# Смертельные двойники

Ник Картер

Ник Картер


Смертельные двойники


Deadly Doubles


ПЕРВАЯ ГЛАВА


Его левая рука сжимала отворот кителя. Наблюдая за ним в бинокль, я видел, как он нервно похлопывает кожаным стеком по правой ладони. Старый дуэльный шрам, идущий по диагонали чуть выше внешнего угла левого глаза к основанию левой ноздри, слегка дернулся. Где-то в комплексе завыл свисток, и рабочие побежали собираться возле штаб-квартиры.


Я взглянул на часы: 5:30.


В комплексе внизу Гюнтер Ресслер снова щелкнул концом кнута по ладони.


«Умерь свое нетерпение, Гюнтер», — подумал я. — «Это последний день твоей жизни».


Я позволил биноклю выпасть из рук. Рабочие выстраивались в ряды. Ритм кожаного кнута, раздраженно шлепавшего Ресслера по ладони, замедлился. Я чувствовал сырость джунглей, запах гнили, лучи утреннего солнца, косо падающего на мою спину и шею, каплю пота, оставляющую след на коже моих ребер. Если бы я ждал достаточно долго, я знал, что смелые насекомые, мелкие животные, птицы и, возможно, змея проберутся ко мне, стремясь рассмотреть этот большой, теплый предмет, так неподвижно лежавший на краю их джунглей, в надежде превратить его в еду. Это было не самое приятное место. И оставаться здесь надолго было небезопасно.


За исключением кого-то вроде Гюнтера Ресслера.


Он прожил в джунглях тридцать лет — тридцать лет среди видов животных, которые охотились на слабых и беззащитных. Он мог бы продержаться еще тридцать, если бы не дал воли своей старой болезни.


Я вспомнил содержание досье, которое мне дали в Вашингтоне. В моем воображении я снова видел обложку с моим именем и обозначением на ней: НИК КАРТЕР, АГЕНТ AX, КИЛЛМАСТЕР, N3.


Словно в фильме, я увидел, как моя рука снова тянется, чтобы открыть обложку, чтобы впервые познакомиться с Гюнтером Ресслером, чье травмированное подростковое лицо выглядывало из выцветшего снимка «Мальчика-Мясника», каким он был в своей черной эсэсовской форме.


Гюнтеру Ресслеру, как говорилось в досье, было около восемнадцати лет, когда война в Европе закончилась. Но еще 8 мая 1945 года, в День Победы, он был уже в Швейцарии и жил незаметно, используя средства с номерного банковского счета в Цюрихе. Его паспорт и документы, удостоверяющие личность — швейцарские документы, конечно, — были безупречны. Это была работа семидесятичетырехлетнего мастера-ремесленника по имени Аврам Аксельрод.


Однажды Ресслер отвел старика в сторону в Бельзене, узнав о его талантах. Он обещал ему дополнительную порцию еды; он обещал ему лучшее оборудование. И он обещал сохранить ему жизнь.


Старик посмотрел на него скептически.


Молодой человек улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой.


— Не волнуйся, — сказал Гюнтер.


Старик работал медленно и кропотливо, так как был уверен, что небрежная работа принесет ему смерть. Он относился к задаче со страстью, в надежде на спасение, делая ставку на то, что отличная работа действительно убедит молодого нациста пощадить его.


Однажды зимним днем, в последние месяцы войны, он закончил. Ресслер осмотрел работу в резком свете лампы на рабочем столе старика.


— Хорошо, — пробормотал он, — очень хорошо.


Аврам Аксельрод с опаской взглянул на него.


Ресслер улыбнулся ему сверху вниз — открытой, по-мальчишески искренней улыбкой, омраченной лишь морщинистым шрамом, который пересекал его лицо.


Он усмехнулся обезоруживающе. — Я знаю, о чем ты думаешь, старик, — сказал он. — Ты думаешь, что теперь, когда я больше не нуждаюсь в тебе, я собираюсь тебя убить.


Рука Гюнтера в черной перчатке протянулась и погладила щеку старика. — Не волнуйся, отец, — сказал Гюнтер. — Я не забыл своего обещания. Вы можете идти. Ваши проблемы закончились. Ваше будущее обеспечено.


Аврам Аксельрод, которого трясло, заметно расслабился. Слезы текли по его щекам. Он медленно, в силу возраста, поднялся со стула, покачивая головой в знак благодарности нацисту в черной форме.


Когда он повернулся, чтобы выйти в дверь, Ресслер выстрелил ему в позвоночник. Тот умер мгновенно.


По подсчетам разведки союзников, чьи файлы были первоисточником истории Аврама Аксельрода (как рассказали сокамерники, ставшие свидетелями его смерти), Гюнтер Ресслер лично лишил жизни 238 товарищей по концентрационному лагерю Бельзен. Немногие были убиты так быстро.


Большинство подвергалось пыткам, в том числе извлечению молотком их золотых зубных вкладок. Золото, когда его расплавили и придали более привлекательную форму, легло в основу банковского счета Ресслера в Цюрихе.


238 смертей были, конечно, лишь небольшой частью от общего числа жизней, загубленных в Бельзене под личным наблюдением молодого Ресслера.


Его начальство считало его весьма эффективным в «утилизации» и перемещении «избыточного человечества». Если когда-нибудь человек и его работа идеально соответствовали друг другу, это были Гюнтер Ресслер и убийство слабых и беззащитных.


В течение месяцев после окончания войны личный состав разведки четырех стран-союзниц пытался найти его след. Они проследили его до Лиссабона, где он исчез. Были некоторые признаки того, что он обосновался в Буэнос-Айресе под именем Гуттман.


Но два офицера британской разведки, совершившие поездку в Аргентину в конце 1945 года, вернулись с пустыми руками.


Согласно досье AX, правда заключалась в том, что к началу 1946 года Гюнтер Ресслер довольно открыто действовал в компании Eastern Island Tapioca Company в том, что сейчас является Индонезией. Свое нацистское прошлое он скрывал, представляя себя швейцарцем, но не пытался сменить фамилию. Фамилия Ресслер не была неизвестной на Дальнем Востоке. Ни одна история Японии, например, не была бы полной без упоминания Германа Ресслера, влиятельного немецкого советника Министерства иностранных дел Японии во времена императора Мэйдзи в конце девятнадцатого века.


Гюнтер Ресслер мог бы прожить свою жизнь без дальнейшего уведомления со стороны спецслужб, если бы сосредоточился на выращивании тапиоки. Но, как я уже сказал, некоторые люди никогда не учатся, и Гюнтер Ресслер был одним из них. Он решил вернуться к своему любимому занятию: массовым убийствам.


Остановить его было работой Ника Картера.


Когда я лежал на краю джунглей, я мог видеть то, что он планировал. Его комплекс был воссозданием одного из старых концентрационных лагерей Второй мировой войны — те же низкие казармы, дома смерти, крематорий. Я не видел могильных ям. Возможно, они еще не были выкопаны.


Мысленным взором я видел, как все это происходит снова. Изможденные фигуры, собранные Ресслером за плату из стран, страдающих от перенаселения, шаркающие с пустыми глазами в газовые камеры и печи. Старики, женщины, дети — длинные очереди, тянущиеся так далеко, как только мог видеть глаз.


Несмотря на жару, по спине пробежал холодок. Я покачал головой, чтобы прогнать эти отвратительные картины. В моем деле задумчивость — опасное времяпрепровождение.


Об этом мне напомнил кусок вороненой стали. Это был ствол «Кольта» калибра .357 «Питон». И он уперся прямо в основание моего черепа.


ВТОРАЯ ГЛАВА


Я не понимал слов, которые произносил голос, но его значение, сопровождаемое легким шлепком ствола пистолета по моему затылку, было безошибочным: «Перевернись».


Лежа на спине, я обнаружил, что смотрю на странное существо — низкорослое, кривоногое, желтоватое, с изрытым лицом и горящими глазами, которые смотрели на меня сверху вниз из-под низкого лба, увенчанного дикой копной черных как смоль волос.


Он оскалил желтые зубы в рычании и жестом приказал мне поднять пустые руки. На нем не было ничего, кроме рваной рубашки цвета хаки и тряпки, завязанной вокруг поясницы. Он указал мне в сторону комплекса. В то же время он издал пронзительный свист.


Я увидел, как Гюнтер Ресслер поднял глаза и кивнул. Он властно помахал своим собравшимся рабочим, и они бросились к своим задачам, исчезнув в считанные секунды.


Через несколько минут мы стояли перед ним на крыльце его штаба. Он улыбнулся существу.


Я закричал: — Что это значит?


Ресслер улыбался с циничной терпимостью. — Я полагаю, что это мой вопрос, а не ваш, — сказал он. — Вы посягаете на мою собственность. — Мой бинокль болтался на ремне, зажатом в его пальцах. — И судя по этому, вы шпионили за мной. Я дам тебе ровно одну минуту, чтобы объясниться. В конце этого времени, если я не буду удовлетворен, я выдам тебя Сулаку. В лучшем случае он застрелит вас из пистолета. Это новая игрушка, которую я дал ему, и он хочет ее опробовать. В худшем случае он привяжет вас в джунглях, предварительно сделав ваше тело притягательным для их обитателей с помощью специй, крови и небольшого количества кишок — последние два ингредиента будут твоими, конечно.


Сулак подошел ко мне сзади и обыскал. Он не нашел Хьюго, мой стилет, или Вильгельмину, мой Люгер. Я оставил их в «Тойоте Селика», которая ждала меня в миле от того места, где я занял позицию на краю джунглей. Что касается Пьера, то маленькая газовая бомба, которую я носил как третье яичко, не позволила ему обнаружить её.


— Видите ли, — сказал я Ресслеру, — я безоружен.


Ресслер улыбнулся. — Да, — сказал он. — У нас есть ваш пистолет и нож. Твой приход не прошел незамеченным. Сулаку нужно очень мало сна, и у него животные инстинкты. Он рано почувствовал что-то неладное этим утром. Возможно, он учуял тебя. О Сулаке известно очень мало. Открой рот, Сулак!


Сулак открыл рот. Это было некрасивое зрелище. — У Сулака нет языка, — сказал Ресслер. — Он был уже таким, когда я нашел его здесь, когда впервые приехал. Так что он не мог сказать мне, что стало с его родителями. В любом случае, с тех пор он остался моим самым преданным и верным слугой.


Глаза Сулака сверкнули. — Если я скажу ему убить вас, — сказал Ресслер, — он убьёт тебя. И он не будет колебаться.


Я указал на Сулака, который все еще целился в меня из «Питона» с непоколебимой концентрацией. — Я верю, что могу объяснить всё к вашему удовлетворению, — сказал я, — господин Ресслер. Если вы попросите Сулака не делать ничего поспешного, я думаю, что смогу убедить вас, что мое присутствие здесь послужит нашей взаимной пользе.


— Действительно? — сказал Ресслер. — Мне трудно в это поверить, но я готов вас выслушать. Здесь, в джунглях, хорошая история всегда приветствуется. И Сулак, хоть и лоялен, но почти не болтлив. Входи внутрь.


Сулак проводил нас в штаб. Комнаты были большими. Полы стояли голые. Простая мебель из ротанга была единственным украшением дома. Окна были широко распахнуты, приглашая любой ветерок, который мог проникнуть под нависающую крышу, защищавшую комнаты от солнечных бликов.


— Присаживайтесь, — сказал Ресслер. — Еще немного рано предлагать вам выпить, но я думаю, что мы можем выделить чашку кофе для вас, пока не случилось то, что должно случиться.


Он хлопнул в ладоши.


Девушка, не старше двенадцати-тринадцати лет, вышла босой почти прежде, чем звук стих. Она принесла одну чашку кофе на деревянном подносе. Глаза Сулака последовали за ней, когда она вернулась на кухню.


Я сделал глоток кофе. — Все в порядке! — Голос Ресслера теперь был резким. — Хватит приятностей. Кто вы и зачем шпионили за мной?


— С вашего позволения и с разрешения Сулака, — сказал я, — я хотел бы залезть в карман брюк и достать бумажник.


— Пожалуйста, — сказал Ресслер. — Но медленно. Опасно позволять Сулаку хоть на мгновение подумать, что ты хочешь причинить мне вред.


— Понятно, — сказал я. Через мгновение я держал в руке маленькую визитку. — Я здесь по делу, мистер Ресслер, — сказал я.


Он поднял бровь. — Я сомневаюсь, что вы занимаетесь каким-либо бизнесом, который может меня заинтересовать, — сказал он.


— Я в этом не уверен, — ответил я.


— Действительно? И какое же дело вы ведете?


Я пытался удержаться от ироничной улыбки. — Истребление, — сказал я. И протянул ему карточку.


«Николас Картер», — гласила она. — «Дальневосточный менеджер. General Enterprises. Нью-Йорк. Нью-Дели. Гонконг. Токио».


Ресслер прочитал её, перевернул и, найдя оборотную сторону пустой, бросил её обратно мне. — Это мне ничего не говорит, — сказал он.


— Вряд ли кому-либо из нас было бы полезно быть более конкретным в печати, — сказал я.


— Давай к делу. Я устал от этого, — сказал Ресслер.


Сулак взмахнул курком «Питона». Я старался не думать о том, на что будет похожа рана от пули калибра .357. Он стоял примерно в семи футах. Я знал, что с пятнадцати футов эта пуля пробивает сосновую доску толщиной в двенадцать дюймов.


Ресслер был прав. Пришло время перейти к делу.


— Моя фирма заинтересована в заключении с вами контракта на ваше новое предприятие.


Глаза Ресслера расширились. — Верно, — сказал я. — Мы понимаем, что вы собираетесь создать сервис для тех, кто заинтересован в сокращении избытка населения.


— Но как вы узнали?


— Мистер Ресслер, несколько месяцев назад вы разместили заказы на определенные смертоносные газы в больших количествах через концерн в Нью-Дели. Эта компания не была частью General Enterprises, но, тем не менее, вести о таком заказе трудно скрыть. Даже вы согласитесь, что это был несколько необычный случай.


— Совершенно верно, — сказал Ресслер.


— Мне не потребовалось много времени, чтобы догадаться, зачем они были заказаны, и, будучи предприимчивой корпорацией, General Enterprises начала действовать очень осторожно, чтобы, так сказать, протестировать рынок.


— И? — спросил Ресслер.


— Результаты были замечательными.


Ресслер улыбнулся. — Я мог бы сказать вам это и так, — сказал он. — Я могу быть изолирован здесь, в отсталом аванпосте, куда новости проникают медленно, если вообще проникают, но я мог бы сказать вам то же самое. Вы потратили много денег на маркетинговые исследования, мистер Картер?


Он буквально кипел от самоуважения. Маленький намек на лесть не повредит, решил я. — Я должен восхититься вами, мистер Ресслер, — сказал я. — Для человека, столь изолированного от мира, почувствовать, что время для такого дела настало — это не что иное, как гениальный ход.


Ресслер просиял. Это было похоже на открытие шлюзов. — Вы слишком щедры, — сказал он. — Изучайте мир только внешне, и что вы увидите? Нехватка еды повсюду. Растущие затраты на электроэнергию. Перспектива продолжающегося истощения незаменимых ресурсов Земли. Природные богатства.


Я беспечно кивнул ему. — Дураки говорят о сохранении, — продолжал он, — о добыче еды и полезных ископаемых в морях, о развитии синтетического топлива и альтернативных источников энергии. Такие планы ничего не решают. Проблема мира очень проста. Людей слишком много.


Я ободряюще кивнул. — Эта планета не может прокормить свое население, — продолжал Ресслер. — Если бы действовали законы природы, слабые умирали бы, а природа щедро поддерживала бы тех, кто остается. Но нет! Законам природы не позволяют работать. Усилия прилагаются во имя цивилизации для сохранения слабых, больных, непригодных.


Его лицо было более оживленным, чем когда-либо с тех пор, как я его увидел. Слабый румянец залил его бледную кожу, когда он продолжал: — Кто-то умирает, конечно, но в неестественно медленном темпе. — Он отрицательно покачал головой. — Слишком медленно. Слишком медленно. Слишком медленно. Процесс должен быть ускорен. И это, — добавил он с самодовольной улыбкой удовлетворения, — объясняет создание моего нового дельца.


На него стоило посмотреть. Ни следа совести. Ни капли осознания колоссального зла, которое он стремился совершить снова. Ни малейшего влияния цивилизации. Никакого уважения к человечеству. Он был совершенным варваром; совершенной реликвией Третьего рейха, сохранившейся, как окаменелость в смоляной яме. Со всеми своими отвратительными характеристиками, всё еще нетронутыми, без извлеченных уроков, без знания того, что те, кто не может извлечь уроки из истории, обречены на её повторение.


— Мораль этого, — сказал я. — Разве это не беспокоит вас?


Впервые Ресслер рассмеялся. Он смеялся, пока не закашлялся, и слезы потекли из уголков его глаз. Даже Сулак — тупой, смертоносный Сулак — был охвачен весельем. Из его безъязыкого рта вырвалось пронзительное ржание.


— Замечательно, замечательно! — сказал Ресслер. — Это, должно быть, американец, мистер Картер. Я слышал, у американцев прекрасное чувство юмора. Но на случай, если вы серьезно, я должен сказать вам, что то, что я предлагаю сделать, является в высшей степени нравственным. Уничтожение непригодных и непродуктивных служит большему благу и выживанию мира. И это, я утверждаю, является самой решительной и нравственной позицией.


Он весело махнул рукой. — Хватит таких разговоров, — сказал он. — Мы оба бизнесмены, мистер Картер. Какое значение имеет мораль для нас, а? У меня есть товар. Вы желаете купить. Мы заключаем сделку.


— Да, — сказал я. — Заключаем сделку о смерти.


— Теперь, друг мой, — сказал Ресслер. — Я думаю, вы заслужили выпить, несмотря на то, что я говорил раньше о раннем часе. — Он хлопнул в ладоши три раза.


Снова появилась девушка и поставила поднос с бутылкой и двумя стаканами. Сулак жадно посмотрел на нее.


Ресслер снисходительно ему улыбнулся. — Сулак, — сказал он. — Ты хорошо поработал утром. Хочешь девушку? Возьми ее.


Не успели слова слететь с его губ, как Сулак протянул обезьяноподобную руку и схватил девушку, сорвав мешковину с её худого тела. Она стояла бесстрастно, смиренно, даже не пытаясь прикрыться руками.


Сулак отложил пистолет и снял рубашку и набедренную повязку. Ресслер, казалось, воспринял всё это как нечто заурядное. Он поднял бутылку с подноса, разлил ликер по бокалам и поманил меня снова сесть.


Сулак схватил девушку за длинные черные косы, оттягивая её голову назад, пока её колени не подогнулись и она не соскользнула на голый деревянный пол. С животным криком он бросился на нее. Девушка вскрикнула и замолчала, пока Сулак яростно прижимался к её тонким чреслам.


Я опрокинул напиток в горло. Ресслер смотрел, полуулыбаясь между глотками ликера. — Забавно, да? — сказал он.


Я сделал вид, что не слышу его. — Развлечения здесь так редки, — сказал он.


Блестя от пота, Сулак в последний раз судорожно вздрогнул, издав жуткий крик освобождения, и неподвижно замер на вершине своего завоевания. Через мгновение он откатился от нее и начал одеваться. Девушка осталась лежать на полу, между её бедер появилась тонкая струйка крови.


— Избавься от нее, — сказал Ресслер. Сулак вытащил её наружу.


— Теперь, — сказал Ресслер. — Теперь к делу.


Я спросил: — Готовы ли ваши объекты к работе?


— Да, — сказал он. — Мы можем распоряжаться десятью тысячами в день. Вы, наверное, заметили, что мы находимся недалеко от глубоководной бухты. Их можно привозить кораблем, и никто не узнает. Газовые камеры находятся в готовности. Крематории готовы. Погребальные ямы — пока нет. Но это всего лишь вопрос нескольких часов работы после поступления первых партий. Простите меня, мистер Картер, но откуда вы собираетесь привезти свой груз?


Я загадочно улыбнулся. — Я понимаю, — сказал он. — С моей стороны преждевременно спрашивать. Но после всего планирования, которое было вложено в это предприятие, вы можете простить мое любопытство. Какой из перенаселенных регионов мира должен стать источником моей прибыли? Индия? Япония? — Он улыбнулся. — Возможно, даже США, где, насколько я понимаю, слишком много пожилых людей.


Я снова улыбнулся. Он пожал плечами. — Ну, время покажет. Я подавлю свое нетерпение.


Сулак снова вошел в комнату. — Чего бы мне сейчас хотелось, — сказал я, — так это осмотреть газовые камеры.


— Совершенно верно, — сказал Ресслер. — Еще немного шнапса, прежде чем мы пойдем?


— Да, пожалуй, — сказал я.


Он наполнил наши стаканы. — За успех! — крикнул он и опрокинул свой напиток.


Я поднял свой стакан. — За твое будущее, — сказал я. Я посмотрел прямо в его бледно-голубые глаза и проглотил свой напиток.


— Пойдем, мой друг, — сказал он.


— Один момент, — сказал я. — Прежде чем мы уйдем, могу я воспользоваться твоим туалетом?


— Разумеется.


Внутри я вынул Пьера, маленькую газовую бомбу, из её тайника и спрятал её в пределах легкой досягаемости в кармане куртки. Вместе с ней я взял небольшой зажим, который служил дыхательным фильтром. Я нажал на смыв унитаза и сплюнул в бурлящую воду.


— За твое будущее, Гюнтер, — мягко сказал я.


Газовая камера, к которой они меня привели, была одной из пяти, аккуратно скрытых листвой джунглей. Она напоминала старые армейские казармы с желтой обшивкой и наклонной зеленой крышей.


— Входи внутрь, — Ресслер поманил меня. Я заколебался.


Он рассмеялся. — Не волнуйся, мой друг. Мы с Сулаком будем с тобой.


Я изобразил слабую улыбку. — Ну, — сказал я, — говорят, в толпе безопаснее.


Я протиснулся мимо них и вошел внутрь. Сулак закрыл дверь позади нас. Мы оказались в длинной пустой комнате с блестящим зеленым линолеумом на полу.


— Это выглядит так невинно, — сказал я.


— В этом и прелесть, — сказал Ресслер. — Кто заподозрит? При этом комната герметична. Даже сейчас воздуха здесь хватит только на несколько минут. И посмотри туда, наверх. — Он указал на потолочные вентиляторы. — Они выглядят такими безобидными. Но это не так. Стоит мне дернуть переключатель снаружи, и через несколько минут всё живое здесь будет отравлено газом. Если хотите, мы можем сделать это, пока они спят. У меня есть детские кроватки. Мы можем сделать так, чтобы это выглядело как общежитие. У нас также есть газовые камеры, напоминающие общие душевые. Или мы можем просто загнать их сюда скопом. Любой вариант на ваш вкус. Что скажете? Сделайте свой выбор: качество или количество.


— Весьма примечательно, — сказал я. — И вы говорите, что всё воздухонепроницаемо.


— Абсолютно, — сказал Ресслер. — Эти окна запечатаны. Как и дверь. Воздухонепроницаемая резиновая окантовка. — Он взглянул на часы. — Еще минута-две, и мы начнем чувствовать дискомфорт, если не уйдем.


— Я просто не могу в это поверить, — сказал я, качая головой. — Вы говорите, еще минута, и воздуха не станет?


— Именно так, — сказал он.


— Это прекрасно! — закричал я. Я сделал глубокий вдох, используя остатки воздуха, прижал фильтр к носу и бросил Пьера к ногам Сулака.


Тот быстро среагировал, наклонившись к маленькому шару, который тут же распылил струю смертоносного газа. Я ударил его ногой по лицу, сбив с ног. Полоса кровавых хрящей осталась на его скуле. Он рухнул на пол, и пистолет выпал из кобуры. Он имел удовольствие умереть в полном сознании.


Кашляя, Ресслер нырнул за пистолетом. Но я добрался до него первым. — Сволочь! — выдавил он. — Ангел по сравнению с тобой.


Пароксизм сотряс его тело. Лицо начало синеть. Он перевернулся на спину. — Кто тебя послал? — Рвота пошла из его горла.


Я подождал, пока он перестанет кашлять. — AXE, — сказал я.


Его глаза закатились. Его разум погрузился в прошлое, назад, в последнюю зиму войны. — AXE... — выдохнул он. — Аксельрод... Аврам Аксельрод... Gott im Himmel... — А затем он дернулся и затих.


Рабочие Ресслера — или они были рабами? — не собирались мстить за смерть хозяина. Судя по его обращению с девушкой, принесенной в жертву Сулаку для развлечения, он не пользовался популярностью.


Так что я смог заняться остатком своего дела в неторопливом темпе. Сначала я вернулся в штаб и забрал Хьюго и Вильгельмину. Затем я позволил себе просмотреть файлы Ресслера. По большей части это была скучная деловая переписка. Он имел дело в основном с фирмами в Японии и Индии. Скукотища.


В задней части ящика его стола я нашел зажигалку, украшенную черной свастикой и восходящим красным солнцем Японии, аккуратно вписанными эмалью в блестящий серебряный корпус. Под ними были выгравированы сцепленные руки. Сувенир «Оси», полагаю.


Закончив копаться в файлах, я вернулся к машине и достал пластиковую взрывчатку, которая была скрыта от поверхностной проверки Сулака.


К 9:30 я превратил злую мечту Гюнтера Ресслера в руины. Неплохая утренняя работа, сказал я себе, направляя машину в сторону Джакарты. Миссия выполнена.


Или я так думал.


ТРЕТЬЯ ГЛАВА


Рейс 812 Pan Am вылетает из аэропорта Джакарты Кемайоран в 21:25 по понедельникам. Это лучший из их полетов в США — Джакарта, Сидней, Гонолулу, Лос-Анджелес, прибытие в 17:20 в среду.


Я не торопился возвращаться с Дальнего Востока от плантации тапиоки. Дороги были не слишком хорошими, тем не менее. К тому времени, как я подошел к окраине Джакарты, сгущалась тьма.


Вдалеке яркое сияние освещало небо. По мере того как я приближался, я мог видеть причину — огромные языки пламени жадно лизали ночное небо. Горит склад, подумал я.


Рядом со мной, когда я ехал, я мог видеть крошечные тканые бамбуковые хижины скваттеров, которые тащились в столицу из обедневших деревень Западной Явы в надежде на работу. За пределами одной из них исхудавшая женщина, одетая в грязную тряпку, держала тщедушную руку ребенка у своей иссохшей груди. Мухи жужжали вокруг ноздрей ребенка. Запах грязи и разложения поднялся из лагеря.


Через мгновение оно было позади меня. Впереди сияние в небе становилось ярче, но по дороге вид стал более приятным. Роскошные загородные дома выстроились вдоль пути.


А потом я был в городе, пробираясь сквозь узкие улицы. Внезапно впереди меня нахлынула толпа из-за угла — десять в ряд — и конца не видно, визжа от ярости, размахивая факелами, дубинами, стальными барами.


Они жаждали крови, и кровь вот-вот должна была стать моей. Я встал на тормоза, когда они были в 150 футах от меня, и врезал синхронизатор трансмиссии в задний ход. Когда мои глаза метнулись к зеркалу заднего вида, я увидел, что опоздал. Еще один раздел бунтующей толпы завернул за угол позади меня, факелы вспыхивали, глотки вопили ненавистью к пламенному ночному небу.


Я снова посмотрел вперед. Кусок камня разбился о лобовое стекло, превращая его в непроницаемую паутину битого стекла. Еще один камень разбился о заднее стекло.


Теперь они были ближе. Клубы и бары пролились дождем по крыльям машины в гротескной симфонии разрушения. Через боковые окна воющие, злобные лица пели какую-то непонятную оперу отвращения. Я соскользнул Хьюго в мою руку. Нож был бы лучше для близкой работы.


Треснуло боковое окно. Опять клуб разбили об него. Толпа слишком теснилась вокруг маленькой машины, чтобы я мог открыть дверь. Мужчина, сжимающий пылающий факел, вглядывался в одно оставшееся целое окно. Он безумно ухмыльнулся мне беззубым ртом. Он указал на свой фонарик, а затем безошибочно махнул в сторону бензобака.


Его смысл был слишком ясен. Он собирался погрузить этот факел в бензин. И когда он это сделает, я умру ужасной смертью на погребальном костре из раскаленной докрасна стали и плавящейся резины.


Снаружи продолжался невероятный грохот — вой... гул сердитых голосов, непрекращающийся стук дубин по автомобилю, непрерывный стук по уже непрозрачным окнам. И тут взорвалось ближайшее ко мне окно и разлетелось спреем из тонко измельченного стекла. Рука потянулась и рывком открыла дверь. Грубые руки тянули меня из машины. Толпа поглощала меня. Гейзер пламени вырвался из «Тойоты». Выведенный из равновесия, я чувствовал, как меня тащат назад, я спотыкаюсь, спотыкаюсь, теряя контроль в водовороте насилия. Потом боль. Потом темнота.


Когда я проснулся, моя больная голова покоилась на куче порванной мешковины. Рядом со мной присел старик. Когда он увидел, что мои глаза мерцают, он двинулся вперед и прижал влажную тряпку ко лбу.


Я сел. На моем черепе была шишка и немного запекшейся крови, но все могло быть и хуже. Я был удивлен, обнаружив рядом с собой Хьюго.


— Люди хотят, чтобы вы знали, что они сожалеют, — сказал старик. — Они искали не тебя. Только машину.


Должно быть, я выглядел таким же озадаченным, как и был.


— Машина, — сказал он. — Это японская. Люди злятся на японцев. Они приходят сюда. Они делают много денег в бизнесе. Но наши люди без работы. Они охотятся на улицах за выброшенными сигаретами, а затем продают их за несколько рупий в день. Одиннадцать миллионов моих людей не имеют работы. Восемнадцать миллионов работают меньше, чем достаточно. Возможно, вы видели деревни скваттеров.


Я кивнул.


— И, может быть, вы видели богатые предместья, и небоскребы, и большие машины, катящиеся по Джалан М. Х. Тамрин.


Я снова кивнул. Я видел большие машины на главной улице.


— Тогда ты знаешь, почему мой народ в гневе, — сказал старик.


Я еще раз кивнул.


— Поэтому я надеюсь, что вы простите их.


Я потер шишку на голове. — Никакого вреда, — сказал я ему.


— Хорошо, — сказал старик. — Я считаю, что мы помешали вашему путешествию; так позвольте нам сделать это правильно.


Через несколько минут одно из трехколесных велотакси ждало снаружи.


— Куда вы хотите пойти, хозяин? — спросил молодой человек. — В аэропорт. — Вези его осторожно, Юсуф, — сказал старик.


Через час я наблюдал за своими попутчиками на борту рейса 812. Это было то, что я бы назвал обычным набором для перекрестка мира, когда дело дошло до типов бизнесменов — несколько американцев, включая меня, горстка немцев, полдюжины швейцарцев, может быть, дюжина японцев и один араб.


— У вас есть паспорт? — дерзкая блондинка-стюардесса говорила. — Да, да, — ответил японец.


Девушка была занята тем, что выставляла маленькие чеки против посадочного манифеста. — Мистер Судзуки? Мистер Фукунака? Мистер Хигучи? — Да. Да. Да.


Немцы. — Мистер Хайнсдорф? Мистер Шмидт? — Я. — Мистер Картер? — Да, — сказал я. — Идете до конца? — спросила она. — Всю дорогу, — сказал я.


Я был занят, устраиваясь на своем месте, когда она проверила последнее из имен — араб. — Мистер Джабаль-Захаб? — Да, — услышал я его слова.


Я устроился поудобнее в кресле у перегородки, где у меня будет место, чтобы размять ноги во время долгого перелета. В самолете было малолюдно, и рядом со мной никто не сидел.


Позади меня я услышал хихиканье японцев и щелканье затворами их камер. Затем пришел пронзительный визг двигателей, начался бег по взлетно-посадочной полосе мимо самолетов Bouraq и Garuda Indonesian и подъем в ночное небо. Внизу я мог видеть яростное зарево пожаров, устроенных бунтовщиками. Был взрыв возбужденной болтовни от японцев. Через проход и несколькими рядами позади, двое из них прижали объективы своих камер к окнам и щелкнули затворами, снимая ад внизу.


Когда знак непристегнутых ремней погас, я встал и пошел прогуляться к задней части самолета. Мистер Джабаль-Захаб деловито укрыл голову одеялом, снятым с верхней стойки, устроившись на ночь как бедуин пустыни. Когда я вернулся, он был полностью покрыт, его храп слабо конкурировал с шумом реактивных двигателей снаружи.


Когда я снова сел, вскоре рядом со мной стояла дерзкая блондинка-стюардесса. — Я могу что-нибудь сделать для вас? — она сказала. — Сейчас или позже? — я спросил.


Она улыбнулась; потом наклонилась надо мной, как бы приспосабливая мое место. Ее полная грудь прижалась к моей руке. — Возможно, оба, — сказала она. — Сейчас я выпью чего-нибудь, — сказал я. — Виски со льдом. — Виски со льдом, — сказала она. — А потом ужин, а также фильм и десерт? — Звучит заманчиво, — сказал я. — Но разве не должно быть: ужин, десерт и фильм?


Она загадочно улыбнулась, быстро повернулась и пошла к камбузу. Аккуратный пируэт закружил юбку, направляя мой взгляд на ее эффектные ноги.


Ужин представлял собой обычную бурду, приготовленную авиакомпанией — чудо упаковки и фиаско кухни. Сырой кусок бисквита, покрытый морщинистой вишней, смотрел на меня из десертного отсека. Я оставил его несъеденным.


— Не понравился десерт? — стюардесса спросила, когда она подошла, чтобы убрать поднос. Ее голубые глаза мерцали. — Нет, — я сказал. — О, боже мой, — сказала она. — Повара в цехе будут так разочарованы. Они ТАК стараются. Что это было — то, что было вишней? — сказала она с загадочным выражением. — Иногда лучше без ответа. — Она не дождалась ответа. — Да, это должна быть вишня. Ну, позвольте мне сказать, что...


ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА


Под кругом Дюпон в Вашингтоне, во внутреннем святилище «Объединенной прессы и проволоки» — прикрытии Службы для AX — Дэвид Хоук сидел в своих помятых твидовых брюках, окутанный вонючим голубым дымом своей вездесущей сигары.


Досье на Гюнтера Ресслера лежало на столе перед ним. Говоря, он постукивал по его крышке испачканными никотином пальцами, вцепившись в намокший окурок своей вонючей «соски».


Мое мнение о его сигарах, должно быть, отразилось на моем лице. — Мужайтесь, Николас, — сказал он. — Отношения с Кубой, похоже, способны измениться к лучшему. Год, может быть, два, и, возможно, я снова смогу получать хорошую «Гавану».


— А может и нет, — сказал я. — Я столкнулся с одним из их торговцев в прошлом году в Танжере. Он говорит, что они не выращивают табак так же хорошо, как раньше. — Он еще жив? — спросил Хоук. — Нет, — сказал я. — Через неделю или около того кто-то нашел его в переулке с пулей тридцать восьмого калибра в голове. — Это тебе доказывает, — сказал Хоук. — Он не мог быть таким умным.


Иногда Хоук действительно может быть очень запутанным. Но, я полагаю, это к лучшему. Он управляет AXE, а AX — довольно хорошая операция, если так можно выразиться.


Хоук сделал последнюю затяжку сигарой и затушил ее в латунной пепельнице, наполненной другими размятыми окурками. Запах стал хуже, чем когда-либо. Я начал надеяться, что он был прав насчет отношений с Кубой. Может быть, парень в Танжере был неправ. Может быть, хорошая сигара «Гавана» совершит чудеса с ароматом в офисе Хоука.


Хоук покачал головой. — Не отвлекай меня разговорами о сигарах, — сказал он. — Я не должен тратить здесь деньги налогоплательщиков на разговоры о сигарах. — Ну, я думаю, что это оправдано, — сказал я. — Посмотрите на это так: это действительно дискуссия об отношениях с Кубой, и, конечно же, это входит в зону интересов человека, который возглавляет AXE.


Хоук с отвращением махнул рукой, разгоняя воздух между нами. — Хватит болтать, — сказал он. — Где моя чертова сигара? Он полез в беспорядок в своей пепельнице и перетасовал окурки, выпуская новый взрыв неприятного запаха, прежде чем понял, что все сигары в лотке «умерли».


Одна морщинистая, покрытая печеночными пятнами рука метнулась в правый верхний ящик стола и вытащила свежую сигару. Другая уже ждала с пылающей деревянной спичкой, чиркнув по кусочку наждачной бумаги, приклеенной к боку его вращающегося стула.


— Итак, Ресслер мертв, — сказал он. — Не могу сказать, что я собираюсь плакать. Мы можем обойтись без лагерей смерти.


Хоук глубоко затянулся сигарой, прежде чем продолжить. — Конечно, — сказал он, — вы можете утверждать, что Земля перенаселена. Но это не проблема, которую стоит решать, убивая людей. У меня достаточно веры в разум человека, чтобы считать, что есть и другие решения, кроме истребления. Я видел лагеря смерти, Ник. И я не хочу видеть их больше.


Он снова покопался в досье. — Там есть кое-что, чего ты не читал здесь, — сказал он. — Это то место, где сказано, что после войны личный состав из четырех союзных стран отправился охотиться на Ресслера. Ну, я был одним из них.


Дэвид Хоук только что произнес довольно длинную речь, и я теперь знал, почему. — Я никогда не переставал надеяться, что когда-нибудь мы снова получим информацию о нем. Я позвоню завтра некоторым из моих старых друзей за границей. Они будут рады услышать новость. Как и я, некоторые из них имеют долгую память и не прочь затаить обиду в хорошем смысле.


Он был в довольно добродушном настроении, так что я подумал, что самое время высказать небольшую просьбу, которую я имел в виду, но прежде чем я успел что-либо сказать, он продолжил говорить, кусая зубами кончик сигары. — Ну, этот Ресслер... думаешь, он работал один? — спросил Хоук.


— Я успел пройтись по его файлам и его личным делам. Переписка с фирмами в Индии и Японии. Ничего необычного. — Вы нашли его заказы на отравляющий газ? — Нет, — сказал я. — Эту часть истории я услышал из его собственных уст. Я сказал Ресслеру, что слышал об этом в Нью-Дели. На самом деле, заказ был забран в Токио. Никаких указаний на то, откуда эти вещи пришли или кто обрабатывал заказ. Вероятно, через посредников. Но, тем не менее, не было никаких признаков того, что у Ресслера были партнеры.


— Хм, — сказал Хоук. — Что это должно означать? — спросил я. — «Хм» — вот что, — сердито сказал Хоук. — Хммм. Просто чертов «хмф».


Что ж, это было типично для него. Сделай человеку одолжение, сотри для него счет тридцатилетней давности, а он всё еще не удовлетворен. Я полагаю, ему понравилось бы найти письмо в столе Ресслера, где было бы написано: «Уважаемый мистер Хоук: это чтобы заверить вас, что я сделал всё сам, в одиночку и без партнеров. С уважением, Гюнтер Ресслер, военный преступник».


Что ж, в жизни — и в смерти — так не бывает.


Стол Ресслера! Что такого было в том столе? О да. — Одна вещь, — сказал я. — В столе Ресслера я нашел зажигалку. Эмалированные нацистский и японский флаги с одной стороны; сцепленные руки внизу. Сувенир времен Второй мировой войны, я полагаю… — Что? — спросил он. — Действительно? — сказал Хоук. — Забавно — никогда не видел.


Мне не понравилась нотка упрека в его голосе. Настало время сменить тему. — Послушай, — сказал я, — я беру отпуск.


Тяжелые брови Хоука взметнулись к слою дыма, который плыл примерно на уровне его лба. — Ты что? — В отпуске. Есть кое-кто, с кем я должен увидеться. — Всегда есть кто-то, с кем ты должен увидеться, — рявкнул Хоук. — Черт возьми, у тебя есть силы, чтобы тратить время на государственные дела.


Хоук не единственный вспыльчивый. Я почувствовал, как моя шея сзади немного краснеет. — Ну, смотри, — сказал я, — это не просто «кто-то», о ком я говорю.


Сигара Хоука погасла. Он поднес к ней спичку, глядя на меня поверх светящегося окурка, как человек, смотрящий вдоль ствола пистолета. Он втянул немного дыма. — Говори, — сказал он. — Каникулы, — сказал я. — Есть причина, по которой я хочу этого именно сейчас. Через неделю, две недели, через месяц или два может быть слишком поздно. Леди умирает.


Выражение лица Хоука смягчилось. — Извини, — сказал он. — Хорошо, Ник, поезжай. Возьми, что тебе нужно. — Спасибо, — сказал я ему. — Но мне это всё равно не нравится.


— Не расстраивайся, Ник, — сказал он. — Посмотри на эту карту там. На стене за его спиной висела карта мира. Она была там, сколько я себя помню. Если бы вы внимательно на нее посмотрели, то увидели бы, что она покрыта мелкими дырочками. Они отмечали мировые проблемные точки. В прошлом канцелярские кнопки были сгруппированы в Берлине, Корее, на Кубе, Кемой и Мацу, вдоль советско-китайской границы, в Индонезии. Сейчас карта была голая.


— И что? — сказал я. — В чем проблема? — Беда в том, — сказал Хоук, — что беды нет. И поэтому мне не нравится, что ты уезжаешь.


Как я уже сказал, у Хоука забавный взгляд на вещи. Я так ему и сказал. — По крайней мере, когда есть проблема, ты знаешь, где она и что с ней делать, — сказал он. — Страшно именно тогда, когда ты не видишь беды. — Может быть, никаких проблем и нет, — сказал я.


Хоук сделал презрительный жест. — Не шути со своими чувствами, — сказал он. — Всегда есть проблемы. Это всего лишь вопрос того, откуда они придут. Раньше было легко определить место. Люди перебрасывали войска или начинали строить корабли и самолеты. Они стреляли и бомбили. Они пересекали границы и захватывали землю. Ненавижу это говорить, но в нашем бизнесе это были старые добрые времена. Вы знали, кто ваши враги, где они были и что они затеяли. Сейчас всё по-другому. Никто больше не обязан вести такую войну. Вы манипулируете деньгами, или нефтью, или пшеницей, вы делаете несколько литров микробов в секретной лаборатории, вы крадете немного плутония.


— Вы должны остерегаться не только правительств, — продолжал он. — Это еще и чертовы фрилансеры. Они пугают меня больше всего на свете, Ник. Будь осторожен с чертовыми фрилансерами. Фанатики, которым нужно поточить свои топоры, у которых есть деньги и готовность использовать террор. Мы насмотрелись на это за последние несколько лет: угоны, похищения людей, случайные взрывы, массовые убийства. И посреди всего этого всегда есть кто-то невинный. Маленькие дети, беспомощные женщины, какой-то парень, который просто случайно проходил мимо.


Он ткнул большим пальцем через плечо в сторону карты позади него. — Так вот что мне не нравится. Мне не нравится то, что на моей карте нет булавок. — Ну, взбодрись, — сказал я. — Если ты прав, какой-нибудь случай обязательно скоро появится.


— Это мое единственное утешение, Ник, — сказал он, снова затягиваясь сигарой. Его пальцы еще раз постучали по досье Ресслера. — А теперь скажи мне, — сказал он. — Это дело Ресслера закончено, а?


Я кивнул. — И ты его убил Пьером, своей газовой бомбой. — Именно так, — сказал я. — Ты уверен в этом? — спросил Хоук. — Конечно, я уверен. — Вы не могли ошибиться? Это был не стилет или Люгер?


— К чему ты клонишь? — спросил я. — Я просто хочу убедиться, что ты уверен. Был ли Пьер, который ты использовал, единственной газовой бомбой, которая была у тебя с собой? — Что, черт возьми, это значит? — сказал я.


— Позвольте мне пока самому задавать вопросы, — сказал Хоук. — Вы прилетели обратно в Лос-Анджелес рейсом 812 Pan Am, вылетающим из Джакарты по понедельникам в 21:25? — Верно. — Хорошо, — сказал Хоук, — когда этот рейс прибыл в Лос-Анджелес вчера утром, один из пассажиров был найден мертвым. Г-н Джабаль-Захаб из Абу-Даби. Торговец нефтью. — И что? — Вы случайно не заметили мистера Джабаль-Захаба?


— На самом деле, заметил, — сказал я. — Маленький парень с круглым лицом и густой бородой. Большую часть времени проводил под одеялом. Это и сделало его заметным. — Это также сделало его удобной мишенью для его убийцы. — Что ты имеешь в виду? — Ты действительно не знаешь, не так ли? — спросил Хоук. — Знаю что? — сказал я. — Как его убили. — Черт, нет, — сказал я.


— Хорошо, я скажу тебе, — сказал Хоук. — В то время как г-н Джабаль-Захаб дремал под этим самодельным пустынным одеялом, кто-то подсунул туда немного газа. Когда самолет приземлился, газа оказалось как раз достаточно, чтобы наш маленький друг испустил свой последний вздох. Вскрытие показало, что это было так. Но, конечно, для г-на Джабаль-Захаба было уже слишком поздно. Он был очень мертвым арабом.


— Хорошо, но я этого не делал. — Но при расследовании этого убийства, когда некоторые государственные агентства проверили пассажирский манифест рейса 812, ты чертовски хорошо знаешь, чье имя привлекло определенное количество внимания. — Ну, я думаю, это вполне логично, — сказал я.


— Черт возьми, Ник, мне это не нравится. Я уверен, что ты этого не делал. Но тот, кто это сделал, хотел, чтобы это выглядело так, будто это твоих рук дело. Вопрос: почему? Хоук нахмурил брови. Он раздавил сигару в латунном подносе. — Что, черт возьми, всё это значит?


— Послушай, — сказал я, — я уезжаю в отпуск. Помнишь? — Я помню, — сказал он. — Так что ты сам обдумывай эти сложные вопросы, ладно? — Конечно, — сказал Хоук.


Я встал, чтобы уйти. Я был уже у двери, когда он снова заговорил. — Вы знаете, что однажды сказал Джо Луис? — спросил он. — Расскажи мне. — Он сказал, что ты можешь бежать, но ты не можешь спрятаться. — То же самое можно сказать и о Ресслере, — сказал я. — Он не единственный.


ПЯТАЯ ГЛАВА


Там, среди славы природы, в дикой, чистой сельской местности, где она родилась, Таффи Эванс вернулась домой, чтобы умереть.


Я добрался в Англию на самолете, в Уэльс на поезде, а к хижине — на старинной телеге, которую вез древний человек, кудахтавший своей старой лошади, когда та брела, полусонная, из приморской деревни в долину.


Он оставил меня на обочине и коснулся указательным пальцем своей потрепанной шапки в знак благодарности за проезд. Когда я начал пробираться сквозь деревья, я слышал фырканье лошади, когда они начали тащиться обратно в деревню.


Она ждала в дверях, ее лицо было освещено солнцем, которое косыми золотыми колоннами падало между мчащимися облаками, ветер развевал пылающую гриву ее волос, отступавшую от ее захватывающего дух лица, как будто по приказу небес, чтобы предать ложь смерти. Я на мгновение замер, пока ее темно-зеленые глаза держали меня через разделявшее нас расстояние. Напряжение росло.


Ветер снова шевелил ее волосы, и солнце блестело на полных красных губах. Она улыбнулась и подняла руку в приветствии.


Таффи умирает? Это было невозможно. Не такая дикая, прекрасная женщина из дикой, красивой сельской местности. Не девушка, которая сбежала в Лондон, когда ей было четырнадцать, танцевала и пела на сцене Вест-Энда прежде, чем ей исполнилось пятнадцать, была самой дорогой моделью Лондона до шестнадцати лет, за которой ухаживали королевские особы трех стран до семнадцати лет, вызвавшая две дуэли до того, как ей было восемнадцать, игравшая — и игравшая хорошо — в трех фильмах до девятнадцати, вышедшая замуж за графа до двадцати и овдовевшая до того, как ей исполнился двадцать один год.


Она была умна, она была талантлива, она была храбра, и она была жесткой. Однажды она спасла мне жизнь. И у меня было время, чтобы спасти ее.


— Существует древнее китайское поверье, — сказала она мне тогда. — Если вы спасаете чью-то жизнь, вы несете ответственность за нее навсегда. — Тогда я думаю, что мы ответственны друг за друга навсегда, — сказал я. — Мне это нравится, — сказала она. — Очень. — Мне это тоже нравится.


А теперь она умирала, и в это нельзя было поверить. Я стоял и смотрел. И она стояла, глядя на меня.


И тут вдруг она побежала ко мне. Ее губы коснулись моих, и ветер укутал меня в шелковую гриву ее волос. Она была в моих руках, ее тело приняло форму моего.


Мои ноздри оживились от ее свежего запаха. Мои руки и пальцы жадно впились в знакомые изгибы ее тела, и она стонала от удовольствия. Она обнажилась передо мной и привлекла меня к себе, стоная от желания, пока ее глубокие крики и дрожащее тело не просигнализировали о мощном оргазме.


Когда всё было кончено, мы легли рядом на густой зеленой траве, глядя на седеющее небо сквозь круг деревьев. Она держала меня за руку. Наши бедра соприкасались. Я чувствовал ее тепло.


— Это правда, Ник, — сказала она. Я сделал вид, что не слышу и не знаю. — Это правда, — снова сказала она. — Что такое? — спросил я. — Я умираю. Ты не поверил. Я видела это в твоих глазах, когда ты впервые увидел меня. Я знаю, о чем вы думали: «Она выглядит слишком здоровой — она не может умирать». Иногда я смотрю на себя в зеркало и думаю так же. Но это правда, Ник. Я умираю. Это что-то с кровью. Одно из тех редких проявлений. Я видела полдюжины специалистов. Все согласны. Это всего лишь вопрос времени, и когда это произойдет, это будет быстро. Иногда мне себя жалко. И иногда я думаю, что мне очень повезло. Я прожила больше, чем большинство людей, говорю я себе. Я упаковала так много событий в эти несколько лет. Больше, чем большинство людей. Почему я должна жалеть? Я всё это видела, всё делала. Ты счастливица, Таффи, удачливая… — Ее голос сорвался, и из нее вырвались рыдания. Я держал ее в моих объятиях, пока дрожь ее тела не утихла. Я целовал соленые слезы в ее глазах.


— О, Ник, — сказала она. — Прости. Я не хотела, чтобы ты видел меня такой. Я не хотела плакать. Я только хотела дать тебе знать, что это правда, чтобы привыкнуть к тому, что нет никакой надежды. Чтобы проговорить это и убрать с дороги, чтобы мы могли оставить это позади и наслаждаться оставшимся временем, чтобы нам больше не пришлось об этом говорить. — Хорошо, — сказал я. — Мы не будем.


И мы этого не сделали.


Мы вместе прошли в коттедж. Достали бутылку виски Strathisla, которую она держала в шкафу над раковиной, налили в стаканы и поставили их на грубо сколоченный кухонный стол.


— Я пью за вас, мисс Таффи Эванс, — сказал я. — Вы — гордость валлийских женщин. И если бы я был мужчиной, который собирается жениться, я бы хотел, чтобы ты была моей невестой прямо сейчас, в этот самый день.


Она подняла свой стакан. — И я пью за вас, мистер Николас Картер. Ты представляешь всё лучшее, что есть в Америке. И если бы я была женщиной, которая собирается выйти замуж, я бы приняла ваше предложение. — Тогда, — сказал я, — принимая слово за дело, давайте устроим совместное хозяйство на некоторое время. — Я выпью за это, — сказала она. — А я выпью за то, что ты выпьешь за это, — сказал я.


И виски потекло, полнотелое и теплое, распространяясь по нам, как жизненная кровь.


Таффи подошла и села мне на колени, запуская пальцы в мои волосы. — Знаешь, — сказала она, — я много чего сделала, но на самом деле никогда не хотела ничего большего, чем это: маленький белый коттедж в долине и хороший человек.


Мы сидели вместе, пока темнота не окутала кухню. А потом мы поели при свечах, легли спать и позволили нашим губам и телам пировать друг другом, пока не упали в глубокий сон без сновидений, пока ветер шептал в кольце деревьев, а лунный свет серебрил пух на одеяле, которое укрыло нас.


Так началась идиллия — время невинных дней и страстных ночей, ставших тем более ценными, что мы никогда не говорили о конце. Иногда мы спускались к морю и смотрели, как огромные волны бьются в ярости о берег; в другие дни мы ходили в маленькую деревню и делали покупки на ее единственной улице; иногда мы гуляли высоко в предгорьях, ели свежий хлеб, сыр, жирное валлийское масло и пили вино из плетеной корзины, которую несли с собой.


— Это прекрасная страна, Таффи, — сказал я однажды днем, когда мы сидели, отдыхая после подъема. — Не правда ли? — сказала она. — Я, должно быть, сошла с ума, чтобы оставить ее когда-то. Но я всегда знала, что вернусь. Я рада, что ты это увидел, Ник. — Я рад, что смог увидеть это вместе с тобой, — сказал я.


Она сжала мою руку. — Я тоже, — сказала она. — Но честно, тебе не скучно? — Скучно? — удивился я. — С такой женщиной, как ты, в таком месте? — Ну, здесь так тихо и спокойно, — сказала она. — Ты привык к другой жизни. Быть в движении, охота, жизнь в опасности, мир и его волнение. Игра на большие ставки. А затем приехать сюда, где ничего не происходило веками. Искать беды где-то снаружи, а не здесь.


Позже я буду думать о ее словах и их жестокой иронии. Но сейчас я мог только смеяться и успокаивать ее. Я лег на траву и глубоко вдохнул чистый воздух с оттенком морской соли.


— Если это скука, — сказал я, — дайте мне еще. Мир — это прекрасно. Только дурак устанет от такого места.


Она подошла ближе и положила мою голову к себе на колени. Она помолчала. — Разве ты не хочешь... — начала она. Но не закончила. — Чего я хочу? — спросил я. — Неважно, — сказала она. Но я знал, о чем она думала: чтобы это могло продолжаться и продолжаться.


— Давай поедим, — сказала она. — У меня есть идея получше. — Какая? — Позволь мне показать тебе. И когда я это сделал, она согласилась, что это была лучшая идея.


А потом мы пообедали. А потом мы спустились из предгорий в нашу маленькую хижину в кругу деревьев.


Там не было ни календаря, ни радио, ни телевидения. Почтальон не приходил, и газет никто не приносил. Дни шли и шли, но время, казалось, остановилось.


Я узнал об этом позже: той ночью в Лондоне арабский торговец нефтью по имени Хафез Даму-Бакшиши умер. Он вел дела с британской корпорацией со значительной прибылью для своей фирмы. И, как показало расследование, он решил отпраздновать это с семнадцатилетней блондинкой Мэвис Кин, которая попросила — и должна была получить — пятьсот фунтов за ее немалые таланты.


Мисс Кин довольно подробно рассказала полиции о том, какие именно услуги оказал г-н Даму-Бакшиши. По общему мнению, хотя они были напряженными и не лишенными причудливости, их вряд ли было достаточно, чтобы оставить его в состоянии, в котором он был найден на следующий день.


Г-н Даму-Бакшиши был найден среди разбитой мебели и разбитых бутылок во дворе Вентворт-стрит в домах Стаффорда, возведенных East End Dwellings Co., Ltd. в 1890 году. Он получил три выстрела в голову. Оружие, «Люгер», было найдено прямо рядом с ним.


Как я уже сказал, я узнал об этом позже. В то время я был в маленьком мире с Таффи Эванс, где дни приходили и уходили. И каждый день мир за нашей долиной казался всё более далеким и нереальным, а напряжение, с которым я жил так долго, покинуло мое тело, оставив на своем месте полное расслабление и удовлетворение, которое и есть абсолютный покой.


Иногда казалось, что Таффи могла читать мои мысли. — Ты думаешь, там еще существует мир? — спросила она однажды вечером после ужина, когда мы сидели и смотрели на огонь. — Нет, — сказал я. — Это просто пространство, заполненное дураками, маньяками и жадными людьми.


Я думаю об этих словах сейчас и причисляю себя к дуракам. Бедная Таффи. Я оправдываю ее — она имела право на свою фантазию. Но я должен был знать лучше.


Мы подождали, пока огонь прогорит, и когда остались только тлеющие угли, мы ушли в спальню и скользнули под одеяло.


Мой рот искал ее, и мои пальцы мягко двигались по ее полной груди и в тех потайных местах, которые быстро заставили ее дыхание участиться и стать глубже. Она отбросила одеяло и, оторвав губы от моих, направила свой рот на долгое и протяжное исследование моего тела. Я откинулся назад, пока она наслаждалась мной, а потом снова привлек ее к себе.


Она раздвинула свои тугие бедра и привлекла меня к себе, и мы начали долгий, медленный обмен взаимным восторгом. — Ах, — стонала она. — Ах! И ритм ускорился, и вздохи превратились в беспомощные стоны, и наши тела сходились и расходились. Быстрее, теперь быстрее.


А затем она рванулась вверх, закричала и замерла в тишине. И в осколке лунного света, упавшем на ее изящное лицо, я увидел темную, кровавую яму в ее левом виске, где бесшумная пуля вошла в ее мозг и украла то, что оставалось от слишком короткой жизни Таффи Эванс.


Я закричал — теперь я помню это. Не крик страха, а скорее рев обезумевшего зверя. В ярости я рванулся к двери, мои ноздри расширились, как будто я был животным, у которого больше сердца, чем мозга. И каким-то образом я почуял поджидавшего снайпера. Когда я вывалился из двери, словно дикий зверь, что-то тяжелое размозжило мне череп, и в угасающем сознании я понял, что физическая боль от этого удара была ничто по сравнению с болью моей утраты.


А потом наступила тьма.


ШЕСТАЯ ГЛАВА


Я проснулся от запаха пота и вида мокрых подмышек; пара огромных смуглых грудей неаппетитно покачивалась передо мной.


Грязный большой палец приоткрыл одно из моих век. Лицо приблизилось к моему. Последовал взрыв зловонного дыхания. Отвратительные подмышки и грудь исчезли из поля зрения. Вместо этого всё мое зрение заполнила волосатая верхняя губа женщины, а затем ее губы приоткрылись в том, что, должно быть, было улыбкой удовлетворения. Мне они открыли только набор кривых желтых зубов.


Голова отошла. Я осознал, что нахожусь в комнате без окон с белыми стенами. Я сидел голый в деревянном кресле. Мои руки и ноги были привязаны к стулу толстой веревкой, которая впилась мне в запястья и лодыжки. Стены были усеяны пятнышками. Сначала я думал, что у меня рябит в глазах, а потом понял, что вижу брызги засохшей крови.


Прыгающая грудь и мокрые подмышки с черными волосами снова попались мне на глаза.


Скрепя сердце, я пытался вспомнить, что произошло. Мои глаза снова закрылись. Я чувствовал только грусть и ноющую пустоту потери. Рука полоснула по моему лицу, туда и обратно.


Мои глаза распахнулись. Снова я увидел желтые зубы и садистскую улыбку. У женщины было лицо хорька на теле свиньи.


— Пойдем, мой питомец, — сказала она. — Поиграй с Джанин Хасиб.


Я надеялся, что сплю, надеялся, что это ночной кошмар. Теперь я начал вспоминать: Таффи, мертвая в моих руках; ослепляющая ярость, безумный бег к двери, удар по голове. Я снова закрыл глаза и потряс головой, чтобы прояснить сознание. Снова тяжелая рука ударила меня по лицу.


— Пойдем, милый, — произнес низкий голос толстухи. — Давай поиграем с Джанин.


Я снова открыл глаза. Это был не сон. Женщина с лицом хорька и телесами свиньи всё еще стояла там. Она была обнажена до пояса. Ее дряблые груди с темными втянутыми сосками были сморщены внутри обручей жестких черных волос, которые топорщились, как огромный ежевичный куст, при каждом ее движении. Пышные заросли волос, маслянистые от постоянного пота, торчали из-под каждой подмышки. Толстый рулон рыхлого, пятнистого жира нависал над поясом ее юбки цвета хаки. На ней были тяжелые сапоги, а выше, закрывая массивные столбы ее ног, был небрежно натянут чистый нейлон.


Я снова закрыл глаза. И снова ее левая рука выстрелила и полоснула по моему лицу.


Когда я снова открыл глаза, я заметил кое-что, чего не видел раньше. В дальнем конце комнаты стоял открытый гроб.


— Добро пожаловать в Бейрут, — сказала Джанин Хасиб. — Примите гостеприимство Панарабского общества защиты. — Бейрут, — пробормотал я. — Бейрут. Этого не может быть.


Ее смех был таким же уродливым, как и она сама. Тонкий и пронзительный, он больше соответствовал морде хорька, чем телу свиньи. Несколько капель пота выкатились из ее подмышек и упали темными брызгами на цементный пол. Ее груди продолжали трястись даже после того, как смех прекратился.


— Да, мистер Картер, — сказала она. — Это Бейрут. С приездом в Ливанскую Республику. Добро пожаловать в Париж Ближнего Востока. Вы всего в нескольких минутах от кафе на улице Хамра, в нескольких шагах от дискотек на улице Фенисия и всего в получасе езды от игровых столов Casino du Liban.


Должно быть, мое замешательство было крупно написано на моем лице. Мгновение назад я был в Уэльсе с красивой женщиной. И вот, внезапно, я в почти голой, окровавленной комнате с отвратительной бабой. Она указала на гроб.


— Вот, — сказала она. — Ваш транспорт. Из Великобритании в Бейрут воздушным путем. Таможенники не слишком любопытны к трупам. Иногда их интересуют гробы, но никогда — мертвецы. А вы, мистер Картер, под действием наркотиков выглядели очень и очень мертвым. — Так это Бейрут, — сказал я.


Она снова оскалила свои желтые зубы. — Да. Бейрут. Снаружи — гостиницы, залитые солнцем пляжи, красивые женщины. Но неужели хоть одна из них так прекрасна, как я, мистер Картер? — Ее голос стал настойчивее. — Не так ли, мистер Картер?


Я уставился на нее. Она подошла ближе и, подставив левую руку под мой подбородок, вздернула мое лицо вверх, пока мои глаза не встретились с ее глазами. — Скажите это, мистер Картер. Скажите: «Джанин — красавица».


Я был пропитан вонью ее пота и зловонием ее дыхания. Я снова закрыл глаза. Какой бы наркотик они мне ни вкололи, он всё еще был в моем теле, утягивая меня обратно в беспамятство. Ее рука снова хлестнула по лицу. Я встряхнулся.


Она накрыла мой рот своим, прижав губы к моим. Одна из ее грудей скользнула, как мокрый пузырь, по моей коже. Она вырвалась и зашла мне за спину, обхватив меня мясистыми руками. Глядя вниз, я видел перед собой отвратительную панораму волосатых рук и пальцев с грязными ногтями, играющих на моем теле. Ее рот приблизился к моему уху.


— Скажи это, мистер Картер, — прошептала она. — Скажи: «Ты прекрасна, Джанин Хасиб. Ты обещаешь чувственные удовольствия. Твое тело всегда в моих мыслях. Твоя красота жаждет моей похоти. Я хочу взять тебя прямо здесь, на полу. Я хочу сорвать юбку с твоих бедер. Я хочу стянуть твои розовые трусики. Я хочу погрузиться между твоих ног!» — Э, Джанин, — сказал я. — Кажется, ты такая же, как все остальные. Тебе нужно не мое плечо, а то, что ниже, между бедрами.


Ее голос стал сердитым. — Ты не отвечаешь. Как грустно. Как грустно, что такой красавец, как вы, не любит Джанин.


Она встала передо мной. Ее глаза были слегка затуманены. — Но, возможно, вы застенчивы, — сказала она. — Я дам вам еще один шанс. Подойди, мой питомец, скажи: «Ты прекрасна, Джанин. У меня могли быть другие женщины, но я хочу только тебя. Только твое тело. Твою грудь. Я хочу быть внутри тебя».


Ее глаза были закрыты. Тело раскачивалось. Руки задирали широкую юбку. Выше, выше. Плоть ее бедер нависала над нейлоновыми чулками. Вишнево-красный пояс поддерживал их. Усики черных волос выбивались из розовых трусиков. Это было непристойно. И это было жалко. Я отвернулся.


Должно быть, она почувствовала движение. — Грязь! — закричала она. — Грязь! Вы презираете Джанин. Тогда познайте мой гнев.


Ее рука мелькнула за юбкой, и в мясистых пальцах что-то блеснуло. Она занесла над головой хирургический скальпель. — Ты не хочешь Джанин? — прошипела она. Ее левая рука потянулась вниз и сжала мой член. — Тогда у тебя не будет ни одной женщины.


Скальпель двигался прямо к цели. Я пытался отвернуть стул, но он был привинчен к полу. На мгновение я подумал, что это мой собственный голос выкрикнул властный приказ: «Стой!»


— Сиди спокойно, — прошипела она в ярости и муке на этого сумасшедшего, чье лезвие медленно приближалось к моим бедрам.


Но потом я понял, что голос доносился из-за моей спины — открылась невидимая дверь, и кто-то, способный остановить Джанин, вошел в комнату. Послышались шаги, к Джанин подошел мужчина. Она посмотрела на него, томно опустив глаза в гротескной пародии на флирт.


— Ради бога, Джанин, всё, о чем я просил — это охранять его. — Прости меня, Мухаммед, — сказала она. — Дай мне скальпель, Джанин.


Она осторожно положила его на его ладонь и мягко спросила: — Отдашь ли ты его мне, Мухаммед, когда закончишь с ним? Как и с остальными? — Да, Джанин, — ответил он.


Я вздрогнул, несмотря на жару. Джанин забилась в угол. Мужчина встал передо мной. На нем была простая рубашка цвета хаки в стиле милитари и такие же брюки, заправленные в армейские ботинки. Автоматический пистолет — похожий на модель D калибра .32 производства Manufacture d'Armes Automatiques в Байонне — был заткнут за пояс. Лицо его было худым, а глаза горели фанатичным огнем.


— Позвольте мне извиниться за Джанин, — сказал он. — Она создала у вас неверное впечатление. Но боюсь, она нужна Панарабскому обществу защиты. — Его голос перешел на шепот. — Джанин нужна нам... как бы это выразиться... скорее для психосексуальных целей. Наша потребность в ней на данном этапе существования довольно корыстна. Она очень богата. Со временем, когда наше дело окрепнет и средства начнут поступать из других источников, ее поддержка станет менее существенной, а ее роль — менее видимой. Но сейчас она жизненно важна. Поэтому мы потакаем ей. Однако не позволяйте ее поведению убедить вас, мистер Картер, что мы — легкомысленные дураки с мозгами между ног. Надеюсь, вы согласны.


Я пожал плечами. — О, ну же, мистер Картер. Такой известный оперативник, как вы — AX Killmaster, не так ли? Могли бы быть пощедрее в оценке моей молодой организации. Она настолько новая, что, осмелюсь сказать, даже у AX нет о ней записей.


Я молчал, но понимал, что он прав. — В конце концов, — продолжал он, — это немалый подвиг — захватить такого человека, как вы, который многократно избегал смерти и выживал в контакте с любой разведкой мира. — Он рассмеялся. — Но не в этот раз. На этот раз вы расплатитесь за свои преступления. И мир узнает об этом. Узнает! Узнает! — завопил он.


Он наклонился и схватил меня за волосы. Впервые я заговорил: — Может быть, вы просто успокоитесь и объясните мне, в чем дело, мистер?.. — Мистер? — Он запрокинул голову и расхохотался. Затем приблизил свое лицо к моему: — Я — Генерал. Генерал и главнокомандующий Панарабского общества защиты. — Он щелкнул каблуками. Не время было гадать, где он набрался этого жеманства. — Я генерал Мухаммед Шам-аль-Насим.


— Хорошо, — сказал я. — Вы знаете, кто я. Я знаю, кто вы. Теперь скажите, что я здесь делаю. Его рука метнулась вперед и ударила меня по лицу. — Я и не ожидал от вас меньшего, — сказал он. — Знал, что вы будете притворяться невиновным — поначалу. Но со временем вы передумаете. Вы сделаете признание. А знаете почему? Потому что, если вы признаетесь, мы сделаем вам подарок. Знаете какой? — Скажите мне, — ответил я. — Этот подарок — смерть, — сказал он. — Да, скоро вы начнете смотреть на смерть как на высшее удовольствие. И я даю слово, что мы даруем ее вам, если вы признаетесь.


— Ну, — сказал я, — звучит очень многообещающе, Мухаммед. Он ударил меня тыльной стороной ладони по губам. Я почувствовал вкус крови. — Мне нравится, когда враги арабского народа вежливы, — сказал он. — Наше общество станет силой, с которой будут считаться. Ваше признание докажет, что мы не маргинальная террористическая группировка. Мы молоды, нас мало, но наша миссия выведет нас в первые ряды защитников арабского народа. — Может, я и хотел бы вам помочь, — сказал я, — но не могу признаться в том, чего не знаю.


Мухаммед посмотрел на часы. — Пожалуйста, не тратьте мое время зря. Джанин, неси оборудование.


Она вернулась через мгновение, толкая небольшой столик. На нем были разложены батареи, тонкая проволока, коробка спичек, сигара, плоскогубцы, пара шприцев — стандартный набор для пыток. И магнитофон. Джанин отошла в угол, скрестила руки на груди и, облизывая губы, стала ждать.


Мухаммед присел на край стола. — Давайте начнем, мистер Картер. Он включил магнитофон, поднес спичку к сигаре и раскурил ее докрасна. Я напряг запястья, пытаясь растянуть веревки. Тот, кто меня связывал, знал свое дело. Мухаммед поднес кончик сигары к куску тонкой проволоки и дунул на него. Провод раскалился до белизны. — Рассказывай, как это началось, — сказал он. — Как началось что?


Он коснулся проволокой внутренней стороны моего бедра. Запахло горелой плотью, поднялась струйка дыма. Мучительная боль пронзила тело. Я так дернулся, что веревки до мяса стерли кожу на лодыжках. Мухаммед улыбнулся. — Пожалуйста, мистер Картер, не считайте нас дураками. Мы всё знаем. — Великолепно, — выдохнул я. — Жаль, я не могу сказать того же.


Мухаммед снова затянулся и раскалил следующий провод. На этот раз он медленно провел им по бедру, оставляя цепочку волдырей. На его фоне Джанин начала казаться ангелом. — Полагаю, существуют и более изощренные устройства, — размышлял он. — Возможно, позже, когда наше Общество окрепнет, они у нас появятся. Но я всегда буду предпочитать эти провода. Такие тонкие. Их так легко вводить в... интересные места.


Это было иронично. Я думал о том, сколько раз мне приходилось вырывать чужие секреты под давлением. И вот теперь, даже если бы я захотел что-то сказать этому маньяку, я не знал, с чего начать. Чего он хотел?


— У меня нет желания продлевать вашу агонию, — сказал он. — Возможно, вы думаете, что мы блефуем. Нет. Мы знаем всё. — Я сердито мотнул годовой. — Думаете, нет? Считаете нас выскочками-палестинцами, у которых только бахвальство и идиотизм?


Он запрокинул голову и рассмеялся. — Из уважения к вашей репутации и чтобы сократить мучения, я кое-что вам скажу. Это поможет вам собраться с мыслями. — Хорошо, — сказал я. — Помните: мы знаем, что вы сделали. Нам нужно знать — почему. Вы совершили преступления против арабского народа. — Я поднял брови. — Да. 5 мая рейс 812 Pan American вылетел из Джакарты. Среди пассажиров были и вы. В досье любой уважающей себя разведки — а я сам был офицером разведки — есть файл на американского агента, известного использованием трех видов оружия: «Люгера», стилета и газовой бомбы. Этот агент — вы. Также на борту был Малик Джабаль-Захаб, чиновник саудовского концерна, торговавшего нефтью. Он только что договорился о крупной сделке с французами. Когда самолет сел в Лос-Анджелесе, Джабаль-Захаба нашли мертвым. Орудие смерти — ядовитый газ.


— Я этого не делал, — сказал я. Мухаммед хлестнул меня проволокой по лицу. — Помолчите, пока я не закончу. 20 мая в Лондоне некий мистер Хафез Даму-Бакшиши, еще один крупный торговец нефтью, завершил сделку с британцами. Он решил отпраздновать это с женщиной. Кто-то выследил его, дождался конца встречи и убил, бросив тело в грязном дворе. Орудие смерти — «Люгер».


Я открыл рот, но он жестом прервал меня. — Два преступления против арабского народа. В обоих случаях оружие указывает только на одного оперативника в мире. — Вам не кажется это слишком уж аккуратным? — спросил я. — Не странно ли, что я убиваю кого-то в самолете, где легко проверить список пассажиров? И что во втором случае я просто бросаю свой пистолет?


Мухаммед улыбнулся мудрой левантийской улыбкой. — В этом и есть вся прелесть, не так ли? Улики настолько очевидны, что большинство решило бы, будто вас подставили, ведь вы не можете быть таким неуклюжим. Но мы, Панарабское общество защиты, разгадали эту «блестящую» хитрость. Дальше было просто — выследить вас в Уэльсе. Убийство в Лондоне было ошибкой — у нас там много друзей. Мы нашли записи о вашем приезде и покупке билетов в глушь. Остальное было делом техники.


Я снова вспомнил Таффи. Бедную, обреченную Таффи с пулей в голове. Кровь закипела во мне от ярости на того, кто меня так расчетливо подставил. Мухаммед, видимо, прочел это по моему лицу. — Девушка была досадной помехой. Как профессионал, вы понимаете, что ее пришлось устранить. — Ты жалкий ублюдок, — выцедил я. Мухаммед усмехнулся. — Бедный мистер Картер. Мы прервали вашу идиллию. Она была хороша в постели?


Я хотел убить его. Мое тело билось в конвульсиях, пытаясь разорвать путы. Бесполезно. — Вернуть вас сюда было просто, — продолжал он. — Мы знаем, что вы сделали. Вопрос один: почему ваше правительство приказало вам действовать против нашего народа? — Я не имею отношения к этим убийствам. — Перестаньте. Убийства — свершившийся факт. Главное — мотив.


Мухаммед снова взял сигару и раздул уголек. — Почему правительство США приказало устранить двух арабских нефтяников? Скажу вам. В условиях дефицита нефти на Западе оба совершили сделки с конкурентами американцев — с французами и британцами. И ваше правительство решило запугать мой народ, показав, что игнорировать бизнес США в будущем будет вредно для здоровья. — Нелепо, — сказал я.


Мухаммед рассмеялся. — Возможно, начальство не посвятило вас в мотивы. Может, вы просто наемник, который убивает, не зная зачем. В таком случае ваша полезность для нас невелика — как и ваши шансы на жизнь. — Если вы взываете к моей гордости или трусости, вы зря теряете время. Я не убивал тех людей. Никакой стратегии запугивания нет. Мне не в чем признаваться. Ваша болтовня и дешевые пытки мне надоели.


— Как там у американцев? Будь по-твоему. Знали вы о стратегии или нет, мне нужно ваше признание. Трансляция на нашем подпольном радио мобилизует арабский народ на искоренение американского влияния на Ближнем Востоке. А когда вы уйдете, нам будет проще вернуть земли, оккупированные израильтянами. Ближний Восток — для арабов, мистер Картер. Не для сионистов и их друзей из США. Итак, за дело. Я применю к вам разные инструменты. Торговаться не будем — это не рынок. Когда будете готовы — просто начните говорить. Магнитофон включен. Признайтесь, что убили тех двоих по приказу правительства. А потом, как обещано, вам позволят умереть.


И он начал. С явным удовольствием он двигался от подошв моих ног вверх. В углу комнаты, приоткрыв рот и жадно наблюдая за моей агонией, стояла Джанин Хасиб — как гиена, ждущая труп. Мухаммед улыбался и что-то напевал под нос.


Когда он добрался до моих бедер, я во второй раз провалился в спасительное беспамятство. Это был лишь вопрос времени. Мухаммед был дилетантом — он мог переборщить и убить меня раньше времени, освободив от боли. Это была моя единственная надежда — умереть до того, как Джанин начнет воплощать на моем изуродованном теле свои фантазии.


Я закрыл глаза и твердил про себя одну мысль: «Ничего не говори». В комнате было тихо, слышалось только шипение батареи Мухаммеда, треск горящей кожи, его тяжелое дыхание и булькающие звуки, вырывавшиеся из горла Джанин.


И тут сквозь пелену боли я услышал приглушенный шум. Мухаммед вздрогнул. Джанин двинулась к двери за моей спиной. Мухаммед попятился и выхватил пистолет. Дверь распахнулась.


Затрещали выстрелы. Грохот прямо у моего уха. Пистолет Мухаммеда отлетел в сторону. Еще выстрел. Джанин, пошатываясь, отступила к стене, недоверчиво глядя на свою грудь. Из маленькой дырочки пульсировала струя крови, заливая ее плоть. Она медленно сползла на пол, юбка задралась до бедер. Кровь стекала на вишневый пояс и нейлоновые чулки. Глаза закрылись. Джанин Хасиб была мертва. В смерти она была столь же жалкой и гротескной, как и при жизни.


Голос позади меня спросил: «Мы вовремя?»


Перед глазами появилась красивая длинноногая девушка в брюках цвета хаки и обтягивающей футболке. Пистолет в ее руке смотрелся странно. Другой женский голос ответил: «Да, он жив». Я хотел улыбнуться, но мозг был словно в тумане. Она посмотрела на мою наготу. Я почувствовал, как мое тело откликается на ее взгляд. — Да, — услышал я, — он вполне живой. И снова тьма поглотила меня.


На этот раз я очнулся от запаха моря и ритмичного стука двигателя. На спасательном круге я прочел: «Миранда Джордан. Хайфа». Я был на нижней палубе. Кто-то профессионально обработал раны после «экспериментов» Мухаммеда. Через открытый люк я увидел кусок синего неба. В проеме показалось мужское лицо, и долговязый блондин спрыгнул ко мне. — Зев Цион, — улыбнулся он, протягивая руку. — Израильская разведка. Рад встрече, Картер.


Я пожал ему руку. — Значит, я обязан жизнью «Институту»? — спросил я, используя кодовое название спецотдела Моссада. Он сел напротив. — Не спешите с благодарностью. Наше спасение не было чистым альтруизмом. Мы ждем ответных услуг. Но мне было приятно вытащить вас. Я читал ваше досье — а наши архивы одни из лучших. Думаю, мы и сами вам немного задолжали, но не говорите никому, что я это сказал. — Если молчание — это часть оплаты, я согласен. Но у моего правительства наверняка будут свои идеи. Как вам удалось меня найти?


Зев закурил. — Если чувствуете себя достаточно хорошо, пойдем на палубу, там свежий ветер. Мы поднялись наверх. Чистый морской воздух и яркое солнце Средиземноморья подействовали целебно. Мы были на рыбацком судне. У руля стояла та самая темноволосая девушка — спиной ко мне. Мы сели на корме. Бородатый моряк принес нам термос с кофе.


— На самом деле, это была удача, — признался Зев. — Мы не искали именно вас. Наткнулись случайно. — Вот и рухнули мои мечты о том, что из-за моего исчезновения подняли международный розыск, — усмехнулся я. — Наши люди в Бейруте следили за Обществом защиты. Это новая группа, но Мухаммед — бывший офицер разведки, это привлекло внимание. Он фанатик, его выгнали из армии за связи с радикалами, мечтающими уничтожить Израиль. Он опасен: у него есть опыт, харизма и, главное, деньги.


— Деньги Джанин Хасиб, — вставил я. — Именно. На эти деньги он покупал оружие, взятки и лояльность. Операция по вашему похищению была проведена грамотно. — Его план был хорош. Если бы я признался в тех убийствах, это бы сильно ударило по репутации США. — Но как вы вычислили его штаб? — Гроб, — ответил Зев. — Мы следили за домом Мухаммеда. Когда туда занесли гроб, стало ясно по его весу, что внутри что-то важное. Мы думали — оружие, газ или взрывчатка. Мы решили действовать, пока он не применил содержимое гроба против нас. Остальное было делом техники.


Лодка входила в порт Хайфы. Девушка в рубке ловко маневрировала судном. — Когда вы меня вытащили, как вы поняли, кто я? Зев улыбнулся: — Я же сказал, наши архивы в порядке. Мы пришвартовались. — Еще кое-что, — сказал Зев. — Девушка. Зовите ее Лейла Джамилат. На арабском это «Прекрасная ночь». Ей подходит. Это не настоящее имя, но привыкайте.


Он достал из кармана записку, свернутую как сигарета. — Сообщение от Хоука. Я развернул бумажку. Там было всего пять слов и подпись моего шефа: «Встреть меня среди мертвых».


СЕДЬМАЯ ГЛАВА


В лучшие времена это жуткое место. Через минуту после полуночи, когда ни один турист вряд ли будет бродить там, это холодное и ужасное место. В тусклом свете я посмотрел на потолок. Скелет, сжимающий косу, сделанную из человеческой кости, смотрел на меня из глазниц, которые веками не знали глаз.


В задней стене склепа стояли мумии, одетые в коричневые мантии; они, казалось, кивали, как усталые охранники в сторожевых будках, украшенных бестелесной подложкой человеческих тел, умерших, возможно, четыреста лет назад. И, как бы вне службы, два скелета в мантиях возлежали на костях под увенчанной черепом аркой, противостоящей всей стене.


Кости были повсюду: куски таза, расставленные в декоративные сваи; аккуратные кусочки позвонков, вытянутые в узоры, украшающие стены и потолки. Кроме меня, в этой странной маленькой комнате единственными живыми существами были несколько горшков с цветами.


Итальянцы называют его Cimitero dei Cappuccini, то есть кладбище капуцинов. Это одно из самых странных мест во всем мире — подземный ход в самом сердце Рима длиной около 130 футов, состоящий из коридора и шести арочных отсеков, украшенных некими неизвестными художниками костями четырех тысяч монахов-капуцинов, умерших между 1528 и 1870 годами.


Хоук выбрал его для нашей встречи. Хорошо. Я думал, пока ждал, что он действительно имеет центральное расположение, прямо на Виа Венето.


То, что Хоук использовал в своем послании ко мне, было стандартным третичным аварийным кодом AX, запоминаемым всеми агентами и используемым для назначения рандеву в любом из крупных городов мира. «Встреть меня рядом с небом», например, означало бы встречу на Эйфелевой башне в Париже. Все встречи планировались только на время после полуночи по местному времени.


Так что сообщение не было необычным. Что было необычным, так это то, что оно было отправлено самим Хоуком для встречи на чужой земле с самим Хоуком. Что выманило старого лиса из его логова на Дюпон-Серкл?


Я знал, что мне не придется долго ждать. Рандеву по третьему аварийному коду назначено на 00:01. Если контакт задерживается более чем на десять минут, встреча считается отмененной и должна быть перенесена.


Я снова огляделся на скелеты в хранилище и прочитал в небольшой брошюре, которую подобрал на входе: «Маленькие крестики, которые отмечают места упокоения мертвых и мумифицированных останков, стоящих или лежащих в естественных позах, напоминают посетителям о драме жизни, которая заканчивается смертью, а фантастические замыслы из выработанных человеческих костей на стенах сводов приглашают к молитве и медитации».


В этом месте была отвратительная красота, это мне пришлось признать. Я снова подумал о бедняжке Таффи — жертве чужого коварства. Глядя в коридор, можно было увидеть драму жизни, которая заканчивается смертью. А затем в запах сырости вторгся аромат его сигары, а мгновение спустя — и сам Хоук.


Он нес узел под мышкой. Другой рукой он указал на скелеты и груды костей. — Интересное место, не так ли? — сказал он сквозь сигару. — Немного удручающее. Вот почему я выбрал его. Вся эта смерть вокруг. Держит людей в напряжении. Напоминает им, как они закончат, если не будут осторожны. Это приносит больше пользы, чем сто лекций.


Он протянул мне сверток. — Вот, черт возьми. Возьми это. Я развернул пакет. Внутри были Вильгельмина, Хьюго и Пьер. — Британцы отправили их обратно, — сказал Хоук. — Мои старые друзья из МИ-6. Забрали их у местной полиции после того, как ту девушку нашли мертвой в Уэльсе. Что за ад там случился?


Я рассказал ему, опуская интимные подробности. Когда я дошел до того момента, как израильские агенты ворвались в логово Мухаммеда, он жестом приказал мне замолчать. — Я знаю об этом, черт возьми. Вот почему я здесь.


Хоук стряхнул пепел с сигары в цветочный горшок. — Что-то не так, — сказал он, — и это меня беспокоит. Израильтяне всполошились. Кто-то пытается подставить тебя под обвинение в устранении двух арабских торговцев нефтью. Кто-то хочет, чтобы арабские фанатики поверили, будто агент AX убил арабов по заданию правительства США. А то, что волнует арабов, жизненно важно для израильтян. — Есть идеи, кто за этим стоит? — спросил я. — Нет, но это явно связано с нефтью. Нефть — как кровь. Перекройте подачу, и организм умрет. Мы должны узнать, что происходит. И израильтяне хотят в этом участвовать. Они прижали меня здесь. Они прислали сообщение, что перехватили одного из моих людей — тебя — и ценой за твое безопасное возвращение было их участие в любой операции, которая затронет их часть мира. У меня не было большого выбора. Они жесткие ребята. Но мы вели дела вместе раньше. Они профессионалы. Единственное, в чем я отказал им — это приехать в Израиль самому. Это было бы политически неверно. Итак, мы выбрали Рим как место для работы, чтобы уточнить детали и забрать тебя.


— Полагаю, вы уже начали планирование, — заметил я. — Верно. — Они назначили своего агента? — Мы набросали план операции. — Просто отлично, — сказал я с легким раздражением в голосе. — И что это за план?


Хоук, похоже, ничего не заметил. — У нас есть все шансы выкурить того, кто пытался подставить Ника Картера и через него — правительство Соединенных Штатов. Теперь я хочу взяться за это всерьез. Израильтяне готовы к работе. Часть моих людей из отдела спецэффектов уже здесь, в Риме, ждут, чтобы начать работать на тебя. Эти убийства — лишь вершина айсберга. У кого-то там зреют очень опасные идеи. Я не знаю, что это, но, думаю, нам лучше найти их быстро и разобраться. — Этот бизнес с израильтянами... Никто лучше меня не знает, чем мы им обязаны, но я бы предпочел работать в одиночку.


— Я заключил с ними сделку, — сквозь зубы сказал Хоук. — И почему-то, — добавил он, бросив последний взгляд вокруг, — костями чувствую, что ты не собираешься спорить.


ВОСЬМАЯ ГЛАВА


Вспышки начали мигать, как только мы шагнули из самолета Alitalia в аэропорту Хитроу в Лондоне.


— Подожди! — раздался голос из пачки фотографов. — Держите его прямо там, на рампе. Дайте нам увидеть ноги, леди. — Прижмись немного к шейху, дорогая. — Правильно. Улыбнись. — Подождите. Я хочу еще один.


Затворы продолжали щелкать. Телеоператоры подталкивали друг друга локтями. Официальные лица авиакомпании и персонал аэропорта нерешительно пытались оттеснить журналистов.


— Обними ее, Шейх. — Нет, подожди минутку. Твои мантии мешают ее ногам. Дай нам ноги, милая. И эти большие сиськи тоже, — пробормотал фотограф. — Пожалуйста, пожалуйста, — сказал один из сотрудников аэропорта. — Пропустите шейха. Мы подготовили помещение для прессы. Мы проведем конференцию в VIP-зале. Если вы все, пожалуйста, пройдете туда, мы сможем начать прямо сейчас. — Отвали! — крикнул один из фотографов.


Маленький человечек в очках с тонкими светлыми волосами, зачесанными назад по розовому скальпу, одергивая фалды своего пиджака и подтягивая полосатые брюки, пробрался вверх по трапу.


— Бэзил Гудфеллоу, — представился он. — К вашим услугам. Я прошу прощения за это, Ваше Высочество. Мы надеялись удержать их в VIP-зале. Но журналисты — как животные. Особенно те, кто фотографирует. И среди них — особенно телевизионщики. Я постараюсь прояснить ситуацию.


Он встал передо мной и поднял руки. — Все в порядке, — сказал он. — Прочь с дороги, черт возьми, я пытаюсь работать!


Бэзил Гудфеллоу настаивал: — Теперь послушайте, — сказал он толпе, ждущей внизу, — если вы просто пройдете в вестибюль, я приведу к вам шейха через несколько минут. — Отвали, Бэзил, ты чертов дерьмо!


Бледное лицо Бэзила вспыхнуло. Он повернулся ко мне. — Прошу прощения, Ваше Высочество, — сказал он. — Сегодня они возбуждены больше обычного. Не знаю, с чем это связано. — Покажи еще ножки, милая, — раздался голос. — Подними юбку немного.


Бэзил снова покраснел. — Если вы простите меня... я подозреваю, что это из-за вашей жены. Слушайте, почему бы вам не вернуться внутрь самолета на несколько минут? Я постараюсь их успокоить.


Я изо всех сил старался выглядеть расстроенным всем этим. — Очень хорошо, — сказал я.


Бэзил провел нас внутрь. Когда он снова вышел на улицу, я слышал, как он орал своим высоким голосом: — Все в порядке, ублюдки. Идите в зал и ждите. — Заткнись, Бэзил! — крикнул кто-то.


Я едва сдерживал смех. Бэзил вернулся менее чем через пять минут, немного запыхавшийся. Он вздохнул, одергивая свой винтажный костюм и полосатую рубашку. Потер руки. — Вот, — сказал он. — Думаю, теперь всё в порядке. Если вы будете так добры последовать за мной, Ваше Высочество и ваша Госпожа.


Он провел нас в один из главных корпусов прибытия. — Не беспокойтесь о таможенных формальностях. О них позаботятся за вас. — Великолепно, — сказал я. — Сейчас я провожу вас в VIP-зал. Пресса будет ждать вас там. Если бы вы захотели, мы можем сделать другие приготовления для Ее Высочества, пока вы общаетесь с прессой. — Нет, — отрезал я. — Она будет сопровождать меня. — Как пожелаете, сэр, — сказал Бэзил, когда мы быстро двинулись вперед по длинному коридору, в то время как самолеты с ревом взлетали и садились над нами.


На возвышении для нас поставили стол. Несколько микрофонов уже были установлены, и, как только мы сели, вспыхнули жаркие софиты. Я полез в складки халата и извлек большую пару темных очков.


— Скажи ему, чтобы снял их! — услышал я чей-то голос. — Нет, — последовал ответ. — Пусть оставит. В них он похож на одного из тех действительно зловещих парней.


Бэзил наклонился к лесу микрофонов. Его голос металлическим эхом разнесся по комнате: — Дамы и господа, позвольте представить вам шейха Шарифа Султана аль-Кади. Бэзил начал отходить. — Не будь сексистом, Бэзил! — выкрикнул женский голос. Бэзил снова придвинулся к микрофонам: — И миссис аль-Кади. — Как ее имя? Бэзил выглядел взволнованным. — Лейла, — сказал я.


В комнате повисла мгновенная тишина. Бэзил исчез.


— Ваше Высочество, — раздался голос из глубины зала, — нас заставили поверить, что вы здесь, чтобы продавать нефть от имени независимого синдиката, контролирующего значительные ближневосточные резервы. — Это верно, — подтвердил я. — У меня сложилось впечатление, что Организация стран-экспортеров нефти (ОПЕК) контролирует всю нефть, выходящую из этого региона. — Боюсь, это не совсем так, — ответил я.


По комнате разнесся гул. Один репортер вскочил и выбежал из зала. Раздался новый вопрос: — Вы хотите сказать, что будете конкурировать с ОПЕК? — Нет, не обязательно. Я просто представляю интересы ряда лиц, которые владеют значительными резервами, не связанными с ОПЕК. Мы не конкуренты ОПЕК. Мы — альтернатива ОПЕК. Мы бизнесмены. У нас есть товар, и мы его продаем.


— Сюда! — крикнул высокий молодой человек, вскинув руку. — Я сверился с моими источниками. Они говорят, что никогда не слышали о вас. В комнате стало тихо. Я наклонился к микрофону. — Очень жаль, — сказал я, чувствуя, как нарастает напряжение. — Советую вам найти новые источники.


Раздался взрыв смеха. Худшее было позади. — Как вы называете эти одежды, Шейх? — спросили из зала. — Абая, — ответил я. — Длинная хлопчатобумажная рубаха под ней называется тоб. С головным убором, я уверен, вы знакомы. — Почему ваша жена одета иначе? Настала очередь Лейлы. — Я предпочитаю западную одежду, — сказала она. — Слава Богу за это! — крикнул кто-то. Снова смех.


Я приветствовал это. Журналисты были рады возможности превратить пресс-конференцию в забавный цирк, который избавлял их от тяжелой работы по выяснению того, кто такой шейх Шариф Султан аль-Кади и как его нефть повлияет на мировую экономику.


— Ваш муж не возражает против таких коротких юбок? — раздался голос. — Ты возражаешь? — спросила Лейла меня. — Черт возьми, нет, — ответил я за нее. Зал снова взорвался смехом. — Мой муж иногда и сам предпочитает западную одежду, — добавила Лейла. — С такой-то женой зачем вообще одеваться? — громко пробормотал кто-то. Послышались смешки.


— Как долго вы планируете пробыть в Лондоне? — Пока не завершу свои дела, — сказал я. — Значит, ваша нефть еще не продана? — Предложения сделаны, но сделка не закрыта. — Каков объем резервов, которыми вы управляете? — Скажем так: меньше суммы, контролируемой Саудовской Аравией, Ираном или Кувейтом. Меньше, чем у Ирака или ОАЭ. Но больше, чем суммарные запасы Катара, Бахрейна и Омана. — То есть, вы говорите о диапазоне от двенадцати до двадцати четырех миллиардов баррелей? — Это вы так говорите, мой добрый человек. Но я хвалю вас за знание статистики.


Бэзил Гудфеллоу тронул меня за локоть. — Господа, господа, — сказал он, — у шейха и его жены был долгий перелет. Давайте заканчивать.


Руки всё еще тянулись вверх. Я указал на одного из репортеров. — Вы будете проводить здесь всё время только по делам? Планируете выходить в свет? — Нет, — сказал я. — Боюсь, моей жене это покажется скучным. На самом деле я хотел бы завершить дела поскорее. Лондон всегда был нашим любимым городом, и я очень хочу насладиться его удовольствиями. — А вы, миссис... э-э... аль-Кади? — Я надеюсь заняться шопингом, — сказала Лейла. — Посетить ваши театры, пообедать в прекрасных ресторанах. Пойти танцевать, хотя Шейх не так любит вашу популярную музыку, как я. — Ну, со мной вы можете танцевать в любое время! — выкрикнул кто-то.


Лейла отодвинула стул. — Возможно, повод представится, — сказала она. Она грациозно встала, и ее вид был таким внушительным, что репортеры поняли: конференция окончена. Последовали последние вспышки камер.


Техники начали отключать микрофоны, погасли софиты. Через три минуты комната опустела, остались только мы двое и Бэзил. Окурки валялись на полу, кто-то пролил кофе на стул. — Животные, — проворчал Бэзил Гудфеллоу. — Просто животные. — Но не смертельно опасные, я бы сказал, — заметил я. Бэзил одобрительно хмыкнул. — Верно, сэр. Раздражают, но не убивают. Надо будет запомнить это, когда они снова начнут капризничать. — Он потер руки. — А теперь, сэр, могу я предложить что-нибудь вам или Ее Высочеству? Может быть, чаю? — Нет, спасибо. — Ну, тогда ваша машина ждет. Ее уже подали. Если вы подождете здесь, я всё устрою. Положу багаж в багажник, заберу ваши паспорта. Я всё подготовлю и вернусь за вами.


Он пятился к двери, почти кланяясь. Бэзилу удалось выйти из комнаты, ни обо что не споткнувшись. Я снял темные очки. Лейла вздохнула. — Слава богу, это закончилось. — Это касается нас обоих. — Думаешь, они поверили? — Узнаем в отеле. Вечерние газеты должны выйти с новостью о прибытии шейха — если сочтут это новостью.


В Риме Хоук набросал план: я маскируюсь под шейха, Лейла — моя жена. Мы едем в Лондон, центр международной торговли и место одного из убийств. Наша цель — объявить о крупных незарегистрированных поставках нефти и посмотреть, кто готов убить ради этого.


Специалисты по гриму работали со мной несколько часов. Моя кожа потемнела, нос удлинился и стал слегка изогнутым, как лезвие ятагана. Черные усы и борода, а также арабская одежда завершили превращение Ника Картера в шейха Шарифа Султана аль-Кади.


Что касается Лейлы, израильское солнце уже наделило ее кожу цветом кофе с молоком. Всё, что оставалось — это одеть ее как подобает жене богатого магната. Это означало набег на лучшие бутики Рима: платья от La Mendola, туфли от Ferragamo, украшения от Bulgari, сумки от Gucci. Для меня подобрали пару костюмов от Brioni. С этим маскарадом и десятью чемоданами Louis Vuitton мы сели на рейс Alitalia в аэропорту Леонардо да Винчи. Кто-то очень разозлится, если наш спектакль провалится в первые же минуты в Лондоне.


Бэзил Гудфеллоу просунул голову в дверь: — Ваша машина ждет.


Мы последовали за ним. В конце холла коренастый японец в черной ливрее шофера оскалился в улыбке и отвесил резкий поклон. — Ваше Высочество, позвольте представиться. Я ваш шофер, Минору. Я к вашим услугам на всё время пребывания. День и ночь. Всё, что пожелаете, куда бы ни захотели поехать — просто позовите Минору. То же касается и вашей дамы. — Спасибо. — А теперь я провожу вас к машине. Багаж уже на борту.


Даже если бы я был настоящим шейхом, машина бы меня впечатлила. Довоенный лимузин Rolls-Royce Phantom III — длинный, черный и роскошный. Блестящий, безупречный символ богатства. Минору открыл дверь. — Я отвезу вас в отель, — сказал он.


Мы с Лейлой устроились на кожаных сиденьях. Перед нами в баре из полированного дерева стояли три хрустальных графина: скотч, бренди и херес. Рядом — набор бокалов. Минору занял свое место, и мы бесшумно покатились к центру Лондона. — Приятный автомобиль, не так ли? — сказал я, словно привык к такой роскоши с рождения. Лейла бросила на меня взгляд. — Очень приятный, сэр, — ответила она, входя в роль. — Немного хереса? — Не откажусь.


Мы подняли хрустальные бокалы с отличным хересом. Поездка в город прошла быстро. В отеле «Кларидж» нас ждал просторный трехкомнатный люкс. Когда свита слуг, заносивших багаж, наконец исчезла, я проверил комнату на наличие микрофонов. — Чисто, — сказал я Лейле. Я снял трубку: — Пришлите все свежие газеты.


Их принесли мгновенно. Я вывалил их на кровать. Лондонская пресса не растеряла хватку. — Посмотри на это! — воскликнула Лейла. На первых полосах красовались заголовки: «Таинственный шейх прибыл продавать нефть в обход ОПЕК». Огромные фотографии делали акцент на мини-юбке и ногах Лейлы. — Я бы сказала, это успех, — заметила она. — Похоже на то — благодаря тебе. Ты избавила меня от кучи проблем, отвлекая их. В Риме меня проинструктировали, но мне бы не понравилось целый день отвечать на вопросы о нефти.


Лейла наклонила голову, и ее черные волосы рассыпались по лицу. — Жене приятно служить своему шейху. — Всегда и во всем? — спросил я. Я привлек ее к себе. Ее дыхание участилось, грудь вздымалась под тонкой тканью блузки. — Да, — прошептала она.


Я потянулся к телефону. — Говорит шейх Султан Шариф аль-Кади. Я требую, чтобы все звонки были отложены до особого распоряжения. И пришлите два ведра вашего лучшего шампанского. Нам не пришлось долго ждать. Официант принес ледяное шампанское в серебряных ведрах, поклонился и исчез.


— Ваш шейх устал после путешествия, — сказал я Лейле. — Он желает холодных напитков, ванны и ласк своей жены. Лейла улыбнулась: — Я приготовлю ванну. Она унесла ведра, и вскоре я услышал шум воды. — Готово, Ваше Высочество! — крикнула она.


Когда я вошел, она уже ждала меня в ванне. Голая. — Думаю, температура вам понравится, — сказала она, протягивая бокал. Я взял в руку ее крепкую грудь и поцеловал в губы. Она нежно застонала. Я сбросил арабские одежды. — Быстрее, — прошептала она. — Иди ко мне. Я хочу зацеловать следы пыток Мухаммеда на твоих бедрах. Спеши к своей Лейле.


Дважды просить не пришлось. Она вынырнула из воды, как Венера из пены, и я встретил ее тело своим. Позже мы перебрались на кровать и проспали в объятиях друг друга до вечера. Когда мы проснулись, допили остатки шампанского. — Пожалуйста, — сказала Лейла. — Сделай это со мной снова. — Тебе не нужно просить дважды.


— Это даже слишком весело, — заметил я позже. — Не беспокойся об этом, — ответила она. — Считай это частью работы. — Ты правда так думаешь? Она улыбнулась: — Если бы я просто играла роль, я бы не просила на бис. — Она положила руку на мое бедро. — Нет, я просто думаю, что мы должны наслаждаться моментом. Не стоит чувствовать вину. Мы — шейх и его жена. Это служит делу: если за нами следят, они доложат, что мы в восторге друг от друга. — А если не следят? Лейла рассмеялась: — Тогда они просто не знают, что теряют.


Она была права. Как мы узнали позже, за нами действительно следили. И тем людям было не до смеха.


ДЕВЯТАЯ ГЛАВА


Прошло пять дней.


Днем мы колесили по городу на большом «Роллсе». Мы обедали в «Rules», «Mirabelle», «Le Coq d'Or» и в некоторых из новых модных мест, которые всегда возникают в Лондоне. Лейла делала покупки в «Harrods», в «Burlington Arcade» и на Бонд-стрит. Фотографы появлялись повсюду, куда бы она ни пошла. Каждый раз, когда она выставляла одну из своих длинных гладких ног из-под блестящей черной двери, которую придерживал услужливый Минору, фотограф словно выпрыгивал из ниоткуда, чтобы снять ее. Лейла всегда приветствовала это внимание широкой улыбкой. У таблоидов был настоящий праздник.


Мы выделили одну комнату в нашем номере для вещей, купленных ею в таких местах, как «Burberry's», «Fortnum & Mason», «Loewe's» и «Дом Флориса». Ночью мы ходили в театр и начали посещать игорные клубы.


Время от времени я получал записку от какого-нибудь бизнесмена, интересующегося нефтью. Я встречался с ними, но оставлял каждого с мыслью, что сделка по нефти уже совершена, и я остаюсь в Лондоне лишь для того, чтобы уладить последние детали. Если у них и были какие-то обиды, я о них не знал.


В этих случаях Лейла отсутствовала. Она и Минору уезжали в какой-нибудь новый магазин, который она для себя обнаруживала — «Liberty», «Godey's», «W. Bill». Горы коробок от покупок становились всё выше. — Ну, мне нужно что-то делать со своим временем, — говорила она. — И я полагаю, именно это жена шейха и должна делать. Я тщетно разводил руками. Она обнимала меня и шептала прямо в ухо: — Это весело, Николас. У меня может никогда больше не быть такого задания. Это так весело.


Позже мне предстояло порадоваться за нее.


На шестую ночь, сняв западный костюм, я надел арабское одеяние и отправился играть в «Madlock's» — один из самых фешенебельных старых клубов Мейфэр. AX (Агентство) открыло там кредит в десять тысяч фунтов на имя шейха. Лейла облачилась в яблочно-зеленое платье с разрезами от шеи до пупка и от лодыжки до бедра. Я велел Минору и «Роллсу» ждать внизу.


— Куда едем? — спросил он. — В «Madlock's», — ответил я. Минору поклонился и втянул воздух сквозь зубы. Я едва заметил этот шипящий звук.


В клубе царила атмосфера глубоких кожаных кресел и мягкого света. Смешивались запахи духов, коньяка и сигар; слышался стук фишек и костей, шуршание карт и рокот колеса рулетки. В дверях нас встретил щеголеватый молодой человек. Он хорошо знал свое дело. — Ваше Высочество, — произнес он. Не думаю, что он отличил бы меня от любого другого араба, но Лейлу невозможно было ни с чем спутать. — Каково будет ваше желание, сэр? Я устремил на него свой лучший взгляд пустынного ястреба: — Покер. — Великолепно. В Зеленой комнате есть несколько джентльменов, которые наверняка будут рады вашему обществу. Лимит в тысячу фунтов?


Та часть меня, которая была Ником Картером, государственным служащим, слегка побледнела. Шейх лишь коротко кивнул. Сущие копейки.


Нас провели в Зеленую комнату и представили четверым мужчинам за столом: — Сэр Хью Бентон. Майкл Хайд-Арден. Дино Доминелли. Флойд Гиллман.


Я кивнул каждому. Сэр Хью представлял британскую знать из тех семей, что были в фаворе у короны еще со времен нормандского завоевания. Майкл Хайд-Арден был моложе, но не менее обеспечен предками. Дино Доминелли когда-то был простым механиком и лихим гонщиком Гран-при, а состояние сколотил на продаже бытовой техники в Италии. Что касается Флойда Гиллмана, его лицо было знакомо по обложке «Time» — король фастфуда, сделавший миллионы на ужасных гамбургерах.


Первые несколько часов игра шла вяло. Сэр Хью и Хайд-Арден играли профессионально и расчетливо. Доминелли играл стремительно и азартно, в стиле старых гонок. Гиллман же играл как дурак: оставался в игре слишком долго, рисковал без учета шансов и постоянно потел, вытирая лоб платком.


Лейла терпеливо стояла за моей спиной, потягивая шампанское, которое постоянно обновляли слуги в ливреях. Ровно в полночь — я как раз посмотрел на часы — атмосфера в комнате внезапно наэлектризовалась. В дверях появился тот самый молодой человек, а рядом с ним — одно из самых огромных существ, что я когда-либо видел.


Его голова, увенчанная черным узлом волос на макушке, почти касалась притолоки. Тело, раздутое плотью и мышцами под черным кимоно, весило не меньше четырехсот фунтов. Его лицо было бесстрастным, а глаза — настороженными и огненными. Он был японцем, чем-то средним между самураем и борцом сумо. — Господа, — сказал молодой человек, — позвольте представить вам мистера Саске Такатани.


Все согласились принять его в игру. Такатани коротко кивнул и занял место напротив меня. Когда он отошел от двери, я увидел девушку. Стройная блондинка с бледно-серыми глазами и тонкими красными губами. Черное платье оттеняло ее белую кожу, в ушах и на горле сверкали рубины. Она встала позади японца и бросила свирепый взгляд на Лейлу.


Такатани играл консервативно: входил только с выигрышными картами, в остальных случаях сбрасывал. Его глаза не пропускали ничего, а лицо не выражало эмоций. Стало ясно: если он ставит — значит, уверен в победе.


В какой-то момент Лейла вышла, и блондинка последовала за ней. Вскоре они вернулись вместе. К трем часам утра Такатани явно был в выигрыше — я прикинул, что он взял около пяти тысяч фунтов. Мой капитал остался почти нетронутым. Гиллман же был в ярости — он проигрывал больше всех, его рубашка промокла от пота, он постоянно прикладывался к бурбону и бормотал проклятия.


Сэр Хью предложил закончить, но Гиллман взорвался: — Черт возьми! Вы собираетесь сбежать и оставить меня в дураках? Откуда я родом, человеку дают шанс отыграться!


Хайд-Арден предложил одну финальную руку: победитель получает всё, ставка — двадцать пять тысяч фунтов. Боковые ставки не ограничены. Я вежливо отказался участвовать в этом «урегулировании счетов», так как не был ни в плюсе, ни в минусе.


Раздали пятикарточный стад. У Гиллмана было две пары: валеты и семерки. Такатани сидел с четырьмя червовыми картами по порядку. — Пятьдесят тысяч фунтов, — объявил Гиллман. — Принимаю и поднимаю на сто пятьдесят тысяч, — ровно произнес Саске Такатани. В комнате воцарилась гробовая тишина. Гиллман ударил кулаком по столу. Выходило, что у японца стрит-флеш. — Ты примешь мой вексель? — хрипло спросил Гиллман. — Нет, — ответил японец. — Я играю на наличные. Деньги на бочку. Мне показалось, что в этот момент его глаза на мгновение сверкнули в мою сторону. — Ты меня разоришь, — простонал Гиллман. — У меня нет таких денег при себе. — Тогда пасуйте, старина, — заметил сэр Хью. — И пойдем по домам.


Гиллман стал серым. — Попался на чертовом флеше у японца... Боже мой... Его рука дернулась к картам Такатани: — Хочу видеть этот чертов флеш!


Огромная рука Такатани с поразительной быстротой сомкнулась на запястье Гиллмана. Несколько карт упали на пол. Я услышал отчетливый хруст костей. Гиллман рухнул на колени. — Простите, джентльмены, — сказал Саске Такатани. — Глубочайшие извинения. Гиллман, пошатываясь, вышел из комнаты, сжимая сломанное запястье. Остальные игроки начали расходиться.


В суматохе никто, кроме меня, не заметил карты на полу. Открытая карта Такатани была двойкой пик. У него не было стрит-флеша. В единственный раз за вечер, когда ставки были запредельными, Саске Такатани блефовал.


Я сделал вид, что ничего не заметил. Когда в комнате остались только мы с Лейлой и японец со своей блондинкой, я собрался уходить. — Одну минуту, пожалуйста, — позвал он. Его голос был культурным и ровным, что никак не вязалось с его внешностью воина. — Я понимаю, вы занимаетесь продажей нефти. — Вы правы. — Вы не обидитесь, если я затрону тему сделки? — Я бизнесмен. Если хотите говорить здесь — я не против. — Я хотел бы сделать предложение по вашей нефти. — Я ценю интерес, но боюсь, всё уже решено. — Жаль, — сказал он, схватив меня за руку. Его пальцы ощущались как свинцовые гири на моих бицепсах. — Да, жаль, — ответил я.


Его пальцы продолжали сжимать мою руку. — Но всегда есть будущее, — мягко настаивал он. — Долгосрочные обязательства в нестабильном мире — это опасно. Нужно учиться у истории. Возможно, те, кого вы представляете, захотят пересмотреть условия? — Сомневаюсь. — Никогда не знаешь... Есть разные побудительные причины.


Саске Такатани ослабил хватку и похлопал меня по плечу. Каждый удар был как удар молотом. — Простите мою настойчивость. Я бываю неотесанным. Мы оба цивилизованные люди, и нет причин, по которым мы не можем поговорить. Возможно, здесь не место. Приезжайте завтра ко мне в поместье. Скажите шоферу, пусть везет вас в «Дом Дракона» в Оксфордшире. Все его знают. Мы погуляем, пообедаем и поговорим. Что скажете? — Хорошо. Завтра. Он наклонился к моему уху: — Берите вашу даму, если хотите. Ей найдется чем заняться. Или оставьте ее, если предпочитаете. Женщины иногда бывают обузой.


Мы вышли на ночной воздух. Минору подал «Роллс». Лейла жаловалась на шампанское, и Минору предложил ей херес, чтобы стало легче. К тому времени, как мы добрались до отеля, она была очень сонной.


Уже в постели она пробормотала: — Знаешь, она его ненавидит. Блондинка, Флер. Она ненавидит этого японца. Он выиграл ее в покер у какого-то немца или француза. Теперь она только и твердит: «Япония капут». — Интересно, — отозвался я, обнимая ее.


Мне следовало задать больше вопросов. Мне следовало быть внимательнее. Но вместо этого я наслаждался близостью Лейлы. Именно так, как и было запланировано моими врагами.


ДЕСЯТАЯ ГЛАВА


— Иди без меня, — сказала Лейла на следующее утро. Она лежала в постели, прикрывая глаза от солнечных лучей голой рукой. — Извини. Это очень непрофессионально с моей стороны, я знаю. Но это шампанское... Не думаю, что смогу встать. Моя голова, мой рот... — простонала она. — Хочешь, я позову доктора? — спросил я. — Нет. Я просто хочу спать. Может быть, позже я почувствую себя лучше. Кто знает? — ее голос был апатичным.


«Просто плохое похмелье», — подумал я, надевая свои халаты. — Не мог бы ты закрыть шторы? — попросила она. — Свет режет глаза. Когда я был готов уходить, я сел на край кровати. — Ты уверена, что с тобой всё будет в порядке? Она с усилием улыбнулась. — Не волнуйся, — сказала она. А затем нахмурилась: — Я должна идти с тобой. Это моя работа. Это то, что я должна делать. Она сделала попытку подняться. Осторожно я уложил ее обратно на кровать. — Не беспокойся об этом, — сказал я. — Я справлюсь сам. — Да, — слабо проговорила она. — Полагаю, да.


Я встал, собираясь уходить. Она обняла меня, и ее глаза широко открылись. — Будь осторожен, — сказала она. — Не волнуйся. Поспи немного. Тебе станет лучше, когда проснешься. Я вернусь к вечеру, мы поужинаем и пойдем танцевать. — Да, — сказала она, снова закрывая глаза. Ее голос затихал. — Это звучит прекрасно. Но я должна помнить... — Помнить что? — спросил я, уже стоя в дверях. Я едва расслышал ответ: — Это шампанское... Нужно избегать шампанского. Это опасно. Это опасность...


На улице у отеля меня ждали два шофера. Одним из них был Минору. Он поклонился, когда я подошел. — Какая-то путаница, — сказал он. — Джентльмен из Оксфордшира прислал машину, чтобы отвезти вас к нему. Минору тоже хотел отвезти вас в Оксфордшир. Два авто. Только один человек, — он смущенно хихикнул. — Что вы прикажете делать? — Я поеду в присланной машине, — ответил я. — Леди не придет, а? — Нет. Так что подожди здесь. Возможно, позже ты ей понадобишься. Минору снова поклонился: — Да. Я жду. Вы уходите. Жаль, что дама не пришла. Очень жаль.


Другой шофер тоже был японцем. Его черная кепка сидела прямо на коротко подстриженных волосах. Лицо было худым, а глаза над высокими скулами тлели, как темные угли. Он стоял по стойке смирно у своего лимузина «Даймлер». Быстрыми, точными движениями он открыл дверь, поклонился, а когда я сел, занял водительское место. Величественный автомобиль плавно влился в оживленный поток лондонского трафика.


Вскоре город остался позади. Автомобиль мчался по узким дорогам между зелеными полями. Водитель молчал. Его руки в блестящей черной коже неподвижно лежали на руле в положении «10:00 и 14:00». Его шея оставалась жесткой под темной щетиной волос. Но однажды, когда он взглянул в зеркало заднего вида, его глаза встретились с моими. Зеркало поймало и изгиб его рта — этого было достаточно, чтобы я заметил улыбку насмешливого презрения. Он знал, что я вижу его, и ему было всё равно.


Мой пульс на мгновение ускорился. Я подавил импульс проверить оружие. Все чувства обострились. В памяти всплыл образ Лейлы: «Будь осторожен».


А затем впереди я увидел кованый железный скелет огромных ворот поместья. Пара черных драконов, дышащих металлическим пламенем, подстерегала нарушителей на их вершине. За вертикальными прутьями открывался простор безупречной зеленой лужайки с боевой симметрией травянистых стеблей, которую разделяла пополам жемчужная лента подъездной дорожки.


Шофер коснулся выключателя на приборной панели. Огромный барьер открылся, повинуясь электронному сигналу, и лимузин, не сбавляя скорости, въехал во владения Саске Такатани. На вершине холма «Дом Дракона» предстал во всем величии: великолепная панорама, центральная аллея скульптурных кустарников и раскидистый особняк выцветшего желтого цвета под широким голубым небом. Это была симфония истории, богатства и сокрушительной силы.


Вдали я заметил отряд мужчин в белых комбинезонах. Они заканчивали занятия гимнастикой и слаженным строем убегали в лес, напоминая белую пену, поглощаемую темно-зеленым морем.


У подножия широких ступеней шофер выпустил меня из машины. Наверху лестницы стоял дряхлый старик с тонкой прядью седой бороды на костлявом подбородке. Он был в черном кимоно. Увидев меня, он низко поклонился и знаком пригласил войти. Его тело слегка напряглось, и с удивительной легкостью он распахнул массивные дубовые двери.


Я успел заметить на стене пару самурайских мечей и скрещенные винтовки «Арисака» — те самые, что японские солдаты несли во Вторую мировую войну. А затем я увидел Флер. — Добро пожаловать в «Дом Дракона», — сказала она. — Мистер Такатани сейчас занят и очень обеспокоен тем, что вы можете счесть его отсутствие за пренебрежение. У него нет желания обидеть вас, Ваше Высочество. В знак доброй воли он попросил меня уделить внимание вашим пожеланиям. Хотите закусок? — Нет, — ответил я, оглядывая величие дома.


Холодная улыбка тронула губы Флер. — Впечатляет, не так ли? У мистера Такатани развитый вкус. Он любит только самое лучшее. Она сделала особый акцент на слове «лучшее», не оставляя сомнений, что включает и себя в список сокровищ дома. В полумраке вестибюля, среди темных панелей и доспехов, были интегрированы шедевры искусства, за которые сражались бы лучшие музеи мира: китайский фарфор, этрусское золото, древние драгоценности.


Только две дешевые винтовки тип-38 (те самые «Арисаки»), висевшие под самурайскими мечами, казались неуместными. Японские мечи явно были работой великих мастеров, но винтовки... Я засмотрелся на них, но Флер прервала мои мысли: — В доме пятьдесят шесть комнат. Построен для герцога, переделан мистером Такатани. Всё — только самое лучшее.


Она повернулась так, что свет из витражного окна прошел сквозь ее свободное серое платье. Стало очевидно, что под ним ничего нет. Ясно проступили контуры ее грудей и лобковых волос. Флер сделала вид, что не заметила эффекта. — Я покажу вам другие комнаты, — сказала она, протягивая руку. Ее пальцы коснулись моей ладони, ногти нежно царапнули кожу. — Я сделала вам больно? — невинно спросила она и, прежде чем я ответил, прижалась губами к моей ладони, коснувшись ее языком. — Теперь должно стать лучше. Пойдемте.


Началась экскурсия. Мы шли мимо подлинников Рембрандта, Рубенса, Тициана. В других залах висели Моне, Мане, Пикассо. Скульптуры Бранкузи, эскизы Колдера... Коллекция была колоссальной. Флер шла на шаг впереди, то и дело прижимаясь бедром к моему бедру, пока ее голос безлично описывал сокровища.


В конце длинного коридора она остановилась перед средневековым гобеленом. На нем девушка стояла на коленях перед телом рыцаря. — Я увидела это еще ребенком в книге, — прошептала она. — Она любила его, а он умер. — Ее пальцы замерли у вышитой струйки крови на его боку. — Я гадала: что случилось с ней потом? Кто позаботился о ней?


Она повернулась ко мне. Ее холодные серые глаза встретились с моими. — Вы умеете хранить секреты? Она нащупала что-то в деревянной обшивке стены. Раздался щелчок, часть стены отодвинулась, повеяло прохладой. — Быстро! — скомандовала Флер. Она потянула меня за гобелен, в кромешную тьму. На мгновение я потерял ее руку и инстинктивно потянулся к ножу в складках халата, но опасности не чувствовал. Чиркнула спичка, вспыхнула свеча, затем еще одна.


Комната была небольшой, но уютной. На стенах — пейзажи с зелеными полями, на полу — толстый зеленый ковер. Из мебели была только широкая кровать. — Приятно, не так ли? Об этой комнате никто не знает. — Очень привлекательно. — Я нашла ее случайно. Один из герцогов явно построил ее для удовольствий, которые скрывал от жены. Мужчины такие...


Флер прижалась ко мне всем телом. Ее язык исследовал мой рот. Она усадила меня на край кровати, а сама осталась стоять. — Я хочу, чтобы ты забрал меня с собой, — сказала она, расстегивая алмазную булавку на плече. Платье соскользнуло. — Здесь у меня нет будущего. — Нет будущего? — я обвел рукой дом, полный богатств. Она жестом велела мне откинуться на кровати. Ее обнаженное тело было более сладострастным, чем я ожидал. — Терпение, — посоветовала она, скользя рядом со мной. — Сначала я расскажу тебе историю. И тогда ты насладишься «лучшим» из финалов.


— В отличие от тебя, мой шейх, мне пришлось пробиваться самой с детства. Я выросла в приюте для детей французских женщин, изнасилованных нацистами. Мы были «ублюдками Европы». В шесть лет меня отдали в батрачки фермеру. Я работала с рассвета до полуночи, меня избивали за любую провинность. Когда мне было двенадцать, жена фермера умерла, и через два дня он изнасиловал меня. Я сбежала в Париж, попала в публичный дом, где меня снова продали и изнасиловали.


Она продолжала свой рассказ: через три года ее перепродали немецкому бизнесмену по имени Дитер. Он был добр и дал ей образование. Языки, искусство, философия, манеры — он сделал из нее «грозное существо». Но Дитер умер от инфаркта, и его управляющий Эрнст решил, что теперь она принадлежит ему. Он проиграл ее в карты Саске Такатани. — Три года я живу с ним. И теперь мне пора уходить. Такатани странный. Его интересует только постель. Я ничего не знаю о его делах, кроме того, что говорит старик — тот, что встретил тебя у двери.


— Ты видел его раньше, — продолжала Флер. — Год назад его фото было во всех газетах. «Старик с островов». И тут я вспомнил. Японский солдат, который скрывался в джунглях десятилетиями после войны и сдался только недавно. — Такатани нашел его, когда тот был в отчаянии. Он сказал ему: «Мы — новые самураи». — Интересно, — заметил Ник Картер, забыв о роли шейха. — Что он имел в виду? — Не знаю. Старик просто служит ему.


Флер продолжала ласкать меня. — Забери меня отсюда. Может, я не нужна тебе самому, но у тебя есть друзья-арабы. Япония — это прошлое. Я не могу здесь оставаться. Ее тело извивалось подо мной. — Моя жизнь научила меня подчиняться ходу истории, — прошептала она, смыкая ноги вокруг моей спины с отработанным мастерством. — Наверняка найдется тот, кто оценит меня... как самое лучшее.


ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА


Одетый в черное, с волосами, стянутыми назад в классическом стиле чомагэ — пучок древнего самурая — Саске Такатани сердито посмотрел на меня из-за своего стола.


Под одеждой моё тело всё еще хранило тепло Флер, и её аромат настолько отчетливо стоял в ноздрях, что я едва мог поверить, будто Такатани не знает о произошедшем. Старик — мысленно я называл его «Выжившим», — закончил расставлять чайную посуду, поклонился и попятился из огромной обшитой панелями комнаты.


Вдалеке, в окне позади моего хозяина, я увидел мужчин в белых комбинезонах. Они вышли из леса и бежали по мягкому газону, пока не скрылись из виду за рамой безупречного стекла. Такатани налил чай и протянул первую чашку мне. С видимым усилием он стер гнев со своего лица.


— Простите меня, — сказал он. — Я плохой хозяин. Я не собирался заставлять вас ждать. Надеюсь, женщина оказалась достойной заменой мне. Я пристально смотрел на него. Его лицо ничего не выдавало. Настоящий игрок в покер. — Более чем достойной, — ответил я с таким же бесстрастным лицом.


Флер ушла от меня всего несколько минут назад. Перед дверями кабинета она сжала мою руку и прошептала: «Пожалуйста, найдите способ выбраться». Я уже хотел ответить, но двери распахнулись. В своем сером платье Флер ускользнула прочь, как призрак, веками блуждающий по бесконечным коридорам «Дома Дракона».


— Мне приятно, что она заслужила вашу благосклонность, — продолжал Такатани. — Было бы стыдно, если бы иностранка испортила репутацию моего дома. Надеюсь, вы простите мне мои дурные манеры. Я заверил его, что ничуть не обижен и поражен его вкусом. Он позволил себе легкую улыбку. — Вы человек, который ценит хорошие вещи в жизни. Допьем чай, погуляем и поговорим.


Он поднял свою огромную тушу со стула. Выживший бесшумно появился, убрал поднос и открыл перед нами двери. Мы начали прогулку по безупречному газону в сторону леса.


— Ваш визит очень своевременен, — сказал Такатани. — Утренние новости были тревожными. Я стремился получить обязательства по поставкам нефти, но без особого успеха. И это наполняет меня страхом. Япония не может выжить без нефти. Что вы знаете об истории Японии? — Не так уж много, признаюсь.


— Это величайшая нация, — заговорил Такатани. — Отмеченная судьбой. Защищенная «божественным ветром» — камикадзе — от монгольского нашествия в 1281 году. Благословленная самураями, верными лидерам и равнодушными к лишениям. Нация, где технологии внешнего мира были усвоены и доведены до совершенства. Но Япония не наделена природными богатствами. Так начались приключения, закончившиеся в руинах Хиросимы.


Он замолчал, глядя вдаль. — Я плохо помню время до войны. Мое первое воспоминание — поиск еды в пепле сожженного дома в Токио. Потом пришли американцы. Я выполнял их поручения, искал им женщин. Они гладили меня по голове и кидали центы, а иногда не давали ничего и издевались над теми женщинами. Со временем я возненавидел их. В десять лет я уже был сутенером и спекулянтом, связанным с якудза. Но я не считал себя преступником. Я считал себя самураем на службе у императора. Я взял имя Саске Такатани и стал мастером боевых искусств и сумо. Я стал наследником идеалов «Общества Черного Дракона» и «Лиги Крови».


Такатани остановился и посмотрел на меня: — Возможно, это отталкивает вас. Но арабский народ тоже познал унижение от рук Запада. Я откровенен с вами, потому что надеюсь: вы оцените глубину моих чувств. Сейчас я легализовал свою деятельность. Я — преемник старых дзайбацу. Но мои интересы — ничто, если Японии угрожает опасность. Остров перенаселен. Если промышленность встанет из-за нехватки нефти — воцарится хаос. Я не могу этого допустить.


Он шагал по траве, и его черное кимоно развевалось на ветру. В этом месте, вдали от Лондона, легко было поверить, что я перенесся в феодальное прошлое. Но кто он — самурай с хозяином или ронин, жестокий воин, не знающий над собой власти?


— Будь осторожен, — сказал я себе, вспоминая слова Лейлы. Впереди, за линией деревьев, я увидел нечто, похожее на въезд в пещеру. Это был мощеный пандус, уходящий под землю. — Вам нравятся автомобили? — спросил Такатани. — Думаю, вам понравится то, что вы сейчас увидите. В мире нет ничего подобного.


И это была правда. Под лесной подстилкой Такатани выстроил колоссальный подземный гараж. Вдоль бетонного пола сверкали сотни машин. Это была история автомобилестроения от «A» до «Z»: от испанского «Abadal» 1912 года до немецкого «Zwickau». Я видел «Делоне-Бельвиль», «Испано-Сюизу», ослепительные «Роллс-Ройсы», «Бугатти Атлантик» и «Феррари». Тут были машины Круппа, Черчилля и Монтгомери. Ироничное соседство. Японцы в белых комбинезонах бесшумно полировали и без того блестящий металл.


— Каждая из них полностью отреставрирована и на ходу, — с гордостью сказал Такатани. Он хлопнул в ладоши. Рабочие тут же выстроились в шеренгу, как обученные солдаты. Я заметил, что у каждого на поясе висит кинжал. — Энергичная группа, — заметил я. — Как и автомобили, — загадочно добавил Такатани. — Нефть заставляет их работать.


Мы уже собирались уходить, когда к Такатани подбежал посыльный. Они отошли в застекленный кабинет. На мгновение свет осветил комнату, и я мельком увидел шкафы, забитые автоматами и винтовками. Такатани взял трубку, выслушал сообщение и широко улыбнулся. Помощник быстро задернул штору.


Через несколько минут Такатани вернулся, сияя. — Извините за ожидание. Новости из Лондона, которых я ждал, только что дошли до меня. — Надеюсь, хорошие новости? — О да, — он потер огромные руки. — Очень хорошие. Чай? Или, возможно, теперь вы предпочтете шампанское?


ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА


И снова великий «Даймлер» стремительно катился по дороге между «Домом Дракона» и Лондоном. Тот же шофер, те же руки на руле в положении «десять и два часа», тот же взгляд, устремленный прямо перед собой — за исключением тех редких моментов, когда он бросал на меня в зеркало заднего вида ухмылку, полную насмешливого презрения.


Откинувшись на мягкое кожаное сиденье, я прокручивал в голове слова Такатани, сказанные на прощание: — Вы бизнесмен, — говорил он. — Если вдруг окажется, что ваши обязательства не столь тверды, если предложение большей суммы заставит вас передумать — считайте, что это предложение уже сделано. Для меня это не просто бизнес. Это вопрос выживания 110 миллионов японцев.


Его голос в тот момент стал глубже, а сам он под черным кимоно казался массивным и угрожающим как никогда. — Я призываю вас подумать еще раз. Как вы могли заметить, я играю по-крупному.


Когда я уезжал, Такатани стоял на вершине лестницы среди каменных драконов. — Посоветуйтесь со своими руководителями, — бросил он вслед. — Я буду ждать звонка в любое время дня и ночи.


Я поднял руку в прощальном жесте и вдруг заметил фигуру в одном из окон особняка прямо над ним. Это была Флер. Она стояла неподвижно и молчаливо, словно манекен в витрине. Она была совершенно обнажена. Еще одна деталь в головоломке «Дома Дракона».


Я решил подождать до утра, а затем позвонить Такатани и официально заявить, что мои принципалы категорически отказались пересматривать сделку. Это должно было либо закончить дело, либо подтолкнуть японца к решительным действиям. Я думал, что у меня есть сорок восемь часов.


Я ошибся.


Когда я вернулся в отель, Лейлы там не было. — Она уехала около полудня, Ваше Высочество, — ответили мне на стойке регистрации. — Никаких записок не оставляла. Взяла машину, но лимузин вернулся около часа назад. Хотите, я пришлю вашего шофера? — Нет, — отрезал я. — Я сам его найду.


Я спустился в гараж. Минору нигде не было видно. Но когда я открыл багажник «Роллса», я нашел его. Он улыбался мне, будучи совершенно мертвым. Его голова была отрублена с изысканным мастерством. Немногие виды оружия способны на такое — самурайский меч в руках мастера — один из них. Тело было аккуратно сложено в багажнике. На руках Минору всё еще были черные перчатки, а третья перчатка — явный знак — лежала рядом с трупом.


Бедный Минору. Должно быть, он обрадовался возможности поговорить с соотечественником, и это стало его роковой ошибкой.


Я закрыл багажник. Теперь кусочки мозаики начали складываться. Тот, кто похитил Лейлу и убил Таффа, явно хотел сделать из Ника Картера простофилю. Ярость закипела во мне. Я прыгнул за руль «Роллса», завел мотор и направил «Серебряную леди» на капоте обратно в сторону Оксфордшира.


К тому времени, как я снова оказался у ворот поместья, наступила тьма. Огромные фары «Лукас» прорезали ночной туман. Я связался с домом через телефон у ворот. — Добро пожаловать, — проскрежетал старческий голос Выжившего.


Через мгновение на холме показался свет одинокой фары — это был миньон Такатани в белом комбинезоне на гольф-каре. Он открыл ворота специальным ключом, и я поехал к особняку. Казалось, меня ждали.


Такатани встретил меня в кабинете. Перед ним уже стояли дымящиеся чашки с чаем. — Не думал, что увижу вас так скоро, — заметил он. — Я тоже. Он потянулся к кедровой коробке на столе: — Сигару? — Нет, спасибо. — Я недавно полюбил их. В Лондоне лучшие гаванские сигары.


Такатани вытащил сигару и начал искать спички в ящике стола. — У вас нет огня? — Боюсь, что нет.


Его огромная рука снова нырнула в ящик. В ладони блеснул металл. Он крутанул колесико зажигалки, высекая искру. Я всмотрелся в источник пламени. Я уже видел эту зажигалку раньше. На ней была та же гравировка — черная свастика и восходящее красное солнце, — что и на зажигалке в столе Гюнтера Ресслера в компании «Ост-Индская тапиока».


— Очень интересно, — сказал я. — Э? — Такатани затянулся. — Ваша зажигалка.


На долю секунды его взгляд стал острым. Я впервые застал его врасплох. Но лицо игрока в покер тут же вернуло контроль. — Просто военный сувенир, — небрежно бросил он. — В этом столе полно всякого хлама. Он швырнул зажигалку обратно в ящик и захлопнул его. — Итак, новости? — Очень неприятные. Для нас обоих. Моя жена пропала.


Такатани втянул воздух сквозь зубы. — Вы уверены? — Несомненно. Мой шофер убит.


Японец сочувственно покачал главой: — Прискорбно. Видимо, он пытался защитить её. Теперь это коснулось и арабских женщин... Насилие преследует ваших коллег в последнее время. Один умер в самолете от ядовитого газа. Другого застрелили прямо в Лондоне из «Люгера». Шокирующе, не так ли?


— Значит, вы думаете, что те же люди похитили мою жену? — Это не кажется неразумным. Вы заявили в полицию? — Я решил подождать. Возможно, потребуют выкуп.


Такатани кивнул, одобряя мое «мудрое» решение. — Но вы ведь проделали такой путь не только ради семейных бед? — Нет. Я пришел передать ответ моих руководителей. Я не стал обременять их новостями о похищении, чтобы это не повлияло на бизнес. Но я настоял на немедленном ответе.


Такатани замер в кресле. — Продолжайте. — Боюсь, я должен сообщить вам, что нет никакой возможности — абсолютно никакой — продажи нефти Японии. Нефть безвозвратно законтрактована.


Лицо Такатани потемнело. Скрывать эмоции больше не было смысла. — На этот раз я не буду просить прощения за свой гнев. Это гнев 110 миллионов человек, которым не будет отказано в их судьбе.


Вена на его виске вздулась. Его рука сама собой потянулась к ящику стола. Я приготовился к атаке. Но когда рука появилась снова, в ней была точная копия «Хьюго» — моего стилета. Такатани большим пальцем проверил остроту стали. — Прекрасное оружие, — заметил я. — Да, — ответил он, изучая клинок. — Но оно не имеет значения. Я прошу вас уйти. Моему гостеприимству пришел конец. Вопрос выживания моей страны требует иных ходов.


Он встал, отказываясь пожать мне руку. — Приличия окончены.


Такатани хлопнул в ладоши. Выживший распахнул двери. Японец шел позади меня, и когда мы проходили мимо старика, он что-то резко прошипел по-японски. На этот раз старик даже не шелохнулся, чтобы проводить меня к машине.


Я сел в «Роллс» и взглянул на окно Флер. Оно было темным и пустым. Выживший исчез. Наверху лестницы остался только Саске Такатани — огромная, злобная фигура, освещенная холодным лунным светом. От него исходила почти осязаемая ненависть.


Я завел мотор и начал свой последний путь в образе шейха из «Дома Дракона». Ворота распахнулись, и я направил машину в сторону Лондона.


Прошла миля. Вторая. В зеркале заднего вида я заметил свет фар. Кто-то преследовал меня, и очень быстро. Я нажал на газ, но фары позади стремительно приближались, прорезая ночной туман.


Я опустил боковое стекло. В сыром ночном воздухе послышался вой нагнетателя и рев незаглушенного выхлопа. Я выжал педаль в пол. Стрелка спидометра перевалила за отметку «90».


Преследователь пошел на обгон. Луч луны скользнул по ярко-красному лаку кузова. Итальянский гоночный цвет. Цвет крови.


Меня настигала сорокалетняя «Альфа-Ромео». И глядя на стилет в руках Такатани пару минут назад, я точно знал, зачем она здесь.


ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА


Я вдавил педаль газа в пол. Сорокалетний «Роллс-Ройс» доказал свою породу: мотор отозвался мощным рывком. Стрелка спидометра миновала отметку 95. 96. 97. Больше выжать было невозможно. Лучи фар «Лукас» прошивали клочья тумана, по бокам мелькали тени древних деревьев. Но огни «Альфы» за спиной становились всё ближе, а рев её выхлопа — громче и резче.


Разрыв сократился до 250 ярдов. В зеркале я видел водителя в очках, сгорбившегося над рулем, и троих приспешников в белых комбинезонах. Дорога петляла, и на поворотах «Альфа» на мгновение исчезала, пока мой тяжелый лимузин со скрипом резины входил в виражи. Но итальянка была создана для гонок, а водитель знал эти места как свои пять пальцев.


Вскоре разрыв сократился до сорока ярдов. Впереди лежал прямой участок. Вой нагнетателя «Альфы» усилился, и она пошла на обгон. Кроваво-красная машина поравнялась со мной. За рулем я увидел старого знакомого — того самого ухмыляющегося шофера. Рядом с ним японец с дикими глазами направил на меня пистолет, требуя остановиться.


Я качнул головой и резко крутанул руль, тараня «Альфу». Мой ухмыляющийся друг дернул руль в сторону, чтобы избежать удара, и «Альфа» заскрежетала колесами по гравию, теряя дистанцию. Но это была лишь временная победа. Впереди дорога уходила вправо. «Альфа» вырвалась вперед, скрылась за поворотом и... перегородила мне путь, встав поперек трассы.


Решение нужно было принимать за долю секунды. Я бросил «Роллс» в управляемый занос. Под мучительный визг резины огромная машина развернулась. Мне не хватило мгновения, чтобы завершить разворот на 180 градусов — задняя часть лимузина с грохотом врезалась в переднее крыло «Альфы». Металл смялся, стекло брызнуло осколками. Машины сцепились мертвой хваткой.


Я щелкнул выключателем фар, погружая всё во тьму, распахнул дверь и выкатился в неглубокую придорожную канаву. Вильгельмина уже была в руке. Один из людей Такатани подошел к «Роллсу». В его руке был японский пистолет «Намбу». Он рывком открыл водительскую дверь и, обнаружив пустоту, разразился проклятиями.


Японец пригнулся, высматривая меня в темноте. Его силуэт четко выделялся на фоне уцелевшей фары «Альфы». Я бросил горсть камней в сторону, чтобы отвлечь его. Он тут же выстрелил на звук — пуля рикошетом отлетела от металла. Из-за красной машины послышались приказы.


Одинокий японец, поняв, что промахнулся, решил искупить вину. С диким звериным криком он бросился на мою канаву. В его руке вместо пистолета теперь блестел стилет. Я приподнялся, поймал его голову в прицел «Люгера» и нажал на спуск. Выстрел оборвал его крик. Он рухнул навзничь, став белым пятном на черном асфальте.


Наступила тишина. — Выходи! — крикнули из-за «Альфы». — Мы не причиним тебе вреда, мы просто хотим поговорить. — Через прицел или острие ножа? — отозвался я. Один из них попытался изобразить дружелюбие и поднял руки, выходя в свет фары. Это был отвлекающий маневр — краем глаза я заметил, как второй скользнул в канаву в тридцати футах от меня.


Я ждал его. Он двигался почти идеально, но в моем деле «почти» не считается. Когда его голова показалась за поворотом канавы, я всадил пулю ему в череп. В его безжизненной руке тоже был стилет. — Всё еще не нахожу вас дружелюбными, — крикнул я оставшимся. В ответ японец за «Альфой» вырубил единственную фару. Тьма стала абсолютной. — Теперь, араб, ты умрешь! — выкрикнул новый голос.


Я понял их план. Сначала смерть от газа в самолете, затем Люгер в Лондоне... Теперь третий араб — я — должен был быть найден убитым стилетом Ника Картера. Такатани хотел подставить AXE и США перед арабским миром, чтобы перехватить нефтяные контракты. Он не знал только одного: перед ним и есть настоящий Ник Картер.


Я переложил Люгер в левую руку, а в правую привычно скользнул Хьюго. Я слышал шорох листвы — один из них заходил с фланга. Две секунды — движение. Две секунды — движение. Он совершил фатальную ошибку, выбрав сторону с деревьями. Я зашел ему в тыл и подарил быструю, тихую смерть. Хьюго не подвел.


Остался один — шофер. Я двинулся к нему, имитируя походку убитого японца. Когда я прыгнул через канаву на дорогу, ухмылка сползла с его лица. В его руке был такой же стилет-копия. — Будешь стрелять, араб? Или сразишься как мужчина? — прошипел он. — У меня есть свой, спасибо. — Я убрал Вильгельмину в сторону. — Всё честно.


Мы начали танец смерти. Шофер был хорош — он мастерски владел ножом, меняя углы атаки. Я сделал выпад, рассчитывая закончить всё одним ударом, но внезапно мои ноги поехали. Я упал, сильно ударившись головой об асфальт. Хьюго со звоном отлетел в темноту. Масло! Эти дьяволы разлили масло на дороге.


Шофер навис надо мной с торжествующей ухмылкой. — Прощай, араб. Он уже занес нож для решающего удара, когда тишину разорвал выстрел. Пуля, выпущенная из заднего окна «Роллса», толкнула японца вперед. Дверь лимузина распахнулась, и на свет вышла Флер с японской винтовкой «Арисака» в руках.


Шофер, обливаясь кровью, из последних сил обернулся. Прежде чем я успел крикнуть, он метнул свой стилет. Сталь вошла Флер прямо под ребра. Винтовка выпала из её рук. Японец рухнул на колени и замер навеки, уставившись в пустое небо.


Я бросился к Флер. Она упала мне на руки, её серое платье быстро темнело от крови. — Больно? — прошептал я. — Нет... Я рада, что помогла тебе. Я спряталась в машине... Я не могла больше оставаться с ним после того, что узнала о твоей женщине.


Она задыхалась, но продолжала говорить: — Твоя жена там... в подземелье под гаражом. Такатани мучает её, чтобы заставить тебя отдать нефть. Будь осторожен, у него там тридцать бойцов... и старик... остерегайся его. Обещай, что убьешь Такатани.


— Обещаю. — Я была так счастлива сегодня... — прошептала она. — Думала, что уеду с тобой, начну новую жизнь. Но теперь... я отправляюсь в другое путешествие. Надеюсь, там не больно.


Флер затихла. Её жизнь оборвалась на моих руках. Я действовал быстро. Перетащил тела убитых японцев в «Роллс-Ройс», усадив шофера за руль. Флер я бережно положил на заднее сиденье. В багажнике всё еще лежал Минору. Чудовищный натюрморт для сельской полиции.


Раскачав машины, я расцепил их. «Роллс» остался стоять памятником этой ночи, а я прыгнул в «Альфу». Двигатель взревел. В паре миль от дома я остановился, сбросил арабские одежды, смыл грим и удалил накладку с носа.


В зеркале заднего вида на меня смотрел Ник Картер. Я включил передачу и направил красную «Альфу» обратно к воротам «Дома Дракона». Пришло время для финального визита.


ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА


Я объявил о своем присутствии, направив то, что осталось от «Альфа-Ромео», прямо в кованые ворота «Дома Дракона» на скорости шестьдесят миль в час. Раздался протяжный стон старого металла, петли лопнули, и огромные створки рухнули под натиском машины. «Альфа» протащила их вверх по склону, пока двигатель не заглох от колоссальной нагрузки.


Притаившись в темноте, я ждал недолго. У ворот появился один из охранников Такатани. Он выскочил из гольф-кара и с озадаченным видом уставился на обломки. В этот момент я нанес ему удар ребром ладони в затылок. Почувствовав, как хрустнули шейные позвонки, я проводил его взглядом до земли — он рухнул на гравий, из носа потекла тонкая струйка крови.


Его комбинезон был мне маловат, но в темноте сошел бы за маскировку. Я прыгнул в гольф-кар и помчался по дорожке к дому. Все шло слишком гладко, пока пуля не разнесла переднее колесо. Я едва удержал машину и затормозил.


На обочине стояла стройная фигура с винтовкой. Даже в тени я узнал клочок седой бороды. Выживший. Неужели он никогда не спит? — Руки вверх, пожалуйста, — вежливо произнес старик. Годы в джунглях не прошли даром. Он обыскал меня и без труда нашел «Вильгельмину» и «Хьюго». Было бы наивно надеяться, что он не заметит их, но я был рад, что «Пьер» — маленькая газовая бомба — остался на своем секретном месте, не обнаруженный. — Хорошо, — сказал он. — Идите к дому. Дуло «Арисаки» ткнуло меня в спину. Я пошел вперед.


Такатани ждал в кабинете. Он был само спокойствие, в отличие от возбужденного Выжившего. Чай дымился в пиалах. Такатани с веселым блеском в невыразительных глазах наблюдал, как старик выкладывает мое оружие на стол, словно охотничьи трофеи. — Я знал, что рано или поздно вы придете, мистер Картер, — сказал он. — Отдаю вам должное. Но вы опоздали. Последнее убийство совершено сегодня ночью недалеко отсюда. Арабский шейх мертв. К утру мир узнает, что его зарезали стилетом. Остальное «просочится» к нужным людям — тем, кто складывает мозаику из странных событий. И результат будет крайне интересным, не так ли?


— Иногда да, — ответил я, сохраняя лицо игрока в покер. — А иногда нет. Такатани наклонился вперед, его гористая туша словно придавливала пространство. — Я склонен полагать, что в этот раз — да. Он достал из стола реплику моего «Хьюго». — Ваше тело найдут рядом с шейхом Шарифом Султаном аль-Кади. Для вас я — воплощение зла. Для себя — нет. Мы оба патриоты своих стран. Прискорбно, что наши пути пересеклись именно так.


Он пожал плечами, имитируя покорность судьбе, и отхлебнул чаю. — Пейте, даю слово чести, он безопасен. Это «Куань Инь», редкий китайский улун. Он для чая — как коллекционный коньяк для ликеров. Идеально для нашей последней беседы.


Я выпил. Он не лгал — чай был превосходным. — Я мог выбрать другую жертву, — продолжал Такатани. — Но вы платите цену за свою славу, Killmaster®. Ваше снаряжение слишком хорошо задокументировано в архивах всех разведок мира. Люгер. Стилет... И маленькая газовая бомба. Он улыбнулся и направил на меня мой собственный Люгер. — Кажется, мы кое-что упустили. Никаких трюков, пожалуйста. Я полез в карман, достал «Пьера» и покатил его по столу. — Забавная штуковина, — заметил Такатани. — Моему коллеге, Гюнтеру Ресслеру, она бы не понравилась.


Настала моя очередь удивляться. Такатани достал ту самую зажигалку со свастикой и восходящим солнцем. — Нет, это не сувенир Второй мировой. Это эмблема нового союза. Наши немецкие союзники, вроде герра Ресслера, помогают нам восстановить то, что было начато в тридцатых. Для нас война не окончена. Мы — интеллектуальные наследники «Лиги Крови».


«Лига Крови». Подходящее название для фанатиков, готовых идти по трупам ради своих раздутых амбиций. Ресслер, Такатани, смерти Таффи, Флер и Минору — всё это было частью их кровавого следа. План Такатани был дьявольски прост: подставить Ника Картера, спровоцировать арабское нефтяное эмбарго против США и на фоне этого хаоса сделать Японию новой сверхдержавой.


— Я понимаю ваш план, — сказал я. — Но как долго продлится эта «дружба» с арабами, основанная на лжи? Такатани усмехнулся: — Значит, в вашей голове не только инструкции по убийству? Арабы — лишь временный инструмент. Когда мы накопим резервы, мы выступим против соседей в Азии и обеспечим себя сами. Вы думаете, Япония отказалась от милитаризма? Ошибка. Пока я жив, эти люди в белых комбинезонах — ядро возрожденной армии. Вы видели, как они чинят машины? Это прикрытие. Они — офицерский кадр будущего флота и авиации.


Я смотрел на него со скептицизмом. — Не недооценивайте меня, мистер Картер. Вы видели Выжившего? Он продержался в джунглях десятилетия. У меня есть и другие, гораздо выше чином. Они научились на ошибках прошлого. И в следующий раз Япония не проиграет.


Холод пробежал по моей спине. Такатани был готов ждать пять, десять лет, пока у него не сойдутся все карты: нефть, деньги, армия. И тогда он нанесет удар. Если я не остановлю его сейчас.


Я протянул пустую чашку. Огромные руки Такатани с неожиданной нежностью подняли фарфоровый чайник. Пока он любовался янтарной струей улуна, я приготовился. — Мне искренне жаль уничтожать такого профессионала, как вы, Картер. Но если я этого не сделаю, вы уничтожите меня, верно?


Я сделал вид, что обдумываю его слова, а затем резким движением выплеснул обжигающий чай прямо в глаза Такатани. Одновременно я бросился на пол, сбивая единственную лампу. Комната погрузилась в хаос. Рев боли вырвался из груди гиганта. Дверь распахнулась — в кабинет ворвался Выживший.


Проскочив мимо стола, я закрыл лицо руками и рыбкой прыгнул в огромное окно. Старое дерево треснуло, стекло разлетелось вдребезги, и я приземлился на мягкий влажный газон. Слева раздался лязг затвора и выстрел «Арисаки» — пуля чирикнула совсем рядом. Но, прижимаясь к стене дома и благодаря судьбу за темный костюм под мантией, я ушел с линии огня.


Облака скрыли луну. Я бросился через открытое пространство к лесу. В доме завыл сигнал тревоги. Такатани давал знать обитателям «пещеры», что зверь сорвался с цепи. Для его «кадров» это была не просто охота, а маленькая война: Япония против США.


Я нырнул в подлесок, пытаясь унять бешеное сердцебиение. У входа в подземный гараж слышались возбужденные голоса и топот ног. Маленькая война началась.


ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА


У меня были считанные секунды, чтобы подобраться к устью пещеры. Прижавшись к сырой земле, я наблюдал, как они выбегают наружу — всё в тех же белых комбинезонах, которые теперь станут для них саванами. Они отбросили гаечные ключи и масленки; в их руках были автоматы, готовые к бою.


Отряд пробежал мимо, не подозревая, что их добыча находится в нескольких дюймах от них, и растворился в темноте парка. Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что они не использовали собак. Когда топот стих, я прокрался внутрь.


В приглушенном свете пещеры замерли ряды великолепных машин Такатани — безмолвные, блестящие экспонаты. На крючке висела пара комбинезонов, а рядом, как я и надеялся, нашлось запасное оружие. Я присвоил два пистолета-пулемета и пару пятигаллонных канистр с бензином.


Заменив мантию шейха на белый комбинезон и вооружившись, я двинулся глубже в боковой проход. И тут я услышал стон — сначала такой тихий, что едва мог в него поверить. Дальше по коридору я заметил тусклое пятно света, падавшее из прямоугольного смотрового окна, врезанного в стену, как в больничном покое. Дверь была приоткрыта.


Я уже знал, что увижу. Но реальность превзошла мои худшие опасения. Лейла лежала на столе, привязанная ремнями. Обнаженная. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять всё. Такатани пытался использовать её как рычаг давления на шейха. Когда это не сработало, он отдал её своим людям — подонкам, изголодавшимся по насилию. Её лицо, всегда прекрасное, было искажено печатью шока, которая говорила о перенесенном ужасе громче, чем кровь в уголках её чувственного рта. Глядя на то, что они сделали с её телом, я мог утешиться лишь одним — Лейла скоро умрет.


Я подобрал остатки её одежды и вытер кровь с её губ. — Это я, — прошептал я. — Ник. — Прости... — выдохнула она. — Я не сильно помогла тебе. Я приложил палец к её губам: — Молчи. Не трать силы. Она яростно мотнула головой. Её черные локоны, слипшиеся от крови, разметались по ковру. — Я хотела помочь... попала в ловушку. Мне сказали, что шофер ждет в гараже, но это был не Минору.


— Он уже мертв, — отрезал я. Из её горла вырвался порыв воздуха — смесь боли и удовлетворения. Она закрыла глаза, собирая последние силы. — Они хотели, чтобы я убедила вас... пересмотреть сделку по нефти. — Я знаю. Чья это была идея? — я обвел взглядом комнату, пропитанную запахом крови и похоти. — Такатани, — ответила она. — Он был первым. И он приказал остальным.


Под покровом цивилизованности в нем жил варвар. Еще один счет, который нужно оплатить. Я ослабил ремни. Кровь потекла свободнее. — Сможешь идти? Она кивнула, стиснув зубы от невыносимой агонии. — Ты всё еще можешь мне помочь, — сказал я. Накинув на неё обрывки одежды, я вложил в её руки пистолет-пулемет. Мы начали наш долгий, мучительный путь вверх по пандусу. У входа в пещеру я посадил её, прислонив к камням. Она слабела на глазах. Когда я собрался уходить, она схватила меня за руку: — Не волнуйся, Ник. Я продержусь столько, сколько нужно. Я поцеловал её в последний раз. — Я знаю. — Прости... Жаль, что у нас не будет большего.


Оставив Лейлу, я двинулся по дуге к опушке леса с канистрами бензина. Мой крик на японском выманил их. Первая дюжина японцев выскочила из леса, как школьники на переменке. У них была дисциплина, но не было боевого опыта. Они выбежали на свет — и Лейла скосила их длинной очередью.


Вторая группа бросилась вперед, уверенная, что стрелок один. В этот момент я поднес спичку к бензиновому следу. Огонь мгновенно вспыхнул полукругом, зажимая их в огненный капкан. Перед ними была Лейла, за ними — стена пламени. Они метались, превращаясь в живые факелы, а я методично снимал их из-за деревьев одного за другим.


Затем наступила тишина, прерываемая лишь треском догорающего подлеска. Пламя угасло в сырости английской ночи. У входа в пещеру, окруженная мертвецами, сидела Лейла. Я пополз к ней. Когда я был уже близко, я увидел, как её руки с пистолетом-пулеметом начали неестественно подниматься. Это было жутко — мертвая женщина двигалась как марионетка.


Я мгновенно понял, в чем дело, и выпустил очередь, пронзившую её тело. Это было последнее унижение, но оно заставило кукловода, прятавшегося за её спиной, подняться. Выживший, даже в свои последние секунды, был грозен. Он пытался использовать труп Лейлы как щит, вскидывая свою «Арисаку». Но я был быстрее. Пули «Люгера» оборвали его долгую войну. Он умер, оскалив зубы, как верный пес, защищающий хозяина.


Из глубины пещеры раздался рев мощного мотора. Под прикрытием боя Такатани успел пробраться к машинам. Старик прикрыл его до последнего вздоха. Огромный автомобиль вылетел из устья пещеры на скорости шестьдесят миль в час. Я вскинул автомат, нацелился в лобовое стекло и нажал на спуск...


Щелчок. Оружие было пусто.


Машина пронеслась мимо, обдав меня выхлопными газами. Лейла была мертва. Кадры Такатани — его «Лига Крови» — были уничтожены. Я бросил последний взгляд на Лейлу — её лицо оставалось прекрасным, несмотря на раны.


Я побежал в пещеру. Мне нужна была скорость. Там меня ждала Bugatti Type 57. Голубой цвет французских гонок. Шедевр Этторе Бугатти. Только она могла догнать то, на чем ушел Такатани — Mercedes-Benz SSK, грубого зверя, совладать с которым мог только человек с силой японца.


Я завел Bugatti. Двигатель отозвался благородным рокотом. Вылетев на гравийную дорогу, я включил фары и начал переключать передачи. Тахометр замер у красной черты, спидометр ушел за сотню миль в час. Я снова мчался в Лондон — на этот раз как охотник.


Двигатель Bugatti работал безупречно. Я летел сквозь ночь, мимо тех мест, где недавно разыгралась трагедия с «Роллсом» и «Альфой». Такатани, должно быть, порадовался, увидев разбитый лимузин — он решил, что шейх мертв, и его план удался. Ярость заставила меня сильнее вдавить педаль в пол.


Впереди, в миле от меня, между деревьями замелькали огни. Это был он. Разрыв сокращался. Bugatti, этот породистый скакун, давал всё, что мог. Всё должно было решиться в мастерстве прохождения поворотов.


Но у судьбы и механики свои законы. Сначала мне показалось, что это туман стелется над радиатором. Затем я понял: это пар. Стрелка температуры воды поползла вверх. Я сбросил газ, перешел на нейтраль, пытаясь охладить мотор встречным ветром. Безрезультатно.


Я остановился. Подождал минуту. Пар исчез, но я понимал: гонка на пределе окончена. Теперь моей задачей было просто не потерять его. На скорости шестьдесят миль в час Bugatti еще держалась. Небо начало сереть, ночь отступала перед рассветом. На обочине я увидел мужчину. — Вы не видели большую открытую машину? — крикнул я, притормозив. — Да, пролетела на бешеной скорости! — он указал вперед.


Отследить Mercedes SSK было нетрудно — это была не та машина, которую можно не заметить. Как и сам Саске Такатани.


И вот, преследование привело нас в аэропорт Хитроу, где вот-вот должен был разверзнуться настоящий ад.


ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА


Место было наэлектризовано от напряжения. Мне оставалось только следовать за этим током, повинуясь инстинктам. В углу зала ожидания, отгороженная от публики отрядом дородных лондонских констеблей, стояла группа VIP-персон, которых я и ожидал увидеть. Одно лицо было мне слишком знакомо.


— Ладно, — прорычал он, — пропустите его, констебль. Я за него ручаюсь. Большой полицейский, всё еще глядя на меня со скептицизмом, кивнул, и я прошел к Хоуку, протягивая руку. — Оставь любезности, — бросил он. Сигара в его зубах покраснела от глубокой затяжки. — Не ожидал увидеть тебя здесь, — сказал я. — Меня бы здесь и не было, если бы не ты, — проворчал Хоук. — Вечно попадаешь в плен. Сначала выкупай тебя у израильтян... Теперь приходится торчать здесь, как наседка в клетке, в рамках этой сделки. А теперь еще и это. — Что именно? — Он ведь твой, не так ли? — Кто? — спросил я с плохо скрываемым лукавством. — Японец. Тот, что там.


Он махнул рукой в сторону огромных окон, выходящих на летное поле. — Где? — Черт возьми, Николас! — Хоук схватил меня за руку, впиваясь короткими мощными пальцами в бицепс, как вспыльчивый учитель, и подтащил к окну. — Вон там стоит Боинг-747 авиакомпании Japan Air Lines. И твой друг на его борту. — И что? — Я начал получать странное удовольствие от его ярости — это помогало снять усталость последних суток. — У него есть билет, разве нет? — Очень смешно, — отрезал Хоук. — Чертовски смешно. Ты прекрасно знаешь, что он натворил. — Он замолчал и посмотрел на меня. Гнев исчез, сменившись тревогой. — Или ты правда не знаешь?


По его взгляду я понял: время шуток закончилось. — Он захватил самолет? — Это еще полбеды, — Хоук понизил голос и указал большим пальцем на группу VIP-персон. — Знаешь, кто там собрался? Представители Министерства внутренних дел, МИДа, британской разведки и Скотленд-Ярда. И наши израильские друзья. Знаешь почему? Не просто потому, что японец засел в пустом самолете. Его могли бы выкурить оттуда в два счета. На самом деле, они уже пытались отправить туда группу захвата, но он остановил их запиской, которую выбросил из кабины. — Что в ней было? — Ультиматум. Если через час на борту не будет экипажа и самолету не дадут взлететь в пункт назначения, который он укажет позже, сработают заложенные бомбы.


Я пожал плечами. — Ты думаешь, это стандартная угроза? — Хоук не стал ждать ответа. — Ты просто не слышал главного «украшения» этого плана. Когда зазвонили телефоны в министерствах, мои старые друзья из британской разведки — те, что знали о моем пребывании в Лондоне, — попросили меня приехать. Они уже получили сообщения о машине с трупами на проселочной дороге и резне в оксфордширском поместье. Я сказал им, что это возможно связано с твоим японцем, и они пригласили меня — да, именно это слово, «пригласили» — проконсультировать их. А потом появился ты, Николас, и последние сомнения развеялись.


Хоук сверкнул глазами: — Так вот, тот, что в самолете — это огромная беда. — Его зовут Саске Такатани. Что именно он пообещал взорвать? — Угрозы взрыва в аэропорту — это рутина, — сказал Хоук. — Но Такатани заявил, что бомбы заложены в нескольких частных школах. И это не просто школы. В них учатся дети британской аристократии. И даже члены королевской семьи. Мы в Англии, Николас. Ошибка здесь обернется не просто заголовками в газетах. Убивать детей — это за гранью, но политики могут пойти на жесткие меры, пока это не касается их детей. А в этих школах — их собственные сыновья. — Израильтяне настаивают на штурме, — продолжал Хоук. — Они говорят, что нельзя идти на уступки таким, как Такатани, и что у них хватит времени на эвакуацию школ. Британцы же не могут так рисковать. Они не знают, в каких именно школах заложена взрывчатка, и боятся, что эвакуация не успеет закончиться.


— Он блефует, — твердо сказал я. — Слова стоят дешево, — ответил Хоук. — Он блефует, — повторил я. — А если ты ошибаешься? — Я не ошибаюсь. — Послушай, Николас, — сказал Хоук, — почему бы нам не оставить это британцам? Это их страна и их дети. — Если он уйдет, пострадает наша страна и наши дети. У меня нет времени объяснять детали, просто поверь мне. Хоук долго смотрел на меня. — Хорошо. Надеюсь, ты прав. Иначе... — он не договорил. — Что ты предлагаешь? — Здесь есть кто-нибудь из спецназа?


Хоук улыбнулся своей фирменной макиавеллиевской улыбкой. — Я успел сделать один звонок, прежде чем встретиться с британцами. Думаю, Николас, если мы немного прогуляемся, мы вполне можем наткнуться на кого-то из парней из спецназа.


Хоук всё еще улыбался, когда сказал: «Пропустите, офицер», — и дородный констебль послушно расступился, давая нам выйти в коридоры Хитроу. Группа VIP-персон так и осталась стоять в углу, даже не заметив нашего ухода.


Снаружи ждал большой «Роллс-Ройс». Ник Картер вошел в него. Через пять минут из машины вышел шейх Шариф Султан аль-Кади в развевающейся мантии и темных очках. Его сопровождал невысокий человек с сигарой, чьи документы подтверждали статус высокопоставленного чиновника Министерства внутренних дел. Пройдя последний КПП, шейх в одиночестве направился по бетонному полю к возвышающемуся силуэту 747-го Боинга.


В окне кабины пилотов я заметил движение. — Эй! — крикнул я. Я резко сдвинул очки и помахал рукой. — Это я, шейх Шариф Султан аль-Кади! Нам нужно поговорить. Голос Такатани донесся сверху: — Нет. — Даже о нефти? — спросил я. — Ты принимаешь меня за дурака? — Ты считаешь, что можешь позволить себе не говорить со мной о нефти? — Это ловушка. Ты работаешь с британцами. — Нет, — ответил я. — Это чистый бизнес. Моя нефть уже была обещана британцам. Но после твоих утренних «подвигов» они в панике. Они готовы освободить меня от обязательств и уступить контракты тебе в обмен на твое слово, что школы не пострадают. У них в этих школах дети, Такатани. Им плевать на нефть, им нужны жизни детей.


— Откуда мне знать, что это правда? — У тебя есть мое слово, но я не прошу верить мне на слух. У меня есть документы, которые нужно только подписать. Я вытащил из-под мантии пачку бумаг и замахал ими. — Почему я должен верить, что ты не лжешь? — Вспомни наши прошлые разговоры, — сказал я. — Это риск, на который тебе придется пойти. Либо ты улетаешь ни с чем, либо со всеми козырями.


Игрок в покер долго молчал там, наверху, за стеклами кабины. Наконец Такатани выкрикнул: — Поднимайся на борт!


СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА


Он ждал меня прямо за дверью кабины. В ограниченном пространстве самолета Такатани казался еще огромнее, чем обычно. Он всё еще был в своей черной мантии, а за его кушаком я заметил короткий самурайский меч. Одна его массивная рука покоилась на богато украшенной рукояти.


— Я не верил, что мы встретимся снова, — произнес он. Я не стал упоминать о его попытках убить шейха. — Это было предначертано, — ответил я в своем лучшем арабском стиле. — У тебя действительно есть для меня нефть? — Так же верно, как и то, что вы убьете этих детей, если я этого не сделаю, — сказал я.


Его рука сильнее сжала рукоять меча. — Ты знаешь, что произойдет, если ты лжешь? — Да, — ответил я. — Именно поэтому я решил предложить британцам свои услуги посредника. Вы должны понять их озабоченность судьбой детей. Я сказал им: «Господин Такатани — человек, который серьезнее всех относится к защите будущего своей страны. Он полон решимости обеспечить это будущее, приобретя нефть. И больше всего он в ярости на каждого, кто стоит у него на пути». Конечно, они поначалу сомневались во мне. Но потом я добавил, что вы были так разгневаны моей неспособностью продать вам нефть из-за обязательств перед Британией, что фактически пытались меня убить.


— Боюсь, произошло какое-то недопонимание, — вкрадчиво заметил Такатани. — Нет, я так не думаю, — отрезал я. — Впрочем, мне не было причинено вреда, так что я проявлю терпение. Я понимаю, друг мой, сколько страстей может вызвать бизнес. Пусть прошлое останется в прошлом. Я уверяю вас, что нахожусь здесь исключительно с гуманитарной миссией. Я предложил свои услуги во имя человечества.


— Вы странный человек, — сказал он. — Вы тоже. — Какие договоренности вы заключили и как мне знать, что обязательства будут соблюдены? — Нефть. Свободный проход. Поскольку я помню, что вы азартный игрок, я повторю: вы должны пойти на риск. Если британцы откажутся от сделки, вы ничего не теряете по сравнению с нынешним положением, но к тому времени вы будете уже далеко. Но, возможно, они не откажутся — из страха перед будущей местью. Или потому, что они люди спортивные: если вы их переиграли, они признают результат и честь своих обязательств. С моей стороны, я думаю, вам стоит оставить у них впечатление, что если они не сдержат слово по нефти, то их школы могут быть разбомблены когда-нибудь в будущем.


Такатани улыбнулся. — Благодарю за совет. — И, — добавил я, — поскольку мои люди будут выступать грузоотправителями, вы можете рассчитывать на нас. Мы позаботимся о том, чтобы вы получили нефть, независимо от желаний британцев. Они не могут позволить, чтобы мы возмутились их отказом соблюдать сделку, заключенную через посредника. Будьте уверены, нефть ваша.


Такатани просиял. — Великолепно. Самый замечательный поворот событий. — Да, слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Да, — согласился он. — У меня то же чувство.


Я потянулся к лицу, словно приветствуя его, и сорвал накладку с носа. Такатани моргнул. В следующее мгновение я сбросил мантию и выхватил Люгер. — Не двигаться! Свободной рукой, используя пропитанную составом ткань, я в несколько движений стер макияж. Такатани задохнулся от неожиданности. — Картер! — Шейх мертв, — сказал я ему. — Только это я отправил его на покой, а не ты.


Такатани быстро восстановил самообладание. — Отодвинь своих людей, Картер. Скажи британцам, что их дети умрут менее чем через десять минут, если самолет не взлетит. — Нет, — сказал я. — Я собираюсь постоять здесь эти десять минут и насладиться зрелищем. Я вскрываю твой блеф. — Блеф? Вы думаете, я стал бы блефовать в таком вопросе? — Собственно говоря, да. Определенно да. — Ты недооцениваешь мою силу. Ты дурак, Картер. — Что ж, я готов подождать десять минут, чтобы узнать истину.


Мы стояли и смотрели друг на друга. Два игрока за карточным столом, где ставками были жизнь и смерть. В самолете царила абсолютная тишина. Сам аэропорт, обычно гудящий улей, замер. Весь трафик был остановлен.


Внезапно Такатани развернулся. — Погоди! — крикнул я.


Он упал на колени спиной ко мне. Его огромные руки метнулись к поясу, и я увидел блеск самурайского меча. Прежде чем я успел помешать, он медленно вонзил острое как бритва лезвие в свой живот и с силой провел им, совершая ритуал самоубийства — сэппуку.


Я подошел сзади. Он почувствовал мое присутствие. — Я потерпел неудачу, — прошептал он. — Я должен умереть. Пожалуйста... помоги мне. Таков обычай. Выстрели, чтобы я не предал свою боль криком.


— Без проблем, — сказал я. Я думал обо всех мертвых. О Лейле. О бедной Таффи. Я прижал дуло Люгера к затылку Такатани и нажал на спусковой крючок. Механизм сработал плавно — дань обильной смазке.


ЭПИЛОГ


От причудливого лагеря смерти в джунглях Явы до кишащих людьми улиц Джакарты; от тюремной камеры в Бейруте до сверкающих казино Европы — Киллмастер выследил лидера Нового Альянса, чьим делом была смерть, а целью — уничтожение миллионов.


Панарабское общество защиты и Общество Черного Дракона объединили усилия с «бельзенским мясником» в отчаянной попытке задушить мировую экономику. Безжалостно убиты две красивые молодые женщины, арабские шейхи таинственным образом гибнут от оружия, приписываемого Нику Картеру, — так яростный японский националист замышлял свою вендетту против AXE.


Один неверный шаг — и волна ненависти захлестнула бы мир. Но на пути этой волны встал N3.


КОНЕЦ