомнений не было — это бомба: небольшой куб в коричневой обертке.


Но я боялся, что нашел её слишком поздно. Музыка превратилась в грохочущий океан оркестровых звуков, а ноты певицы уже были пронзительными — человеческий голос редко забирается выше. С пакетом в руках я выскочил из ложи — и угодил прямо в объятия двух охранников театра. Рядом стоял тот самый капельдинер с самодовольным видом на бледном лице. — Это он! — ткнул он пальцем, и охранники схватили меня за руки. — В этом пакете бомба! — заорал я, пытаясь перекричать оглушительную музыку. — Если вы сейчас же меня не отпустите, мы все взлетим на воздух! Это дело рук «Эль Группо Фебреро», они хотят убить короля! Должно быть, они услышали меня сквозь музыку и, что важнее, поверили. Возможно, сработало кодовое слово: «Эль Группо Фебреро». Они разжали руки. Капельдинер тоже услышал — он вжался в стену, на его лице застыла смесь ужаса и неловкости.


Я бросился к ближайшему окну. Это была сложная рама с тонкими переплетами; я швырнул бомбу сквозь стекло всего за несколько секунд до того, как Изольда взяла свою смертоносную ноту. Пакет пролетел по воздуху и упал на траву в небольшом парке рядом с театром — вне зоны акустической досягаемости. Я успел. А сопрано взяла свою высокую ноту.


Теперь мне нужно было найти Руиса и Пилар. Но охранники театра уже обступили меня, явно готовясь снова наброситься. — Я из испанской разведки, — отрезал я, надеясь, что это заставит их убрать лапы. — Вы здесь с генералом Родригесом? — подозрительно прищурился один из них. — Генерал Родригес на крыше, — сказал я. — Он мертв. Прежде чем они успели опомниться и закрыть рты, я скрылся в коридоре.


За кулисами, в левом крыле сцены, я увидел группу актеров и рабочих, столпившихся вокруг лежащей на полу фигуры. Подойдя ближе, я заметил подол белого атласного платья. Это была Пилар! Сердце подпрыгнуло к самому горлу, когда я начал проталкиваться сквозь толпу. Юбка её белого платья была в пятнах крови. Она была бледна и едва сдерживала слезы, но она была жива. Рядом с ней уже был театральный врач. Я опустился на колени и взял её за руку. — Пилар, что случилось? — Пустяки, Ник, — ответила она, хотя было видно, что ей очень больно. — Руис выстрелил мне в бедро, когда я преследовала его по лестнице с крыши. Я шла за ним, сколько могла, но в конце концов нога просто отказала. Я не смогла его догнать. Но это лишь поверхностная рана. Со мной всё будет в порядке. Врач кивнул, подтверждая её слова. — Куда он пошел, Пилар? — Туда, вверх, — она указала на узкую железную лестницу справа от нас. Кто-то из стоявших рядом добавил, что лестница ведет к складским помещениям над сценой, где хранятся декорации и задники. Попав туда, спуститься можно было только тем же путем. Значит, Руис в ловушке. Я приказал администратору сцены поставить нескольких охранников у подножия лестницы. Если со мной что-то случится, они должны пристрелить Руиса, как только он начнет спускаться.


— Ник, — окликнула меня Пилар. — Руис безоружен. Я выбила пистолет у него из рук, когда он лез по лестнице. — Хорошо, — сказал я. — Значит, подеремся по-мужски. Я бросил свой пистолет на пол и наклонился поцеловать Пилар.


Затем я начал подъем по металлической лестнице. Это был финал: либо я убью графа Руиса сейчас, либо он убьет меня. Родригеса больше нет, а со смертью Руиса «Эль Группо Фебреро» прекратит свое существование. Его люди были наемными преступниками и разочарованными психопатами. Оставшись без лидера, денег и ресурсов Руиса, они просто разбегутся.


Добравшись до верха, я оказался в огромном помещении. Четвертой стены здесь не было; вместо неё шло стальное ограждение, у которого обрывался деревянный настил. За перилами виднелись ряды софитов и технические мостки над сценой. По ту сторону перил висели толстые канаты, на которых спускали декорации. Единственным источником света были далекие огни рампы. Финальная сцена «Тристана и Изольды» играется в приглушенном синем свете. Здесь, наверху, этот свет был еще тусклее, и канаты у ограждения отбрасывали жуткие тени на пол.


Огромные панели — задники для разных опер — были прислонены к стенам. Повсюду были разбросаны массивные конструкции: деревенские трактиры, таверны и пещеры, которые внизу выглядели настоящими. Руис мог прятаться за любым из них. Тут и там лежал мелкий реквизит: веер «Дамы с камелиями», кинжал Отелло, рогатые шлемы валькирий. Я медленно двинулся к центру зала, не сводя глаз с теней. Я стоял у фасада «дворца эпохи Возрождения», сделанного из балок и папье-маше. Из темноты в конце комнаты донеслось движение. Я обернулся и начал осторожно пробираться туда, откуда шел шум. Внезапно мелькнула тень, и огромный холщовый задник на деревянной раме рухнул прямо мне на голову. Я успел отпрянуть, но деревянный край ударил меня по плечам и шее. От страшной тяжести я пошатнулся и отлетел вперед; декорация с грохотом рухнула мне под ноги. Если бы она упала прямо на меня, я был бы мертв.


Развернувшись, я увидел Руиса, бегущего на меня из темноты. В руках он держал длинное копье — одно из тех, что носят слуги в «Аиде». Острое острие было нацелено мне прямо в грудь. Я прыгнул в сторону, уклоняясь от выпада. Руис быстро развернулся и снова пошел в атаку с криком: «Я всё равно убью тебя, Картер!» Но я снова увернулся в последний момент, и наконечник копья вонзился в бутафорскую стену дворца рядом со мной. Пока Руис пытался выдернуть оружие из фальшивого здания, я зашел сзади и нанес резкий удар в солнечное сплетение, от которого он задохнулся. Я подхватил его и перебросил через голову. Он рухнул на спину на жесткий пол. Вскрикнув от боли, он, тем не менее, мгновенно вскочил на ноги.


Мы стояли лицом к лицу в центре комнаты. — Ты сделал всё, чтобы разрушить мои планы, — прошипел Руис, — но теперь я уничтожу тебя. Я всё равно одержу верх. Ты забыл, что, как только я выберусь отсюда, в моем распоряжении останется ядерное оружие. Я об этом не забывал — именно поэтому я был здесь: чтобы Руис никогда не покинул это здание. Чтобы покончить с безумцем раз и навсегда. Я бросился на него. Обхватив его за талию и сделав подсечку, я повалил его на пол. Мы какое-то время катались в пыли, пока мне наконец не удалось подмять его под себя.


Я методично бил его по красивому лицу кулаком снова и снова. Я бил его за Марию, за Педро и за тех людей, которых он держал в плену. Я бил его за всех похищенных и за тех, кто погиб от его бомб. Его нос хрустнул под моими ударами, изо рта потекла кровь. Но тут он умудрился просунуть руки между моих ног и с такой силой сжал мои яйца, что я взвыл. Его кулак врезался мне в челюсть, и от этого удара я отлетел назад.


Руис вскочил и бросился на меня. Он прыгнул всем весом мне на грудную клетку. Я услышал, как треснуло ребро или два, воздух вырвался из легких. Тяжелые армейские сапоги Руиса ударили меня в лицо. Я почувствовал вкус крови во рту. Пользуясь тем, что я на миг остался без дыхания, Руис навалился сверху, оседлал меня и прижал мои руки своими мускулистыми ногами. Затем он обхватил мою шею руками и начал душить. Над собой я видел его лицо, искаженное дьявольской усмешкой. Залитое кровью, со сломанным носом, оно больше не было красивым. Это была маска безумного демона. Из его горла вырвался истерический смех, пока он сжимал пальцы всё сильнее и сильнее. Кровь ударила мне в голову, дыхание прервалось.


Я отчаянно пытался высвободить руки из тисков его бедер. Наконец мне удалось выдернуть левую руку. Собрав все остатки сил, я ударил его. Удар пришелся чуть ниже ребер справа. Руис слегка покачнулся, и хватка на шее ослабла. Я понимал, что эта секундная слабость — мой последний шанс. Я рванулся всем телом, напрягая каждую мышцу. Моя сила пересилила его; я освободил шею и сбросил его с себя. Руис поднялся первым, пока я лежал, пытаясь отдышаться. Хватая ртом воздух, я заставил себя встать и двинулся на него.


Внезапно Руис развернулся и побежал к ограждению над сценой. Он перелез через перила, и на секунду я подумал, что он собирается прыгнуть. Но нет — он потянулся и схватился за один из тяжелых канатов. Я бросился за ним, но стоило мне добежать до края, как Руис, вцепившись в канат, оттолкнулся и выскользнул из моих рук. Он пролетел над бездной прямо над сценой оперы. Ему удалось приземлиться на узкие мостки над самым центром подмостков. Укрепившись на ногах, он отпустил канат. Стоя на мостках, он обернулся ко мне с торжествующей ухмылкой. Руис глянул вправо, и тут я понял: эти мостки ведут к правому крылу, где есть лестница вниз. Он всё-таки мог сбежать. Я уже собирался тоже прыгнуть на канате вслед за ним, но тут мне в голову пришла другая мысль.


Я метнулся обратно в центр комнаты и схватил золотой кинжал Отелло. Вернувшись к перилам, я увидел, как Руис осторожно продвигается по узким мосткам. Я окликнул его, и он повернулся ко мне, всё еще победно улыбаясь. Улыбка не успела сойти с его лица — золотой кинжал вошел точно в его злобное сердце. Кровь брызнула из груди, его тело качнулось назад и рухнуло вниз, на сцену. В тот момент, когда я посмотрел вниз, прозвучала последняя нота оперы. Настоящий труп лежал среди бутафорских тел оперных героев в самом центре сцены. И занавес опустился. Конец