# Заговор в интересах Четвёртого рейха

Ник Картер

ПРОЛОГ

Буэнос-Айрес


Пат Финли стоял у старомодного слухового окна, прислушиваясь.


Он напрягал слух, пытаясь различить далекие раскаты грома над густыми, промокшими от дождя пастбищами к западу от города. Затем гром стих, и его сменил глухой, мерный стук ледяного дождя, обрушивающегося на булыжную мостовую двумя этажами ниже.


Пытаться что-то разглядеть снаружи было бесполезно. Дождь лил слишком сильно, а улица была освещена слишком скудно. Залп капель с силой ударил в окно и завершил свой бег к земле, стекая, словно вены, по отражениям двух мужчин, чей темный силуэт застыл на запотевшем стекле. С тихим разочарованным ворчанием Финли задернул тяжелую штору.


— Там снаружи становится совсем паршиво, — сказал он.


Второй мужчина кивнул. — Но мы действительно не можем больше здесь задерживаться. Правда. — Он осушил бокал бренди и глубоко вдохнул, чтобы охладить горло. — Хорхе в любом случае захочет закрыть бар. Уже около одиннадцати.


Финли взглянул на часы, словно обдумывая это. — Полагаю, вы правы, — сказал он наконец.


Он просто проявлял вежливость. Бар оставался бы открытым еще как минимум час, а если бы он попросил, то и дольше. Он и так был в долгу перед персоналом Пресс-клуба за то, что они позволили ему и Россу использовать эту пыльную бывшую гостиную для разговора. Росс хотел конфиденциальности. Теперь же казалось, что он полон решимости уйти, невзирая на ливень.


Причин оставаться не было. Всё было улажено. И всё же Финли хотелось выяснить этим вечером еще кое-что. Проблема была в том, что большинство этих вещей его абсолютно не касались.


Например, что это за девушка. Она тихо сидела в кожаном кресле у камина; на нижней половине ее лица застыла смутная, отсутствующая улыбка, но глаза были широко открыты и насторожены — она следила за нервными перемещениями Росса по комнате с видом, близким к идолопоклонству. «Бедная напуганная сучка», — подумал Финли. Она почти не говорит ни слова, толком не понимает, где находится и что с ней происходит. Но Росс поступил мудро, взяв её с собой. Именно девушка в конечном итоге убедила Финли дать Россу «зеленый свет» на тот опасный проект, который он предложил.


Правильное ли решение принял Финли? В напряженном, конкурентном бизнесе международных новостей никогда нельзя сказать наверняка, пока не увидишь результат на своем столе. За восемь лет работы руководителем регионального бюро по Аргентине и Уругваю Финли видел, как и куда более сомнительные решения приносили его агентству громкие заголовки на первых полосах. А Росс был хорошим парнем, опытным добытчиком новостей. Молодым, но не настолько, как должен был казаться из-за копны лохматых волос, круглых очков без оправы и густых усов. Ему можно было доверять.


Пришло время уходить. Росс поставил пустой бокал на каминную полку и повернулся к девушке: — Если мы промедлим еще немного, нам придется добираться до отеля вплавь.


Она медленно поднялась с кресла и разгладила пару складок на своем платье из грубого льна. По-прежнему ни слова.


Финли не упустил возможности бросить на нее последний взгляд. Она была невысокой, но ладно скроенной; грудь округлая и полная, но не слишком тяжелая. Темно-медный оттенок кожи выдавал типичную карибскую родословную: смесь индейской и испанской крови в пропорциях «мокрого мартини», с тем, что раньше вежливо называли «каплей дегтя» (прим.: намек на африканские корни), заметной в высоких скулах и широких мягких губах кораллового цвета. В целом, решил Финли, это расовое сочетание давало приятный эффект. Так далеко на юге полушария такого не встретишь. В колониальные времена Аргентина не нуждалась в рабах, а их последний индеец был истреблен где-то в конце прошлого века.


Вместе они спустились по устланной коврами лестнице и вышли в длинный коридор без окон, где выцветшие обои выглядели ровесниками самого здания. Дверь справа вела в основную зону клуба и бар. Мануэль, дежуривший ночью в фойе, подал Россу и девушке их пальто из большого кедрового шкафа.


Финли протянул руку. — Как скоро мне ждать вестей от вас?


— Скоро. Не знаю. Я свяжусь с Фитчем в Амстердаме, а он передаст информацию. Еще раз спасибо за наводку. Вероятно, я буду передавать материал тоже через него, когда придет время. Прямой контакт из Испании сюда может навлечь неприятности.


— Хорошо. Это на ваше усмотрение. — Внезапно он вспомнил о девушке, которой Росс помогал надеть пальто, и попытался подобрать слова. Что-нибудь приятное. — Рад был познакомиться с вами, мисс, — начал он слабо. — Надеюсь, всё...


Она выдавила тонкую, нервную улыбку. — Спасибо, — полушепотом ответила она. Как маленький ребенок. «Ради Христа, — подумал Финли, — весь вечер можно было подумать, что я собираюсь её съесть!»


Сцепив руки, Росс и девушка быстро добежали до укрытия в дверях соседней кулинарии, пока дождь хлестал их по лицам. Зимний ветер с пампы придавал каплям силу разрывающегося заряда дроби. Позади них Финли крикнул: — Позвони мне завтра из аэропорта!

Им потребовалось пять минут, чтобы добраться до угла, и еще десять, чтобы найти свободное такси.


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Луч позднего утреннего солнца прорезал запыленный зенитный фонарь и вспыхнул на полированной стальной гарде сабли яркостью магниевой вспышки. Старый трюк, что и говорить — расчет был на то, чтобы ослепить меня. И это сработало. Я кошачьим прыжком метнулся влево и приземлился в глубоком приседе, выставив свой длинный клинок острием вверх в боевой готовности.


Еще до того, как мои ноги коснулись пола, я услышал противный свист: сабля противника прочертила в воздухе пунктирную линию там, где секунду назад была моя шея.


— Эй! — крикнул я во весь голос. Это вполне могло прозвучать как протест. Мы не должны были сражаться насмерть.


Я отступил — и отступил далеко, если честно. В спортивном фехтовании это считается грубым нарушением формы, ведь цель там — оставаться на расстоянии выпада от противника. В этот момент Крис Ховард дунул в серебряный свисток, висевший у него на шее на цепочке, и встал между нами. Моя жаждущая крови противница опустила острие сабли к земле и поспешно сорвала маску.


На некрасивом лице Криса сияла широкая ухмылка. Он присел, чтобы осмотреть меня и убедиться, что я цел. — Черт возьми, Ник, — сказал он. — Бьюсь об заклад, это не первая женщина, которая мечтала проделать с тобой такое. Тут уж и я не выдержал и заулыбался.


Все началось две недели назад со звонка моего босса, Дэвида Хоука, из Вашингтона. В то время я находился в оперативной штаб-квартире AXE в Нью-Йорке на Коламбус-Серкл и разгребал двухфутовую стопку старых досье. От меня требовалось перепроверить информацию, прежде чем её введут в новенький блестящий компьютер, который будет выдавать нам досье по первому требованию, перекрестно сопоставляя и извлекая массу актуальных данных, ныне разбросанных по слишком многим разным заголовкам.


Звонок Хоука раздался поздно днем по линии спецсвязи, но дежурный агент, очевидно, был предупрежден заранее. — Не напрягайся, — сказал он. — Это задание низкого приоритета.


Если бы я знал, насколько низкого, я бы ни за что не взял трубку. После краткого обмена любезностями Хоук перешел прямо к делу и подробно объяснил, чего он от меня ждет. — Скажите мне только одно, — были мои первые слова. — Кто из умников в офисе придумал эту безумную схему?


— Неважно, — немного обиженно ответил Хоук. — Я её одобрил. — На его конце провода возникла пауза: он поднес спичку к одной из своих вонючих сигар и запыхтел. — Немного физических упражнений тебе не повредит, — продолжил он. — Мы не можем позволить твоему распутному образу жизни сделать тебя мягкотелым.


Моим невысказанным ответом было: «Пошел ты», но вслух я произнес: «Как скажете, сэр». Должно быть, тон моего голоса меня выдал.


— Ладно, N3, буду с тобой откровенен. — Теперь он звучал скорее весело, чем раздраженно. — Ты же знаешь, что AXE — организация сверхсекретная, но во многих отношениях мы ничем не отличаемся от любого другого государственного учреждения. А это значит, что мы работаем в рамках бюджета.


Это была чистая правда. Я мало что знал о том, как именно AXE вписывается в механизмы бюрократии Дяди Сэма. Официально только президент и избранные члены Совета национальной безопасности имели право знать, чем именно мы занимаемся, и большую часть времени они предпочитали смотреть в другую сторону. У нас были и офицеры связи с ФБР и ЦРУ, но в основном наше взаимодействие с этими ведомствами сводилось к выполнению «силовой» работы, когда нужно было вытаскивать их каштаны из огня. Но откуда берутся деньги и как за них отчитываются перед налогоплательщиками — в это меня никогда не посвящали.


— В целом, — сказал Хоук, — год выдался довольно спокойным. Может, и не таким спокойным для тебя и пары других наших лучших оперативников, но по сравнению с иными временами, всё шло гладко. Русские не хотят портить разрядку, ввязываясь в провокации, которые могут обернуться против них, а у китайцев, похоже, свои внутренние проблемы. Это не продлится вечно, конечно, и вот тут-то и кроется загвоздка. Любое государственное учреждение, у которого к концу года в кассе остаются лишние деньги, вознаграждается тем, что на следующий год бюджет ему урезают.


Я начал догадываться. — Значит, этот «Отдел физической подготовки и боевой выучки» был состряпан как удобный способ быстро потратить кучу денег, чтобы вы могли заявить о пустых карманах тем, кто раздает «зелень».


— В общих чертах — да, — ответил Хоук, — хотя по открытой линии я бы тебе этого не сказал.


Я хотел было спросить Хоука, почему бы ему просто не выписать всем огромную премию, но передумал. Я восхищался хитростью старика и неохотно признал необходимость того, чтобы участие агентов было обязательным. Он сообщил мне еще несколько подробностей об организации процесса и предложил на следующее утро явиться по адресу на Хадсон-стрит, который они переоборудовали в своего рода летний лагерь для секретных агентов.


На самом деле всё оказалось не так плохо, как я ожидал. Я был удивлен и рад, обнаружив, что руководить поставили Криса Ховарда. Крис был моим старым приятелем. Он был чертовски хорошим агентом и кандидатом на повышение до статуса Киллмастера, пока очередь из русского автомата АКМ не оторвала ему правую руку, когда он спускался на грузовой лебедке в порту Варны в Болгарии. Крис, казалось, был рад сбежать от бумажной работы и гордился объектом, которым руководил и который помогал проектировать.


Это было старое складское здание в нескольких кварталах от комплекса Всемирного торгового центра. Прикрытие выглядело вполне убедительно: к погрузочной платформе сзади регулярно подъезжали грузовики, а рабочие с отсутствующим видом перемещали на ручных тележках громоздкие ящики и коробки. Внутри они снесли перекрытия между двумя верхними этажами, чтобы установить тренировочный резервуар ВМС, заполненный мутной водой, где агенты могли практиковаться в сложном и недооцененном искусстве подводного ближнего боя. Вдоль стен были разложены тонкие жесткие маты для занятий дзюдо и айкидо. Посреди зала располагалось нечто вроде цирковой арены, посыпанной опилками, где мне предстояло упражняться с саблями. Именно там я встретил юную леди, которая едва не снесла мне голову одной из них.


— Ник, это мисс Бойер, — представил её Крис. Никаких имен, никакого панибратства. — Она даст тебе несколько уроков по владению этими штуковинами. Она хороша. Настолько хороша, что ты не поверишь.


Она улыбнулась комплименту. Мисс Бойер была высокой и длинноногой, с длинными каштановыми волосами, собранными на затылке в два хвоста. Легкая туника и трико, в которые она была одета, не оставляли много места для тайн её фигуры. Помимо очевидных внешних достоинств, я не упустил из виду её правую руку — тренированную, с переплетенными тугими мускулами, как у профессиональной теннисистки. Если фехтование на саблях действительно было её страстью, то она явно поддерживала себя в отличной форме. Тем лучше.


Она окинула меня холодным, пренебрежительным взглядом, оценивая. В её голосе не было ничего дружелюбного или женственного, когда она просто сказала: — Начнем.


Первые десять дней ушли на обучение. У меня был некоторый опыт владения шпагой, но эти тяжелые, плохо сбалансированные рубящие инструменты были для меня в новинку. Они мне не особо нравились, и я сомневался, что мне когда-нибудь представится шанс применить их в реальной схватке. В любом случае, идея заключалась в том, чтобы развить общую ловкость и координацию с заведомо незнакомым оружием. В моей работе никогда не знаешь, с кем или с чем столкнешься на следующей неделе.


Она была быстрой, гибкой и свирепой, как пантера. Неуклюже размахивая саблей, подобно Бэзилу Рэтбоуну, преследующему Эррола Флинна на крепостной стене, я ей совсем не подходил в соперники. По мере того как я привыкал к оружию и всё чаще переходил в атаку, я всё равно чувствовал, что она играет со мной, без усилий парируя мои неловкие выпады, но отказываясь отвечать легким контрударом. Мне не составило труда представить плотную улыбку удовлетворения, скрытую под её маской, когда она, наконец, решила, что дала мне достаточно воли, и начала шквал ослепительных атак, выманивая меня эффектными финтами, которые прошивали мою защиту за считанные минуты.


Каждый из нас был облачен в легкий сетчатый бронежилет, достаточно прочный, чтобы сплющить малокалиберную пулю. Это была новейшая придумка AXE, созданная ребятами из отдела спецэффектов. Мы тестировали его, используя настоящие, незатупленные сабли британской легкой кавалерии образца 1880 года. Даже сквозь гибкую броню болезненные удары её клинка оставляли синяки на моих ребрах и плечах.


Тем утром поединок был долгим и изнурительным. В своей куртке-пластроне с длинными рукавами я потел как не в себя и знал, что ей в своей должно быть не менее неуютно. Я играл неплохо, упорно отказываясь отступать под её натиском. Я решил попробовать новую тактику. Изобразив небрежность, замедлив темп и пропустив пару легких ударов, я дал ей понять, что выдыхаюсь и рука у меня затекла. Она тут же пошла в атаку, и я пресек её выпад резким захватом — prise de fer, обволакиванием слабой части её клинка, что едва не выбило её из равновесия. Она выпуталась, но, думаю, хитрость, которую я почти провернул, её немного встряхнула. Когда она снова встала в стойку, я увидел, что она полна решимости преподать мне урок.


Наши клинки яростно скрестились. Она зашла слева и нанесла широкий рубящий удар сверху вниз на уровне лба. Я принял его на плоскость своего клинка, блокируя изо всех сил и едва не выбив саблю из её руки. Скорость, с которой она восстановилась, должно быть, причинила ей боль в плечевом суставе, но она это сделала; через секунду клинок снова был внизу, она поймала солнечный луч гардой и направила его мне прямо в глаза.


Я прыгнул; она промахнулась; игра была окончена.


И вот я лежал на полу, ожидая, пока дыхание придет в норму. Крис помог мне подняться. Она подошла ко мне, и в уголках её глаз блестела влага. — Пожалуйста, простите, — сказала она. Голос был как у маленькой девочки. — Я не хотела. Я могла убить вас. Я... я не знаю, почему...


Я ответил: — Забудь. К такому я привык. Если бы ты не промахнулась, это было бы мне уроком.


Крис прижал снятый шлем к груди своей здоровой рукой, внимательно осматривая нижнюю часть. — Здесь есть добрых полтора дюйма, где кольчуга висит свободно, чтобы можно было поворачивать шею. Если бы лезвие шло прямо, параллельно полу, думаю, ты бы точно получил свое. Во всяком случае, достаточно глубоко, чтобы перерезать артерию.


— Отправь это безумным ученым в Вашингтон, пусть переделают и доведут до ума. Могут сделать воротник повыше или еще что-нибудь, чтобы прикрыть это место.


Раскаявшаяся мисс Бойер смотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но не знала, стоит ли. Я ухмыльнулся и произнес: — Ладно, всё позади. Завтра попробуем снова, но уже затупленными клинками. Давай в душ, а потом как насчет того, чтобы пообедать со мной?


За те две недели, что мы были знакомы, времени на общение почти не оставалось. Да и она не проявляла желания продолжать знакомство вне рабочих часов. Я и не настаивал. На самом деле, моё свободное время было занято одной молодой особой, танцовщицей, у которой была небольшая роль в главном внебродвейском хите сезона.


Моё приглашение приободрило мисс Бойер. — Это было бы здорово, — сказала она, хотя голос её звучал не совсем уверенно. — Я смогу собраться через полчаса.


Но позже, когда я вышел из душа, я увидел Криса, который поджидал меня. — Для тебя кое-что пришло. Лучше позвони в офис.


Я быстро оделся и набрал номер «Амальгамейтед Пресс энд Вайр Сервисез» из телефона-автомата в зоне буфета. Ответил женский голос, который я не сразу узнал. — О, мистер Картер. У меня для вас сообщение. Мистер Мерлин в городе и хотел бы, чтобы вы присоединились к нему за обедом, если это возможно.


Мерлин, если вы вдруг не знаете, это разновидность сокола (дербник).


— С удовольствием. Где он будет? В обычном месте? — Нет, сэр. Он сказал... — она замолчала на несколько секунд, словно проверяя записи. — Он сказал: в «забегаловке». В полвторого.


Я посмотрел на часы. Было уже десять минут второго. — Понял. Я уже выезжаю.


Я повесил трубку и пошел к шкафчикам, чтобы достать пиджак. На выходе я бросил Крису: — Передай мисс Бойер, что мне жаль, я свяжусь с ней позже.


Крис кивнул. Он был слишком опытным, чтобы задавать бесполезные вопросы.


Марсель д'Олиньяк, вероятно, был бы очень расстроен, узнай он, что на нашем рабочем жаргоне его пересаженное в Нью-Йорк бистро «Le Muguet» называется просто «забегаловкой». Это прозвище пошло от фирменного блюда Марселя — знаменитого кассуле из белой фасоли, свинины, гусятины, баранины и овощей из его родной Тулузы. Хоук обычно предпочитал простые стейки с картошкой, как и я, но в заведении Марселя нас привлекала не только еда. Марсель служил в подпольном управлении Сопротивления во время Второй мировой войны и работал вместе с Хоуком над парой дел, о которых даже сейчас, спустя тридцать лет, лучше было не упоминать вслух. Насколько я знал, Хоук был единственным человеком, которому Марсель позволял называть себя «лягушатником» и оставаться при этом в живых.


Я поймал такси на углу Хадсон-стрит. Движение было плотным, и к тому времени, как мы добрались до нужного квартала в Ист-Сайде, я уже опаздывал на пять минут.


«Le Muguet» занимало первый этаж узкого кирпичного здания. Снаружи не было никакой кричащей рекламы, только скромная латунная табличка рядом с дверью. Внутри было прохладно, пахло чесноком, выдержанным вином и хорошим табаком.


Марсель встретил меня у входа. Это был невысокий, коренастый мужчина с седыми усами и глазами, которые видели слишком много, чтобы их можно было легко удивить.


— А, мистер Картер, — произнес он с легким поклоном. — Ваш друг уже ждет. В кабинете за кухней.


Это был знак. Если Хоук засел в отдельном кабинете, значит, дело было вовсе не в «низком приоритете» и не в желании поесть фасоли.


Я прошел через зал, кивнув паре завсегдатаев, и миновал кухню, где повара в белых колпаках колдовали над огромными кастрюлями. Дверь в кабинет была закрыта. Я постучал и вошел.


Дэвид Хоук сидел за маленьким круглым столом. Перед ним стояла пустая тарелка и стакан с ледяной водой. Комната была заполнена дымом от его сигары. Несмотря на жару снаружи, на нем был его неизменный серый костюм, который выглядел так, будто в нем спали неделю, а потом пытались отгладить кирпичом.


— Садись, Ник, — буркнул он, не поднимая глаз от папки, лежавшей перед ним. — Ты опоздал.


— Пробки, — коротко ответил я, отодвигая стул. — К тому же, я думал, что это «низкий приоритет». Помните? Упражнения, бюджет, летний лагерь для агентов...


Хоук наконец поднял взгляд. Его глаза, серые и холодные как гранит, впились в меня.


— Приоритеты меняются, Ник. Иногда быстрее, чем нам того хотелось бы.


Он закрыл папку. На ней не было никаких пометок, кроме красного штампа «ТОЛЬКО ДЛЯ ГЛАЗ ДИРЕКТОРА».


— Как твои успехи с саблей? — неожиданно спросил он.


— Мисс Бойер чуть не сделала во мне лишнее отверстие сегодня утром, — признался я. — Она дьявол в юбке.


Хоук позволил себе тень улыбки. — Хорошо. Значит, рефлексы у тебя еще работают. Тебе они понадобятся. Забудь про архив в Нью-Йорке и про уроки фехтования. У нас возникла ситуация в Южной Америке, которая пахнет очень старым и очень гнилым дерьмом.


Он пододвинул папку ко мне.


— Слышал когда-нибудь о «Пауке»?


ГЛАВА ВТОРАЯ


Через несколько минут вошел Марсель с нашим обедом: телятина, тушенная в портвейне со свежим эстрагоном. Мы не спеша ели, обсуждая различные углы и возможности, связанные с заданием, а затем задержались на пару порций довоенного абсента «Перно». Когда я, наконец, выбрался оттуда, был уже поздний вечер. Небо над Манхэттеном было серым, в полосах и дымке от накопившихся за рабочий день выбросов — «неприемлемо», как сообщит индекс смога в вечерних газетах.


Я зашел в аптеку на Шестой авеню и позвонил Крису Ховарду. — Нет, она ушла отсюда минут через двадцать после тебя, — сообщил он мне. Затем с усмешкой добавил: — Скажи-ка, Ник, ты впервые был так близок к тому, чтобы потерять голову из-за хорошенькой девушки?


Будучи не в настроении придумывать остроумный ответ, я ограничился неоригинальным, но крайне недвусмысленным предложением относительно того, что он может сделать с этим и всеми последующими остротами. Завтра вечером, во всяком случае, я буду за тысячи миль от физподготовки Криса и темпераментных барышень, размахивающих острыми саблями. Иногда в жизни есть и хорошие стороны.


Мимо промчалось такси, и я махнул рукой. Оно притормозило в середине следующего квартала, ожидая, пока я догоню. Я назвал водителю адрес своего пентхауса в западных семидесятых улицах.


Пока он вклинивал машину в безумный поток городского транспорта в час пик, я размышлял о предстоящей работе. Найти девушку будет непростой задачей. У меня не было уверенности, что она вообще жива, и ни малейшего представления, где начинать поиски. Лучшим ходом, решил я, было заставить тех, кто её удерживает, начать искать меня. В голове начали обретать форму смутные очертания плана.


Такси высадило меня перед затененным деревьями входом в современный жилой комплекс. Я был на полпути вверх по ступеням из паркетного мрамора, когда женский голос с другой стороны улицы выкрикнул «Ник!» достаточно громко, чтобы заставить прохожих обернуться.


Я развернулся на звук своего имени. Пропавшая мисс Бойер пробралась сквозь вялое движение машин и взбежала по ступеням. Она вцепилась в мою руку, словно думала, что я попытаюсь улизнуть.


— Как ты узнала, где я живу? — спросил я. — Не глупи. У меня допуск безопасности уровня GA-6. — Ну, у меня GA-1, а я даже не знаю твоего имени. — Мэгги, — сказала она. — Тебе нравится? Пойдем внутрь.


Я пристально посмотрел в её загадочные зеленые глаза и позволил своему взгляду беззастенчиво скользнуть вниз по её высокой стройной фигуре. На ней была куртка из замши цвета антилопы поверх кремового брючного костюма, который подчеркивал ожерелье из янтарных бус, низко свисавшее под изгибом её груди.


— Мне нравится, — сказал я ей. — А еще мне нравится, как выглядят твои волосы, когда они распущены и зачесаны назад, и мне нравится твой наряд, и мне нравится смотреть на тебя, когда ты не закована в кольчугу. Но больше всего я хотел бы знать, что именно ты задумала, придя сюда.


Она легко рассмеялась, затем надула губы в притворном упреке. — У нас было свидание за обедом, помнишь? Мерзавец.


Я так и не получил ответа на свой вопрос. По крайней мере, на словах. Позже, гораздо позже, когда наши обнаженные тела тесно прижались друг к другу в постели, а мои руки и рот начали медленное, пытливое исследование географии Мэгги Бойер, мне показалось, что я кое-что понял.


Существует способ, которым мужчина и женщина выслеживают друг друга, подобно животным, и большую часть времени это происходит на вполне цивилизованном, безопасном уровне. Это начинается в юности с нетерпеливых ощупываний в кинотеатрах под открытым небом и эволюционирует в кокетливую рутину приглашений и сигналов — на ужин, на стаканчик, ко мне или к тебе. Правила игры зависят от игроков, но это всегда одна и та же игра. Часто для женщины затяжное удовольствие от ухаживания перевешивает само завершение акта.


Здесь же было нечто иное, и мы оба это знали.


Все те долгие часы, проведенные в попытках изрубить друг друга саблями, почти без слов, проверяя и атакуя друг друга в древних ритуалах убийства, сблизили нас больше, чем могли бы любые пустые слова или жесты. Разве некоторые животные не сражаются яростно в качестве прелюдии к любви? Сами того не зная, наши лихорадочные дуэли закоротили цивилизованные, врожденные защитные механизмы, которые держали в узде наши основные животные желания. Утренняя близость к смерти стала искрой, которая вывела всё это наружу. Другого объяснения не было.


Огромная настойчивость этого желания, внезапно вырвавшегося на волю, должно быть, удивила её так же сильно, как и меня. Но если у Мэгги и были какие-то сомнения по этому поводу, сейчас она их не выказывала.


Мягкие пальцы прочертили гибкий путь по моей спине, затем остановились, крепко вцепившись. Её глаза распахнулись, огромные и широкие. — Ник. Ник, дорогой... — прошептала она, прижимаясь влажными губами к легкой щетине на моем подбородке. Я знал, что это требование.


Взяв её за крепкие бедра, я осторожно перекатил её на спину. Её свободное тело насладилось последним моментом полного чувственного покоя. Затем я поднял колено, коснувшись её сомкнутых бедер, и они охотно разомкнулись передо мной. Её дыхание вырывалось хриплыми, безумными вздохами, когда я перенес на неё свой вес.


Вкус её языка отдавал морской солью, когда я прильнул к кремовой полноте её груди и почувствовал, как её руки скребут мою спину. Всё её тело выгнулось вверх мне навстречу, сокращаясь и охватывая меня в слаженном ритме. Теперь все мои действия были инстинктивными. Началось долгое восхождение.


Я не знал ничего другого, не помнил ничего, кроме упоения близостью и движением, которое мы разделяли. Мои мысли и ощущения были приостановлены, как пленка, когда проектор остановился, оставив на экране единственный застывший кадр. Бьющее через край чувство абсолютного счастья и радости, которое не всегда присутствует в близости с каждой женщиной, передавалось от её тела к моему.


Много мгновений нарастающего безумия спустя всё завершилось осознанием мучительных содроганий Мэгги и протяжным стоном восторга. Затем начался медленный спуск, словно дрейф вниз сквозь пушистые белые облака на воздушном шаре, гонимом бризом.


Внезапно она начала неуютно ерзать подо мной. Я в недоумении откатился в сторону. Когда она прислонилась к сбитым подушкам, полулежа на локтях, её груди выглядели натянутыми и небольшими, а выпуклый живот вздымался вверх-вниз, пока дыхание возвращалось в норму. В глубине зеленых глаз всё еще тлел уголек огня, когда они снова сфокусировались. Эффект, однако, был почти испорчен неуместной нахмуренностью.


— Что-то не так? — Нет. — Она подтянула ноги вбок и прикрыла их простыней. — Боже, нет. С этим-то всё в порядке! — Но она продолжала неспокойно смотреть на меня, словно внезапно увидела меня впервые. — Тогда в чем дело?


Она коротко вздохнула и села прямо. Она была безмятежно равнодушна к своей наготе; одна рука свободно легла на талию, вычерчивая бесцельные узоры в небольшом пространстве между нами. Несколько секунд царило молчание.


— Я не знаю, — сказала она наконец. — Ты подумаешь, что это смешно. Я имею в виду, всё произошло как-то внезапно, верно? Я не думала, что я из таких девушек.


***


— Ремни безопасности и знаки «не курить» включены. Вскоре мы совершим посадку в аэропорту Эсейса в Федеральном округе.


Гнусавый сексуальный голос, произносящий фразы на запинающемся английском, заставил меня встрепенуться. Последние девять часов полета я то и дело проваливался в сон. Во время сорокаминутной остановки в Рио я быстро опрокинул стаканчик бурбона в баре транзитной зоны и прихватил несколько местных газет.


Я выглянул в крошечное окно кабины. Внизу, сквозь скопления перистых облаков, я увидел карамельные воды Рио-де-ла-Плата, бурлящие в устье нефритово-синей Атлантики и извергающие ил на низкие берега эстуария в форме раструба. К западу от реки лоскутные участки коричневого цвета покрывали лишь малую часть обширных равнинных пастбищ. Большой DC-10 резко накренился влево, описывая круг на высоте около полутора тысяч футов. Город лежал в милях вверх по реке, вне поля зрения.


Я потянулся и почувствовал обнадеживающую тяжесть Вильгельмины — моего 9-мм Люгера (модель 08), уютно устроившегося в плечевой кобуре на пружинах. Специальное разрешение воздушного маршала (не без толчка со стороны AXE) позволило мне благополучно пройти предполетный досмотр. Как только мы окажемся на земле, я перевешу пистолет на поясной зажим, чтобы он плотно прилегал к пояснице. Так он менее заметен.


Производство Люгеров прекратили в 1942 году, когда немцы запустили серию Вальтеров P-38 двойного действия, но моя «старушка» была далека от того, чтобы проявлять признаки старения. При идеальном уходе и смазке она легко прослужит еще лет тридцать пять. Я часто задавался вопросом, продержусь ли столько я сам.


Мои мысли лениво вернулись ко всему, что произошло накануне. На рассвете Мэгги помогала мне собираться. Она прикусила большой палец, когда я пристегивал Хуго — мой тонкий, как карандаш, стилет в замшевом чехле — к предплечью. Выражение её лица стало для меня сюрпризом.


За то короткое время, что мы провели вместе, мы немного поговорили. Я узнал, что её отец был известным канадским археологом, который провел большую часть жизни в Турции. Мэгги была единственной девушкой, которой разрешили поступить в элитную военную школу этой страны. Она начала упражняться на саблях в одиннадцать лет. К шестнадцати годам она побеждала любого кадета в школе. Западные мастера фехтования были в ужасе от мысли о сабле в руках женщины, к тому же школьницы. Это казалось им крайне неподобающим для леди. Приемлемым оружием считалась рапира, и даже шпага казалась вульгарной и практически невыполнимой для женских рук. Очевидно, это было задолго до рассвета женской эмансипации. Не только правила игры, но и взгляды этих маньяков фехтования были родом прямиком из девятнадцатого века.


Самым забавным было то, что для неё это всегда оставалось лишь быстрой и захватывающей игрой. Она никогда раньше никому не причиняла боли и даже не была близка к этому — до вчерашнего дня. Когда она увидела малыша Хуго, жалкую чистку для картофеля по сравнению с огромными тесаками, к которым она привыкла, я заметил, как это её расстроило и напугало. Она знала, что этот нож — для убийства. Думаю, это также напомнило ей о её собственных убийственных наклонностях, которые она недавно выпустила на волю.


Я бы никогда не поверил, что она не одна из наших — не профессионал до мозга костей. Это было скорее не признаком моей глупости, а её достижением. Обычно легко отличить того, кто просто играет, от того, кто намерен тебя прикончить. Возможно, дело было в том, что я уже много лет не сталкивался с «нелетальными» типами людей.


На самом деле Мэгги была из ЦРУ, внедренным агентом, годами находившимся в Анкаре. Информационная работа была её профилем; она лишь передавала сведения другим для действий, держась подальше от «грязного» конца. Но я был уверен, что у девушки есть талант, на который AXE всегда охотится: быстрая беспощадность под давлением и то, что можно назвать инстинктом убийцы в чистом виде. Возможно, это было запрятано глубоко в подсознании, но при небольшой поддержке и надлежащей подготовке это могло превратиться в редкое сочетание жесткости, мастерства и нервов, которое помогает создавать проблемы плохим парням, когда это необходимо.


Я затронул эту тему вскользь перед самым отъездом в аэропорт. Её ответом было холодное и дрожащее: «Нет, спасибо. Я не из тех хладнокровных дам-киллеров, которых любит твой босс. Я встречала парочку таких. Не считай меня, дорогой». У меня не было времени объяснять, что я имел это в виду как комплимент. Что ж, поживем — увидим. Может, мне удастся переубедить её.


Лязг выпускаемых шасси и изменение давления в ушах вернули мой разум к «здесь и сейчас». Две бразильские стюардессы с одинаковыми унылыми улыбками прошли по проходу, проверяя, все ли пристегнуты.


Через десять минут после приземления я стоял перед терминалом Эсейса со своим единственным легким чемоданом. Хоук согласился, что нет нужды брать с собой гаджеты, маскировку или тяжелую артиллерию. Также не стоило тратить силы на создание сложной легенды. На этот раз я был совершенно неизвестен противнику, и было сомнительно, что у них хватит опыта или ресурсов, чтобы провернуть против меня что-то изощренное.


В очереди стояли восемь или десять такси. Мое впечатляющее удостоверение позволило мне пройти таможню и паспортный контроль раньше других пассажиров, так что меня еще никто не ждал. Первый водитель, дородный тип нордической внешности лет сорока, указал на дверь своего авто.


Я медленно покачал головой. Скорее всего, его интересовала только плата за проезд, но многолетняя привычка предостерегала меня против посадки в машину к любому, кто выглядит слишком жаждущим тебя куда-то отвезти — или, в данном случае, слишком незаинтересованным. Это самый простой способ купить себе билет в один конец.


Я решил попробовать третьего в очереди — большой, побитый дизельный «Мерседес», выкрашенный в синий и белый цвета аргентинского флага. Моей первой мыслью было, что за рулем развалился Чико Маркс. Нет, не совсем, но у этого парня было такое же широкое костлявое лицо и выдающийся нос с соответствующим туповатым выражением.


То, что я открыл заднюю дверь, вырвало его внимание из газеты, которую он увлеченно читал. Если бы это была программка скачек, сходство, полагаю, было бы полным, но из того, что я видел, это был иллюстрированный таблоид с футбольными новостями.


— Просыпайся, амиго, — сказал я ему по-испански. — Давай двинем в город, посмотрим достопримечательности. Он бросил на меня быстрый любопытный взгляд и обреченно хмыкнул. У него ушло много времени на то, чтобы сложить газету. Он тоже не был похож на ловкача.


— Куда, сеньор? — «Конкистадор». Угол Флориды и авениды Иларио Аскасуби. Это был тот самый отель, где репортера Росса нашли застреленным.


Древний «Мерседес» немного дернулся, оживая, и нехотя выехал на недавно заасфальтированную выездную полосу. К тому времени, как мы вырулили на современное сверхширокое шоссе, идущее на северо-запад к городу, старая колымага выжимала под восемьдесят миль в час, а её дизель урчал, как довольная кошка.


— Полегче, — сказал я. — Я только что сошел с одного самолета и не искал другой. К тому же я хочу рассмотреть вашу симпатичную страну. Его плечи слегка подпрыгнули, когда он отпустил педаль газа и переключился на третью. Я немного расслабился.


Холмистая аргентинская сельская местность поросла кричащим «грибком» рекламных щитов и прочим хламом в американском стиле — почти достаточно, чтобы я почувствовал себя как дома. Дальше мы миновали пару ранчо из лепнины и черепицы, окруженных аккуратными живыми изгородями и отделенных от главной дороги извилистыми гравийными дорожками. Слишком маленькие и слишком нарядные, чтобы функционировать как настоящие ранчо, я рассудил, что они могут служить дачами для портенос (жителей порта — прим. пер.) среднего класса, ищущих место для спокойного отдыха вдали от большого города. Те, кто побогаче, могли бы найти район и получше.


Приблизившись к городу, мы проехали через грязный промышленный пояс из небольших фабрик и складов — точнее, промчались над ним по эстакаде. Сверху я мог различить кварталы ветхих многоквартирных домов, покрытых облезающей розовой краской. Там было несколько пустых замусоренных участков, огороженных высокими бетонными стенами, также выкрашенными в тот же «детсадовский» розовый. Афиши и граффити, к моему удовольствию, не были исключительной особенностью Нью-Йорка. Дважды на одной и той же стене какой-то пропагандист с баллончиком счел необходимым провозгласить: «Peron cumple» трехфутовыми буквами. «Перон выполняет свои обещания». Обещания могли быть двухлетней давности или тридцатипятилетней. Я смутно задался вопросом, в чем они заключались.


Мой забавный таксист повернул за угол на широкий тенистый бульвар. Эффект был чем-то похож на Елисейские поля в Париже, хотя на самом деле сходство было незначительным. По три полосы движения с каждой стороны от обсаженной деревьями аллеи, которая казалась достаточно широкой, чтобы посадить на неё самолет. Тощие деревья были тополями, и их стволы были покрыты побелкой для защиты от мороза. Здания казались не выше, чем нужно было для того, чтобы удерживать уродливые, непомерно большие неоновые вывески. Самая большая из них была рекламой Кока-Колы.


«Конкистадор» представлял собой блестящую хромированную коробку, спрятанную в нескольких сотнях футов от одной из боковых улочек. Пальмы в кадках виднелись сквозь угловатые окна вестибюля, а бахрома красного навеса шумно хлопала на холодном западном ветру.


С чемоданом в руке я подошел к главной стойке регистрации и попросил номер. Чеканный металлический герб на стене с гарцующими львами и замками отражался на полированной столешнице. Я вписал свое настоящее имя в регистрационную карточку.


— Благодарю вас, сэр, — сказал клерк и протянул мне горсть туристических брошюр вместе с ключом от номера. Это был джентльмен средних лет с робкими усиками и седеющими волосами, прилизанными помадой. — Я распоряжусь, чтобы портье поднял ваш багаж.


Тот факт, что у меня была только одна сумка, совершенно не смутил его. Это была его заученная фраза на языке, на котором он едва мог говорить.


Пришло время начинать мой спектакль. — Я справлюсь сам, спасибо. Но не могли бы вы мне кое-что сказать? — Конечно. — У вас тут недавно случились неприятности, насколько я понимаю. — Да, сэр. — Его лицо осунулось от отвращения. — Это было неделю назад. Великая трагедия. Должно быть, молодая женщина была не в своем уме. — Так вы думаете, женщина была как-то в это замешана? — Нет. — Он подбирал нужные слова. — Я... я ничего о ней не думаю. Я понимаю, что полиция хочет задать ей вопросы. Я ничего об этом не знаю.


Я продолжал давить: — Разве вы не видели ничего из того, что здесь происходило? Как девушка вошла или вышла, и никто её не заметил? — Нет, сэр. — Тема явно начала его раздражать. — Если вы последуете за мной, я провожу вас к лифтам.


Прямо перед тем, как раздвижные двери закрылись, я увидел, как он украдкой оглянулся назад. На его лице было кислое выражение. Пока что всё идет по плану.


Вся эта сцена была в духе старого кино. Хамфри Богарт или Роберт Митчум, скажем, образца 1945 года. Не хватало только того, чтобы я помахал пятидолларовой купюрой у него под носом, чтобы заставить его разговориться, но это могло быть уже чересчур. В любом случае, если мой друг-клерк смотрел те же фильмы, что и я, он решит, что я — любопытный американец, сующий нос в местное убийство, которое не должно меня, черт возьми, касаться. Слух пойдет. Выяснение того, в качестве кого я проявляю любопытство, наверняка кого-то заинтересует. Я побуду в тени еще денек, а затем попробую тот же трюк с другим сотрудником отеля.

Номер был не так уж плох. Я позвонил вниз и заказал бутылку «Джек Дэниэлс» с большим количеством льда. Пока ждал заказ, я немного прибрался. Моя вера в школьного учителя физики укрепилась в сотый раз, когда я подтвердил: как он и говорил, к югу от экватора вода в стоке закручивается по часовой стрелке. Если не считать еще одного телефонного звонка, который мне предстояло сделать, у меня была в распоряжении вся ночь, чтобы попытаться понять — почему.


Я сомневался, что это даст мне какие-то зацепки, но это определенно заставит языки чесаться.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Бывают дни и даже недели на службе, когда Киллмейстер отрабатывает свое жалованье, просто убивая время. Не очень часто, но иногда этого не избежать. Похоже, это был как раз такой случай.


Когда я позвонил ему из отеля, Патрик Финли что-то пробормотал себе под нос и сказал, что не сможет встретиться со мной на следующий день. Совершенно исключено. Я намеренно дал ему расплывчатое объяснение того, кто я такой и о чем речь, так что, вместо того чтобы раскрывать карты на данном этапе, было проще обрушить на него угрозу весом в двадцать мегатонн. Мой голос звучал гневно:


— Я еще не встречал никого настолько занятого, чтобы он не мог уделить полчаса ради мертвого друга, не говоря уже о подруге этого друга, предположительно живой. В чем дело, Финли? Ты пытаешься что-то скрыть, или тебя просто всё пугает?


На другом конце провода послышался вздох. Затем в трубке раздался его тонкий, писклявый голос: — Вы сказали, что вы из правительства США, верно? — Снова пауза. — Послушайте, дело не в этом. Завтра у меня запланировано большое интервью с одним правительственным министром. Обед, а затем сессия в здании конгресса.


— Отмените, — отрезал я.


— Вы не понимаете. Нельзя просто так не явиться на подобное мероприятие. Не в моем бизнесе. Кроме того, это только привлечет лишнее внимание ко мне и, вероятно, к вам. Вы ведь этого не хотите, я полагаю.


Значит, он догадался, что я на каком-то секретном задании. Люди думают, что знают всё, насмотревшись кино.


— Ладно, когда?


— Думаю, я смогу завтра вечером в опере, если вас это устроит. Скажем, в баре бельэтажа во время антракта, около 23:30. Я иду с женой.


Опера, господи боже мой. — О, конечно. — Я хотел было прервать разговор, но тут в моей голове что-то щелкнуло. Нежелание Финли сотрудничать, колебание в голосе, а теперь и предложение встретиться в таком месте, как опера — всё это говорило о чем-то большем, чем просто попытка быть вежливым с новым шпионом в городе. Финли был напуган. Либо ему уже угрожали, либо он знал или чувствовал, что за ним следят.


Так всё обретало смысл. Если я прав, это означало удачу для меня — удачу, ради которой стоило подождать лишний день. Предположив, что противник знает свое дело, им не составит труда следить за Финли и, таким образом, выйти на меня. Это было именно то, на что я надеялся. Однако я не мог позволить Финли узнать об этом. Я сказал, что мы договорились.


Следующий день тянулся мучительно долго. Я чувствовал себя усталым и раздраженным, к тому же плохо спал ночью — думаю, перелет на шесть тысяч миль с севера на юг действует на метаболизм организма гораздо хуже, чем обычная смена часовых поясов.


Большую часть утра я провел, просто гуляя и знакомясь с городом. Отель находился примерно в десяти минутах ходьбы от огромной Авениды-де-Майо — восьмиполосного предмета гордости, соединяющего две самые важные площади города: Майо и Индепенденсия. Я дошел до Дворца Конгресса со стороны Индепенденсии, мимо четырехзвездочных отелей и зданий посольств, и остановился купить карту города в газетном киоске, укрытом брезентом, рядом с входом в метро «Кальяо». Я присел на скамейку неподалеку, чтобы изучить её, лениво наблюдая, как огромный ледяной диск солнца поднимается сквозь перекрытия неоновой вывески.


Шло начало одиннадцатого вечера, когда я появился перед внушительными резными порталами театра «Колон», свежевыбритый и элегантный в арендованном смокинге. Первая порция аргентинской говядины за обедом подняла мне настроение, а прогулка по городу еще больше его улучшила. Я оглядел площадь Лавалье, чтобы сориентироваться.


Оперный театр, подсвеченный сверху донизу цветными прожекторами, ночью представлял собой небольшое зрелище сам по себе — ослепительный неоклассический трибьют искусству излишества. Я подозревал, что днем он будет до жути напоминать здание Казначейства в Вашингтоне. Через вестибюль, украшенный люстрами и по размеру лишь чуть уступающий футбольному полю, я поднялся по широкой лестнице, уставленной бюстами композиторов, в бар бельэтажа. Внутри царили красный бархат и бразильский палисандр, создавая ауру душного очарования и увядшей элегантности, которой было больше, чем в дублинской чайной.


Я подошел к барной стойке и заказал «Чивас Ригал». Черт возьми, раз уж я вырядился в этот «обезьяний костюм», я чувствовал себя вправе идти до конца.


Бармен не мог понять, что я задумал. Я прибыл поздно, к самому занавесу, и не подавал никаких признаков намерения идти в зал. После моей третьей порции он отложил стакан, который полировал, и спросил, не разочарован ли я, случаем, представлением.


— Не знаю, — ответил я. — Я его еще не видел. Кстати, что сегодня дают?


Он выглядел потрясенным. — «Дон Жуан», — ответил он вполголоса.


— О, тогда всё в порядке, — сказал я ему. — Это я уже видел. Бармен бросил на меня нескрываемый взгляд «ну и псих» и быстро отвернулся.


Минут через двадцать раскат аплодисментов сотряс старое здание до самого его почтенного основания, и из двойных дверей потянулись люди, раскуривая сигары. Одним из первых вышел невысокий, худощавый, нервного вида мужчина лет пятидесяти, чьи глаза обшарили комнату и остановились прямо на мне. Он поспешил ко мне и вполголоса спросил: — Картер?


Я кивнул. — Тогда давайте найдем столик где-нибудь в глубине, где можно поговорить. Он попросил официанта принести «Кампари», а я встал и последовал за ним в один из дальних углов.


— Надеюсь, вы не против ожидания, — начал он. — Вы слышали того испанского тенора во втором акте? Здесь они действительно делают всё на высшем уровне. Весь город помешан на опере — отчасти из-за огромного итальянского населения, отчасти потому, что аргентинцы — самые большие снобы в мире.


— Угу, — сказал я, не особо заботясь об этом. — На данный момент меня больше интересует другой вид «высокого». Вы готовы рассказать мне всё, что знаете о Россе?


Его лицо выразило разочарование. — Конечно, если вы настаиваете. Но я не знаю, что вы ищете. Есть длинное заявление, которое я дал местной полиции, и которое я по сути повторил человеку, присланному из посольства.


— Я знаю об этом. Я читал его перед отъездом из Штатов. Дело не в этом. Мы оба знаем, почему Росса убили, и мы оба знаем, кто несет за это ответственность. Росс и сам это знал, только не ожидал, что они настигнут его так скоро. Меня интересует, как это было сделано, чтобы я мог выйти на девушку, которая была с ним. Правительство США хочет вернуть её живой, если это вообще возможно.


Финли, казалось, обдумывал это. — И у вас нет никаких указаний на то, что она всё еще жива, кроме того факта, что её, судя по всему, не убили вместе с Россом?


— Никаких.


Финли выудил пачку сигарет из внутреннего кармана и с минуту вертел её в руках. — Возможно, вы правы. Надеюсь на это. Она была симпатичной девушкой. Я заставил её рассказать мне, как она связалась со Штайером и каково это было. Проверял её правдивость. Неудивительно, что она хотела выбраться. Росс был для неё рыцарем в сияющих доспехах, билетом в один конец в далекие края. По крайней мере, так казалось. Я не уверен, насколько вся эта эмоциональная часть была настоящей.


— Если вы правы, — сказал я, — то, скорее всего, всё было достаточно серьезно. Девицы в беде склонны сильно влюбляться в рыцарей в сияющих доспехах. Я решил, что могу вычеркнуть одну возможность — что это девушка предала Росса. Мое задание не изменилось бы, даже если бы это было так. Враждебна она или нет, она всё равно оставалась единственной, кто мог дать Фредерику Дею в Вашингтоне ключевую картину организации Штайера.


— Я вот думаю, как мне лучше сказать вам об этом, — произнес Финли будничным тоном. — Не хочу, чтобы у вас сложилось неверное впечатление. Думаю, я смогу вам помочь. Неприятно признавать, но после убийства Росса я не особо задумывался о девушке. Росс был мертв, а это означало конец истории, которую он собирался написать, и, по сути, конец моего участия. Но я хотел разузнать о Россе. Он работал на меня три года. Этим я был ему обязан.


— У меня есть связи с большинством местных газетчиков. Пресса здесь — одна из лучших в мире. Я попросил разных людей из La Nación и пары других ежедневных газет, имеющих тесные контакты в полиции, держать ухо востро. И я выяснил. Два дня назад. Полиция думает, что знает, кто совершил убийство. Но они ничего не могут с этим поделать.


— Выкладывайте, — сказал я, стараясь не звучать слишком нетерпеливо.


— Я не знаю, кто был непосредственным исполнителем, но осведомители в полиции говорят, что делом заправлял человек по фамилии Порчелли. Энрико Порчелли. Он босс одного из самых крупных и влиятельных профсоюзов в стране — профсоюза портовых рабочих и грузчиков. Он практически контролирует весь прибрежный район Ла-Бока.


— Не понимаю. Как местная профсоюзная шишка связана с американским журналистом и колумбийским контрабандистом? Всё это выглядело слишком странно.


— Позвольте мне обрисовать ситуацию, — сказал Финли. — Вы должны немного понять эту страну, а для американца это довольно просто. Представьте Чикаго. Буэнос-Айрес почти точно такого же размера, и, как Чикаго на рубеже веков, он делает деньги на говядине. На пампе около ста тысяч квадратных миль пастбищ. Железные дороги везут скот сюда, в город, где находятся бойни и крупные упаковочные предприятия. Затем мясо развозится по всему миру, особенно в Европу.


— Это одно. А вот другое. Как и Америку, Аргентину заселяли массовые волны иммигрантов из Европы. Начиная примерно с 1850 года сюда хлынуло множество итальянцев и сицилийцев. Также ирландцы, испанцы, баски, немцы, скандинавы — кто угодно. Именно они построили эту страну. Совсем немногие подсуетились и разбогатели — возможностей для этого было предостаточно — но большинство всё еще живут довольно бедно, занимаясь квалифицированным или ручным трудом. Вы понимаете, к чему я клоню?


— Кажется, да. Ситуация прямо как в «ревущие двадцатые».


Финли торжественно кивнул. — Возможно, даже хуже, — добавил он. — У нас тут есть всё, кроме сухого закона, но если учесть безнадежную политическую ситуацию, с которой сталкивается страна, и инфляцию в триста процентов в год, и то, что пятая часть населения всей страны живет в этом одном огромном городе — это должно дать вам представление. Естественно, «решалы» пробиваются наверх. Порчелли — решала; его грязная лапа практически во всём. Его власть как профсоюзного босса дает ему такие рычаги, о которых старожилы вроде Аль Капоне и не мечтали. Вот почему полиция позволит этому убийству навсегда остаться нераскрытым.


Мне захотелось застонать. Как раз то, чего мне не хватало — клубок местных осложнений, ни одно из которых не имело никакого отношения к моему заданию. Политика, латинские гангстеры и так далее. Постоянный приказ Хоука — держаться подальше от местных разборок и не ввязываться в неприятности. Точка.


Нравится мне это или нет, но это было именно то, что мне нужно было знать. За исключением одной крошечной детали: — Где мне найти Порчелли?


— Отправляйтесь в Ла-Боку, и он сам найдет вас, если еще этого не сделал. У вас будет интересная беседа. Только убедитесь, что бы вы ни делали, моё имя в этом не всплывет.


Я сказал, что постараюсь. Я задал еще пару вопросов, чтобы проверить свою догадку — не охотится ли кто-то за ним самим. Это его очень завело. — Нет, определенно нет. С чего бы кому-то охотиться за мной? Вы думаете, я сумасшедший, чтобы продвигать это дело дальше? Девушка ничего мне не сказала. Только личное, свою историю; остальное было за Россом. И они убили его. Я ничего не могу с этим поделать, вы понимаете?


Я ему поверил. Я неверно истолковал его поведение. Разговор с незнакомцем по телефону об убийстве близкого друга — конечно, он был осторожен и нервничал. «На взводе» — вот подходящее слово. Подобные вещи не должны быть частью его мира. Моего — да. Мне следовало об этом подумать.


— Я ухожу, — говорил он. — Моя жена ждет меня там. Надеюсь, вам удастся что-нибудь накопать на этого мерзавца Порчелли. Он встал, не пожав руки, и поспешно вышел через двойные двери. Приятно было познакомиться, мистер Финли, и спасибо.


Но в одном он глубоко заблуждался. Я не собирался терять время, ожидая, пока этот персонаж, Порчелли, решит проявить ко мне интерес. На следующее утро, после быстрого душа, бритья и завтрака в отеле, я позвонил в агентство по прокату автомобилей и попросил пригнать мне «колеса». С этого момента мне понадобится мобильность.


Через полчаса, когда я просматривал вчерашние газеты в лобби, перед входом остановился темно-красный компактный «Форд». Я отдал водителю свою кредитку, поставил подпись и выдал щедрые чаевые на обратную дорогу. Было приятно устроиться за рулем. Следующая остановка — набережная.


Становилось понятно, почему портовому району Буэнос-Айреса дали такое название — Ла-Бока. La Boca означает «рот» (устье). Почти всё, что ввозилось в страну или вывозилось из неё, проходило здесь. Это был рот, который не мог позволить себе закрыться, иначе вся страна вскоре задохнулась бы от собственного экспорта и в конечном итоге умерла бы с голоду. Контроль над Ла-Бокой давал слишком большую власть, чтобы доверять её одному человеку, но убийца по фамилии Порчелли, как мне сказали, держал на этом «рту» свой палец. А внутри этого рта было достаточно зубов, чтобы пережевать кого угодно.


В стороне от берега реки с её длинными, неприглядными бетонными пирсами, выступающими в гавань шириной в двадцать пять миль, я проехал по улице, названной в честь английского адмирала. Это выглядело как довольно чистый и ухоженный этнический квартал с барами, бакалейными лавками и дешевыми борделями, замаскированными под ночные клубы, теснящимися на мощеных улочках. У большинства были итальянские названия. Найти штаб-квартиру Порчелли, здание профсоюза, не составило труда — оно было современным, блестящим и как минимум на восемь этажей выше всего остального в округе. Я оставил машину на углу и подошел к маленькой проходной из шлакоблоков. Газон перед зданием опоясывал высокий сетчатый забор, увенчанный тремя футами колючей проволоки, натянутой почти горизонтально.


Потребовалось время, чтобы убедить охранника, что у меня важное дело к самому главному, и что, хотя тот об этом еще не знает, дело срочное и не терпит отлагательств. Наконец, видя, что я не отступлю, он поднял трубку и передал мою историю кому-то вышестоящему. После этого мы ждали десять минут. Телефон зазвонил. Охранник слушал секунд тридцать, пару раз хмыкнул, повесил трубку и сказал: — С вами поговорят внутри.


За стойкой регистрации симпатичная девушка усердно стучала по клавишам пишущей машинки. Она даже не подняла глаз. Я оказался в очень шикарном и очень неуютном холле. Напротив двери, в которую я вошел, был единственный лифт, а слева — несколько дверей с номерами. Декором служил огромный мозаичный фриз, изображающий рабочих с голым торсом в касках; одной рукой они обнимали женщину, ребенка или обоих сразу, а другую, сжатую в кулак, победно вскидывали вверх.


Дверь лифта бесшумно скользнула в стену, и из него вышел аккуратно одетый молодой человек с усиками. Он протянул руку. — Мистер Картер? — вежливо осведомился он. — Меня зовут Дамиан Мартинес. Пройдете со мной? Он провел меня в один из боковых кабинетов и придержал дверь.


— Садитесь, пожалуйста. Для нас большая редкость принимать гостя из Северной Америки. Возможно, вы расскажете, чем я могу быть вам полезен.


Я медленно покачал головой, не переставая улыбаться. — То, что я должен сказать, предназначено исключительно для сеньора Порчелли в обстановке строжайшей секретности. Вам придется поверить мне на слово. Я уверен, что он первым оценит мою осмотрительность.


— Да, — сказал он. — Я ожидал такого ответа, и вы меня не разочаровали. Что ж, я немедленно проведу вас к нему. Это было решено, еще пока вы ждали на улице, понимаете, потому что у нас на самом деле нет другого выбора. Поскольку мистер Порчелли не может придумать ни одной веской причины, по которой вы, североамериканец, нанесли бы ему визит, он вынужден рискнуть своим драгоценным временем и допустить, что вы не преувеличиваете серьезность этого дела, в чем бы оно ни заключалось.


— Благодарю, — ответил я. — Вы меня тоже не особо удивили. Я так понимаю, сеньор Порчелли не боится рисковать многими вещами.


Мартинес пропустил это замечание без комментариев. Лифт доставил нас прямо на верхний этаж. — Прямо, пожалуйста, через ту дверь, затем направо. Мартинес не сделал попытки выйти из лифта. Дверь за мной закрылась с мягким шипением, и я остался один.


Я открыл дверь из матового стекла и заглянул в пустынный коридор с люминесцентным освещением. Справа за раздвижной перегородкой находилась большая комната, в которой было слишком мало мебели для такого пространства. Когда-то это мог быть конференц-зал или просто излишек площади. Позже его обставили с претензией на роскошь. Любое суждение, которое я мог бы составить, даже мою инстинктивную неприязнь к этому словоохотливому человеку, не пьяному, а просто слегка «под хмельком» от собственной власти, можно было принять во внимание позже. Впрочем, его долгий монолог не давал мне особого шанса подумать.


К этому моменту он говорил так, будто мы были старыми друзьями. Откашлявшись, он наклонился ко мне через стол. — Я открою вам секрет, сеньор Картер. Я честолюбивый человек. Да, я признаю это, почему бы и нет? Вы видели нашу Каса-Росада, где живет президент? Тот, кто там сейчас — слабый человек. Скоро, если армия позволит, у нас снова будут выборы. Может, через год или два. А меня очень хорошо знают здесь, в Ла-Боке. Рабочие доверяют мне, они верят в меня. Тридцать лет назад другой человек, генерал, завоевал любовь этих descamisados, безрубашечников, горой сахара и обещаний. Я уже сделал для них в сто раз больше, и они знают, что я буду делать еще больше.


Интересно. Вряд ли человек, рвущийся к самой вершине власти, станет сознательно пачкаться в убийстве, которое его не касается. В моем мозгу начал мигать красный свет с надписью «Тупик», и я быстро его погасил. Но вопрос, вызвавший этот сигнал, никуда не делся: с какой стати Порчелли ввязываться в нечто подобное? Где связь? Ничего не сходилось.


Я очень тихо спросил его: — И вы никогда не слышали о человеке по имени Хосе Луис Штайер, немце?


Он посмотрел на меня так, будто это был последний вопрос, который он ожидал услышать. Пухлый большой палец скользнул под щеку, пока он размышлял. — Штайер... имя знакомое, да. Это было давно. Он был одним из тех «нарядных мальчиков», что отирались возле Перона. Делал бог весть что. Получал деньги за что-то, полагаю. Я думал, он исчез в пятьдесят пятом вместе с остальными.


Если это была ложь, то чертовски искусная. Это была моя последняя карта — дать ему понять, что я вышел на Штайера.


Я вломился сюда с большой помпой и напором. Теперь мне придется убираться через заднюю дверь на цыпочках, подобно налоговому инспектору, который допрашивал гражданина, а потом обнаружил, что правительство допустило ошибку. Это было неподходящее время и неподходящее место для решительного столкновения.


Я поднялся со стула, стараясь выглядеть смущенным и неловким, и сказал: — Я ценю, что вы уделили мне столько времени, чтобы рассказать это, сеньор Порчелли.


— Я больше ничем не могу вам помочь? Что вы будете делать теперь? — Следовать инструкциям. Я составлю подробный отчет и передам его моим людям в Вашингтоне.


Это заставило его выглядеть скорее довольным, чем подозрительным. Как только я выйду из здания, он может подозревать сколько угодно.


Пока он вел меня к стеклянной двери напротив лифта, я начал гадать, что из всего этого следует. Спускаясь в лифте и выходя из холла, я уже начал плести в уме «колыбель для кошки» из тех немногих нитей, что у меня были.


Предположение номер один: Порчелли говорит правду. В пользу этого говорят две вещи. Во-первых, он ожидал обвинения, к которому я пришел через Финли. Честность Финли не ставилась под сомнение; это просто изначально была слабая зацепка. Объяснение Порчелли на первый взгляд звучало вполне правдоподобно. Пока всё очень складно. Во-вторых, ни разу за время нашего разговора Порчелли не проявил ни ярости, ни даже возмущения моим намеком на то, что он может быть замешан в убийстве вообще. Напротив, он лишь хотел прояснить, что именно к этому убийству он не имеет отношения. Это, казалось, указывало на определенную долю искренности.


Предположение номер два: Порчелли мог бы отобрать «Оскар» у Марлона Брандо в любой момент, если бы захотел. Подумав об этом еще немного, я понял, что это лишь впечатление. Игра Порчелли удалась потому, что всё им сказанное, казалось, имело за собой здравый смысл. Но это всё равно была просто плохая игра. Ему потребовалось время, чтобы вжиться в роль — роль могущественного человека, которого перехитрили враги. Я вспомнил тот медленный, холодный, наглый взгляд, которым он оценивал меня, когда я только вошел в комнату.


Небольшая стайка уличных мальчишек, игравших возле моей машины, подозрительно оглядела меня, когда я приблизился. Я вздохнул и решил, что я не создан для такой работы в стиле Эллери Куина. Мои обычные задания бывают достаточно сложными, но, как правило, они более прямые и конкретные.


Прошло уже три дня, а я всё еще только надеялся, что что-то из сделанного или узнанного за это время приведет меня к пропавшей девушке. Если еще не слишком поздно.

Слишком поздно! Каждая чертова одинокая минута работала против меня. Как раз в тот момент, когда мой мозг переваривал эту «веселую» мысль, церковный колокол где-то поблизости пробил половину часа. Время теперь ухмылялось мне в лицо. Давно, очень давно пора было чему-то начать происходить.


Я завел мотор и медленно выехал с парковки. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая разноцветные дома Ла-Боки в кроваво-красные тона. Я проехал всего пару кварталов, когда заметил в зеркале заднего вида темно-синий «Шевроле». Он держался на приличном расстоянии, но не сворачивал.


Ну вот, подумал я. Кажется, мои молитвы были услышаны. Время перестало ухмыляться и решило составить мне компанию.


Я не стал пытаться оторваться. Напротив, я сбросил скорость, давая им понять, что я — легкая добыча. Мы миновали портовые склады и выехали на пустынный участок дороги вдоль Риачуэло. Синий «Шевроле» прибавил газу и пошел на обгон.


Когда они поравнялись со мной, заднее стекло опустилось. Я увидел блеск вороненой стали. Рефлексы сработали быстрее мыслей. Я резко ударил по тормозам, и «Форд» занесло, засыпая гравием обочину. Очередь из пистолета-пулемета прошила воздух там, где секунду назад была моя голова.


— Добро пожаловать в Аргентину, Ник, — прошептал я себе, выхватывая «Вильгельмину».


«Шевроле» тоже затормозил, взвизгнув шинами. Из машины выскочили двое. На них были кожаные куртки и те самые кепки, которые носят рабочие в порту. Но двигались они не как грузчики, а как профессиональные наемники.


Я выкатился из машины и укрылся за передним колесом. Первый выстрел я сделал почти не целясь — просто чтобы заставить их пригнуть головы. В ответ грохнуло сразу из двух стволов. Пули со звоном рикошетили от кузова моего «Форда».


Ситуация была паршивая. У них было преимущество в огневой мощи, а у меня — только мой Люгер и ограниченный запас патронов. Но у меня было и кое-что еще: я знал, что они не хотят меня просто убить. Если бы хотели, они бы взорвали машину еще в городе. Им нужно было что-то другое.


— Картер! — крикнул один из них на ломаном английском. — Бросай пушку! Сеньор Порчелли хочет еще раз поговорить с тобой!


Значит, я был прав. Спектакль Порчелли в кабинете был лишь прелюдией.


— Пусть сеньор Порчелли пришлет за мной лимузин, а не кусок ржавого железа! — крикнул я в ответ и выпустил еще две пули, заставив говорившего нырнуть за открытую дверь «Шевроле».


Мне нужно было подобраться ближе. Я нащупал на предплечье рукоятку Хуго. Мой маленький стилет ждал своего часа. В таких переулках, как в Ла-Боке, тихая сталь часто оказывается эффективнее шумного свинца.

Я дождался, пока они начнут перезаряжаться, и рванулся вперед, используя тень от огромного ржавого контейнера. Глава подходила к концу, но моя игра в Буэнос-Айресе только начиналась. И судя по всему, правила в ней были написаны кровью.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Щербатые бетонные ступени, ведущие вниз в подвальную бодегу (винный погребок), не помешало бы хорошенько подмести. Под моими ногами хрустел ковер из выброшенных пачек из-под сигарет и осколков битого стекла. Внутри кто-то небрежно бренчал на дребезжащей гитаре. Диссонирующие ноты, просачивающиеся из-под дверного порога, подхватывались и уносились ледяным ветром, прилетевшим с пампы, пока день окончательно превращался в тьму.


Мои часы показывали ровно девять двадцать. Прошел час с тех пор, как я вернулся в затхлые переулки Ла-Боки и начал поиски, оставив «Форд» за несколько кварталов отсюда на хорошо освещенной улице, где он привлекал бы меньше внимания.


Дверь была обклеена пересводными картинками и наклейками с брендами выпивки. Я толкнул её, вошел и на мгновение замер на пороге.


Одного взгляда было достаточно. Место было заполнено наполовину; шумная игра в карты в глубине зала создавала больше грохота, чем следовало. Луноликий китаец в сальном поварском кителе, наброшенном на голое безволосое туловище, прошел мимо, наполняя пустые бутылки из-под «Севен-Апа» из ряда деревянных бочек, сложенных друг на друга вдоль боковой стены.


«Для начала сойдет», — подумал я, прошел внутрь и придвинул низкую деревянную табуретку к столу, ближайшему к двери.


Китаец не заставил себя ждать. Он подошел, небрежно покачивая дешевым жестяным подносом в пухлой руке. — Господин желает вина? — прохрипел он странным надтреснутым голосом

указывая на свободный столик. Я сел, и через минуту передо мной появилась бутылка «каньи» — местной тростниковой водки, которая на вкус напоминала смесь ракетного топлива и патоки.


Я налил себе немного, прислушиваясь к гулу голосов. Здесь, в Ла-Боке, время текло иначе. Люди пили медленно, говорили тихо, а их глаза постоянно следили за дверью. Это была территория Энрико Порчелли, и каждый здесь знал: если ты хочешь дожить до завтра, ты должен видеть всё и не замечать ничего.


Я понимал, что просто сидеть и ждать — это стратегия проигравших. Мне нужно было встряхнуть это болото. Порчелли затаился, уверенный в своей безнаказанности, прикрытый профсоюзными связями и политическим хаосом Буэнос-Айреса. Чтобы выманить его, мне требовался рычаг.


Я встал и направился к телефонному автомату в задней части зала. Монеты со звоном провалились в прорезь. Через несколько минут и пару переключений я услышал сухой, официальный голос Фредерика Дея.


— Картер? — в голосе Дея прозвучало напряжение. — У нас мало времени. Мои люди в Колумбии подтвердили: Штайер нервничает. Он понимает, что мы наступили ему на хвост.


— Что с девушкой? — спросил я, прикрывая трубку ладонью от лишних ушей.


— По нашим данным, она всё еще у него. Но ситуация изменилась. Для Штайера она теперь не просто свидетель, а обуза. А мы знаем, как немцы из «Четвертого рейха» поступают с обузой. Если мы не вытащим её в ближайшие сорок восемь часов, вытаскивать будет некого.


— У меня есть план, Дей, — сказал я. — Но мне понадобятся ваши ресурсы в посольстве. И пара парней, которые не боятся испачкать руки и смокинги.


— Что ты задумал, Ник?


— Я собираюсь устроить небольшое представление для Порчелли. Мы заставим его поверить, что за ним пришли не только мы, но и его собственные наниматели. Когда крыса верит, что корабль тонет, она бежит к самому надежному выходу. Там-то я её и встречу.


. Для такого контрабандиста, как он, доставить её домой, чтобы она ответила за содеянное — это просто вопрос планирования отправки очередного куска багажа. Он ждет, пока всё будет организовано и нужные люди получат взятки. Это требует времени.


— Верно, времени, — огрызнулся я. — Но сколько еще времени у нас есть, чтобы в это играть?


— Навскидку я бы сказал, что ты справляешься неплохо. Ты не привык ждать удобного случая. Я слышал, стоит тебе появиться в кадре, как головы начинают отскакивать от четырех стен. С нами всё немного иначе. Могут потребоваться недели и месяцы терпеливого копания, наблюдения и ожидания результатов. Это не то же самое, когда Хоук дает тебе быстрый инструктаж, карт-бланш и спускает тебя на плохих парней.


Возможно, это было упрощением, но в основе своей Дей был прав. Они были скованы правилами, законностью и стандартными процедурами. Я же — нет. Они послали меня сюда, потому что Дей хотел увидеть, как головы полетят, причем полетят быстро. Рискуя международным инцидентом, расследованием в Конгрессе с Хоуком в качестве «почетного гостя» — всем сразу. Здесь нет места для промахов.


Ладно. Когда свет сменился с желтого на зеленый, мой разум включил передачу и начал ускоряться. Шаг первый: допустим, Порчелли замешан в убийстве. Если я ошибаюсь, я извинюсь перед его призраком. Старый гнилой ублюдок, но хитрый; он наверняка хорошо прикрылся (что он и сделал) и планирует затаиться, пока шум не утихнет. Лечь на дно и ничего не делать. Сейчас мне нужно было испортить эту идиллию, сделать что-то, что заставит его выбраться из своей норы респектабельной бездеятельности, вынудить его пойти на контакт и в то же время застать врасплох.


Другими словами, финт. Я вспомнил ту последнюю дуэль на саблях с Мэгги и то, как хорошо сработала эта тактика. Она сработает и сейчас, по-настоящему, против Порчелли. Должна сработать.


Дей внимательно слушал, пока я перечислял приготовления, которые ему нужно было сделать. Сценарий, который я задумал, требовал дополнительных актеров и реквизита. В какой-то момент он прервал меня: — Погоди минуту. Подобная «организация» выходит далеко за рамки моих полномочий.


— Как только я повешу трубку, свяжись с нашим другом Хоуком и прокрути ему запись нашего разговора. Он точно будет знать, что делать, и у него хватит влияния, чтобы это осуществить.


— Я знаю, — с тоской произнес Дей. — Передам ему от тебя привет.


Я еще раз прогнал с ним всю схему, от начала до конца, прежде чем повесить трубку. Действие должно было начаться сегодня вечером, и позже времени на уточнения не будет.


Вот почему я пришел в эту захудалую безымянную винокурню прямо в самом сердце территории Порчелли. Это должна была быть моя сцена.


Мало-помалу заведение начало заполняться. Я рассудил, что ничего интересного не произойдет, пока не придет смена из доков (с трех до десяти), поэтому не торопился со своей бутылкой «каньи» (местный крепкий напиток — прим. пер.). Через некоторое время я стукнул стаканом о бутылку и жестом подозвал официанта-китайца.


Он подбежал и схватил бутылку за горлышко, прикидывая, сколько с меня взять. Я сказал: — Теперь принеси мне минеральной воды. — Его брови слегка приподнялись. — Я хочу кое-что узнать. В какое время здесь обычно бывает Беласко?


Его лицо-тарелка оставалось бесстрастным. — Я не знаю этого имени, — пробормотал он. — Конечно, знаешь. Не стесняйся. Он велел мне встретиться с ним здесь сегодня вечером.


Он покачал своей тяжелой головой, вздохнул и отошел. Оказавшись в безопасности от моих непонятных вопросов, он склонился над другим столом и начал протирать клетчатую клеенку, испещренную следами от окурков.


Через пять минут я встал и подошел к таксофону, установленному прямо у двери, ведущей к servicios (туалетам). Это был аппарат, работающий на специальных жетонах. Я дал человеку за кассой несколько монет из кармана, и он порылся в ящике, чтобы найти мне жетоны. Два штуки.


Я набрал номер американского посольства, дождался, пока сигнал «занято» сменится гудками, и снова набрал номер. На этот раз трубку взяли, и я сказал женскому голосу: — Говорит Скорпион. Пожалуйста, соедините меня. «Скорпион» — кодовое имя, которое мы с Деем выбрали для этой операции.


Тишина. Это был момент истины. Если Дей и Хоук на высоте, они поймут, о чем я. Через несколько секунд в трубке раздался глубокий мужской голос: — Скорпион-два подтверждаю. Жду указаний.


— Готовы начинать? — В любой момент, приятель. Я дал ему адрес бодеги, в которой находился, кратко описал себя и назначил время появления — ровно через сорок минут. Затем я повесил трубку.


Я шлепнул неиспользованный жетон на пластиковую стойку перед кассой. Человек за кассой небрежно потянулся, чтобы забрать его. Это был маленький, костлявый парень, похожий на Финли, с волнистыми черными волосами, редеющими на макушке. Зубочистка свисала из угла его рта.


— Я жду, когда мне скажут, когда здесь будет Беласко, — сказал я. — Китаец молчит. Я должен встретиться с ним сегодня.


Рука поднялась и медленно вытащила зубочистку. — Беласко. Не знаю никого с таким именем, кто заходил бы сюда.


— Возможно, это не настоящее его имя. Вообще-то, я никогда его не видел. Это парень, который работал на Порчелли.


Упоминание имени Порчелли запустило какой-то зачаточный мыслительный процесс. Его желтоватые глазные яблоки повернулись в орбитах, уставившись на меня. — А что насчет сеньора Порчелли? — спросил он очень медленно.


Я выдал свою «коронную фразу» так небрежно, как только мог: — Вот это я и надеюсь выяснить сегодня вечером.


Тень эмоции промелькнула на его лице, и он отвернулся. Я бы отдал чертовски много за то, чтобы узнать, о чем он сейчас думает.


Я вернулся на свою табуретку и увидел, что на деревянном столе таинственным образом появилась бутылка чего-то под названием «Индийский тоник Уэбба». Чем больше я об этом думал, тем сильнее молился, чтобы этот безумный трюк прошел без сучка и задоринки. Я использовал его дважды до этого, и только один раз гамбит сработал именно так, как планировалось. Это было много лет назад в Португалии, и тамошние противники были не самой сообразительной кучкой ребят, с которыми мне приходилось играть. Второй раз меня зажали настоящие спецы из КГБ, опытные волки — они на это не купились. Это только усложнило ситуацию. Здесь же я ставил на то, что Порчелли — просто местный жулик, который не привык играть в высшей лиге.


Минуты ползли, не торопясь. Я снова прокрутил сценарий в голове, оценивая возможные точки провала, и не нашел ни одной. Попробовал еще раз. Результат тот же. Хорошо. В любую минуту они должны прибыть.


Они пришли раньше. Внезапно дверь распахнулась с грохотом, от которого зазвенели все стаканы на баре. Их было трое. Все в вязаных красно-белых масках, как для лыж. Не слишком оригинально, но вполне убедительно, когда ты обнаруживаешь, что смотришь в перфорированные дула пары пистолетов-пулеметов. У третьего был кольт .45 калибра. Быстро оглядевшись, он подошел ко мне и приставил пушку в нескольких дюймах от моего левого виска. Один из автоматчиков прошел вперед, чтобы держать на мушке остальных посетителей, а другой остался у двери. Номер три жестом приказал мне встать.


С приоткрытой от удивления челюстью, но в остальном совершенно спокойно, я осторожно отодвинул табурет, встал и повернулся к двери. Парень, который держал меня на мушке, на мгновение прижал пистолет к подмышке и сделал вид, что обыскивает меня. Хуго и Вильгельмина покоились на своих обычных местах, и его руки лишь похлопали по ним и быстро скользнули вниз. Я знал, что они мне понадобятся до того, как закончится ночь.


Дуло его пистолета резко и убедительно ткнулось мне в ребра. Я сделал два быстрых шага к двери. «Пора», — подумал я.


Я поравнялся с парнем, у которого был автомат, и он позволил мне подойти слишком близко. Надеюсь, это было намеренно, и эти ребята из ЦРУ действительно знают свое дело. Я резко дернулся влево и рванул дуло его пушки назад, с силой вогнав его в живот человека, стоявшего позади меня. Тот охнул и согнулся пополам. К этому моменту я уже распахнул дверь и выскользнул наружу. Я успел сделать около шести прыжков по улице, прежде чем дверь за моей спиной открылась и прогремели два быстрых выстрела. Я рухнул лицом в дорожную пыль, стараясь принять удар на локти, а не на челюсть. После пары слабых движений руками и ногами я замер в грязи, не подавая признаков жизни.


Все трое моих псевдо-похитителей выбежали наружу — я так и не узнал, кому из них выпала честь «пристрелить» меня. Не останавливаясь, чтобы проверить, дышу ли я, они схватили меня за руки и протащили мое обмякшее тело ярдов двенадцать до места, где их ждал старый универсал. Двое парней откинули заднюю дверь, затащили меня внутрь и бросили на пол, пока третий заводил мотор. Затем все трое запрыгнули в машину, и мы рванули прочь.


Я подождал около двух минут, затем перелез через колесную арку на заднее сиденье, рядом с одним из моих «убийц» понарошку. Я достал из кармана платок и начал вытирать грязь с лица и костюма.


Человек на переднем пассажирском сиденье сердито оглянулся на меня. — Значит, поедешь с нами «домой»? — потребовал он ответа. Без маски у него было квадратное, брыластое лицо немолодого человека и короткая армейская стрижка. Типичный «американский пирог», скорее всего — ЦРУ.


— Черт возьми, нет, — ответил я ему. — Это была всего лишь разминка. Я возвращаюсь прямо туда, откуда мы приехали, чтобы немного «покошмарить» их уже самостоятельно. Сделайте круг и высадите меня в паре кварталов оттуда через десять-пятнадцать минут.


— Ты рехнулся, приятель. К тому времени там всё будет кишеть полицией. — Возможно, — признал я. — Но я так не думаю. Скоро — да, но не сразу. Я хочу посмотреть, кто доберется туда первым.


Человек впереди пожал плечами и отвернулся, а водитель направил машину на въездную эстакаду, ведущую к участку скоростного шоссе, которое поднималось на бетонных опорах футов на сто, проходя прямо параллельно реке. Внизу я видел тусклые, громоздкие очертания сухогрузов и танкеров всех размеров, украшенных светящимся ночным убранством; они выстроились вдоль гавани, словно домашние животные у полукруглой кормушки.


Пока мы ехали, никто особо не разговаривал. Конечно, эти бедняги понятия не имели, кто я такой и к чему была эта тщательно разыгранная сцена с перестрелкой. «Не подлежит разглашению» — Хоук позаботился бы об этом. Учитывая межведомственную конкуренцию, я не собирался давать им никаких подсказок. Пусть лучше думают о комиссиях Конгресса и прочих подобных вещах.


Они высадили меня недалеко от места, где был припаркован мой собственный автомобиль. Я поблагодарил их и пожелал приятных снов. Надеюсь, они найдут дорогу обратно в свое «агентство по подбору актеров».


Я быстро преодолел оставшееся расстояние до бодеги, приближаясь со стороны зловонного переулка сзади. Там был въезд для грузовиков, а также деревянная дверь, ведущая в крошечную кухню. Заглянуть внутрь можно было через незастекленное окно с решеткой прямо рядом с дверью. Пусто, как я и ожидал.


Но путь еще не был свободен. Посреди узкого переулка стояли двое мужчин, по обе стороны от большого черно-хромированного мотоцикла, и громко о чем-то спорили. Я выругался под нос и затаился в тени. Они меня не видели.


К счастью, спор был недолгим. Всё еще крича и шумно ругаясь, один из мужчин сел на байк, завел его, выкрикнул что-то еще громче сквозь шум мотора и, продолжая извергать проклятия, умчался прочь. Как только он скрылся, второй дважды сплюнул на булыжники и поплелся прочь.


Я поспешил через переулок и первым делом проверил кухонную дверь. Оказалось легче, чем я ожидал — она была заперта лишь на тонкую задвижку. Один толчок, и шурупы вырвались из сухой деревянной рамы.


Внутри стоял старомодный деревянный холодильник с открытым компрессором сверху. Там была маленькая газовая плита, а в раковине громоздилась гора грязной посуды. На другом конце, сбоку, я увидел раздаточное окно, выходящее в сам бар — через него официантам передавали холодные напитки и обеды. Телефон, которым я пользовался ранее, находился неподалеку от него. Я прополз под окном на четвереньках и встал в углу, прислушиваясь к гулу возбужденных разговоров в баре.


Я пропустил сам звонок, но последовавший за ним разговор был весьма показательным.


Старческий голос произносил: — Какой же ты дурак, Габриэль! Зачем ты создаешь нам еще больше проблем? Ты должен был сразу позвонить в полицию. Если мы будем медлить, они устроят долгое расследование...


— Заткнись! — Этот голос я знал; он принадлежал костлявому парню из-за кассы. Как я и надеялся, именно он здесь заправлял. — Тут происходит что-то серьезное, а ты знаешь об этом еще меньше, чем я. Payaso! (Клоун!). Тот мертвец был каким-то иностранцем, говорю тебе. Я с ним разговаривал. Ты ничего об этом не знаешь, ничего, так что засунь свой длинный нос обратно в винный стакан и не высовывайся!


Я услышал шум отодвигаемых столов — старик угрюмо потащился обратно на свое место. Я рассчитал всё верно. В полицию они не звонили. Сначала нужно уведомить кого-то повыше, и уже он примет решение.


Мне не пришлось долго ждать, чтобы узнать, кого именно. Внезапное прекращение болтовни возвестило о чьем-то прибытии. По дощатому полу зазвучали твердые, быстрые шаги. — Какого дьявола здесь происходит? — потребовал ответа новый голос.


Опознать этот голос не составило труда. Сам мистер «младший исполнительный директор». Дамиан Мартинес. Молодой, опрятный Мартинес. Ему едва перевалило за двадцать, так что у него должно быть что-то особенное в отделе мозгов, раз он пользуется таким доверием Порчелли. Он определенно не был просто шестеркой или мальчиком на побегушках.


Я надеялся выманить самого «большого человека», но Мартинес тоже вполне подойдет.


Судя по всему, человек из-за кассы отвел его в сторону и кратко излагал события ночи. Они говорили низким, торопливым шепотом, Мартинес лишь изредка прерывал его.


Мне было жаль человека, пытающегося разобраться в той путанице, которую ему скармливали. Кто такой этот «Беласко», которого я ждал? Какая связь у него должна быть с Порчелли? Мартинес не мог знать никого с таким именем — я выдумал его из головы. И наконец, кто были те трое громил, устроивших стрельбу?


Ни с какой стороны это не имело смысла, потому что и не должно было. В отличие от того, что показывают по ТВ, когда агенту приходится прибегать к подобному спектаклю, он старается сделать его максимально расплывчатым и запутанным. Замешательство — вот что заставляет противника потерять бдительность. Всё выглядит более правдоподобно, если заставить врага думать, что творится какая-то чертовщина, но у него недостаточно данных, чтобы принять верное решение. Так проще организовать всё, и меньше шансов, что легенда даст осечку.


Я не стал дожидаться его реакции. Он мог приказать вызвать копов прямо сейчас, а мог связаться с Порчелли за инструкциями. Это не имело большого значения; я уже выманил дичь, которая мне была нужна. Выйдя тем же путем, что и вошел, я обогнул здание и вышел к фасаду, предварительно проверив, чист ли горизонт.


Я заметил новенький седан «Форд», припаркованный вторым рядом через дорогу. Машина Мартинеса. Я перебежал улицу и протиснулся между двумя машинами, пригнувшись, чтобы меня не заметили, и потянул за ручку двери. Он торопился — дверь была не заперта.


Единственный свет на пустынной улице исходил от нескольких кованых фонарей, стоявших далеко друг от друга и дававших лишь призрачное зеленовато-желтое свечение. Вероятно, когда-то они были газовыми. Их тусклость была мне на руку. Стараясь не шуметь, я открыл дверь и забрался внутрь, опустив фиксатор замка и мягко прикрыв дверь.


Я пригнулся пониже рядом с выступом трансмиссии на заднем сиденье и стал ждать. Мартинес пробыл в бодеге еще какое-то время, минут двадцать — достаточно долго, чтобы у меня затекла нога.


Я услышал приближающиеся шаги и затаил дыхание. Если он меня заметит, я окажусь в невыгодном положении. Но он не ожидал визита от «мертвеца».


Он сел на переднее сиденье и вонзил ключ в замок зажигания. «Форд» прогревался, и его рука уже потянулась к рычагу передач, когда я приподнялся и ткнул Вильгельминой ему в затылок.


Нервы — это еще одна вещь, которая была у Мартинеса в порядке; отдам ему должное. От прикосновения холодного металлического ствола он даже не вздрогнул. Потребовалось пара секунд, чтобы до него всё дошло, и я дал ему это время. Он чуть глаза не выронил, пытаясь разглядеть мое лицо в зеркале заднего вида, но был достаточно умен, чтобы не пытаться обернуться.


— Вези, — приказал я. «Форд» очень, очень плавно отъехал от ряда припаркованных машин. На первом же перекрестке он замялся, не зная, куда ехать. — Выезжай на эстакаду на юг и сворачивай на любом съезде в центр. Скоро мы будем там, где на улицах есть люди. Я опустил пистолет. — То, что ты его больше не чувствуешь, не значит, что его там нет, — напомнил я ему.


Десять минут спустя мы съехали с кольцевой, пересекли город и направились на восток по Авениде Альвеар — это был действительно роскошный район, где кварталы небольших особняков чередовались с высокими таунхаусами из красного кирпича и современными апартаментами. Стреловидный знак на углу, указывающий направо, синими буквами гласил: PARQUE. Это должен был быть парк Палермо. Самое подходящее место для приватной ночной беседы.


По моему указанию он свернул под каменную арку и поехал по однополосной дороге, уходящей вглубь шелестящей, тенистой колоннады из высоких магнолий и тюльпановых деревьев. Этот парк был похож на Центральный парк в Нью-Йорке — ни одному здравомыслящему человеку нечего было здесь делать в такой час. Единственным шумом был стрекочущий хор сверчков.


Впереди дорога огибала конную статую и уходила в обратную сторону. В разные стороны разбегались пешеходные тропинки; в свете фар я видел указатели на озеро для регат, теннисные корты и всё прочее. Я велел ему прижаться к обочине и заглушить мотор.


Выбраться из машины вместе с человеком, которого ты еще не обыскал на предмет оружия — задача более хитрая, чем кажется, но выполнимая. Я встал примерно в пяти футах от него, держа Вильгельмину нацеленной ему в живот. — Брось ключи на землю, — скомандовал я, — затем повернись и положи руки на основание статуи. Я обыскал его за минуту. Из-за пояса его брюк я выудил «Веблей» .32 калибра и опустил его в карман пиджака.


— Ладно. Мы с тобой поговорим, раз уж это место теперь полностью в нашем распоряжении. Излишне говорить, что если ты сделаешь неверное движение или издашь звук, который я не разрешал — тебе конец. Понятно?


Он злобно оскалился и один раз кивнул, плотно сжав губы. Мы были здесь совершенно одни. Вокруг нас тянулись безупречно подстриженные живые изгороди и тропические кустарники, которым придали различные геометрические формы; их дополняли строго упорядоченные цветочные клумбы. Полагаю, днем всё это выглядело совершенно искусственно и надуманно. Ни одна собака не посмела бы задрать лапу на всё это великолепие. Французы тоже такое любят. Природа сама по себе для них недостаточно хороша.


Мартинес угрюмо смотрел в землю, делая вид, что не слышит моих вопросов. Я задавал их по порядку, один за другим. Какая связь между Порчелли в Аргентине и Штайером в Колумбии? Заплатили ли Порчелли за организацию убийства Росса? Где они держат девушку?


Он одаривал меня всеми взглядами из своего арсенала — безразличием, высокомерием, вызовом — словно не решив, какой из них лучше подходит ситуации, но рта не раскрывал. Я знал, что это будет нелегко. Я и так слишком долго держал его в живых и упустил важнейший элемент внезапности, который порождает настоящий ужас. Я не слышал от него ни лжи, ни отрицаний. Он думал, что сможет переиграть меня в молчанку.


— У меня кончается время, дружок, — наконец выплюнул я и легким движением выщелкнул Хуго из замшевых ножен. — Я даже не буду утруждать себя угрозами, раз слова до тебя не доходят. Я просто начну...


В его глазах промелькнула тень паники, но он старался держать её под контролем. — Вы не сможете помешать мне закричать, — сказал он, словно сам пытался в это поверить.


— Вот тут ты ошибаешься. Я просто не буду больше тратить время. Я и так дал тебе его слишком много, не говоря уже о всех тех хлопотах, что ушли на организацию того «убийства» в Ла-Боке специально для тебя. У Порчелли найдется еще много таких, как ты, кто сможет ответить на мои вопросы. Ты и так был паршивым вторым сортом; я надеялся взять сегодня самого Порчелли, «большого босса».


— Вы слишком легко теряете надежду, сеньор Картер.


Голос раздался откуда-то прямо у меня за спиной. С первым же словом я обхватил рукой шею Мартинеса и приставил стилет к его горлу в классическом коммандос-захвате. Оба пистолета, будь они прокляты, оказались вне игры именно в тот момент, когда мне нужно было иметь дело с Хьюго.


— Это вам ничего не даст, — произнес голос. — Вы, разумеется, полностью окружены.


Послышался шорох густых листьев магнолии, и из зарослей вышел Энрико Порсель. В руке у него был фонарик, оружия не было. Он щелкнул выключателем и направил луч на кусты вокруг статуи. Четверо громил с пистолетами-пулеметами «Халкон» (Halcon) вышли из кустарника и сомкнули кольцо, образовав плотный полукруг.


— Сделайте нам одолжение, сеньор Картер, — в голосе Порчелли теперь звучала искренняя озабоченность. — Будьте любезны, воздержитесь от того, чтобы кромсать юного Дамиана. Это вам ничем не поможет, а Дамиан, как вы сейчас как раз убеждаетесь, — способный молодой человек. Гораздо способнее, чем вы думаете. Мы бы хотели сохранить его в целости.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Порчелли оказался прав: вонзить стилет в горло Мартинеса сейчас было бы бессмысленно. Я рассчитывал на то, что Порчелли захочет оставить меня в живых хотя бы на время, и не собирался его переубеждать. По крайней мере, в данный момент.


Я отбросил клинок в рыхлую землю клумбы и отступил. Мартинес начал жадно хватать ртом воздух. Один из громил подошел и отобрал у меня оба пистолета.


Порчелли одобрительно кивнул. — А теперь, сеньор Картер, после короткого слова с моими коллегами, я должен пожелать вам спокойной ночи. Относительно вас будут сделаны соответствующие распоряжения; мои люди проследят за их выполнением. Я сегодня устал и, честно говоря, не был готов к той долгой погоне, которую вы нам устроили.


— Скажите мне как, — настоял я. — Как вы узнали, куда я везу вашего друга? Задним умом я уже начинал понимать, как это было провернуто.


— Это было везение, сеньор Картер. Дамиан позвонил из бодеги и попросил меня приехать. Понимаете, мне нужно было лично объясниться с полицией. Я велел ему подождать моего приезда.


— Вот именно, гринго, — вставил Мартинес. — Ты застал меня врасплох, когда я вышел переставить машину.


— И мы увидели, как машина Дамиана уезжает с неожиданным пассажиром в сторону эстакады. Полагаю, вы были так заняты делами внутри салона, что не заметили слежки. Мы держались на почтительном расстоянии, разумеется. У моих людей есть опыт.


Что верно, то верно: я был слишком сосредоточен на том, чтобы мой пленник вел себя прилично. А поскольку я никак не ожидал хвоста, то и не высматривал его. В темноте трудно отличить одну пару фар от другой. Оправданий у меня было полно. Но делу это не помогало.


Пока я переваривал это и мысленно давал себе пинков за неосторожность, Порчелли жестом позвал Мартинеса и одного из автоматчиков в сторону. Троица скрылась в ивовой роще, а двое оставшихся здоровяков разошлись, чтобы держать меня под перекрестным огнем. Стрекотание сверчков усилилось до истерического визга, а сверху, восседая на своем старом позеленевшем скакуне, генерал Как-его-там взирал на всю эту жуткую сцену. Его каменное лицо смотрело вдаль; происходящее внизу его явно не интересовало.


Когда они вернулись, их было всего двое; Порчелли, видимо, отправился досыпать свой «сон красоты». К Мартинесу вернулась вся его былая самоуверенность, на лице играла довольная ухмылка. Вероятно, от предвкушения того, что со мной скоро сделают.


— Пошли, — бросил он. Они повели меня к блестящему «Форду». Мартинес открыл пассажирскую дверь. Я не двинулся с места.


— Садись, — прорычал он. Я по-прежнему не шевелился.


Две ошибки обойдутся ему очень дорого. Он забыл забрать свой пистолет у человека, который отобрал его у меня, и позволил себе подойти слишком близко к тяжелому подвижному объекту — двери машины. Но он стоял не с той стороны. Мне нужно было заманить его туда, где стоял я.


Мне повезло еще раз — трое из четырех автоматчиков обошли машину с другой стороны, и один из них уже забирался на заднее сиденье, оставив за моей спиной лишь одного охранника. Пока я упрямо стоял на месте, отказываясь садиться, охранник вскинул пушку.


Мартинес разозлился. Он обогнул дверь, намереваясь втолкнуть меня внутрь, и в этот момент я его поймал. Я схватился за дверь и рванул её на себя изо всех сил. Я вовремя отскочил, так что дверь врезалась Мартинесу прямо в спину и с глухим стоном опрокинула его к моим ногам.


В ту же секунду я вырвал автомат из рук другого громилы и нанес мощный удар справа ему в челюсть. Когда я развернулся, чтобы бежать, моя нога нанесла резкий удар ему в пах. Он рухнул кучей прямо на Мартинеса.


Двоим остальным, стоявшим по ту сторону машины, потребовалось не больше секунды, чтобы обежать её и прошить воздух короткими очередями из полуавтоматов, но этого времени мне хватило, чтобы проскочить пару ярдов за широкий постамент конной статуи.


Я заметил рукоятку моего малютки Хуго, торчащую из земли там, где меня заставили его бросить. Я бросился к нему, перекатился, протянул руку — и промахнулся на считанные дюймы. Очередь калибра 7.65 мм проложила тропу через цветы, и я продолжил катиться, прыгнув через ряд колючих кустов.


От куста до деревьев было около пяти футов открытого пространства. Я прополз их на руках и локтях, наполовину бегом, наполовину ползком. Их огонь был запоздалым и неточным. Я не стал тратить время на поздравления самого себя или раздумья о том, как меня не зацепило; я просто бежал как проклятый.


Теперь за мной гнались все пятеро. Шум выстрелов наверняка привлек чье-то внимание, и времени у них было немного. Если я смогу скрываться достаточно долго, у меня появится шанс.


Первым делом нужно было найти выход из этого облагороженного ботанического кошмара. Против такой толпы я не мог долго играть в прятки. Пока я бежал назад в ту сторону, откуда мы приехали, я слышал за спиной хруст веток и топот.


Единственными открытыми местами были узкие дорожки, пересекавшие тщательно спланированные зоны зеленых насаждений. Чтобы оторваться, мне пришлось рискнуть и выскочить на одну из них. Она привела меня к поляне с детской площадкой. На дальнем конце я увидел закрытый деревянный павильон, где обычно продавали мороженое и газировку. Я забежал за него и замер, чтобы перевести дух.


Сквозь деревья донесся слабый гул движущегося транспорта. Теперь я их слышал — или мне так казалось. Может, это было просто чувство, но я знал, что нахожусь в паре сотен ярдов от оживленной улицы, людей, трафика и безопасности. «Ты почти у цели, парень», — сказал я себе.


— Картер! — резко крикнул голос Мартинеса откуда-то поблизости. Слишком близко. — Послушай меня. Ты в ловушке. Не заставляй меня убивать тебя. Обещаю, ты останешься жив. Таков приказ. Ты слышишь?


Затем он прошептал что-то своим людям. Я слышал это; они были уже совсем рядом.


Слух у меня хороший. По звуку шагов я понял, что четверо автоматчиков разошлись в разные стороны, обыскивая площадку. Как минимум один из них должен был заглянуть за павильон — это было самое очевидное место.


Я надеялся, что он будет один. Я вжался в тень как можно глубже и заставил всё тело расслабиться. Дыхание стало неглубоким, но свободным. Я приказал своему разуму отстраниться, стать «незаинтересованным». Это был трюк старых мастеров ниндзюцу, которые могли прятаться у всех на виду, лишь усилием воли стирая все следы своего присутствия, своего «я». Словно заглушая телепатические волны, которые подсказывают человеку, что он не один.


Кто-то шел. Он осторожно обходил углы шестиугольного павильона, держась на безопасном расстоянии от теней. Он торопился, и это было в мою пользу, но глупостей не делал. Длинный ствол его автомата «Алькон» осторожно прощупывал темные углы, стуча по дереву.


Он прошел в паре дюймов от меня. Никакой реакции. Он успел сделать два шага вперед, когда мой разум мгновенно вернулся в состояние полной боевой готовности, и мои руки, словно стальные зажимы, сомкнулись на его горле.


Убить человека голыми руками несложно, если у тебя есть соответствующая подготовка. У меня была и подготовка, и практика. Но сделать это бесшумно — совсем другое дело. Нужно брать жертву спереди.


Есть способ обойти это. Слегка ослабив давление — ровно настолько, чтобы из него вырвался один жалкий хрип — я медленно выгнул его назад и развернул лицом к себе. Мои пальцы скользнули по щетине, нашли точное положение, описанное в учебниках, и зафиксировались.


Подушечки моих больших пальцев вонзились по обе стороны от дыхательного горла, а правая рука приложила дополнительное давление на сонную артерию. Мои собственные ноги дрожали, пока вся сила моего тела перетекала в неумолимые ладони и пальцы.


Одновременно моя левая рука под углом надавила на нерв у основания челюсти, чтобы он не смог открыть рот. Так всё заканчивается быстрее и с меньшим шумом.


Он даже не пытался сопротивляться; я был слишком быстр. Его тело выгнулось в последнем отчаянном приступе почти сверхчеловеческой силы, призывая всю мощь, чтобы сделать хотя бы один драгоценный глоток воздуха. К этому нужно быть готовым.


Наблюдать за тем, как он умирает, было некрасиво и не весело. Глазные яблоки налились кровью, прежде чем закатиться, и через минуту, когда я наконец разжал руки на его затихшем горле и он рухнул в мои объятия, словно изможденный любовник, я увидел, что он прокусил язык.


Я осторожно опустил его на землю. Неизвестно, сколько времени я потратил и сколько у меня осталось. В любую секунду кто-то из напарников покойного мог забрести за павильон. Я бросил прощальный взгляд на распростертый труп и впервые заметил, что он был примерно моего роста и телосложения, и на нем был темный костюм, не сильно отличающийся от моего.


В моей голове вспыхнула лампочка, как в комиксах. Я нагнулся и подобрал длинноствольный автомат, сиротливо лежавший в мягкой траве. Предохранитель был снят. Повезло, что он не выстрелил, когда упал.


Против четверых оставшихся «товарищей по играм» шансы в открытом бою были невелики. Возможно, это сработает как последнее средство. Но в такой темноте и на правильном расстоянии автомат послужит отличным опознавательным знаком. Они примут меня за того человека, которого я только что убил.


Я вышел из-за павильона, оглядываясь по сторонам, стараясь идти собранно, но без особой спешки. У качелей одинокая, смутно различимая фигура развернулась в мою сторону. В руке у него был пистолет, так что я решил, что это Мартинес.


На арго Буэнос-Айреса он крикнул мне что-то, чего я не совсем разобрал. Я поднес палец к губам, призывая его к тишине, и наклонил голову набок, делая вид, что прислушиваюсь. Я повернулся к нему спиной, прижал приклад к поясу и зашагал через асфальт площадки к кольцу деревьев легким, пружинистым шагом.


Каким-то образом он меня раскусил. Я так и не узнал, что именно я сделал не так или чего не сделал. Возможно, именно в этот момент один из них наткнулся на тело. Что-то, во всяком случае, заставило Мартинеса выплюнуть грязное ругательство и послать пулю, которая пролетела над моим левым плечом, выбив щепу из ствола длиннохвойной сосны прямо передо мной.


Я бросил бесполезный автомат и рванул с места. Услышал еще один выстрел, и вот я снова среди деревьев. Прекрасная вещь — деревья. Они росли густо, обеспечивая отличное укрытие, но мешали быстро бежать. С каждым шагом мне приходилось вилять из стороны в сторону. «Давай, Картер, ты почти выбрался. Еще пара сотен ярдов до безопасности».


Я скатился по травянистому склону и раздвинул ветки. Вот она. Авенида Альвеар, воплощение спокойствия и невинности. Восемь ярко освещенных полос, по которым лишь изредка проносились машины, игнорируя ограничение скорости в этот предрассветный час. Я почувствовал себя моряком после кораблекрушения, который только что увидел землю — и не осознавал опасности, пока не стало почти слишком поздно.


Мое внимание привлекло кое-что еще. Я вышел к месту, которое на первый взгляд напоминало парковку — длинный карман вдоль Авениды, заполненный четырьмя рядами автомобилей. Самых разных: «Ситроены», «Симки», английские «Мини», куча «Фольксвагенов» и более привычные американские модели. У каждой машины были включены габаритные огни, и внутри явно сидели люди. Что, черт возьми, здесь происходило? Никто не пытался выйти.


В любое другое время мне было бы плевать, но когда я услышал, как «ребята-налетчики» скатываются по склону позади меня, я понял, какую фатальную ошибку чуть не совершил. Улица не подходила. В спешке я бы попытался перебежать её и никогда не добрался бы до другой стороны. Слишком широкая, слишком много открытого пространства. На этот раз они бы не колеблясь открыли огонь, несмотря на людей в припаркованных машинах. Надеяться на проезжающее авто тоже не стоило — они неслись слишком быстро и вряд ли остановились бы вовремя, если бы вообще захотели остановиться.


Нравится мне это или нет, но придется остаться здесь еще на какое-то время. Я оглянулся на улицу, покачал головой и быстро пригнулся за старым «Ситроеном 2CV», оказавшимся ближе всех. Торопливые шаги подсказали, что преследователи уже здесь.


Я немного приподнялся и заглянул через узкое заднее стекло. Один взгляд — и я чуть не расхохотался в голос. На переднем сиденье я увидел угреватого молодого человека и его, по всей видимости, подружку. «По всей видимости», потому что в данный момент она приняла максимально горизонтальное положение, какое позволяло пространство, и я видел лишь её пухлую ногу, свисающую со спинки. Они были заняты... ну, как это сейчас называют? Бурными ласками. «Тили-тили-тесто», как выразились бы люди поколения Хоука.


Все остальные машины, как я теперь понял, скрывали такие же парочки, предававшиеся запретным удовольствиям. Теперь стало ясно, почему горели габариты. Это был сигнал «не беспокоить» для копов, которые наверняка знали об этом месте и смотрели на происходящее сквозь пальцы. Своего рода лицензированный «переулок влюбленных».


Прерывать их прелюдию мне не было смысла. Я бы только выдал свою позицию и, возможно, подставил под пули невинных людей. Нужен был другой путь.


Мне требовалось какое-то оружие. Хоть что-то. Пригнувшись за «Ситроеном», я осторожно подергал ручку багажника (хорошо, что у них двигатель спереди). Он не был заперт. Я бесшумно приоткрыл его на пару дюймов и пошарил внутри. Инструменты, ветошь, какой-то хлам. И тут я нащупал что-то длинное, гладкое и твердое.


Это был двухфутовый стальной рычаг для домкрата с торцевым ключом на конце. Сталь — тяжелая и надежная. Я осторожно закрыл багажник, придерживая защелку, чтобы она щелкнула максимально тихо. Пара в машине ничего не услышала. Сомневаюсь, что их бы отвлекло даже землетрясение. Надеюсь, им было так же весело, как в моих воспоминаниях. Идеальный рай для вуайеристов! Но сейчас мой «грязный ум» занимали другие вещи.


Я крепко сжал рычаг обеими руками и замер. Они приближались, стараясь шуметь как можно меньше, и я бы удивился, если бы хоть кто-то из двух сотен людей в этом море припаркованных машин догадывался о том, что происходит.


Я затаил дыхание, увидев, как пара начищенных новых туфель мелькнула под днищем машины. «Ситроен» был следующим в ряду.


Я вскочил и с разворота обрушил тяжелый стальной стержень через плечо, вложив в удар всю силу рук. Удар пришелся точно под ухо с глухим хрустом кости. Он издал короткий, оборванный крик боли и ужаса; сила удара так резко бросила его голову вперед, что я понял: он мертв еще до того, как коснулся земли. Только тогда я увидел, что это был Мартинес. Он рухнул лицом вниз прямо рядом с выхлопной трубой, его голова была вывернута под нелепым углом, а из проломленного черепа начала сочиться густая теплая кровь.


Автоматы затрещали с двух сторон, в клочья разрывая ночную тишину — и едва не проделав то же самое со мной. Парам в машинах потребовалось несколько секунд шока, чтобы отреагировать, но как только всё началось, закончилось всё очень быстро. Моторы взревели, передачи включались с хрустом, визжали шины и выли клаксоны — паника накрыла толпу и мгновенно распространилась. Машины дергались вперед, в стороны; самые шустрые пытались пробить себе путь сквозь остальных.


Теперь я видел троих оставшихся стрелков. Они продирались сквозь мечущиеся автомобили, едва не попав под колеса, лавируя между ними. Мой «Ситроен» оказался одним из самых медлительных. Пока светловолосый парень лихорадочно тыкал ключом в замок зажигания, девушка, поспешно застегивая молнию, увидела меня в окно и закричала. Я забарабанил в дверь, пытаясь её открыть, но она была заперта. Мотор кашлянул, и машина дернулась назад. Парень вжал педаль газа в пол, чтобы переехать мягкое, бесформенное препятствие, которого здесь раньше не было — безжизненное тело Мартинеса. Я отпрыгнул в сторону.


Всё было бесполезно. События развивались слишком быстро. Я рассчитывал маневрировать между машинами и использовать их как прикрытие, когда они будут выезжать на Авениду, но меня отрезали, и я не успел обойти их вовремя.


Люди Порчелли сжимали кольцо, пробираясь между немногими оставшимися машинами, наставив пушки прямо на меня. Я словно стоял посреди футбольного поля. Я бросил рычаг на землю в знак прекращения сопротивления и поднял руки. Не то чтобы я ожидал, что это сильно поможет. За эту ночь я вывел из строя двоих с их стороны, включая их полевого командира, и теперь стоял лицом к лицу с наемниками, у которых чесались пальцы на спусковых крючках.


Но они не открыли огонь. Помня приказ, они понимали, что теперь это не обязательно. Их злоба была временно обуздана, но я гадал, надолго ли. Когда последняя машина с ревом скрылась, они немного замедлили шаг. Теперь я был полностью в их распоряжении.


На мясистом лице бычьешеего наемника, который добрался до меня первым, застыла гримаса мрачной решимости. Тем не менее, он ничего не предпринимал, пока двое других не подбежали и не взяли меня на мушку. Он медленно повернул голову и посмотрел на раздавленные останки Мартинеса. Следы шин всё еще были видны на том, что осталось от щегольского коричневого пиджака. Охранник вскинул голову и несколько секунд не мигая смотрел на меня, затем сделал шаг вперед и с силой опустил стальной приклад автомата мне на голову. Лицо этого парня — последнее, что я запомнил.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Я пробыл без сознания недолго. Возможно, всего несколько часов. Мое шестое чувство включилось гораздо раньше остальных пяти, задолго до того, как я окончательно проснулся. Я знал, что со мной кто-то есть, но сигналы не считывали опасности. Не знаю, откуда у меня была эта уверенность, но я знал.


Затем я почувствовал пульсирующие, колющие, непрекращающиеся волны боли, которые вырвали меня из спокойного забытья, словно человек, барабанящий в дверь посреди ночи. Я попытался отогнать её и снова погрузиться в мирные глубины сна. Но инстинкт, сильнее всего остального, упрямо дергал мое подсознание, твердя, что так продолжаться вечно не может.


Я лежал ничком на соломенном тюфяке, слегка прикрытом мешковиной. Я приподнялся на локтях и застонал. Головная боль останется со мной как минимум на неделю, и любое резкое движение шеей могло вызвать обморок, но серьезного сотрясения мозга я избежал.


Моя рука потянулась вверх и коснулась комка марлевой повязки. Кто-то, либо в большой спешке, либо просто из-за полной некомпетентности, скверно закрепил её у меня на лбу грязной эластичной лентой.


Воздух отчетливо пах деревней — свежесть, трава и резкий душок навоза. Это был запах американского Среднего Запада, который я хорошо знал, и это как-то помогло облегчить болезненный переход в сознание.


Я находился в каком-то подземном каменном помещении, грубо высеченном в твердой скалистой породе. Твердые, как железо, балки из дерева омбу подпирали низкий оштукатуренный потолок. Высокому человеку здесь было бы трудно стоять в полный рост. Дверь напротив меня была сделана из того же практически не поддающегося резке местного дерева. Атмосфера была холодной и сырой, как в средневековом подземелье, но в самой верхней части двух стен были узкие открытые щели, сквозь которые просачивался теплый, яркий солнечный свет, высвечивая танцующие в воздухе пылинки.


Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Я увидел, что делю камеру с одинокой женской фигурой, забившейся в угол на другой стороне помещения; её ноги были подтянуты под тяжелое одеяло из альпаки, закрывавшее её до плеч. Волосы были всклокочены. Впалые, запавшие глаза воровато смотрели на меня, а выражение лица было пустым, лишенным всяких мыслей и эмоций.


— Доброе утро, — сказал я (или что-то столь же глупое) и попытался улыбнуться.


Она не ответила. Я поднялся на ноги, потянулся и сделал шаг в её сторону. От этого она внезапно начала всхлипывать — тихие, удушливые звуки раненого зверя в капкане.


— Тише, — произнес я своим самым мягким голосом. — Полегче. Всё в порядке. Я не один из них. Ты, должно быть, видела это, когда меня привезли сюда. Видела ведь, так? Слова звучали настолько успокаивающе, насколько я мог себе позволить.


Её глаза расширились от чистого страха, но за ними я увидел проблеск почти забытой надежды.


— Я немного проголодался... и хочу пить, — продолжил я. — У меня была довольно бурная ночка. — Я усмехнулся. — Ты не будешь против, если я угощусь этим пивом? На деревянной табуретке рядом с её ногами стояла открытая коричневая полулитровая бутылка «Сан-Мигель». Вокруг валялись скомканные куски алюминиевой фольги и старая пустая жестянка из-под печенья.


— Спасибо, — сказал я, не дожидаясь ответа, взял бутылку и сделал длинный глоток. Пиво было теплым и водянистым на вкус, но я не шутил, когда говорил, что оно мне нужно.


— Кто вы? — прошептала девушка, а затем прикусила губу, словно сразу пожалела о своем вопросе.


— Ник Картер, к вашим услугам, — бодро ответил я. — Мне не нужно спрашивать о вас; я и так знаю. На самом деле, меня послали найти вас. Забавно, правда? И вот — мы здесь.


Она еще несколько секунд смотрела себе на колени, явно не оценив мою шутливость. — Я вам не верю, — отрезала она. — Кто мог послать вас искать меня? Вы просто... я имею в виду... о боже, я...


Я опустился на колени и слегка положил руку ей на плечо. — Карла. Послушай меня. Пожалуйста — это очень важно. Я знаю, что тебе пришлось несладко. Я знаю, что они сделали с тем газетчиком, с которым ты была.


— Я видела это! — вскрикнула она, и слезы брызнули из её глаз. — Я видела! Они не дали ему ни единого шанса; они просто застрелили его. Он за это заплатит. Мне плевать, что будет со мной, но он заплатит. Клянусь!


— Тебе нужно перестать об этом думать, — тихо сказал я. Я не хотел, чтобы она снова впала в истерику — на это не было времени. — Порчелли уже получил наглядный намек на то, что его ждет, если тебе от этого станет легче. Прошлой ночью я «отправил на лед» двоих его людей. Скоро придет и его очередь, когда...


Я осекся. Она больше не слушала. — Порчелли?.. — повторила она, и в её голосе слышалось искреннее недоумение при произнесении этого незнакомого имени.


— Энрико Порчелли. Ты же знаешь, кто это. Она упрямо покачала головой.


— Понятно. Значит, ты имела в виду Иоганна Людвига Штайера. Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь о Порчелли, о том, кто он и чем занимается?


— Нет, — настаивала она, сбитая с толку вопросом и уже теряя интерес к разговору.


Я закусил губу и задумался. Это был большой сюрприз и большое разочарование. Если она не знает о Порчелли и о том, как он вписывается в общую картину, то как много она вообще может знать об остальном? Иерархия командования в контрабандном картеле Штайера, источники, маршруты, курьеры, посадочные площадки для его частных ВВС — всё то, что Фредерик Дей в Вашингтоне хотел выяснить, прежде чем я начну действовать против человека на самой вершине. Всё, что оправдывало этот кровавый и долгий крюк в Буэнос-Айрес.


Возможно, информация Дея была неверной. Такое случалось и раньше; даже с Хоуком, хотя он никогда в этом не признается. Но, размышлял я, девушка должна что-то знать, и это «что-то» должно быть очень горячим, раз Росс планировал построить на этом международное разоблачение. Финли тоже так считал.


Послышался скрежет дерева о дерево и лязг железа. Дверь подвала распахнулась и с силой ударилась о стену.


Они всегда любят драматизм. На этот раз вошли двое мужчин, ни одного из которых я раньше не видел. Первым на перевернутый молочный ящик, служивший ступенькой, ступил высокий бледнолицый человек с длинным, сужающимся подбородком и тонкой шеей. Несмотря на его мрачный профиль, напоминающий цаплю, у него было лицо нездорового подростка — лицо, которое он должен был перерасти еще много лет назад. Вокруг его приплюснутого носа виднелись коричневые веснушки, а кожа казалась бледной и восковой. В противоположность ему, человек, вошедший следом, был совершенно неприметным, если не считать плотного телосложения и широких мускулистых плеч. Первым делом он с тревогой взглянул на Карлу, и нечто уродливое, похожее на улыбку, искривило уголки его рта.


Карла избегала его взгляда — я видел, что она пытается вычеркнуть его присутствие из своих мыслей, так же как и из поля зрения. Опыт подсказывал мне, что именно этого парня стоит опасаться: он явно знал свое дело.


Высокий человек поджал губы и широко улыбнулся. — Голова беспокоит? — спросил он. — Мне следовало догадаться прихватить аспирин, но я этого не сделал. Позже я распоряжусь, чтобы вам принесли.


Он повернулся прямо к девушке. — Вижу, вы уже познакомились. Хорошо. Вы сможете в полной мере насладиться обществом друг друга в то очень короткое время, которое у вас осталось. Вам будет приятно узнать, что я только что получил известие: приготовления к вашему путешествию наконец завершены. Сегодня вечером вы отправитесь домой. Оба. Двойное бронирование — точнее, тройное, так как Фелипе будет сопровождать вас — и очень специфические условия. Нечасто на эти рейсы берут пассажиров.


Я не нашелся, что на это ответить. Я был слишком занят размышлениями. Значит, вот оно что. Я наконец-то на пути в Колумбию, к самому «большому человеку». Меня вытащили, как рыбу на крючке.


Внезапно высокий человек развернулся, собираясь уходить. Фелипе послушно последовал за ним вверх по ступеньке; его рот дернулся, когда он бросил последний взгляд на девушку, прикрывая дверь. Но высокий человек не дал ему закрыть её до конца; он хотел сказать мне еще кое-что.


— Чуть не забыл упомянуть: сегодня вы можете услышать какой-то шум в округе, голоса людей. Это моя семья. Я владею этой эстансией — ранчо, как сказали бы вы. Надеюсь, вы не станете их беспокоить.


Как только их шаги затихли, я взял Карлу за плечи и осторожно встряхнул её. Исчерченное болью и страхом, её лицо всё еще оставалось милым, где-то между «симпатичным» и «очень красивым». Напряжение от встречи с этими двумя людьми ввергло её в состояние, граничащее с шизофренией. Вероятно, она находилась в этом состоянии с тех пор, как Росса убили у неё на глазах. До этого она, скорее всего, была просто очень впечатлительным, слегка невротичным типом.


Обычная жизнь наверняка доставляла ей немало проблем. Затянувшийся страх, шок от смерти Росса и того, что она значила для неё, и, наконец, долгое ожидание. Ожидание того дня, когда ей скажут, что она возвращается в Колумбию, чтобы ответить за то, что бросила вызов Штайеру — и, что еще хуже, пыталась его предать. Психологически она сейчас была развалиной, опасно балансирующей на грани полного срыва. Это была не её вина. Люди часто так ломаются. В таком состоянии она была мне бесполезна. Я должен был её вытащить. Шоковая терапия.


Я прижал её к своей груди, напрягая мышцы и пытаясь изобразить фигуру «первобытного отца». — А ну-ка прекрати, — приказал я. — С тобой всё в порядке, всё хорошо. Мы во всём этом разберемся вместе, вдвоем. Так что не надо никаких слез и прочего. — Я почувствовал, как её тело немного расслабилось, а дыхание пришло в норму. — Вот так, хорошо. Еще немного.


Финли говорил, что она, похоже, была по-детски влюблена в Росса. Поклонение герою, как он выразился. Что ж, теперь моя задача — заставить её поверить, что я её новый «рыцарь в сияющих доспехах». Заставить её доверять мне, верить мне безраздельно.


Думая об этом, я чувствовал себя последним мерзавцем на земле, потому что знал: если когда-нибудь придется выбирать, я буду вынужден бросить её один на один со Штайером. Если только она не выдаст мне те самые важные имена, факты и цифры. Тогда она станет ценным имуществом. В противном случае она была хуже, чем расходный материал — она была помехой. Я постараюсь выпутаться из этой передряги как смогу. Само задание всегда стоит дороже, чем люди, которые в него вовлечены, включая меня. Это то, что вдолбили в меня тренировки Хоука, и не было сомнений, что именно так я и поступлю. С ней. С кем угодно. Мы не джентльмены. Мы не можем себе этого позволить.


Мне оставалось только сидеть и баюкать её в своих руках, как ребенка, и надеяться, что до этого не дойдет.


— А теперь слушай, — сказал я, когда она немного успокоилась. — Где мы? Есть идеи? У нас мало времени.


Она не знала где. Когда её привезли сюда под легким успокоительным, была еще ночь, но она помнила, как просыпались птицы, так что это было почти на рассвете. Нас заперли в подвале старого, полуразрушенного фермерского дома, которым больше не пользовались. Днем её выпускали под строгим надзором. Главный дом был на некотором расстоянии — современное четырехэтажное фахверковое здание.


Пришло время задать сложный вопрос. — Кто был тот человек, что только что заходил, тот, который так недобро на тебя смотрел? Скажи мне. Я не дам ему тебя обидеть. Обещаю.


Долгую минуту она не отвечала. Она не смотрела ни на меня, ни на что-либо еще. Затем шепотом произнесла: — Это был он. Он застрелил Дэвида прямо на кровати. На кровати! Из какого-то ружья, которое работало на сжатом воздухе. Я видела, как он умирал. Потом у него был шприц, и он заставил меня не двигаться, пока вводил лекарство. Он... он здесь с тех пор. Каждый день я вижу его... я так хочу его убить.


Она снова тихо заплакала от воспоминаний, которые я всколыхнул. Что ж, возможно, мне придется пересмотреть свой прогноз. Где-то внутри неё тлела яростная ненависть из-за боли и ужаса, через которые её заставили пройти, и если я смогу вытащить это на поверхность, она, возможно, еще сумеет преодолеть травму. Как «мозгоправ», подумал я, я справляюсь не так уж плохо.


И я продолжил расспросы, чередуя легкие и трудные вопросы, то, что я уже знал, и то, что отчаянно хотел выяснить. Я не давил на неё. Однако, когда она начала говорить, ответы потекли рекой. Сумбурная смесь смысла и кучи чепухи. Отсеять нужное было единственной проблемой. Не думаю, что она действительно понимала важность того, чему была свидетелем.


Я спросил о Штайере и о том, как она с ним связалась. Я хотел подобраться к сути моего — ну, назовем это допросом — с личной стороны. Так ей было проще.


— Всё было так, — сказала она. — Я ответила на объявление в газете. Глупо, правда? Я работала секретарем в одной страховой компании, и там был один человек... Ну, после всего я не хотела там оставаться и нашла эту работу. Это была крупная сеть магазинов бытовой техники в Боготе. Со Штайером я познакомилась не сразу. Позже я узнала, что он был совладельцем, но его там никогда не видели.

— Когда вы узнали о нем? — подтолкнул я её. — Я имею в виду, кем он был на самом деле.


— После того как начала работать у него конфиденциальным секретарем. Он сказал, что ему нравится моя работа. Я ничего такого не подумала. Тогда у него была анфилада офисов на Калье-Ондерос. Теперь уже нет, с тех пор как он арендовал остров. В общем, он был старым — и очень вежливым, корректным. Как это у нас говорят? Muy señorial (очень величественный). Сначала я не знала. Были бумаги, которые нужно было печатать, я внимательно следила за деньгами. В основном всё было в американских долларах. Он вел четкий учет. Потом пошли странные люди, с которыми он встречался по делам. Все они казались иностранцами. Очень вульгарные, но при больших деньгах. Один человек, по-моему, бельгиец, звал меня с собой на скачки. Я не захотела идти...


Рассказ давался ей с трудом, на её гладком темном лбу выступили капельки пота. Теперь она выглядела задумчивой, продолжая свою историю — о том дне, когда босс попросил её доставить дорожный чемодан «Самсонайт», полный «образцов», по определенному адресу в Боготе. Она послушно взяла такси, гадая, что внутри.


— Это было в одном из тех новых огромных жилых домов на другом конце города. Чемодан был тяжелым. Таксист даже помог мне донести его до лифта. Я поднялась в квартиру, у дверей меня встретила женщина. Она удивилась моему приходу и не пригласила войти. Сказала, что чемодан для её мужа. Она вела себя ворчливо и подозрительно.


— Вы помните её имя или имя, которое дал вам Штайер? Какой дом и какой этаж?


— О да, — сказала она, довольная моим интересом. — Этот дом все знают. Торре Кампомихас. По-моему, пятнадцатый этаж. Почти на самом верху.


Это задало тон остальной части нашей сессии вопросов и ответов. Я внимательно слушал всё, что она говорила, выпытывал имена и детали, когда она их упускала, и сохранял в мозгу всё, что мог. На случай, если кто-то из нас не выберется. У меня хорошая память на такие вещи, и она не раз спасала мне жизнь.


Оказалось, что Штайер больше никогда не использовал её для подобных «поручений». Но она быстро сообразила, что к чему. Штайер наверняка догадывался об этом, но не возражал. Она знала, что он контрабандист, вывозящий из страны кокаин и изумруды.


Её это не особо беспокоило. Контрабанда — это практически традиция в некоторых латиноамериканских странах, где законы спроса и предложения часто работают против потребителя. Заплатить небольшое состояние в виде взяток кучке чиновников в конечном счете дешевле, чем пробиваться сквозь тарифы и низкие импортные квоты. Особенно когда у власти военные. Это тихий, спокойный бизнес для всех участников. Немного денег под столом — и вуаля: нейлоновые чулки, американские сигареты, виски, джинсы и прочие предметы роскоши находят дорогу на черный рынок. Это принятый факт жизни.


И когда поток разворачивается, и вы начинаете вывозить кокаин из страны с колоссальной прибылью, из-за этого вряд ли стоит расстраиваться. Кого волнует, что есть сумасшедшие Norteamericanos, которые любят ловить от этого кайф? Это их проблемы. У американцев и так слишком жирная, роскошная жизнь. Индейские племена в Колумбии веками использовали листья коки, чтобы притупить чувство голода и спастись от болезненного гнета и эксплуатации испанских завоевателей. В Колумбии нет проблемы наркотиков, и человек, торгующий дорогим белым порошком, не наносит вреда своей стране и почти не нарушает её законов.


Так что Карла узнала о происходящем и приняла это. Судя по её тону, она даже гордилась тем, что её босс — человек такого влияния. Пока это оставалось просто работой.


— Это случилось на следующий день после моего дня рождения, — сказала она. — Я попросила выходной, чтобы провести его с сестрой, и он разрешил. Когда я вернулась на следующее утро, он вызвал меня в кабинет. «Иди сюда», — сказал он. «Я хочу тебе кое-что подарить». И он пододвинул ко мне маленькую деревянную шкатулку, а сам сел, сложив руки. Я подумала, что будет невежливо открывать её при нем, но он сказал: «Нет-нет. Я хочу, чтобы ты это увидела. Мне будет очень приятно видеть, как ты её откроешь». И у него было такое странное выражение лица. Я открыла. Это была невероятная вещь — изумрудный кулон, такой огромный! И маленькие бриллианты вокруг него. Я сначала не поверила глазам.


— Охотно верю, — сухо заметил я. — И что было дальше?


— Ну, он пригласил меня на ужин, и я не смогла отказать. Так всё и началось. Ну, вы знаете... Всё как обычно. Я и понятия не имела, что он мною интересуется. Он не показывает своих чувств. Мы никогда не жили вместе по-настоящему; он из тех людей, которые не выносят долгой близости с кем-либо. Даже когда он арендовал остров у правительства, у меня были комнаты в отдельном крыле того большого колониального дома. Не думаю, что ему когда-либо нравилась сама идея интимности; он просто принимал это, но счастливым это его не делало. Мне эта часть жизни не особо нравилась, но это случалось редко, а в остальное время у меня было столько дел. Он полностью ввел меня в курс своих дел.


Пока она говорила, у меня возникло чувство, что она рассказывала эту историю в тех же выражениях тому репортеру, Дэвиду Россу. И часть её — Финли.


Именно когда она говорила о работе, а я наседал на неё, требуя имен и деталей, ей приходилось делать явное усилие, чтобы вспомнить и подумать. Судя по её описаниям, Штайер построил свою организацию как уменьшенную копию старой иерархии вермахта. Сначала под ним было всего двое мужчин, известных как «Эгон» и «Альберт». Карла знала их настоящие имена. Затем, когда спрос на кокаин в Штатах в конце шестидесятых стал неуклонно расти, он организовал непосредственно под ними звено из пяти обергруппенфюреров — руководителей оперативных групп, отвечавших за детали транспортировки постоянно растущих объемов товара Штайера. Все пятеро были иностранцами с сомнительным прошлым — трое немцев и двое корсиканских французов. Она назвала мне их имена, псевдонимы и места жительства. Она дополнила картину деталями о курьерах, которых он нанимал, о пилотах-фрилансерах, которые притворялись, будто не знают, что везут, и о том, как его агенты низшего звена связывались в США с крупными покупателями из Мафии.


Пока она говорила, а я делал мысленные заметки, воздух снаружи принес в подвал приятный запах тлеющего древесного угля, почти успешно соперничающий с сыростью. — Погоди минуту, — сказал я Карле. Я поставил молочный ящик под узкое отверстие в верхней части стены, водрузил сверху табуретку и вскарабкался наверх, чтобы осмотреться.


Бескрайняя травянистая равнина пампы тянулась до самого горизонта прямо на уровне моих глаз, прерываемая лишь кустами сухого кустарника и ветхой ветряной мельницей вдалеке, которая тяжело вращалась под порывами холодного ветра. Это было похоже на взгляд в открытое море. С этой позиции я мог разглядеть часть главного дома поместья, о котором упоминала Карла. Он казался огромным. Телефонных линий нигде не было видно. Электричество, вероятно, вырабатывалось бензиновым генератором. За домом стояла пара машин, а справа от них кто-то соорудил высокий гриль-барбекю из огнеупорного кирпича. Две женщины средних лет возились у огня, а третья, помоложе, расставляла приборы и приправы на длинном столе, накрытом ярко-зеленой скатертью. Между ними носились двое мальчишек в коротких штанишках, гоняя футбольный мяч, чем явно раздражали взрослых. Пока я наблюдал, одна из женщин громко прикрикнула на детей, прогоняя их.


Мальчик постарше нанес сильный удар, от которого мяч полетел в мою сторону, приземлился в дюжине ярдов, подпрыгнул и покатился по густой траве. Второй мальчик побежал за ним.


— Эй, привет! — крикнул я ему. — Сюда, вниз. Да, вот так. Я здесь. Он забыл про мяч и медленно подошел к отверстию. Опустился на четвереньки и заглянул ко мне, как на насекомое в банке — с любопытством, но осторожно, держась на безопасном расстоянии.


Ему было лет девять или десять. Кудрявые густые темные волосы и огромные темно-карие глаза, будто нарисованные тушью. — У меня тут небольшая проблема, — сказал я ему доверительным тоном. — Дверь заклинило, и я не могу выбраться. Она старая. Поможешь мне? Можешь сбегать к ближайшему дому и попросить кого-нибудь вызвать полицию, чтобы меня выпустили? Только не говори никому здесь — это большой секрет. Если сделаешь, я дам тебе пятьсот песо. Смотри, они у меня здесь...


Он смотрел во все глаза, и трудно было сказать, что творится у него в голове. Я достал купюру из бумажника и просунул в щель. — Вот. Бери. Просто сходи и сделай это, попроси в следующем доме вызвать полицию. Но это тайна, помнишь?


Он смотрел на меня еще несколько секунд, затем протянул руку, схватил деньги, сжал их в кулаке и припустил к большому дому так, будто за ним гнались все черти ада. Он подбежал к одной из женщин у гриля и начал возбужденно тараторить. Женщина послушала минуту, забрала купюру, осмотрела её и сунула в карман фартука. Последовала короткая нотация, и мальчик разочарованно побрел в дом. Женщина бросила строгий, холодный взгляд на мою смотровую щель и вернулась к работе.


На этом всё и закончилось. В любом случае, стоило попытаться. Какое безумное место. «Семья, что вместе преступает закон, вместе богатеет», или как-то так. Я попытался перевести это на испанский, но рифма не сложилась.


Плечи мои, должно быть, поникли, когда я спустился с ящика и повернулся к Карле. Она встретила мой взгляд теплой, понимающей улыбкой, и я понял, что мы думаем об одном и том же: «Хорошая попытка». Если она способна оценить комизм такой ситуации, это добрый знак. — Что ж, — сказал я, — придется придумать что-то другое. Нам придется еще немного набраться терпения.


— Я буду. Я вам верю, — просто сказала она.


Оставшееся время мы провели за пустой болтовней, и из неё, без всяких просьб, потекли дальнейшие признания. Она хотела рассказать мне о Россе: как встретила его, когда он делал репортаж в Боготе, каким он был, и как он убедил её уехать.


Мне было трудно понять его истинные мотивы — то ли он подыгрывал ей ради сенсации, которая создала бы ему имя, то ли действительно был эмоционально привязан к Карле. В любом случае, это не имело значения. Она влюбилась без памяти и только по этой причине согласилась сбежать с ним и предоставить информацию, которая разнесла бы всю операцию Штайера в пух и прах.


Вероятно, поначалу она не до конца осознавала опасность. Но Росс знал, и его страх постепенно передался ей. Краска сбежала с её лица, голос стал напряженным, когда она рассказывала о последней ночи, которую они провели вместе, о ночи, когда Росс был убит; но на этот раз слез не было, как и истерики.


Единственное, что меня беспокоило — она явно ничего не знала о Порчелли. Штайер, похоже, не имел никаких дел с профсоюзным лидером, о которых ей было бы известно, и лишь косвенно пересекался с другими людьми в Аргентине. Значило ли это, что убийство Росса было просто заказным делом: один гангстер с севера континента платит коллеге из другой страны за грязную работу? Всё могло быть так просто — почему бы и нет. Но мне это объяснение не нравилось. Оно вписывалось в факты, но у меня было непоколебимое чувство, что я еще многого не знаю.

В половине шестого вернулся высокий мужчина с подносом: хлеб, холодные сосиски и еще пиво. В семь часов я услышал, как перед разрушенным домом затормозила машина, мотор которой не заглушили. Они приехали, чтобы забрать нас в аэропорт.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Человек, которого звали Фелипе — тот самый, что хладнокровно убил Росса в его гостиничном номере ровно одиннадцать дней назад — препроводил нас к машине, помахивая кургузым револьвером полицейского образца. Высокий мужчина собирался сесть за руль.


Вид Фелипе с его широкими квадратными плечами, массивно выпирающими под тяжелой фланелевой рубашкой и курткой из плотной ткани, заставил Карлу дрожать в тихом, покорном ужасе. Здоровяк тут же заметил это и поспешил воспользоваться моментом, прижавшись к девушке и заставив её сесть на заднее сиденье, чтобы ей пришлось сидеть рядом с ним всю дорогу. Я сел вперед, подтянув ноги под приборную панель.


Машина рванула по шлаковой дорожке, которая переходила в довольно современное двухполосное шоссе, идущее строго с востока на запад. Он ехал навстречу солнцу, которое как раз скрывалось за горизонтом, отбрасывая эффектный оранжево-серебристый отблеск на массы кучевых облаков. Высокий мужчина вел машину со спокойной уверенностью, выжимая легкие сто десять и придерживаясь прерывистой белой линии посреди дороги.


— К чему такая спешка? — проворчал парень сзади. — Нервирует, да? — отозвался водитель плоским голосом. — Раньше в самолетах летал? — Это другое. В любом случае, времени полно. Сказали быть там в девять. — Всё верно, но это мне потом пилить обратно всю ночь. Надеюсь, в ангаре кто-нибудь появится пораньше и заберет у меня эту троицу.


— А если нас за превышение остановят? — настаивал Фелипе. — Это тебе не большой город. Или ты не заметил? Здесь нас никто ни за что не остановит. Так что расслабься. Отсюда до Баямана — одна прямая.


Если не считать трех уединенных, побитых временем железнодорожных переездов, о которых он забыл упомянуть, так оно и было. После этого они почти не разговаривали, хотя Фелипе какое-то время продолжал ерзать сзади. Я втайне ожидал, что высокий скажет что-нибудь о моей попытке подкупить мальчишку на эстансии, но он промолчал. Я открыл рот лишь однажды, спросив, нет ли у кого лишней сигареты. — Иисусе, — сказал Фелипе, — я про них совсем забыл. Слушай, думаешь, я смогу достать их в аэропорту? Нам чертовски далеко лететь. — Ага, — рассеянно бросил водитель. Сигарету я так и не получил.


Было уже совсем темно и слишком рано для луны — восемь часов восемнадцать минут по моим специальным часам, изготовленным в AXE — когда бензоколонка у дороги и скопление огней впереди указали на приближение к средних размеров степному городку. Я всё еще не был уверен, находимся мы к северу или к югу от Буэнос-Айреса, и название «Баяман» мне ничего не говорило. Широкое, более ухоженное шоссе ответвлялось от нашего, но высокий мужчина не свернул на него. Вместо этого он съехал на участок выветренного асфальта, спрятанный за рощей мелий. Это оказалась еще одна проселочная дорога, уходящая на север.


Пару миль спустя показался указатель: AEROPUERTO LAS HURDES, а ниже буквами помельче: SUB-DIRECCIÓN MINISTRO DE AVIACIÓN CIVIL — ROSARIO. Но к тому времени, как слова мелькнули в свете фар, я уже видел впереди высокую сетчатую ограду и белый маяк, прорезающий ночное небо медленной дугой.


Росарио — судя по всему, ближайший крупный город; значит, я где-то у восточной границы провинции Санта-Фе, примерно в двухстах милях от Буэнос-Айреса. Я хотел точно знать свои координаты, потому что когда-нибудь я вернусь сюда, чтобы свести счеты.


Забор огораживал лишь очень небольшое летное поле. Земля была усеяна крошечными синими рулежными огнями, выложенными узкими параллелями. Красные огни захода на посадку, насколько я видел, не включали.


Слово «Аэропорт» на знаке было явным преувеличением. Это было едва ли больше, чем летное поле со всем необходимым минимумом, несомненно, находящееся в частном управлении. Перевалочный пункт с крошечной метеостанцией и мачтой УКВ-маяка. В стране с такими огромными расстояниями и редким населением на карте наверняка разбросаны сотни подобных депо. Как и в австралийской глуши, здесь легкие самолеты всех типов — как частные, так и коммерческие паромы — были обычным и необходимым средством передвижения.


Два бетонных ангара средних размеров (один из них — мастерская) и несколько сборных времянок — вот и всё, что я насчитал, пока высокий мужчина въезжал через распахнутые металлические ворота мимо двухэтажной башни, пристроенной к кирпичному офису из одной комнаты. На краю поля в ряд стояли полдюжины легких самолетов, привязанных тяжелым нейлоновым тросом к кольцам в бетоне. «Сессны», «Пайпер Кабы» и остроносый французский «Дассо».


Водитель направил машину за ряд самолетов и резко затормозил, поравнявшись с последним. Когда он выключил свет и заглушил мотор, из дверей ангара к машине подбежала высокая грузная фигура.


Энрико Порчелли — мешки под глазами стали казаться еще больше с нашей последней встречи — отошел в сторону, когда дверца распахнулась. Перед машиной произошел короткий обмен фразами. Я воспользовался этим и оглянулся назад. Карла забилась в угол и крепко зажмурилась. Однако Фелипе был начеку: он наставил курносый револьвер прямо на меня и ухмыльнулся, обнажив плохие зубы.


Нас выгнали из машины и погнали к ангару. Внутри, где ветер свистел в металлических балках, поддерживающих козырек из стеклопластика, всё казалось замершим в ожидании.


Карла и я были не единственными приглашенными на эту прощальную вечеринку. Порчелли привел подмогу — громилу со знакомым пистолетом-пулеметом «Алькон» на кожаном ремне через плечо. Он выглядел и был одет точно так же, как те, с кем я играл в прятки в парке. Видимо, Порчелли дал мне лестную характеристику: верхняя губа стрелка презрительно дернулась, когда он увидел меня, а рука крепче сжала рукоятку «трещотки».


В ангаре был еще один человек, гораздо моложе, с жидкими светлыми волосами. Возможно, американец. На нем была куртка пилота на меху и выцветшие джинсы; он был занят тем, что доставал из ящика у входа свертки в коричневой бумаге и выносил их наружу к самолетам. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. В своей поношенной летной куртке он выглядел в точности так, как должен выглядеть высококлассный пилот и солдат удачи.


Карла нервно стояла в стороне, стараясь быть как можно дальше от скалящегося Фелипе. Впервые я заметил, что невзрачное ситцевое платье на ней как минимум на два размера больше её стройного тела. Вероятно, ей дали его на эстансии.


— Благодаря вам, сеньор Картер, — прорычал Порчелли, — я снова вынужден лично контролировать свои дела. Человек, которому вы вчера так небрежно проломили голову, должен был руководить этими операциями вместо меня.


— Какая жалость, — бодро ответил я. — Жаль, что вы ушли пораньше, до того, как началось всё самое интересное. На его месте с проломленной головой могли оказаться и вы. Теперь я не боялся его подначивать. Я знал, что так или иначе было предрешено отправить меня и Карлу в одном из этих самолетов в качестве «живого мяса». Противно воле и здравому смыслу самого Порчелли.


— Да, — медленно проговорил он. — Уверен, это доставило бы вам огромное удовольствие. — Он с отвращением отвернулся и перевел свой железный взгляд на Карлу, изучая её лицо мгновение, будто стараясь навсегда запечатлеть его в памяти. — Вы оба доставили мне массу хлопот, и... — Запишите это на счет Штайера, — огрызнулся я.


Выражение его лица изменилось, но лишь на секунду. Тело напряглось, но маска спокойствия быстро вернулась. Но не в голос. Внезапно он рявкнул высокому мужчине: — Убирайся отсюда. Немедленно возвращайся на эстансию и оставайся там. В городе ты не понадобишься еще неделю или десять дней. Сиди тихо.


Высокий кивнул и побрел из ангара. — Ты! — Порчелли огрызнулся на Фелипе, который сидел на стопке ящиков, с трудом скрывая скуку. — Иди и жди меня снаружи. У меня будут для тебя дальнейшие инструкции. И не дай бог я еще раз увижу, как ты валяешь дурака с этим Картером, позволяя своему вниманию рассеиваться. И плевать, сколько пушек на него наставлено. Он убийца. Возможно, получше тебя. Я хочу, чтобы в самолете он был под неусыпным надзором всю дорогу. Понял?


Опешив, Фелипе глянул на парня с автоматом и хотел что-то сказать, но передумал. — Жди меня, — бросил Порчелли автоматчику. — Я сейчас. Его голос к тому времени уже был под контролем. Фелипе вскочил на ноги и поспешил к выходу. Пилот последовал за ним с бесстрастным видом, и ветер захлопнул за ними гофрированную алюминиевую дверь. Мы ждали.


Через несколько минут Фелипе вернулся, махнув стволом. Другой охранник угрожающе вскинул автомат. Мы с Карлой перешагнули высокий порог и вышли на пронизывающий ночной ветер.


Нашим самолетом оказался последний в ряду — высокоплан «Сессна Корморан». Настоящая рабочая лошадка: одномоторный, третьего класса, с двигателем «Континенталь 10-520» мощностью в триста лошадиных сил. Он мог поднять восемьсот килограммов полезной нагрузки или, скажем, пилота и восемь пассажиров, хотя я подозревал, что его выбрали скорее из-за дальности полета, чем из-за грузоподъемности. Отсюда до Колумбии — путь неблизкий. Три тысячи миль? Может, чуть меньше; я не был уверен.


Ветроуказатель на вышке шумно хлопал. Пилот уже сидел в тесной кабине, бледное зеленое свечение приборной панели тускло освещало его лицо. Я присмотрелся еще раз, и меня осенило. Да, боже мой — если только...


Человек с автоматом шел позади меня. Карла была чуть дальше, позади неё плелся Фелипе. Порчелли нигде не было видно. Карла ускорила шаг, пытаясь поравняться со мной. «Нет, черт возьми! Не надо!» — Это было как раз то, чего я не хотел.


Двигатель кашлянул один раз и взревел — внезапный, сотрясающий землю шум. Я знал, что это произойдет; я видел это по выражению предельной концентрации на лице пилота. Я и раньше видел пилотов. В том, что он сделал, не было ничего необычного — просто завел двигатель, чтобы прогреть его пару минут. Но я этого ожидал, а все остальные — нет. И этого было достаточно — я надеялся.


Такой грохот неминуемо должен был напугать человека с «трещоткой» за моей спиной. Он так сосредоточенно следил за тем, чтобы я шел по струнке, что оказался совершенно не готов к этому простому, логичному, но оглушительному реву мотора.


Я надеялся. Времени оглядываться и проверять не было. В ту долю секунды, когда его внимание пошатнулось, я сделал очевидную вещь — почти слишком очевидную. Я рыбкой нырнул под фюзеляж и отчаянно перекатился в сторону, за закрылки колес. Очередь свинца располосовала бетон, вдогонку полетели пара тяжелых калибров от Фелипе — абсолютно в молоко.


— Взять его! — крикнул кто-то. Но ни одна пуля даже близко не прошла. Я знал и это еще до того, как прыгнул. Они не могли рисковать самолетом. Автоматчику пришлось бы присесть, чтобы стрелять под фюзеляж. Если только он не служил в армии, он не сумеет мгновенно упасть, занять нужную позицию и справиться с отдачей.


Кто сказал, что один и тот же трюк не сработает дважды подряд? Те, кому никогда не приходилось так испытывать удачу — вот кто. Мысль о том, чтобы сверкать пятками вторую ночь подряд, меня раздражала; не хотелось бы вводить это в привычку. Просто шанс снова подвернулся, и я им воспользовался. Разумеется, предварительно просчитав шансы.


От самолета до следующего сборного ангара было недалеко. Вопрос был в том, успею ли я вскочить на ноги и добежать туда прежде, чем они обойдут самолет и отрежут меня. Я почти не успел. Фелипе не стал тратить время и патроны, пытаясь достать меня из-под самолета. Он ждал меня с другой стороны, вытянув обе руки в классическом хвате и тщательно целясь в быстродвижущуюся мишень в двадцати ярдах от него. В меня.


Я рискнул и продолжил бежать. Самое умное — единственно верное в такой ситуации — упасть плашмя, но это положило бы немедленный конец всему мероприятию. А я этого не хотел. В плохом свете пуля могла попасть мне в плечо... Он выстрелил, потом еще раз — второй выстрел был слишком поспешным. Оба — чистые промахи. По крайней мере, повреждений я не почувствовал. Никто не должен промахиваться с такого расстояния, темно там или нет. Порчелли, должно быть, набирает своих громил из тех, кого выгнали из школы снайперов. Те, у кого есть навыки, стоят денег, и их трудно найти. Возможно, это и спасло мне жизнь.


Я обогнул второй ангар и направился прямиком в открытое поле. Перебраться через забор по периметру было невозможно. Ветер злобно хлестал по ушам, заглушая мое тяжелое дыхание. Маленькие синие рулежные огни, выложенные в безупречно прямые линии, подмигивали мне. Это было похоже на бег по огромной шахматной доске; я был черной пешкой, а все белые фигуры в этой игре охотились за мной.


И тут я услышал это. Завелся мотор машины. Нет, звук был как у грузовика. Так вот почему я преодолел такое расстояние, не встретив почти никакого сопротивления. Они собирались затравить меня на колесах.


Это был не грузовик. Я понял это, когда позволил себе бросить взгляд через плечо и подумал: «О боже мой!». Ну, это был особый вид грузовика. Если быть точным, тот самый, с металлической лестницей, поднимающейся сзади и заканчивающейся небольшой квадратной площадкой прямо над кабиной. Трап для высадки пассажиров и разгрузки грузов с крупных самолетов, которые наверняка изредка здесь приземлялись.


Безымянный дублер Порчелли взобрался туда, на эту площадку, и не спеша, несмотря на всю тряску и подпрыгивания грузовика, ловил меня в прицел своего автомата. Как оружие, этот автомат практически не имел приличной дальности, но грузовик легко нагонял меня, проносясь по кромке взлетной полосы и с хрустом давя десятки маленьких синих огней своими колесами.


Тут же я перестал бежать. Я пожалел, что у меня нет чего-нибудь, чем можно было бы рубить, колоть или стрелять, пробивая себе путь, но у меня ничего не было. Пришло время сбросить карты и не думать о том, как всё могло бы сложиться.


Я поднял руки высоко вверх, чтобы они увидели их в свете фар, и стал ждать, пока они догонят меня.


Я удивился, увидев, что за рулем сидит немногословный блондин-пилот. Фелипе, я догадался, остался приглядывать за Карлой. Я смутно задавался вопросом, куда, черт возьми, делся Порчелли. Я не видел его с тех пор, как нас вывели из ангара.


Сначала дуло, а затем лицо человека на площадке показалось над бортом. Он посмотрел на меня сверху вниз. — Давай, — раздраженно сказал он. — Садись на нижние ступеньки этой штуки спиной ко мне. И никаких больше умных идей. Я могу убить тебя в любой момент, как только дашь повод.


И это было правдой. Мрачно я исполнил приказ, стараясь не делать ничего, что могло бы быть истолковано как очередная попытка «Скользкого Сэма» улизнуть. Грузовик рванул с места и на полной скорости направился обратно к ангарам.


Порчелли ждал нас у самолета, торжественно скрестив руки на груди. Я надеялся, что мне не придется выслушивать очередную проповедь о том, сколько хлопот я ему доставляю. Я был не в настроении. Политически ориентированные убийцы, с которыми я имею дело, бывают разных калибров и с причудами, но мало кто из них впадает в сентиментальность по поводу жестокой игры, которую они же сами и начали. Порчелли, как я заключил, не был большим профессионалом. И всё же для того, кто имеет лишь любительский статус, он неплохо справлялся с тем, чтобы полностью сорвать мое задание. Это была отрезвляющая мысль.


Но времени на проповеди или долгие прощания не было; мои прыжки и скачки по полю стоили им четверти часа летного времени. Самолеты, даже нелегальные, летают согласно планам полетов и расписаниям. Вероятно, босс подстроил всё так, что, по крайней мере в пределах границ Аргентины, мы официально числились в реестре. После этого — кто знает, и никого не касается, где мы будем. Порчелли молча наблюдал, как его подручный заталкивает меня через люк позади пилота. Сомневаюсь, что он оценил бы, если бы я помахал ему на прощание.


Пилот подождал, пока я пройду немного назад, затем запер дверь и прошел в кабину. Фелипе был там с готовым пистолетом и выглядел очень довольным собой. — Присаживайся, — сказал он мне.


Кабина не была большой, но в ней было место для четырех кресел и, лицом к центру, нечто вроде мягкого дивана на троих. Все сиденья и крепления были из литого, ударопрочного белого пластика — дорогая работа. Дальше в хвосте было видно, где они демонтировали другие кресла, чтобы освободить место для груза. На этот раз груза не было. В смысле, неодушевленного.


Я сел рядом с Карлой, обнял её за плечи и крепко сжал. Во второй раз огромный двигатель взревел, заставив всю кабину вибрировать. — Ты в порядке? — спросил я Карлу сквозь шум. Она потерла лоб тыльной стороной своей изящной, цвета ириски правой руки и кивнула.


— Надеюсь, ты не подумала там, снаружи, что я собрался бросить тебя. — Я говорил тихо, чтобы Фелипе не смог разобрать слов, как бы он ни старался. В этом отношении двигатель был большим подспорьем. Кроме того, я говорил по-английски, просто на всякий случай. — Я... я подумала, что у тебя, может быть, есть план или что-то в этом роде, — сказала она после некоторого колебания.


Молодец. Это именно то, что я хотел услышать: что, несмотря ни на что, она доверяет мне и не совершит ничего поспешного или глупого, что могло бы испортить мою игру. — Я пытался достать оружие, но, боюсь, не успел, — сказал я ей. — О.


Мы замолчали, пока самолет набирал скорость. Полагаю, это естественное чувство в любом самолете. Каждый, независимо от опыта полетов, задерживает дыхание на мгновение, когда передние колеса отрываются от земли.


Через секунду мы уже взлетели и начали набор высоты, резкая смена давления отозвалась в ушных перепонках. Фелипе поднялся на ноги и, пригнувшись под низким потолком, ухватился за полку для багажа для равновесия. — Так, народ. Внимание. Видите это? — Он позволил маленькому револьверу секунду покачаться на спусковой скобе, а затем ловко перехватил его в ладонь. — Сейчас я иду вперед и отдаю его пилоту. Он засунет его за пояс и будет держать там всё время, пока мы в воздухе. Я заберу его обратно перед самой посадкой, пока мы на земле, и сразу после. Всё остальное время он у него. Ясно? Если у вас возникнут идеи отобрать его у меня — а я не говорю, что вы сможете, поняли? — вам придется забирать его у пилота. Но подумайте на досуге о том, кто будет управлять этим самолетом, пока вы будете это делать.


Умный ход. Слишком умный для него. Возможно, именно это Порчелли хотел сказать ему снаружи ангара. В любом случае, это решение вышвырнуло самый очевидный вариант моих действий в окно. Жаль, потому что я умею управлять самолетом. — Общую мысль я уловил, — сухо сказал я ему. — Хорошо.


Он неловко пробрался в открытую кабину и вернулся прежде, чем мы с Карлой успели придумать что-то особенно секретное, что хотели бы сказать друг другу. Он сел и выудил помятую пачку сигарет из кармана куртки, закурил одну и бросил обгоревшую спичку на пол. Он казался нервным. Может, ему не нравилось, как я на него смотрю.


Через некоторое время я спросил его: — Тебе сказали, сколько времени займет дорога туда, куда мы летим? — Будто пытался завязать беседу на светской вечеринке. Его губы слегка дрогнули при звуке моего голоса. Он немного помешкал, прежде чем сказать: — А тебе-то какая разница? — Я скажу тебе зачем. Так сколько?


Теперь он стал подозрительным. Я проигнорировал это и продолжил говорить: — Неважно. Допустим, четыре дня. Минимум. На борту только один пилот, а ему нужно когда-то спать. Плюс дозаправки... — А вот и не угадал. — Он решил, что в простом обмене словами нет вреда. — Мы берем сменного пилота в Сальте, — добавил он самодовольно.


— Ладно, пусть будет три дня. — Название «Сальта» я знал. Судя по размеру шрифта на карте, это должен быть довольно крупный город, столица аргентинской провинции Сальта, если я правильно помню. Пара сотен миль от чилийской границы, у подножия Анд. — Значит, три дня. Не знал, что ты торопишься.


— Я нет. Леди тоже. А как насчет тебя? У пилота есть сменщик, но я сомневаюсь, что Порчелли был так же заботлив в твоем случае. Ты планировал провести три дня без сна? — А может, ты планировал? — сказал он, всё еще не понимая, к чему я клоню.


Мне пришлось разжевать это для него: — Когда я сплю, всегда есть шанс, что мне приснится плохой сон. Знаешь, такой кошмар, от которого волосы дыбом. Мне может просто привидеться уродливая рожа твоего босса прямо передо мной. Я парень чувствительный. Это может так меня напугать, что я проснусь, а мои руки уже будут сжимать твое горло. Сжимать крепко. Может, кто-то уже говорил тебе, что я мастер работать руками.


Он выглядел совершенно ошарашенным. Я надеялся, что проявится хоть капля здорового страха, но до него всё еще не доходило. Он слишком натужно думал. — Послушай меня, Фелипе. Ты думаешь, что я этого не сделаю. Если ты думаешь, что я не смогу этого сделать — ты ошибаешься, но это даже не главное. Ты не видишь, что мне это дает. Твоя смерть мне мало что даст. Может, я сделаю это просто как одолжение для этой юной леди; думаю, ей бы это очень понравилось. Она всё еще помнит, что случилось в том гостиничном номере. Суть в том, что мне нечего терять. Что бы я с тобой ни сделал, приказ таков: доставить меня к Штайеру — ты же знаешь о нем, надеюсь? — в целости и сохранности. Очевидно, это часть сделки, иначе меня бы не оставили в живых так долго.


— Ты с ума сошел, если попробуешь что-то со мной провернуть, — поспешно сказал он, и я понял, что до него наконец начало доходить. — Брось. Даже если ты сможешь меня остановить, ты знаешь, что я — важный товар. И меня нельзя портить без очень, очень веской причины — например, чтобы не дать сбежать. Если ты убьешь меня просто ради того, чтобы заранее спасти свою шкуру, «большой человек» в Колумбии будет не в восторге. Твой собственный босс тоже. У них будет время придумать что-нибудь гораздо более оригинальное, чтобы с тобой расквитаться. Ты попал. Ты лишний в этой игре.


Я повернулся к Карле и сказал: — Как ты на это смотришь, чисто для протокола? Тебя расстроит, если с ним вдруг произойдет несчастный случай? Скажи честно. Карла прикусила губу. Слова вылетели, будто омытые кислотой чистой ненависти: — Убейте его для меня, сеньор Картер. Пожалуйста — пожалуйста! Я хочу видеть, как вы это сделаете, и хочу знать, что он мертв. Убейте его. Я сделаю для вас что угодно, если вы его убьете.


Я восхитился её духом больше, чем оценил предложение. Боевые девчонки, эти латинос; они действительно умеют затаить обиду. Очень по-испански, хотя в ней и не было так уж много испанской крови. Морок страха исчез теперь, когда показалось, что преимущество на моей стороне.


Фелипе водил рукой взад-вперед по штанине, делая вид, что не смотрит на меня, пытаясь уловить хоть намек на то, всерьез ли я говорю. Наконец он процедил: — Никто бы не узнал... я бы сказал им, что ты пытался бежать и...


Я не стал это слушать. — Чушь собачья! — отрезал я. — Ты либо обманываешь себя, либо пытаешься блефовать так неумело, что это даже оскорбительно. У нас тут живые свидетели всего, что происходит — пилот, а скоро будет и второй. Они с нами до самого конца — или ты сам планируешь управлять этим самолетом? Они люди Штайера. Они даже не в твоей команде.


Я дал ему пару минут, чтобы он попытался найти выход из этой логической ловушки. Если бы это и было возможно, для этого нужны мозги получше его собственных. — Ты расходный материал, Фелипе, — тихо сказал я. Он старался не подавать виду, но знал, что я всё просчитал верно. — А ты много болтаешь.


Я сделал глубокий, слышный вздох. — Может, ты и прав. Такого ответа он не ожидал. Он уставился на меня с внезапным интересом. — И что это должно значить?


— Это значит, что, возможно — только возможно, — я не собираюсь тебя убивать. Даже ради моей кровожадной подруги. Если только ты сам меня не заставишь. Это звучит достаточно дружелюбно. Но я хочу от тебя ответного дружелюбия. Настал его черед вздыхать. — И что же это будет?


— Ничего такого, что помешало бы твоей работе. Давай признаем: мы оба летим в этом самолете до конечной станции. По крайней мере, так всё выглядит сейчас. Может, мне представится шанс вытащить себя и девушку, и ты пострадаешь в процессе — но мы оба знали это, когда начинали. Это остается в силе. Но я даю слово не выкидывать ничего за рамки правил в обмен на некоторую информацию. Информацию. Это всё, что мне нужно.


— Информация не принесет тебе никакой пользы там, куда ты летишь. — Верно, в точку. Но это моя проблема, а не твоя. Почему бы тебе не сделать мне одолжение и не позволить себе немного поспать? Тебе кто-нибудь запрещал со мной разговаривать? Уверен, что нет. Их заботит только то, чтобы я добрался до места, потому что у них есть вопросы, которые они хотят мне задать. Тебе это ничего не стоит. Просто проясни для меня пару вещей, которые я хочу уточнить в своей голове. Это выгодная сделка. Цена — твоя жизнь.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Карла была не в восторге от того, куда повернул наш разговор. Она вцепилась в мой рукав и пронзительно выкрикнула: — Что вы имеете в виду? Вы не можете заключать с ним сделку! Вы сказали, что убьете его, или собирались это сделать. Вы не можете!


— Прости, детка. Ты была невнимательна. — Я отцепил её пальцы от своей куртки грубее, чем следовало бы — я хотел дать понять, кто здесь заказывает музыку.


Я перевел взгляд на Фелипе, который наблюдал за всей этой сценой. — Ну так что? — потребовал я ответа. Он рассмеялся, но если это не был натянутый смех, то у него весьма странное чувство юмора. — Спрашивай. Ты сам сказал: мне никто не запрещал с тобой разговаривать. — Для начала, как насчет сигареты?


Судя по выражению его лица, мысль о том, чтобы пожертвовать одну штуку из своего драгоценного запаса, едва не заставила его расторгнуть сделку, забыв, что я предложил ему реальный шанс выжить. Не говоря ни слова, он швырнул одну через проход, и я поймал её левой рукой. — На, — сказал я Карле. — Это тебе. Она обозвала меня грязным словом. С мягкими испанскими шипящими и её нынешним отношением ко мне, это прозвучало как кошачье шипение.


В воздухе мелькнул потрепанный коробок спичек и приземлился на белую пластиковую обивку. Я закурил и глубоко затянулся.


Во время этой паузы я понял, что пилот плавно закладывает вираж влево — вероятно, на запад, если наш курс до этого лежал строго на север. Мой слух уже привык к шуму двигателя и отфильтровывал его, но теперь, когда я прислушался, мотор звучал вполне бодро. За мощными плечами Фелипе, сквозь квадрат герметичного плексигласа, по иссиня-черному небу были рассыпаны ночные звезды.


— Когда мы приземлимся в Сальте? — спросил я его для начала. — Примерно на рассвете или чуть раньше. И не вздумай ничего... — Расслабься. Мне просто любопытно. Меня больше интересует то, что ты знаешь об этом человеке, Штайере. Судя по тому, что я слышал, он личность незаурядная. — Почему ты спрашиваешь меня? Я даже не знал этого имени, пока мне не сказали, что это тот парень, которому я должен передать вас двоих. — И где это будет? — Рядом с Картахеной, на севере Колумбии. Частный аэродром, такой же, как тот. Почему бы тебе не подождать и не выяснить всё самому, когда прилетим?


— Я могу быть занят чем-то другим. Итак. Ты убил того парня в отеле по приказу Порчелли, и ничьему больше. И я полагаю, ты даже не знаешь, зачем это нужно было делать. Просто приказ. Потом ты похитил девушку, отвез её в то место за городом и просидел там с ней десять дней. А потом что? — Ничего. Тебя привезли в фургоне, и мне сказали, что я лечу с вами на этом самолете, что обо всем договорились.


— А они сказали тебе, почему так важно, чтобы я остался жив и получил бесплатную путевку в Картахену? У меня не сложилось впечатления, что я так уж симпатичен Порчелли. Фелипе начал смеяться, и на этот раз искренне. — Черт, ты издеваешься? После того, что ты сделал с крестником старика — раскроил ему череп, а потом бросил под колеса паре десятков машин, — Порчелли с радостью прикончил бы тебя медленно.


Значит, Дамиан Мартинес был крестником Порчелли. Одной маленькой тайной меньше. Я слышал, что в латиноамериканских странах «кумовство» — они называют это padrinazgo — по близости почти равно кровному родству. Это очень распространено среди всех классов и воспринимается крайне серьезно. Неудивительно, что Порчелли был так язвительно-желчен со мной на аэродроме. Я ударил его по больному месту. Он готовил Мартинеса для больших дел.


— У Порчелли была возможность сделать со мной всё, что угодно, — задумчиво сказал я, — но он ничего не сделал. Скажи мне, почему. — Хотел бы я знать. Должно быть, у него была какая-то другая причина. Или тебе просто повезло. Но не надейся, что твое везение поможет тебе со мной.


Причина должна была быть весомее, чем просто деньги. Здесь, на юге, месть — дело серьезное, Карла тому свидетель. Что-то позволило Штайеру наложить вето на желание Порчелли порубить меня на мелкие кусочки и скормить рыбам. Шантаж? Это один из вариантов. Или немедленное убийство создало бы обоим больше проблем, чем оно того стоило? Вряд ли. Ни Порчелли, ни Штайера, похоже, не волновало, что я агент правительства США. Должно быть, что-то другое.


Я мрачно подумал, что допрос Фелипе породил больше вопросов, чем дал ответов. Возможно, в процессе я потерял Карлу. Она пересела на одно из передних кресел, и всякий раз, когда мой взгляд случайно падал на неё, она чопорно выпрямлялась, расправляла плечи и одаряла меня ледяным, пустым взором.


Женская обида — вещь невероятная. Я испортил её короткую мечту о мести, и этого одного было достаточно, чтобы она забыла: мы оба летим по билету в один конец к тому, что можно было бы назвать (хотя это и звучит банально) верной смертью. Расчетное время прибытия — двое суток и пара часов. Ну что ж, решил я, рано или поздно реальность ударит по ней, и ей снова понадобится, чтобы я подержал её за руку. А пока — черт с ней.


Я знаю, что после этого задремал, но не знаю, как надолго. Когда я пришел в себя, мой взгляд автоматически упал на Фелипе, всё еще сидевшего через проход. Он выглядел так, будто проснулся в ту же секунду, что и я, и часто моргал, чтобы прояснить зрение. Карла, когда я вспомнил о ней, дремала, откинувшись в кресле. В покое её темное гладкое лицо утратило часть того напряжения и изможденности, к которым я привык; оно показалось мне действительно очень милым. Мои часы показывали без нескольких минут шесть. Мы низко летели в серых сумерках рассвета; вдали уже брезжило розовое сияние.


Когда я снова выглянул в окно, мы были уже под облаками, а справа показалось море огней вокруг Сальты. Земля внизу была холмистой и суровой — резкий контраст с монотонными пустыми просторами пампы. Зазубренный силуэт на западном горизонте отмечал начало предгорьев Анд. Лишь прелюдия к тому, что ждало впереди.


Тон шума двигателя понизился, когда мы начали терять высоту и завершили второй круг. «Сессна» коснулась колесами хорошо вымощенной полосы, которую я не видел со своей стороны, и плавно затормозила. Карла проснулась, и сон явно пошел ей на пользу.


Пилот отстегнулся и вышел из-за перегородки, протягивая пистолет Фелипе стволом вперед. — На, — сказал он тем же бесстрастным голосом. Фелипе взял оружие и наставил его прямо на меня. — Сидим здесь. Никто не выходит из самолета.


Я поднялся и сказал: — Не волнуйся. Мне нужно размяться — есть возражения? Он не ответил, поэтому я переступил через проход и выглянул в одно из правых окон, опершись локтями на сдвоенный подголовник. Аэропорт Сальты был настоящим аэропортом. Здесь обслуживалось много больших коммерческих лайнеров, включая DC-10 компании LAN-Chile, который занимал почти весь мой обзор. Единственным отличием от американского аэропорта сопоставимого размера было наличие множества старых винтовых транспортников — по крайней мере один из них, «Конвэйр» времен Второй мировой, как я знал, был признан устаревшим еще двадцать лет назад.


Я снова сел и стал ждать. Мы припарковались в стороне от здания терминала и ангаров. Прошло двадцать минут, прежде чем рядом затормозил маленький красный грузовичок и человек в комбинезоне начал разматывать шланг. Прошло еще двадцать минут, и вот я уже наблюдал, как бетон стремительно несется под тонкими стойками крыла «Сессны», пока она мчалась к краю взлетной полосы, за которой высились Анды. Земля ушла вниз и размылась, а горы бросились нам навстречу.


Всего двадцать минут на дозаправку — сколько же им понадобилось, чтобы залить полный бак? Я начал задаваться этим вопросом пару часов спустя, когда в двадцатый раз выглянул в крошечное окно и увидел то же самое, что и в предыдущие девятнадцать — искрящуюся желтую бескрайность пустыни Атакама под нами.


По моим расчетам, стрелка указателя топлива должна была лежать на нуле, и я каждую секунду ожидал, что двигатель чихнет и заглохнет. Они шли по самому краю. Мне бы очень не хотелось приземлиться среди этих засушливых, пустых селитряных пластов и пытаться пройти остаток пути пешком. Это была пустыня, с которой не хотели связываться даже грифы. Ноль осадков круглый год. Никакой жизни, точка.


— Я никогда не видела ничего подобного — а вы, Ник? — прошептала Карла. Она и не могла видеть такого в тропических лесах и каменистых плоскогорьях экваториальной Колумбии. Кстати, как вы поняли, мы снова стали друзьями.


Это случилось, пока мы перепрыгивали через горы на довольно легком участке андского маршрута примерно в получасе лета от Сальты, следуя вдоль железнодорожной линии, которая вилась бороздой вокруг заснеженных пиков. Карла рассеянно смотрела в окно и начала ерзать. Ей нечем было заняться и, в данный момент, не с кем поговорить. Без привычных развлечений в виде упакованных обедов, журналов и фильмов в полете, роль пассажира самолета — одно из самых умопомрачительно скучных занятий в мире. Фелипе тоже был на взводе: он чередовал долгие минуты созерцания захватывающих пейзажей с нервными, злобными взглядами в мою сторону.


У меня был свой способ справляться. Йога. Позволить телу и разуму расслабиться и просто отключиться. На самом деле, очень простые вещи. Я никогда не заходил так далеко, чтобы овладеть трюком «затуманивания разума», как Ламонт Крэнстон (Тень).


Нежное, робкое прикосновение пальцев к моему плечу положило конец моей медитации — если это можно так назвать. — М-м?


Карла выглядела чем-то смущенной. — О, — сказала она, вздрогнув. — Я не знала... ну, я не знала, всё ли с вами в порядке. Я не могла не заметить... Я хочу сказать, вы только что выглядели так странно. — Я в порядке, — ответил я. — А ты как? — Справлюсь, — чопорно ответила она. Затем её голос дрогнул, и она добавила: — Может быть, чуть лучше, чем вы думаете. Наверное, я хочу сказать, что мне жаль. Ну, за ту сцену. За то, что не доверяла вам. Я знаю, что неправильно беспокоиться о своих личных... желаниях в такое время. Вы только хотели разузнать что-то, чтобы помочь нам выбраться из этой переделки. Я не подумала.


— Забудь об этом. — Я одарил её добродушной улыбкой. — Придет время, подходящее время, чтобы позаботиться и о твоих желаниях, и о моих. А пока сбавь немного обороты, выпусти пар. Тебе не пойдет на пользу держать всё в себе. Она взяла мою руку в свою и сжала её. Это было бы мило, если бы Фелипе не увидел этого и не фыркнул — то ли от смеха, то ли от отвращения. Карла одарила его язвительной гримасой. Больше никто не проронил ни слова, пока мы не выбрались из гор и не полетели над жуткими пустошами Атакамы.


Я надеялся, что тот, кто сидит за штурвалом, рассчитал соотношение топлива, веса и расстояния до последнего десятичного знака. Если нет, у нас большие проблемы. Как и предсказывал Фелипе, в Сальте на борт взошел второй пилот. Судя по тому единственному разу, когда я его мельком увидел, это был полноватый латинос с темными кудрявыми волосами. Я слышал, как они изредка переговаривались по-испански, но обзора кабины у меня не было.


Внизу удлиненная тень «Сессны» ползла по низким круглым дюнам залежей селитры; богатые натрием пески отражали солнечный свет мне в лицо, словно миллионы крошечных зеркал. В самом широком месте Атакама не превышает шестидесяти миль в ширину. Я был уверен, что мы уже пролетели больше. Это означало, что мы идем по диагонали, на северо-северо-запад, и сильно рискуем с топливом.


Четыреста с лишним лет назад суровый конкистадор по имени Диего де Альмагро пытался пересечь Атакаму сложным путем, пройдя все четыреста пятьдесят миль её длины. Другого выбора не было. Бывший партнер Писарро по разграблению империи инков вел отряд из шестисот испанцев и около тысячи индейских рабов в безумном, бесплодном походе на две тысячи четыреста миль вглубь Чили и обратно, в поисках всё нового и нового желтого металла, ради которого люди убивают друг друга.


На пути туда они пытались пересечь Анды пешком, замерзли, голодали и потеряли почти всех своих индейцев. После года лишений они, наконец, добрались до Кокимбо, на тридцатом градусе южной широты, и отправили разведгруппу посмотреть, есть ли в этой стране хоть что-то, ради чего стоит беспокоить её жителей.

Когда выжившие участники той экспедиции вернулись, всё, что они принесли с собой — это рассказы об индейском племени, известном как арауканы. У арауканов были отравленные стрелы и колья для насаживания на них бородатых белых людей. Один из их вождей, когда ему сказали, что грабители пришли в поисках золота, взял то немногое, что у них было, переплавил его и залил в глотку испанскому пленнику. Похоже, у них было чувство юмора, не сильно отличающееся от моего собственного.


В общем, Альмагро решил: ну его к черту — и повернул назад. Проблема была в том, как именно. Чтобы не рисковать еще одним самоубийственным маршем через Анды, он выбрал путь через пустыню. И он справился, не потеряв ни единой жизни, на одном упрямстве и мужестве.


Много лет назад я зачитывался хрониками XVI века, описывающими путешествие Альмагро, потому что мне было интересно узнать, как он это сделал. Не только как выжил сам, но и как заставлял своих людей идти вперед. У него не было секретов или трюков — только железная воля. Когда-нибудь мне, возможно, придется провернуть нечто подобное. Но я надеялся, что это случится не в той же самой раскаленной пустыне, и уж точно не сейчас.


Однако как раз в этот момент в поле зрения показался прекрасный синий Тихий океан; белая бахрома прибоя вдоль скалистого побережья выглядела как сахарная глазурь на торте.


Фелипе встал и прошел вперед, чтобы забрать пистолет. Мы спикировали и приземлились на коротком отрезке разбитого, потрескавшегося асфальта в паре сотен ярдов от берега.


На этот раз мы все вышли из самолета. Я стоял на тонком слое нанесенного песка, который пропускал волны обжигающего жара сквозь подошвы моих ботинок, и помог Карле спуститься. Мы остановились на небольшом выступающем полуострове между двумя мысами, покрытыми холмиками гуано. Мягкий, порошкообразный птичий помет выглядел как снег, но чертовски жгуче колол глаза, когда морской бриз швырял его в лицо.


Странное место для постройки самодельной взлетной полосы. Затем я заметил обшарпанную вывеску, на которой жестяные буквы складывались в надпись: ANGLO-CHILEAN NITRATE COMPANY (Англо-чилийская селитренная компания). Она всё еще стояла, как забытый часовой, на дальнем краю поля. За ней виднелось несколько покосившихся деревянных лачуг. Селитра была прибыльным делом для Чили, пока немцы не придумали дешевую синтетическую смесь для удобрений. Эта давно заброшенная полоса была реликвией одного из крупных концернов, разорившихся после этого.


Новый пилот, которого мы взяли в Сальте, закурил и тревожно посмотрел на часы. Несмотря на то, что мы были на берегу океана и теоретически здесь была середина зимы, удушливый ветер ощущался как выхлоп из открытой печи. Никакой делегации нас не встречало. Фелипе был занят разговором с белокурым пилотом с лицом младенца, а Карла держалась поближе ко мне.


— Ник, — шепнула она, — вы знаете того другого пилота, толстого? Я встречала его раньше. Его зовут Эмилио. Он прилетал на остров с человеком по имени Эгон, и они оставались вдвоем на пару дней. — Слушай, — сказал я ей. — Я хочу, чтобы ты подошла к нему и попыталась завязать разговор, если сможешь. Притворись, что ты напугана и вне себя от беспокойства. Выясни, где мы, сколько еще остановок предстоит сделать, а главное — узнай, что Штайер задумал для нас в конце пути. Любые детали. Может, и не очень приятно знать об этом заранее, но это может дать мне шанс что-то предпринять. — Хорошо, — сказала она с сомнением. — Если вы считаете, что это необходимо...


Я обошел самолет с другой стороны, чтобы не казалось, что я слежу за ней. Через несколько минут из-за песчаных дюн донесся рокот какого-то транспортного средства. Полноватый пилот тоже услышал его и резко отошел от Карлы.


Это был коричневый дизельный грузовик с брезентовым верхом; он переключился на пониженную передачу, чтобы одолеть крутой песчаный склон, скрывавший его от наших глаз. Он подкатил к «Сессне», и из кабины вышли двое. Пилот по имени Эмилио подошел к ним и начал разговор. Похоже, он устроил им разнос. Когда он закончил, я увидел, как он передал водителю толстую пачку денег. Водитель снял резинку с рулона и не спеша пересчитал американские доллары. Второй человек начал выгружать из кузова десятигаллонные канистры с бензином.


— Мы прямо под Икике, — доложила Карла, когда на нас никто не обращал внимания. — Эта полоса заброшена годами, а настоящий аэропорт находится ближе к городу. Это всё, что я смогла узнать об этом месте. Следующая остановка где-то в Перу. Ночевка. Затем, завтра поздно вечером или послезавтра утром мы должны быть в Колумбии. Но Хосе Луис собирается встретить нас не в Картахене, как говорил тот человек раньше. Это будет в Риоаче. Это красивый старый колониальный городок у границы с Панамой, на побережье. — А что потом должно с нами произойти?


Карла посмотрела на землю и начала возить ногой по песку. — Я не знаю, — пробормотала она, не поднимая глаз. — Он начал говорить, что Хосе Луис очень хотел моего возвращения, когда он видел его в последний раз. Но то, как он это сказал, было гадко, будто это какая-то большая шутка. Когда я встречала его раньше, знаете, я правда думала, что он милый... Что случилось? — Ничего.


На самом деле я был раздражен. Не на неё, а на самого себя. Раздражен и разочарован. После двух попыток я так и не узнал ничего по-настоящему полезного. Очевидно, Штайер не откровенничал со своими прихвостнями, чего и следовало ожидать. Я не узнал ничего, что помогло бы мне, если только я не найду способ передать весточку Хоуку, чтобы тот подготовил отряд AXE в Риоаче к нашему прибытию.


Тут подошел Фелипе с пистолетом и злобным взглядом. — Живее, — бросил он нервно. — Назад в самолет, пока они не дольют последние канистры. Мы взлетаем через пару минут. Шевелитесь.


Когда мы были уже в воздухе и набирали высоту, я вполголоса наказал Карле быть крайне осторожной с Фелипе. — Мы действуем ему на нервы, — прошептал я, — а он и так не блистал умом. Он сыт по горло и готов взорваться. Если кто-то из нас его спровоцирует, он может совершить глупость.


Карла кивнула. Надеюсь, она поняла. Она отодвинулась на другой край сиденья и оставалась там, ведя себя подчеркнуто сдержанно в течение следующего, самого долгого перелета.


Сначала мы летели на север вдоль побережья, затем повернули на восток и вглубь суши в том месте, где континент начинает раздуваться, как репа. Через несколько минут мы снова оказались над Андами. Точнее, Анды были над нами — в буквальном смысле; некоторые пики вздымались на двадцать две тысячи футов и выше, и это были те, что даже не удостоились мелкого шрифта на картах. «Сессна» набирала высоту и пикировала, уклонялась и описывала немыслимые зигзаги между возвышающимися каменными бастионами. Какое-то время мой желудок проделывал то же самое, только в чуть меньшем масштабе.


Мы неслись на американских горках высотой в две мили, для которых кто-то забыл проложить рельсы. Выступающие ледяные козырьки, казалось, пытались смахнуть наш самолетик размером с комара. Ярус за ярусом тускло-серого льда и темных скал проносились мимо, как испорченная кинопленка, давая лишь краткие проблески зловещих расщелин и теней. Пилот вел машину низко, под слоем перистых облаков, чтобы избежать высокогорных ветров, которые могли отбросить нас на сотню футов в любую сторону прямо в скалу. Внизу, в одной из самых зеленых долин, что я когда-либо видел, индейцы перекинули мосты из плетеных веревок через глубокие ущелья, соединяя террасы на склонах — точно так же, как это делали их предки-пастухи инков тысячу лет назад.


Сумерки наступили час назад, прежде чем мы окончательно выбрались из опасного участка, но когда совсем стемнело, мы уже летели над довольно низким отрогом хребта, и акробатика больше не требовалась. Лицо Фелипе приобрело бледный оттенок зеленого.


Я сказал: — Есть одно верное и быстрое средство от твоей хвори, амиго — если не считать гигиенического пакета, который твой босс забыл тебе выдать. Оно простое и легкое. Просто посмотри на себя в зеркало, долго и внимательно. Сразу станет лучше. Еще ни разу не подводило.


Он поморщился и сделал вид, что не слышит — или ему всё равно. Это не имело значения, потому что Карла начала хихикать. В этом и была цель: разогнать тучу напряжения, повисшую над нами после изнурительного полета и долгого, тягостного молчания. Хихиканье продолжалось около минуты, и в нем слышались истерические нотки, но, думаю, ей это немного помогло.


Смешного, конечно, было мало, совсем мало, но в перерывах между смешками Карла притянула меня к себе и спросила: — Это правда, Ник? Это работает? Никогда не слышала о таком, но идея звучит здорово. — Конечно, — ответил я и попытался выдавить улыбку. Её щека была нежной на фоне моей жесткой щетины. На несколько минут можно было подумать, что нам больше не о чем беспокоиться в этом мире.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Шел третий день нашего полета, и он должен был стать последним. Мы находились где-то над южной частью Колумбии, если я правильно всё рассчитал и мог доверять инстинкту Карлы. Мы летели слишком высоко, чтобы надеяться на красивые пейзажи, но она с опаской вглядывалась в окно кабины, словно ожидая увидеть там какой-то знакомый ориентир. С другой стороны, возможно, густая индейская кровь давала ей особое чувство родной земли. Я не стал расспрашивать. Исходя из того, что сказал ей Эмилио, и прибавив еще семь часов, мы должны были приземлиться в Риоаче примерно через час.


Корректировка в расписании была вызвана незапланированной остановкой где-то на ровном пастбище высокогорной перуанской пуны — плато, пролегающего между зубцами андской «вилки». Пилот посадил машину в полной темноте, ориентируясь только на свет фар двух припаркованных автомобилей. Очевидно, для него это был не первый раз. После недолгой беседы с человеком в форме полковника перуанской армии оба пилота уехали с ним, оставив Карлу, Фелипе и меня добираться во втором «Ленд Ровере». Водителем был оливково-коричневый чистокровный индеец — аймара, не кечуа. Кечуа обычно светлее. Фелипе попытался завязать с ним разговор на испанском, но без особого успеха. Вероятно, у того был приказ притворяться, что он ничего не понимает.


В конце пути меня снова запихнули в очередной сырой неосвещенный подвал, где я провел холодную, но в остальном мирную ночь. На этот раз один. Карлу и Фелипе отвели куда-то наверх. Я увидел их только на следующее утро. Карла рассказала, что её заперли в комнате с настоящей кроватью и не беспокоили. Позавтракав холодной кукурузной кашей с молоком, нас отвезли обратно к самолету. При дневном свете я разглядел, что нас держали на обычном с виду ранчо или в большом поместье, но я всё равно не смог бы указать это место на карте с точностью даже до пятисот миль. Все эти прекрасные заснеженные горы начали казаться мне на одно лицо.


С идентификацией следующей остановки проблем не возникло. В горах Эквадора не так много крупных городов, к тому же надпись над терминалом большого оживленного аэропорта гласила: КИТО. Нам не разрешили покинуть самолет. Фелипе держал нас под прицелом все два часа, пока шла дозаправка. Он становился всё более осторожным и настороженным по мере того, как мы приближались к концу пути. Стоило взять на заметку — он не был круглым идиотом.


Пару часов спустя местность внизу снова стала холмистой, и я увидел впереди вырастающие горы. — Как у тебя с местной географией? — спросил я Карлу, главным образом для того, чтобы отвлечь её от мыслей о других, менее приятных вещах, которые ждали впереди. — Вы имеете в виду, знаю ли я, где мы? — Да. Знаешь?


— Я вас не понимаю, — вздохнула она. — Всё то время, что мы в этом ужасном самолете, вы ведете себя так спокойно, будто вы турист, который не может шагу ступить без названия и этикетки на карте, просто чтобы потом хвастаться перед друзьями дома.


Она была права, конечно. Попала прямо в яблочко, пусть и ненамеренно. Я действительно планировал похвастаться своим маршрутом перед друзьями дома, причем во всех деталях. Перед такими друзьями, как один седолицый ворчливый джентльмен, который, вероятно, прямо сейчас сидит за большим столом в своем офисе неподалеку от Дюпон-Серкл в Вашингтоне и снимает целлофан с очередной вонючей сигары.


«Да, — подумал я про себя, — если русским когда-нибудь удастся перекрыть Хоуку поставки его сигар, глобальной разведке США будет нанесен самый сокрушительный удар со времен окончания войны. Мне тогда придется переквалифицироваться в фермера и выращивать репу». Интересно, старик сейчас беспокоится обо мне? Вряд ли. Он знает меня слишком давно.


— И всё же, расскажи мне про горы, — вежливо настоял я. — Ну, — сказала она, — та река, вдоль которой мы летели из Кито, и, вероятно, летим сейчас, только её не видно — это Магдалена. Значит, мы находимся... м-м... к юго-востоку от горного хребта. Нам придется пересечь его, чтобы попасть в Риоачу. Я имею в виду горы Сьерра-Невада-де-Санта-Марта. На самом деле это самый хвост Анд. Надеюсь, это сделает вас счастливым.


Сделало. За исключением пробела с перуанской остановкой, теперь в моей голове сложилась примерная схема маршрута. Она будет включена в мой подробный отчет Хоуку, который передаст нужные части многострадальным ребятам из таможни и Бюро по борьбе с наркотиками (BNDD), и их оперативники смогут выставить засады в ключевых точках. Если, конечно, правительства этих стран захотят проявить хоть каплю сотрудничества для разнообразия, вместо того чтобы издавать шокированные и оскорбленные возгласы по поводу «вмешательства янки». Но всё это не было моей заботой.


Влажная серая дымка окутала подножие Сьерры, когда мы приблизились и начали проталкиваться сквозь случайную щель в облаках. Вершины были скрыты пухлыми тучами. Четко просматривалась только ледяная, коварная «середина». Гранит казался нанесенным мастихином художника, а затем иссеченным бритвой сумасшедшего, оставившей похожие на шрамы овраги и расщелины на неровной серой поверхности. Всё остальное было просто мореной — камни, валуны и нечто похожее на песок; обломки, оставленные отступающим ледником ледникового периода.


Туман стал ослепляющим. И тут до меня дошло, что мы, должно быть, идем на предельном потолке для винтового самолета — футов пятнадцать тысяч — и избежать столкновения с этой проклятой горой невозможно.


Затем началась турбулентность: самолет швыряло вверх и вниз без передышки. Хуже, чем я помнил в Перу. Я-то думал, что в конце Анды просто сойдут на нет в предгорья — почему-то это казалось логичным, — но теперь я понял, как ошибался. Сьерра-Невада-де-Санта-Марта оказалась первостатейной стервой.


Карла крепко вцепилась в подлокотник и облизнула губы. — Кажется... на этот раз меня всё-таки стошнит, Ник. Прости меня, пожалуйста. Я не знала...


Она так и не закончила фразу. Звук поначалу не был похож на взрыв — просто резкий, короткий хлопок, как от петарды. Скорее как сильный удар. Если бы не едкий дым, заполнивший кабину, я бы подумал, что мы просто зацепились крылом за скалу. Но это не было столкновением. И не было несчастным случаем. Это я понял еще до того, как «Сессна» дернулась и начала падать в шатком полуштопоре. Помню, как голос Карлы взлетел в пронзительном крике; потом я, должно быть, схватил её и повалил за собой на пол кабины, инстинктивно прикрывая своим телом.


И мы перестали падать, глухо ударившись о что-то твердое, и проскользили весь оставшийся путь вниз. Проскользили! Это единственное слово, описывающее то ощущение. Носом вниз «Сессна» неслась вперед, пока брюхо самолета не лопнуло, как раздавленная виноградина, но мы продолжали скользить. До финального сокрушительного удара секундами позже.


Спустя долгое время кто-то застонал. Возможно, это был я. Я попытался сфокусироваться на окружающем мире сквозь защитные щелочки глаз, понятия не имея, где нахожусь. Яркий солнечный свет просачивался сквозь спутанную массу металла и пластика; я моргнул и оставил попытки. Солнечный свет казался каким-то кощунственным. Тихий хнычущий стон привел меня в чувство. Это было похоже на плач ребенка — в нем не было боли.


Я сбросил с ног кусок расколотого пластика и крикнул: — Карла! Хныканье прекратилось. — Где ты? — Рядом с тобой, кажется. Меня что-то придавило...


Я перекатился на спину и толкнул обломок. Он не поддался. Когда я попытался сесть, то ударился головой об один из потолочных плафонов. Насколько я помнил, я был на полу. Но пола больше не существовало. Логично. Я потянул кусок к себе, пластик лопнул по трещине, обнажив Карлу. Она не могла сильно пострадать; она даже улыбнулась, когда увидела меня.


— О, Ник! — сказала она. — О, Ник! Как нам отсюда выбраться? Очевидно, она была в сознании дольше меня и уже успела подумать над проблемой. — Неважно, — резко сказал я. — Ты точно в порядке? Можешь всем пошевелить?


Она заерзала и сказала: — Я... думаю, да. Ник, что с нами произошло там, наверху? Мы разбились? — Очевидно, ответ «нет». Иначе сейчас играли бы арфы. Хотя мы достаточно высоко для этого. После настоящего крушения никто не выходит своими ногами. Случилось что-то другое. — Но я провалиться готов был, если знал, что именно. — Слушай, давай сначала выберемся отсюда, а о причинах будем беспокоиться позже.


Я начал пробираться сквозь острые, в основном пластиковые обломки. Это не заняло много времени. Всё, что мне нужно было сделать — это прокопаться сквозь обломки вниз, к зияющей дыре в нижней части, где «Сессна» лопнула, как очищенный банан. Выбраться было легко: самолет замер под углом, балансируя на кончике крыла. Мы спрыгнули на пару футов вниз и оказались на заснеженной поверхности широкого ледника с открытыми краями.


Чуть ниже гранитные валуны выступали из рыхлого льда, сменяясь лунным пейзажем скалистых пустошей, лощин и сфагновых болот. Повсюду ландшафт пересекали трещины. Ручейки воды с журчанием стекали со льда у моих ног. Мы проделали долгий путь вниз, как ныряльщик, который падает плашмя и продолжает движение по инерции.


Склон ниже пустошей был окутан густой белой дымкой, но я знал, что мы не можем быть далеко от границы леса. Эти горы наверняка обитаемы, и выше по склонам должны быть деревни. Я не спешил идти пешком до самого уровня моря. Если дымка рассеется, мы, вероятно, сможем увидеть море, тропические пальмы и всё остальное. При мысли о море я внезапно почувствовал пронзительный, до мозга костей, холод. Я решил, что нам лучше поскорее начать двигаться. Ночь наступит через несколько часов.


— Это правда? — прошептала Карла приглушенным голосом. — Я имею в виду, похоже, мы проскользили по всему склону ледника. Как на санках или вроде того. Вот так просто. — Вот так просто, — торжественно повторил я. — Но больше похоже на бобслей.


Невероятная штука, совпадение один на миллион, спасшее наши жизни. Так я подумал сначала. Но когда я взглянул на зазубренные вершины окружавших нас пиков, я уже не был так уверен. С каждой из них стекало по два-три похожих ледника. Было бы сложнее не врезаться в один из них. Что касается выживания — это другая история. Наши шансы были не больше, чем пятьдесят на пятьдесят.


Я заподозрил, что тот, кто сидел за штурвалом, склонил чашу весов в нашу пользу. Если он сохранил хоть какой-то контроль над самолетом и обладал достаточным мужеством и мастерством, он мог задрать нос в последний момент, чтобы мы ударились о лед брюхом. Вероятно, так оно и было. Жаль, что я никогда не смогу поздравить его с этим.


Передняя часть «Сессны» на полной скорости врезалась в зловещий выступ темного мшистого гранита, торчащий, как айсберг, из плиты, частично погребенной ледником. Кабина приняла на себя весь удар, распоров фюзеляж, как тушу животного. Оба мужчины превратились бы в неузнаваемое желе, размазанное по тому, что осталось от их приборной панели. Я сомневался, что у них там было хоть что-то, ради чего стоило бы прилагать тошнотворные усилия по спасению вещей.


Карла думала на шаг впереди меня. — Тот другой человек, — медленно сказала она. — Он всё еще где-то внутри самолета.


Я потер руки, чтобы разогнать кровь, и сказал: — Ну и что ты хочешь, чтобы я сделал? Откопал его? Я изо всех сил пытался вспомнить, где был Фелипе, когда в хвостовой части произошел тот точечный микровзрыв, но не смог. Он встал со своего места, в этом я был уверен, и направился к кабине. Вероятно, за своим пистолетом, ожидая, что я что-то предприму при подлете к Риоаче, а может, надеясь на это. Был ли он в самой кабине? Я не мог сказать. Ну, если он был там или даже близко, вопрос Карлы в любом случае был чисто академическим.


— Ты ведь хотела его смерти, не помнишь? — сказал я с притворным раздражением. — Ты хотела, чтобы я сделал эту работу. Теперь Природа, Судьба или Неизвестное Лицо (или Лица) сделали это за тебя. Если он еще не умер, холод скоро его прикончит. У нас нет времени на выяснение.


Она выглядела потрясенной. Убийство в порыве страсти ради мести — это в её понимании было нормально, но оставить беспомощного раненого человека умирать от холода (если он еще не был мертв), по-видимому, её беспокоило. Я не первый раз видел, как люди реагируют на мой стиль выполнения работы. Будто то, сделаю я это по-её или по-своему, имело хоть малейшее значение для самого объекта.


— Вы серьезно? — спросила она, всё еще не веря. — Серьезно. — Ладно, — сказала она с дрожью, — но если он ранен, разве вы не можете... я имею в виду, когда лошадь ломает ногу... — Я же сказал тебе: у меня нет времени. Ни на это, ни на что другое. Осталось от силы час или два светового дня. Если бы он был жив, мы бы уже услышали, как он возится.


Я намеренно повернулся к ней спиной, ступил на сланцевый выступ, балансируя, а затем спрыгнул на уровень ниже. Она смотрела мне в след секунд тридцать, а затем подбежала к краю, чтобы догнать меня.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Это был долгий и изнурительный спуск по первой части эскарпа — опасный, но не слишком крутой, что позволило нам преодолеть приличное расстояние за то немногое время, что оставалось до темноты. Нам приходилось делать сводящие с ума крюки, обходя глубокие овраги, но в основном путь состоял из карабканья вниз по выступающим скользким гранитным уступам, которые один за другим образовывали гигантскую лестницу на склоне горы. Учитывая, какую слабую защиту давала наша тонкая одежда, мы с тем же успехом могли бы быть голыми. Но ветер был слабым и переменчивым, и это уже было кое-что. Я отдал Карле свой спортивный пиджак и велел ей не зацикливаться на холоде. «Думай о чем-то другом. Истощение на пятьдесят процентов состоит из психологии», — как говорят в армии.


Дважды нам пришлось переходить вброд неглубокие, журчащие ручьи, преграждавшие путь вниз. Вода была всего по пояс, но ледяная. В последний момент я вспомнил о полупустом коробке спичек, который Фелипе бросил мне в самолете; пошарив в карманах, я нашел его и держал над головой, пока пробирался через воду. Позже он пригодится.


Я заставлял её говорить на каждом шагу спуска. — У тебя есть теории, почему самолет упал? — я уже какое-то время прокручивал это в голове, но хотел услышать второе мнение на случай, если что-то упустил. К тому же, я хотел отвлечь её от ледяного, кусачего ветра, который начал дуть, как только солнце скрылось за горизонтом. Я стоял на широком уступе, ожидая, пока она сползет ко мне, предлагая символическую — или, скорее, аморальную — поддержку компактной попке Карлы.


— Нет, — кряхтела она, свешивая ноги чуть ниже, прежде чем закрыть глаза и спрыгнуть. Около двух футов. — Понятия не имею, как это случилось, — сказала она, переводя дух. — Это лишено смысла. — Для кого-то смысл точно был. Давай сделаем перерыв на пять минут и подумаем. Это была бомба, если ты не поняла. Пластит, не гелигнит. Крошечная, но чтобы сбить самолет, много не нужно. — Она была в хвостовой части. — Внутри или, возможно, закреплена снаружи. Ладно, вопрос в том, кто её туда подложил и зачем?


Она тупо смотрела на меня, ожидая продолжения. — Давай методом исключения. Насколько я знаю, об этом рейсе знали только двое. Один на одном конце, другой на другом. Порчелли и твой друг Штайер. Штайер приложил массу усилий, чтобы всё это организовать. Он хотел твоего возвращения в Колумбию для какого-то противостояния и, очевидно, хотел допросить меня. Он прислал двух пилотов, самолет и одолжил одного из подручных Порчелли. Если бы он просто хотел нашей бесследной смерти, это был бы слишком сложный и расточительный способ. Мы могли бы исчезнуть так же навсегда и в Аргентине. Ему достаточно было дать команду Порчелли. — Вы хотите сказать, что это был Порчелли? Тот седой человек на аэродроме? Другой мужчина сказал, что он очень хотел убить вас. — Он хотел убить меня, — согласился я, — но здесь должно быть что-то еще.


— Слушай, — терпеливо продолжил я, — Порчелли хотел убить меня так, чтобы Штайер никогда об этом не узнал. Он подстроил бомбу с барометрическим взрывателем. Но это не могло быть в Аргентине: он не знал о ночевке в Перу. Судя по тому, как пилоты вели себя с тем продажным полковником, они его знали. Значит, не там. Остается Кито. В Кито в самолет никто не заходил, значит, они прикрепили её к хвосту снаружи. — Я видела много людей вокруг самолета там, но это были обычные люди в комбинезонах.


Её наивность заставила меня усмехнуться. — Вот так это и было сделано. Идея заключалась в том, что мы разобьемся прямо под носом у Штайера, и никто не заподозрит Порчелли. Фелипе был расходным материалом, пилоты работали на Штайера, а ты... ну, ты была просто грузом. — Должно быть, он вас очень ненавидел, раз спланировал всё это. — Может быть. А может, было что-то еще, о чем мы просто не знаем. У меня такое чувство. Ладно, забудь. Пора двигаться дальше.


К тому времени, как мы нашли пещеру, иссиня-черное чистое ночное небо было усыпано яркими звездами. Стало слишком темно для дальнейшего спуска, поэтому мы прошли еще полмили по широкому гранитному седлу, пока не наткнулись на неё. Пещера была ровно такого размера, чтобы мы оба могли туда втиснуться, но её преимуществом был выступ из какого-то кристаллического минерала, защищавший от пронзительно воющего ветра.


Последние полчаса, пока мы спускались по среднему склону, нам попадались пучки травы и редкие кактусы, торчащие из осыпи. Деревьев еще не было, как и дров, но я старательно собрал охапку сухого навоза — на склоне его было в достатке. Коровы и козы, должно быть, забредают сюда довольно часто в поисках пастбищ, а это означало, что где-то поблизости есть индейская деревня.


Карла прислонилась к задней стенке пещеры, пока я пытался разжечь огонь из помета. Я обшарил кошелек в поисках трухи для растопки и выудил несколько купюр по сто и пятьсот аргентинских песо. Я изорвал их в клочья и добавил пару клочков бумаги с нацарапанными номерами телефонов каких-то девиц. Этого было мало. Я добавил свои водительские права (настоящие), канадскую лицензию на рыбную ловлю (настоящую), которую не использовал годами, но продолжал продлевать, различные удостоверения и визитки (поддельные), потертую карточку преподавателя Корнеллского университета (украденную). В складке кожи были зашиты пятьсот американских долларов, но я надеялся, что мне не придется использовать их в качестве растопки.


Я лежал на животе, осторожно раздувая пламя, пока сухой навоз не начал тлеть. Через минуту огонь разгорелся как надо. — Жди здесь, — сказал я Карле. — Я схожу за добавкой... э-э, топлива. Я скоро.


Я вернулся через десять минут с очередной охапкой. Карла сидела у огня, скрестив ноги по-турецки, и с её лица сошла мертвенная бледность. — Оттаиваешь? — спросил я. — Боже, вы говорите об этом так, будто это шутка! Я уверена, что буду дрожать до конца жизни. — Она наблюдала, как я разламываю сухие лепешки и подбрасываю их в костер. — Как вы вообще что-то видите там в темноте? — Луна вышла, иди посмотри. Отсюда открывается прекрасный вид. Будто мы на самой Луне. — Нет, спасибо. Я лучше останусь здесь.


Я сел перед огнем и скрестил ноги. Я начал снимать верхнюю одежду, впитывая тепло огня порами кожи. Я решил, что пока мы не на ветру, мы не замерзнем насмерть, но даже с костром ночь предстояла долгая и неуютная. Я возился с обледеневшим шнурком. — Ник... — М-м? — отозвался я, не поднимая глаз. Сквозь зубы вырвалось проклятие, когда я чуть не сорвал ноготь, ковыряя этот чертов шнурок. — Ник. — Её голос был приглушенным и ровным, но в нем было много смысла. — Что такое? — Я хотела сказать «спасибо», вот и всё. За то, что спасли мне жизнь.


Я не смог сдержать смешка. — С чего ты взяла? Мы еще не выбрались из переделки. Далеко не выбрались. Подожди еще немного, посмотрим, действительно ли я это заслужил. — Нет, мне не нужно ждать. Вы заслужили. Я знаю, как я себя вела всё это время, и мне жаль. Вы не просили меня тащиться за вами только для того, чтобы я устраивала сцены. Вы, должно быть, считаете меня полной дурой. Ведь так?


Я ничего не ответил. Я поднял глаза и встретился с ней взглядом; в отсветах костра в её карих глазах замерцали золотистые искорки. Вопрос и мольба. — Я хотя бы красивая дура, Ник?


У меня был готов остроумный ответ, добрый и ни к чему не обязывающий, но что-то меня остановило. Позади неё, на неровных выступах стены пещеры, огонь отбрасывал дрожащую бесформенную тень, которая нависла над Карлой, как демон, готовый в любой момент увлечь её в черные пучины страха. «Забудь об этом, — сказал я себе. — Твое воображение разыгралось. Забудь и сосредоточься на реальности».


Реальность в тот момент — это пара разбитых, но прекрасных губ, которые приоткрылись и придвинулись ближе; руки, скользнувшие вокруг моей талии и крепко обнявшие; ладони, вызывающие волны удовольствия мягкими поглаживаниями моих плеч. Реальность — это теплый, влажный и активный язык, проникающий между моих губ и находящий то, что искал.


Мои руки потянулись к спине того мешковатого, на два размера больше, чем нужно, платья с принтом, которое ей дали на ранчо, нащупывая молнию. Инстинкт, полагаю. Но здравый смысл еще пытался сопротивляться. «Опомнись, парень, — говорил он мне. — Это не надушенный будуар. Это пещера — холодная, сырая, тесная пещера, где между тобой и камнем только пара кусков насквозь промокшей одежды. Ты не можешь быть серьезно. Температура ниже нуля. Твое дыхание через пять дней пути, должно быть, как из сточной канавы. Твое тело на пределе от холода и усталости».


Лишь на мгновение. Я отключил мозг, и с этого момента единственное, что я знал — это происходит, потому что должно произойти. Мы сплелись вместе, как мотыльки, пытающиеся вырваться из кокона — ровно настолько, чтобы избавиться от преград. Не слишком романтично, я знаю, но, учитывая обстоятельства и мотивы, это, похоже, не беспокоило никого из нас. Мы занимались любовью без прелюдий и изысков. Как могло быть иначе? Важен был сам акт.


Дрожащее тело Карлы прижалось ко мне с животным неистовством, которое, казалось, вырвалось из самых потаенных глубин её существа. Это было дико. Это было жизненно необходимо. Мое тело отвечало ей мурашками на коже и приливом жизни откуда-то из-под изорванной, онемевшей оболочки. Мы оба вернулись в мир инстинктов, потребностей, далекий от цивилизованного экстаза поиска чувственных наслаждений.


Как наши предки-неандертальцы, полагаю. Обстановка соответствовала, и мы, вероятно, выглядели — и, если уж быть честным, пахли — так же. Если бы кто-то снял это как порнофильм, зрители ушли бы на середине. Но всё это не имело значения. Мне казалось, я могу продолжать вечно. Истощение сделало это, позволив мне погрузиться в глубокие воды ниже уровня нежности и тонкостей. Карла стонала, вздыхала и всхлипывала, её тело изгибалось и вздрагивало. И я знал, что она чувствует то же самое.


Затем финальная судорога разрядки, глубокий, резкий крик, сменившийся затихающим дыханием и тишиной. Я осторожно положил её голову на свою скомканную куртку. Её глаза не открывались. Я смотрел, как её дыхание выровнялось, и она подтянула колени. Карла уснула. Переход занял несколько секунд — истощенное тело требовало своего.


Я укрыл её курткой Фелипе, а сам лег, пристроив голову в изгибе её тела, прижавшись к её груди. Впервые я по-настоящему почувствовал, как холод впивается в меня. «Ну что ж, — подумал я, — говорят, латиносы — горячая раса, но я никогда не думал, что это клише можно понимать так буквально!» С этой мыслью я уснул.


Мы проснулись сразу после рассвета. Я хотел хорошенько осмотреть долину, пока солнце не успело затянуть вид дымкой. Карла выглядела намного лучше, и я был в хорошем настроении. После пары неловких взглядов мы оба поняли: если мы начнем обсуждать то, что было ночью, мы всё испортим. Поэтому я просто проворчал: «Какого черта мой утренний кофе еще не готов?». Она хихикнула и взяла меня за руку, и мы вместе подошли к краю уступа.


Это было великолепное зрелище. Долина имела форму буквы W, раскинувшись, как пальцы, вокруг подножий пяти гор. Всё внизу было зеленым, за исключением мутно-коричневого озера прямо под нами, которое питалось тающими ледниками, стекающими по крутым склонам двух окружающих гор. Раньше, когда всё было скрыто густым туманом, я не понимал, как близко мы подобрались к границе леса. Всего несколькими уступами ниже из земли торчали высокие первобытные папоротники, похожие на косматые минареты; склон выравнивался, и на блестящей мокрой гранитной поверхности начали появляться пятна зелени.


— Разве это не прекрасно? — сказала Карла, сжимая мою руку. Должен был признать, что в плане пейзажа Сьерра могла потягаться с кем угодно. В данный момент, однако, я изучал контуры ландшафта с тактической точки зрения, пытаясь наметить маршрут, чтобы не тратить время на возвращение и обход оврагов.


Может быть, это была моя вина. Я слишком пристально смотрел не в ту сторону и не в тот момент, планируя наш спуск. Громкий БАХ, разорвавший тишину и отозвавшийся эхом в разреженном воздухе, застал меня врасплох.


Мгновенно я упал на землю и пополз на локтях, как испуганная ящерица, к краю уступа, действуя на чистом инстинкте. Не думаю, что мой мозг успел осознать произошедшее, пока я не столкнул себя с края и не пролетел пару футов вниз, извернувшись в последний момент, чтобы избежать удара головой о неудачно подвернувшийся камень. Иначе в ту же долю секунды я бы подумал о Карле. Но я вспомнил о ней, только когда поднялся на ноги и понял, что я один.


— Картер! Ты меня слышишь? — раздался еще один выстрел, подчеркивая крик боли и безумной ненависти. — Слышишь меня, свинья? Ты бросил меня умирать, но теперь тебя ждет большой сюрприз! Слышишь? Не вздумай прятаться! Я должен был прикончить тебя при первой же возможности, ублюдок!


Дальше последовало еще больше того же самого — поток бессвязной и непечатной ругани. Пока хриплый голос разглагольствовал, я преодолел добрую сотню ярдов по уступу и заметил узкую выемку в скале. На бегу я лихорадочно соображал.


Должно быть, он ждал за выступом утеса в форме носа корабля, который защищал нас ночью от ветра. Бог знает, как долго — часы, может быть. Он не торопился и не рисковал. Он ждал, пока мы выйдем на открытое место, станем легкими мишенями, повернувшись к нему спиной.


Невозможное имеет свойство случаться, причем всегда в самый неподходящий момент. Каким-то образом Фелипе удалось выбраться из обломков «Сессны» целым и невредимым и пойти по нашим следам вниз по склону. Судя по его голосу, либо катастрофа, либо морозная ночь немного повредили его рассудок. Это могло быть очком в мою пользу.


Медленно, осторожно я вставил правую ногу в расщелину, подтянулся, быстро высунул голову над краем и тут же нырнул обратно. Обычно я бы не решился на такое, но я уже видел «мастерство» Фелипе на аэродроме в Аргентине и не слишком беспокоился.


Там, наверху, ничего не двигалось. Никаких следов обезумевшего Фелипе. Вероятно, он отступил в пещеру или спрятался за торчащим камнем, ожидая, пока я обнаружу себя. Вопрос — зачем? Он ведь должен знать, что я не вооружен.


Было кое-что еще, что я едва успел заметить за тот мимолетный взгляд на сцену. Я попытался задвинуть это в угол сознания и сосредоточиться, но образ не уходил. Неподвижная женская фигура с раскинутыми руками, распростертая лицом вниз на блестящем темном граните; жесткий, холодный, безразличный ветер трепал её волосы и игриво задирал подол плохо сидящего платья.


Времени думать об этом не было. Ни о чем. Если я останусь на нижнем уступе дольше, Фелипе соберется с духом, спокойно подойдет к краю, направит пушку вниз и застрелит меня. То же самое случится, если я попробую спрыгнуть на уступ ниже. Мне нужно было двигаться, и быстро.


Я уперся пальцами ног в выемку, перенес на неё весь вес тела, а затем наполовину выпрыгнул, наполовину вскарабкался наверх. Как в окопной войне времен Первой мировой. Я поднялся в полуприседе и со всех ног рванул к скалистой стене на другой стороне. Опять же, я рассчитывал на то, что Фелипе — паршивый стрелок по движущимся целям на расстоянии более пары футов. Он был мясником, а не охотником. Я это знал. Он, вероятно, нет. Это была моя единственная призрачная надежда.


Я оказался прав, но, господи всемогущий, как же это было близко! Фелипе выскочил из тени пещеры и выстрелил как раз в тот момент, когда я прижался к стене. Пуля врезалась в камень в паре дюймов от моего лица. Один из осколков задел подбородок. Слишком близко, Картер, слишком близко! Он лучше, чем ты думаешь.


Теперь мы оба прижались к поверхности стены. Я отчаянно посмотрел на край следующего уступа. Всего три фута над головой. Не вариант. Я буду мертв раньше, чем преодолею половину пути. Фелипе должен был выйти. Стена была неровной и слегка изогнутой; пули летают по прямой. Чтобы сделать еще один выстрел, ему придется отойти от входа в пещеру.


Он сделал один короткий шаг вперед, затем заколебался. Я ответил тем же, дюйм за дюймом продвигаясь к пещере, из которой он только что вышел, прижимаясь к стене. Он сделал еще шаг к краю скальной полки, я стал на шаг ближе к пещере. Как два артиста балета, па-де-де в замедленной съемке. Теперь мы видели друг друга.


У него была возможность выстрелить в меня по диагонали, но он не стал. Ему и не нужно было. Я бы никогда не подобрался достаточно близко, чтобы это имело значение. Мы оба это знали. Немного пошатываясь, но с преувеличенной рассудительностью, он сделал пару уверенных шагов от пещеры, пока я подбирался к её входу. Всё еще слишком далеко, очень далеко. Я чувствовал, как бальзамирующая жидкость пульсирует в моих венах. Еще минута или две — вот что мне было нужно.


Он остановился, когда мы оказались прямо друг напротив друга, лицом к лицу, и между нами было не более дюжины ярдов. Выглядел он как зона бедствия. Из ноздрей текла кровь, запекшаяся вокруг губ. Горная болезнь; некоторые люди крайне уязвимы к ней. Его руки были сильно исцарапаны, а раны и черно-синие пятна на лице делали его похожим на результат работы пьяного гримера Франкенштейна. Выражение этого лица полностью соответствовало метафоре.


Ему нужно было толкнуть речь — они всегда так делают. Мне нужно было заговорить первым, чтобы выиграть время. Я всё еще понятия не имел, что буду делать, если получу его. Я держал руки ладонями к скале. Постарался, чтобы мой голос звучал успокаивающе и разумно. — Не делай этого, Фелипе. Я могу спустить тебя отсюда. Сам ты не справишься. Я знаю безопасный маршрут. Мы доберемся до первой деревни до темноты, если начнем сейчас, пока не наступил холод. Я покажу дорогу. Пистолет останется у тебя. Тебе не придется беспокоиться обо мне.


Пистолет в его вытянутой руке слегка задрожал, он подставил под локоть другую руку, чтобы прицелиться точнее. Всё, что я сказал, было наглой ложью, особенно последнее предложение. И Фелипе это знал, или догадывался, или ему было просто наплевать. Я понял, что это не сработает, и быстро сменил тактику. — Спустись со мной, и у нас обоих будет шанс отомстить Порчелли. Он подставил нас, Фелипе, нас обоих. Это он подложил бомбу в самолет. Тебе нужен именно он...


Он глубоко вдохнул и начал выкрикивать ругательства. Его глаза горели накопленной яростью. Я решил: к черту всё — и бросился на него в лоб, ожидая вспышки и пронзительной боли от пули в любой момент, не имея ничего, кроме адреналина и безмолвной молитвы. Что-то дернуло меня за рубашку и обожгло, что-то ударило в бедро и ужалило, а в следующий миг я был на нем.


Я вырвал револьвер из его рук, вдавил колено ему в грудь и прижал оружие к его горлу обеими руками: одной сжал короткий ствол, другой — рукоятку, наваливаясь всей силой на узел из плоти и хрящей, пока он не обмяк и не провалился внутрь.


На этом этапе борьбы почти не было. Ярость испарилась, как только я приземлился на него, а те крохи сил, что у него оставались, стремительно таяли. Его руки пару раз дернулись по скользкой скале и затихли. Только глаза оставались живыми до конца — печальные, затуманенные глаза умирающего животного, молящего о покое.


Когда всё закончилось, я попытался встать и чуть не упал. Одно колено словно приварилось к его ребрам, а обжигающая боль, пронзившая ногу и пах, сосредоточилась в точке прямо над ним. Пуля прошла навылет через заднюю часть бедра, и это было уже кое-что. Первая пуля только задела меня; на талии расплылось большое кровавое пятно, но оно ничего не значило.


Я вытащил полы грязной рубашки Фелипе, оторвал полосу и перевязал бедро, чтобы остановить медленное кровотечение. Снял с него носки и сунул в карман, перевернул его и снял тяжелую вельветовую куртку. Мне они пригодятся больше, чем ему.


Я, пошатываясь, дошел до другого конца уступа, заранее зная, что там найду. Лицом вниз на камне, её руки и ноги образовали жуткую свастику — зрелище было не из приятных. Я осторожно коснулся длинных, прекрасных, спутанных черных волос Карлы, и мои пальцы стали мокрыми и липкими. Я медленно вытер их о скалу и подумал, что она хотя бы не знала, что её ждет.


Я опустился на колени — это было нелегко, но я сделал это — и приподнял её, переворачивая. Это было видно на её смуглом, безмятежном, всё еще странно красивом лице. Надежда всё еще была там. Я закрыл ей веки и подумал про себя: «Жаль. Да. Очень жаль». Но моя печаль не была личной, той, что причиняет настоящую боль. Будь честен, Картер. Она никогда тебя не привлекала. Несмотря на все её старания. Никогда. Она была слишком запутавшейся, слишком уязвимой, слишком — давай признаем — слишком большой обузой для задания. Она выполнила свою задачу, посвятив меня в детали наркотрафика Штайера. После этого с ней приходилось нянчиться. Я напомнил себе, что это не моя вина, что она вообще связалась со Штайером. Это был её выбор. Выхода не было. И всё же пуля, убившая её, явно предназначалась мне.


Долгие раздумья, особенно в таком ключе, ни к чему бы не привели. И Карле бы не помогли. Внезапно я поймал себя на мысли, что рассуждаю в точности как Хоук, оправдывая уродливые «хвосты» работы теми же словами, которыми обычно пользуется он. Может, старик стал для меня вторым «я».


Я взял её на руки и отнес назад в пещеру, которую мы делили еще прошлой ночью. Фелипе пусть остается там, где лежит. Было бы несправедливо заставлять Карлу вечно лежать рядом с человеком, которого она ненавидела, с мелким наемным убийцей, погубившим её любовника. Пусть достанется кондорам.


Обычный на вид коричневый кожаный портфель стоял прямо посреди неглубокой ниши, но я заметил его только тогда, когда положил Карлу в углу, где еще тлел костер. Должно быть, Фелипе притащил его с собой. Сначала я не придал этому значения, пока не задался вопросом: зачем ему было трудиться и вытаскивать его из обломков? Я поднял портфель. Он был тяжелым и раздутым по бокам. Застежка была не заперта. Я открыл его и вытащил небольшой квадратный пластиковый пакет, наполненный мелким белым порошком. Внутри было еще как минимум дюжина таких же.


Я поднял пакет и уставился на него, давая мозгу время осознать последствия. Это был героин, конечно. Или, возможно, кокаин — нет, это маловероятно. Что бы это ни было, груз такого размера — это то, о чем пишут в газетах, когда полиция совершает улов на шестизначную сумму.


Всё начинало проясняться. Или нет? Фелипе явно был проинструктирован насчет содержимого саквояжа. Неудивительно, что он не хотел оставлять его в «Сессне». Но зачем, во имя всего святого, Порчелли саботировать самолет, перевозящий чистейший героин стоимостью в миллион долларов? Это не имело смысла, если только...


Внезапно все кусочки пазла сошлись. Но я должен был убедиться. Я разорвал пластиковый пакет по шву, ткнул мизинцем в порошок и коснулся им губы. У него был безошибочно узнаваемый сухой, сладковатый вкус солодового молока. Героин, черта с два!


Настоящий героин остался в Буэнос-Айресе. Вероятно, это был старый добрый марсельский продукт высшего качества. Контроль Порчелли над союзом докеров позволял ему без проблем ввозить его в Аргентину. Затем Порчелли должен был переправить его Штайеру для окончательной доставки и распределения в США. У Штайера были связи благодаря его кокаиновым делам. Я вспомнил закономерность, которая поразила меня при чтении его досье: Штайер всегда расширял сферу деятельности, всегда диверсифицировал бизнес, как любой хороший делец. От торговли живым товаром до транзисторных приемников, от кокаина до изумрудов и коммунистических агентов — и вот теперь это. Он привлек Порчелли, чтобы тот стоял на приемке и передавал товар дальше.


Но Порчелли стал жадным. Он захотел забрать всё себе. Вероятно, чтобы профинансировать свою политическую кампанию — если он всерьез вознамерился проложить себе путь в кресло следующего президента Аргентины. Двойная игра была подстроена так, чтобы самолет, пленники и фальшивый героин исчезли практически на пороге дома Штайера. Порчелли, должно быть, рассчитывал, что его бывший партнер никогда его не заподозрит.


Умно и просто, вплоть до побочных выгод. Я должен был погибнуть. Смерть Дамиана Мартинеса была бы отомщена. Возможно, он также хотел устранить Фелипе как потенциальную угрозу шантажа — того, чьи показания о связи Порчелли с убийством Росса оппозиция могла бы купить, когда он начнет борьбу за президентство. Всё упаковано в одну аккуратную, в высшей степени правдоподобную катастрофу над опасным участком Анд.


Но принесло ли мне это знание хоть какую-то пользу? Оно объясняло многое, оно могло бы пригодиться Фредерику Дэю и его ребятам, но оно не вернет Карлу к жизни и не изменит мою тактику, когда придет время решающей схватки со Штайером. И в данный момент это ни на дюйм не приближало меня к подножию этой проклятой горы.


Раздавив каблуком остатки костра и притащив несколько крупных валунов, чтобы завалить вход в пещеру, я понял, что пора двигаться. Спуск по первой части, с уступами, был единственным моментом, когда возникли настоящие проблемы. Я загнал пульсирующую боль от раны в ноге в дальний угол сознания и просто делал дело. Сгибание ноги могло помочь ей не затечь окончательно. По крайней мере, на какое-то время.


Солнце уже миновало зенит в чистом, ярко-голубом небе, когда я добрался до края мутного ледникового озера. Было жарко, и становилось всё жарче. Час назад я выбросил куртку Фелипе и нес свою собственную через плечо. Худшая часть пути была позади.


Я жадно пил солоноватую воду из одного из ручьев, впадающих в озеро, запивая горсть мелкого белого порошка, который нашел в саквояже. Мне пришла в голову идея взять с собой пакет этой штуки перед тем, как покинуть уступ. От молочного сахара кайф не поймаешь, но готов поспорить, Порчелли и в кошмарном сне не виделось, что его фальшивый героин пригодится в качестве аварийного рациона энергии. Я ничего не ел уже два дня, с самого Перу.


Несколько минут отдыха, и я двинулся по едва заметной тропе, пролегающей сквозь высокие валуны, закрывавшие северный берег озера. Она вела в заросли спутанного кустарника и колючих кактусов, которые почти скрывали путь. Воздух был тяжелым и знойным — странный и в чем-то смехотворный контраст с ледяным лицом горы, которое я покинул всего пару часов назад.


Я шел жестким «гусиным шагом», свободно выбрасывая раненую ногу при каждом рывке. Я чувствовал лишь тупую, ровную боль в паху, словно острие боли притупилось о мои нервы. Я был так поглощен прорывом сквозь заросли, что едва не пропустил первый признак человеческой жизни. На паре плоских валунов, мимо которых я проходил, были аккуратно сложены маленькие конические кучки гранитной крошки; на других лежали пряди цветных нитей. Я понятия не имел, что это значит, кроме того, что где-то совсем рядом должны быть люди. Во всяком случае, я на это надеялся.


Узкий поворот в скалах расширился и вывел на выжженную солнцем поляну, где посреди этого запустения стояли две большие хижины с соломенными крышами. Огромные конические кровли из сухой травы эспарто затмевали приземистые стены из грязи и камня. Окон не было. Из вершин крыш торчали связки прутьев, на которых поблескивали на солнце осколки битой керамики.


Когда я подошел к хижине слева, из неё внезапно вышла фигура в белом — белый силуэт на фоне теней от небольшого навеса над входом. Человек поспешил ко мне, идя неуклюже, почти спотыкаясь, как пьяный. Его красновато-коричневое, морщинистое, вневозрастное лицо ничего мне не сказало: он сверкнул пронзительным взглядом мертвых глаз, выпятил грудь и замер в нескольких ярдах от меня. Клочковатые черные волосы были подстрижены ровно по плечи. На нем было подобие тоги из грубого белого хлопка до колен и мешковатые штаны из того же материала под ней. В одной руке он держал маленькую темно-коричневую тыкву-горлянку с вырезанным сверху отверстием.


Следом за ним из хижины выбежала маленькая собачонка, похожая на терьера, и начала истерично тявкать, пытаясь куснуть меня за ноги. Человек поднял руку; на его лице я прочитал суровость и тень паники. Он резко заговорил на языке, которого я не понимал. Затем произнес: «Vete, vete» и указал жестом вниз по склону. На испанском это означало «Убирайся, пошел вон». Я остановился, подавляя искушение пнуть рычащую собаку.


Тут из другой хижины выскочил второй мужчина, который держался на ногах поустойчивее. Одетый точно так же, но с добавлением наплечной сумки из крашеного плетеного эспарто, он выглядел более живым: в его глазах читались замешательство и подозрение. Тот, что стоял передо мной, выкрикнул команду, не оборачиваясь и не смея ни на секунду отвести от меня свой рыбьих взгляд. Второй мужчина, как напуганная мышь, пробежал дугой к хижине и скрылся за ней, исчезнув на тропе, петляющей среди валунов.


Первый индеец продолжал сверлить меня взглядом, пытаясь прогнать одним видом. Я начал на своем лучшем испанском запинаясь объяснять, кто я такой, извиняясь за вторжение. Если он и понимал, то это его ничуть не интересовало. Его ноздри вызывающе раздувались. Затем он внезапно отвернулся и уселся на гранитную плиту в паре футов перед тенистым входом в свою хижину.


Я внимательно наблюдал за ним. У меня не было желания злить кого-либо сейчас, и я решил подождать возвращения второго мужчины. Через мгновение сидящий, казалось, совсем забыл обо мне. Он отрешенно смотрел вдаль с тонкой безмятежной улыбкой на губах. Его рука потянулась к тыкве-горлянке, вытащила из отверстия маленькую обгоревшую палочку. Он начал вращать её внутри тыквы, зажав ту между коленями и работая обеими руками, как веретеном. Наконец, спустя минуту, он подцепил что-то из тыквы ногтем большого пальца, сунул в рот и начал сосать и жевать. Когда он приоткрыл рот, я увидел, что его зубы окрашены в иссиня-черный цвет.


В этом было что-то завораживающее и жутковатое. Я сел на сухую, потрескавшуюся землю, чтобы дать ноге отдых. Теперь была моя очередь пялиться. Он удовлетворенно жевал, напоминая мне старого ловца лобстеров из Мэна, у которого за щекой всегда был комок табака.


Прошло двадцать минут. Оставалось только ждать. Всё это время фигура в белом ни разу не подняла глаз, не шевельнула ни единым мускулом, кроме щек. Его глаза, его разум, всё его существо казалось возбужденным и пребывало где-то очень далеко.


Я вздохнул и поправил самодельную повязку на ноге. Интерес к происходящему у меня стремительно угасал. Когда я поднял голову, индеец, убежавший по тропе, вернулся. Он стоял надо мной с мрачным видом, и на этот раз с ним была спутница. Сначала я не понял, что это девушка. Она была одета в такой же свободный хлопковый колет и штаны, как и мужчины. Она наклонилась, грозя пальцем, словно отчитывая ребенка. — Ты должен покинуть это место! — затараторила она на ломаном испанском. — Это святое место, и это святые люди. Уходи. Пожалуйста, уходи!


— Мне нужна помощь, — сказал я и указал на темно-красные пятна на ноге и рубашке. Она закусила губу, раздумывая. — Ты можешь идти? — Думаю, да. Просто помоги мне подняться.


Она схватила мои ладони обеими руками и потянула. Жрец — или шаман, или кто он там был — даже не пошевелился, чтобы помочь. Как только мой зад оторвался от земли, я толкнулся здоровой ногой и, пошатываясь, обрел равновесие. — Теперь ты уйдешь? — Куда мне идти? — Туда, откуда пришел! — сказала она, нетерпеливо топнув сандалией. — Это не так-то просто. Мой самолет разбился где-то там, наверху. — Я указал на вершину.


Её глаза округлились от ужаса и изумления. — Но... — начала она, но передумала. — Идем со мной. Недалеко отсюда есть деревня. Но ты должен немедленно покинуть это место.


Она направилась к узкому пролому в скалах, не дожидаясь ответа. Может быть, в деревне найдется миссионер или торговец, который выведет меня к цивилизации. Может, мне объяснят, чем занимаются эти два отрешенных мистических жреца. В конце концов, решил я, послушно ковыляя за ней, придется довольствоваться тем, что дадут эти странные, угрюмые люди.


Деревня раскинулась на террасе широкой долины, которую я видел с уступа раньше. Там было около пятидесяти хижин-ульев и небольшое квадратное здание из грубо отесанного дерева. Подойдя ближе, я увидел, что это римско-католическая часовня — по крайней мере, должна была ею быть. Дверь была заперта на висячий замок и выглядела так, будто её не трогали несколько поколений. — Пойдешь в мой дом, — безразлично бросила девушка.


Я подумал, что это хороший знак, если она готова познакомить меня с близкими. Но передумал, увидев враждебные взгляды пары человек, сидевших на корточках перед своими хижинами. Я заметил, что у всех мужчин были такие же тыквы-горлянки, как у жрецов выше по склону.


В полумраке хижины я опустился на циновку из эспарто перед крошечным каменным очагом в центре. Пока глаза привыкали к темноте, я гадал: почему нет окон? И куда уходит дым, когда разводят огонь? В вершине конической крыши не было ни отверстия, ни отдушины. Я взглянул на обугленные балки наверху и получил ответ. Дым не уходил. Если встать в полный рост при горящем костре, можно просто задохнуться.


— Жди, — сказала девушка и выскользнула на солнце. Не могу сказать, что я был впечатлен жилищем, но гостеприимство оценил. Она вернулась с охапкой спелых авокадо, неся их в подоле туники. Я надеялся, что не попал к племени вегетарианцев. В данный момент я был бы рад даже каннибалам, но решил промолчать в надежде получить на ужин что-то более существенное.


— Как ты узнала, что я голоден? — спросил я между жадными укусами. Она пожала плечами. — Ты сказал, что спустился с горы. Там ничего не растет, никто не живет. Я протянул ей один из зеленых плодов: — Почему бы тебе не присоединиться? Она плотно сжала губы и решительно покачала головой. — Нет. Мама запрещают. — Заметив мое недоумение, она добавила: — Ты видел двоих из них в месте, где тебе не следовало быть.


Она имела в виду верховных жрецов. Я попытался завязать разговор: — Наверное, у вас тут редко бывают чужаки, особенно те, кто спускается с самой вершины.


Она бросила на меня странный взгляд — такой же, как тогда, когда я впервые упомянул спуск с пика. Я сделал пометку в будущем избегать этой темы. — Приходят, — сказала она после паузы. — Многие приходят. Картографы из Боготы. Люди с машинами, которые хотят поймать звук нашей музыки из воздуха. Торговцы, которые приходят за панелой. — Что такое панела?


Она пустилась в долгое запутанное описание, из которого я понял, что это твердый экстракт вареного сахарного тростника, который выращивают на нижних склонах, в двух днях пути от деревни. Белые люди — точнее, метисы, живущие в городке у подножия горы — научили их выращивать и перерабатывать тростник.


Постепенно, стараясь не давить, я восстановил общую картину своего положения. Девушка рассказала, что её зовут Ока, но ей нравится имя Изабель — так её называли метисы, когда она жила среди них в детстве с отцом, который обменивал товар на морские ракушки. Зачем им ракушки, я узнал позже. Эти люди называли себя коги, а деревню — Такома (как Такома в штате Вашингтон, о которой она, разумеется, никогда не слышала). На склонах соседних гор были разбросаны еще полдесятка деревень.


Оказалось, что она замужем. Я спросил, где её муж, и она пренебрежительно ответила: — О, он живет на другом конце деревни. Я ждал пояснений, но, не дождавшись, вежливо спросил, нет ли у него другой жены или женщины. — Нет, дело не в этом. Таков обычай моего народа. Мужчина живет отдельно от женщины и детей, если они есть. Я вижу мужа нечасто. Мои брови, должно быть, выразили удивление. Ока, или скорее Изабель, опустилась на колени на противоположной стороне и уселась на пятки. — Я знаю, что здесь многое тебе непонятно, — сказала Ока-Изабель. — Я знаю это, потому что уже много раз объясняла всё людям, которые приходили с равнин, чтобы фотографировать мой народ. Только Тукана, касик (вождь) этой деревни, говорит по-испански лучше меня, но он стар и болен. Так что я всё тебе расскажу.


Оказалось, что народ коги неуклонно отступал выше по бесплодным горным склонам с тех самых пор, как первые испанцы ступили на их землю в 1541 году. Они отступали, потому что отвергали все так называемые «чудеса цивилизации», принесенные белым человеком; в процессе они вымирали, понимая, что проиграли. Их оставалось около двух тысяч, разбросанных по горстке деревень, всё еще с яростной гордостью цепляющихся за образ жизни предков. Пройдет еще несколько лет — и от них ничего не останется.


Но до тех пор у них была причина жить — всего одна. Изобилие листьев коки давало им наркотик, притупляющий боль медленного вымирания, и они сделали его центром своей религии и повседневности. Больше ничего не было. Кокаин на завтрак, кокаин на обед, кокаин на ужин — для мужчин. Женщинам это не дозволялось. Это была вся их жизнь, жизнь племени. Иерархия «мам», верховных жрецов, строго следила за дисциплиной.


Я вспомнил, что когда Писарро со своей бандой головорезов высадился в Перу, они обнаружили, что туземцы используют кокаин — точнее, жуют сушеные листья коки, что немного другое — чтобы притупить чувство голода и обрести сверхчеловеческую выносливость. Инки-гонцы, словно живой «пони-экспресс», бегали вверх и вниз по Андам по нескольку дней без отдыха и еды. Испанцы сначала пытались искоренить это, но потом поняли, что это отличный способ выжимать из рабов больше работы при меньших затратах на провизию.


Для коги это было важно, но еще важнее была эйфория от жевания. Это был жизненно важный способ поддерживать связь с духами предков, которые, как считалось, обитают на вершинах гор под властью богини-матери по имени Набульве. Вершины гор были страной мертвых. Я подумал о Карле и Фелипе на скальном уступе. Очень символично. Насколько я понял, никто не должен был возвращаться оттуда живым.


Я спросил Изабель, не оскорбил ли я её своими словами о спуске. — Ты говоришь то, что говоришь, — отрезала она. — Здесь бывали и другие. Inglés, как ты. Они говорили, что были на вершине большой горы на другом конце долины, Ла-Рейна. — Она снова пожала плечами.


Не было смысла ввязываться в туманные теологические споры о том, мертв я технически или жив. Если кто-то снова спросит, что я тут делаю, я просто скажу, что заскочил в гости. Это было достаточно близко к истине.


На улице смеркалось. — Скоро мужчины уйдут в то место на горе, где был ты, — сказала Изабель. — Они проведут там ночь, распевая песни и принимая коку. Вместе с духами. — А ты? — Я остаюсь здесь. Ни одна женщина не ходит туда для этого. Только мужчины. Я найду тебе что-нибудь поесть. — Спасибо, — сказал я искренне. — Может, я не говорил раньше, но я очень благодарен. Я знаю, что доставляю тебе много хлопот.


Но тут я поймал её мрачную, загадочную улыбку, когда она вышла в сумерки, и понял: в этом гостеприимстве есть какой-то подвох.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Нервы. Считается, что вместе с совестью и эмоциями (за вычетом пары самых необходимых) они не входят в психологическую экипировку типичного агента AXE. Но ожидание и безделье — это единственное, что заставляет мои нервы звенеть. Я хотел убраться с этого солнца. Я хотел подальше от этих гор. Больше всего я хотел добраться до человека по имени Иоганн Людвиг Штайер и проследить, чтобы его досье перекочевало в базу данных «Навсегда неактивен» без лишних проволочек.


Крошечное облачко пыли в паре миль впереди на прямой ленте шоссе подсказало, что автобус наконец-то едет. Это была первая машина за почти два часа ожидания на обочине современной двухполосной трассы, пересекающей пустынную местность полуострова Гуахира.


За час до рассвета я покинул убогое поселение метисов Сан-Хуан-де-Бланкерна у подножия Сьерры, доехав верхом на тощем старом воле, которого вели к солончакам. Это трехчасовое путешествие обошлось мне в тридцать американских долларов. Мораль такова: никогда не торгуйся за транспорт, если по тебе видно, что у тебя серьезно повреждена нога. Я дал погонщику еще двадцать, чтобы он доставил канистру домашнего рома в деревню коги в качестве прощального подарка Изабель.


Должен признать, что расстались мы не в самых лучших отношениях. Собственно говоря, она меня вышвырнула. Я был прав, подозревая скрытый мотив её гостеприимства. Оказалось, её план состоял в том, чтобы накормить меня, подлатать, а затем быстренько затащить в постель.


На этот раз я не мог свалить всё на свое неописуемое мужское обаяние, гарантированно плавящее женские сердца. Нет, не в этот раз. Изабель просто очень давно хотела мужчину. А я просто оказался рядом.


Правило жизни коги, как я узнал, гласит: мужчина племени должен забивать голову как можно большим количеством листьев коки (и больше ничего не есть) и полностью воздерживаться от половых сношений. Он должен петь, говорить и вещать своим предкам, чтобы в конце концов вернуться к ним в лоно великой матери Набульве.


Конечно, полностью соблюдать эти заповеди невозможно, но каждый правоверный коги-самец старается быть к этому как можно ближе. Алкалоиды в листе коки действительно убивают чувство голода, это я знал, но не слышал о побочных эффектах, уничтожающих сексуальное влечение. Может, дело было не в коке, а в их коллективном стремлении к смерти — перестать рожать детей и медленно исчезнуть с лица земли.


Изабель была «белой вороной». Наверное, все женщины коги становятся такими при такой жизни, но ей представился шанс что-то с этим сделать. И мне пришлось сказать ей «нет».


Поймите, она не была дурнушкой. Я удивился, когда она сказала, что ей всего двадцать — выглядела она старше, — но всё же, вполне ничего. Как ни странно, мужчины у них выглядели гораздо лучше: благородные, аскетичные медные лица, какие были у североамериканских индейцев, пока белый человек не вытравил из них этот вид. Возможно, еще один побочный эффект коки. Женщинам же оставалась вся тяжелая работа, пока их мужья ловили кайф круглые сутки.


Но как бы я ни понимал её положение, я не собирался позволять тащить себя на ближайшую циновку без протеста. Я сказал ей, что у моего народа не принято делать такие вещи, пока не соблюдены определенные формальности. Она горько рассмеялась: «Я видела, что делают колонос (поселенцы). Не рассказывай мне сказки для детей». В её сознании все чужаки были на одно лицо.


— Если это правда, — возразил я, — то у тебя не должно быть проблем с тем, чтобы получить желаемое. — Нет. Не так. Если мой муж узнает, он убьет меня. Я никогда не смогу вернуться к своему народу.


Безумные или нет, это были её люди. Не знаю, насколько серьезно я вообще рассматривал её предложение. Пока я мучительно искал повод отказаться — а она уже услужливо предложила гимнастическую вариацию, чтобы обойти проблему с моей раненой ногой, — она добила меня, буднично добавив: — А когда мы закончим, придут остальные. Четыре женщины. Я уже поговорила с ними. Они будут ждать.


Четверо! Малышка Изабель запланировала групповуху, где я был почетным гостем. Я твердо, с едва скрываемым раздражением сказал, что об этом не может быть и речи. Завязался нешуточный спор, и её четыре подруги, которые всё это время ждали снаружи, ворвались в хижину как подкрепление, вцепившись в меня ногтями и кулаками. Настало время для стратегического отступления. Я выкрикнул: «Спасибо за всё!», отряхнулся и вылетел из хижины так быстро, как только мог. Светила луна, и было легко найти тропу, ведущую вниз от деревни...


Я надеялся, что ром хоть как-то загладит нанесенную ей обиду. Судя по словам Изабель, «огненная вода» уже начала разрушать уклад жизни коги. Хотя «мама» строго запрещали алкоголь, наиболее радикальные элементы племени всё чаще обращались к выпивке как к способу убежать от реальности. Кодекс «пожирателей коки» был слишком суров. Результат неизбежно будет таким же, как у американских индейцев — катастрофическим. Я чувствовал легкую вину за то, что поспособствовал этому процессу. Но лишь легкую.


Автобус был уже близко. Я замахал руками, чтобы водитель успел притормозить. Водитель был метисом и не очень обрадовался тому, что у меня нет колумбийских песо. Я вытащил из кошелька помятую американскую двадцатку. Он хмыкнул и сунул её в карман.


Автобус был наполовину полон... людьми. Я не считал ящики с вонючими, кудахчущими цыплятами, через которые мне пришлось перешагивать, чтобы пройти по проходу. Жара была адская. Я сел у окна и начал расстегивать воротник. Окна оказались из тех, что не открываются.


Я ехал на юг вдоль побережья в город Санта-Марта — шестичасовая поездка, как мне сказали в деревне. Риоача была ближе, но, чтобы сесть на автобус в ту сторону, пришлось бы ждать до вечера. К тому же, я знал, что в Санта-Марте находится крупный операционный центр «United Fruit Company», а значит, там обязательно будет американское консульство. Была пара срочных телеграмм, которые я хотел отправить в Вашингтон первым делом.


— Вы же американец, верно? — внезапно выпалил женский голос из-за подголовника. Я вытянул шею и увидел совсем юное, округлое лицо с ямочками, нависшее над моим плечом и подпрыгивающее в такт автобусу. — Американец, — признался я. — Вы не против, если я сяду рядом? Так удобнее разговаривать. — Конечно. Почему нет?


На ней была одна из тех выцветших синих рубашек железнодорожника, которые сейчас продаются по баснословным ценам в модных бутиках. Пролетарский стиль, полагаю. Стандартные синие джинсы без ремня и парусиновые туфли на веревочной подошве. Я часто гадал, почему молодое поколение выбирает такой лишенный воображения, стереотипный стиль одежды. «Их символ бунта, их униформа», — как пишут в воскресных приложениях к газетам. Что ж, эта девушка явно подходила под описание. Ей было едва за двадцать. Что она делала в дребезжащем автобусе с нищими фермерами-метисами, костлявыми курами и одним правительственным шпионом, слегка потрепанным жизнью?


— Меня зовут Линда, — сказала она, присаживаясь рядом. — Я так и подумала, что вы американец, когда увидела, как автобус остановили ради вас. Что у вас с ногой? — Повредил в горах. — Чтобы побыстрее закрыть тему, я спросил, что занесло её в такую глушь. — О, это долгая и печальная история, — вздохнула она. — Не знаю, значат ли для вас что-то детали. Её голубые глаза изучали мое лицо с озадаченным любопытством, пытаясь понять, кто я такой. Сейчас я выглядел как жалкая, потрепанная и небритая развалина. Видимо, в её глазах это сделало меня «своим». Судя по тому, что последовало дальше.


— Впрочем, это неважно. Все об этом знают. Вы, наверное, и сами догадаетесь, в чем дело. Я покачал головой: — Ни малейшего представления. — Правда? Ну, вот что случилось. Я приехала сюда, в Боготу, около шести недель назад со своим парнем. Мы собирались «сделать дело» на коксе, вернуться в Сан-Франциско, продать его и на вырученные деньги пойти в магистратуру.


Я промолчал. — Сначала мы поехали в Кали, потом в Попаян. Скупали примерно по полкило маленькими порциями у разных людей. Так было меньше шансов, что нас кинут. И это была хорошая идея. Один друг Роба — это парень, с которым я была, — он живет в Попаяне и настоящий знаток, сказал, что это была удачная покупка. Я прикинула, что в Штатах мы могли бы выручить за это четырнадцать тысяч долларов. А здесь это стоило всего восемьсот. Это были все наши деньги. — И как вы планировали провезти это в страну? — Не знаю. Мы еще не решили.

— Способов куча. Мы могли бы набить кокаином подушку или что-то в этом роде, привязать к животу и притвориться, что я беременна. Ну, как-то так.


«Боже мой, — подумал я, — этой уловке столько же лет, сколько этим горам». Эта девчонка серьезно? Любой полуграмотный таможенник раскусит её с одного взгляда. Её бы упрятали лет на двадцать. Впрочем, это не мое дело, ни лично, ни профессионально, так что я не стал её расстраивать. Просто спросил с вежливым интересом: — И что было дальше?


— Ну, у нас были билеты «туда-обратно» на шесть недель, и две недели оставались в запасе. Мы решили заглянуть в Риоачу. Знаете, это старейший город в стране, он совсем не изменился с колониальных времен. Её лицо немного осунулось. — Город симпатичный. Грязноватый, правда. Но дело не в этом. Пока мы там околачивались, встретили девчонку из Венесуэлы, студентку-искусствоведа из какой-то очень богатой семьи. Роб сказал, что она «интересная личность». Мы тусовались вместе. Под «интересной личностью» он имел в виду её грудь, если хотите знать мое мнение. Скажите, все мужчины помешаны на сиськах? Это действительно так важно?


Я невольно улыбнулся её выбору слов. — Смотря что вы подразумеваете под «важностью». Спросите Хью Хефнера, не меня. Мне нужно оценивать каждый случай индивидуально, прежде чем я смогу вынести вердикт.


Мой ответ её явно не приободрил. Она хмуро продолжила: — Да, глупый вопрос. В общем, вы поняли. Я внезапно оказалась в пролете. Последний раз, когда я говорила с Робом, он сказал, что уезжает в Каракас с этой девчонкой. Поживет в их семейном особняке. Он отдал мне все наличные, какие смог, и у меня есть билет домой, но я не могу им воспользоваться еще девять дней.


— Я так понимаю, сбежавший бойфренд прихватил с собой и весь кокаин? — Весь до последнего грамма. Как вы догадались? Ну и пусть подавится. Я просто хочу убраться из этой сумасшедшей страны. Навсегда.


Когда-нибудь она поймет, какую услугу оказал ей этот тип, смывшись с дурью. Учитывая её наивность, двадцать лет в федеральной тюрьме за контрабанду были бы для неё слишком мягким приговором. В любом серьезном теневом бизнесе первыми проигрывают именно такие самоуверенные любители. Люди вроде Линды и её бывшего дружка — легкая добыча, на которой правоохранительные органы делают себе показатели, пока настоящие дельцы вроде Штайера прогоняют тонны товара сквозь границы так, будто их и нет.


Да, Штайер. Почему-то одна мысль о нем заставила меня почувствовать усталость. Я откинулся на пластиковый подголовник, который прилип к моей вспотевшей шее, и медленно закрыл глаза. — Вы были правы, — сказал я ей. — Это печальная история. Извините, что я плохой собеседник, но мне нужно попытаться выспаться. Простите за грубость, но я выжат, а эта «духовка на колесах» — мой единственный шанс.


— Не переживайте, — бодро чирикнула она. — В этом автобусе есть кондиционер, просто им запрещено включать его до полудня. Неважно, какая жара стоит с утра. — Вы говорите это только для того, чтобы мучить меня ложной надеждой. — Вовсе нет. Подождите минутку.


Я приоткрыл глаза. Она встала, потянулась к сиденью, которое покинула, и вытащила из огромной сумки, похожей на рыбацкую, затрепанный экземпляр Германа Гессе в мягкой обложке. — Сначала достану книгу, — пояснила она, заталкивая сумку под сиденье впереди. — Ну вот, если хотите использовать мое плечо вместо подушки — валяйте. Ближайшие шесть часов мне всё равно делать нечего. — Но мы же еще даже не помолвлены, — съязвил я.


— Послушайте, вам нужно плечо или нет? Предложение действительно еще десять секунд. — Беру. Но почему? Она снова внимательно изучила мое лицо: небритое, помятое, с налитыми кровью глазами. Помолчав, ответила: — Не знаю. Наверное, потому что вам это нужно.


Пару часов спустя я проснулся. Прохладная струя воздуха щекотала мою щетину. Линда спала на моем плече, книга лежала раскрытой у неё на коленях. Как произошла эта рокировка, я так и не узнал. Я посмотрел в затемненное окно — пейзаж за ним ничем не отличался от того, что был часы назад. Потер глаза и решил, что мои внутренние часы немного сбились. Один раз зевнул — и снова провалился в сон.


Я спал, пока маленькая мягкая рука не ухватила меня за локоть и не начала трясти. — Эй, — прошептала Линда. — Просыпайтесь. Мы приехали. Я отсек всплывший во сне образ смуглой девушки на гранитном уступе — образ, который заслуживал быть отсеченным — и густым голосом пробормотал: — Куда приехали? — В Санта-Марту.


Мы въехали в небольшой гараж, освещенный голыми лампочками в проволочных сетках. Там стояли еще четыре таких же автобуса. Первым делом начали выгружать ящики с курами. — Куда вы теперь, если это не секрет? — У меня есть одно срочное дело, его нужно сделать немедленно. А после — не знаю. А вы?


Она выглядела разочарованной. — Ладно, не хотите говорить — не надо. Вы же не заставляли меня вываливать все мои проблемы вам на колени. У вас хватит денег, чтобы показать ногу врачу? Я могла бы помочь, если... — Я справлюсь. Но всё равно спасибо. Поверьте, если бы мне не нужно было бежать, я бы пригласил вас на ужин. В качестве компенсации за ваше удобное плечо.


Линда хихикнула: — Ой, забудьте. Может, когда-нибудь я заявлюсь и потребую свой ужин. Кто знает. Мне тоже пора за работу. Попробую поймать попутку на одном из частных самолетов компании «Юнайтед Фрут», которые летают отсюда в Боготу. Иногда они соглашаются подбросить, если выглядишь достаточно милой или беспомощной. — У вас с этим проблем не будет. — С чем — с тем, чтобы выглядеть милой или беспомощной? Впрочем, не отвечайте. Скажете в другой раз. — Она вскинула огромную сумку на плечо и протиснулась в узкий проход. Кур уже выгрузили, и большинство пассажиров разошлись. — Ну, счастливо, — сказала она и пошла прочь, немного пошатываясь под весом сумки. — Удачи.


Американского консула в Санта-Марте, Колумбия, не оказалось на месте — в его офисе в трехэтажном здании в новой части города. Вместо него меня встретила его секретарша — деловитая женщина средних лет, которая заявила, что мне нужно записаться на прием. Слишком деловитая для собственного блага. Полагаю, в её глазах я выглядел как опустившийся бродяга из тех, что вечно ошиваются у американских посольств по всему миру, ожидая, что дядя Сэм вытащит их из беды и даст денег. Она сказала, что придется подождать несколько дней.


Я вытащил свой дипломатический паспорт — у него черная обложка, чтобы отличать от зеленых или синих паспортов обычных граждан — и со злостью шлепнул его на её стол, едва не опрокинув хрустальную вазу с местной орхидеей. Паспорт пережил катастрофу в горах. Моя работа чаще всего далека от дипломатии, но Хоук настаивает, чтобы мы носили такие документы. На второй странице сказано просто: «Владелец находится на службе правительства Соединенных Штатов».


Это её встряхнуло, но не убедило. Возможно, потому, что в жизни я сейчас был еще меньше похож на свое фото, чем обычно. — Это не может подождать? — настаивала она. — Нет, не может. Послушайте, либо вы прямо сейчас берете трубку и вызываете сюда мистера Пендлтона, либо я сам звоню напрямую в посольство в Боготу. Я решу свои дела там и объясню в рапорте, почему мне пришлось это сделать.


Это сработало. Скажите бюрократу слово «рапорт» тоном, не терпящим возражений, и это подействует лучше, чем заряженный пистолет. Не успел я договорить, как её палец уже крутил диск телефона.


Эзра Пендлтон прибыл через двадцать минут. В его кабинете я закодировал отдельные телеграммы для Хоука и для Фредерика Дэя и проследил, как он отправил их по телексу в Боготу. — Могу я сделать для вас что-нибудь еще? — спросил он.


Я рухнул в кресло и шумно выдохнул. Впервые я почувствовал, как на меня навалилось всё сразу — Карла, горы, Фелипе, Порчелли, авиакатастрофа, девчонка в автобусе. Слишком много событий за такой короткий срок, и мало какие из них были приятными. — Две вещи, — медленно произнес я. — Мне нужна хорошая больница. Ничего пафосного, просто место, где знают свое дело, почистят меня и зашьют.


Я не из неженок, но я и не Супермен. Я знаю, какой урон наносит пуля 32-го или 38-го калибра, даже если не задеты жизненно важные органы. Когда я последний раз заглядывал под повязку — еще в поселении метисов, где я купил за доллары флакон антибиотика в порошке — кожа вокруг раны была натянутой и блестящей, а по внутренней стороне ноги уже поползли розовые полосы воспаления. Еще в автобусе я начал бороться с головокружением и жаром.


Пендлтон кивнул. — В городе есть клиника на двадцать коек. Хорошая, построена на американские гранты. Я сам вас туда отвезу. — Отлично. И второе: свяжитесь с кем-нибудь из руководства «Юнайтед Фрут». С кем-то главным. — С кем именно? — нахмурился он. — С кем угодно. Скажите, что правительство США будет признательно, если они подбросят на одном из своих самолетов одну хиппующую девчонку лет двадцати, американку. Она должна быть где-то у них прямо сейчас, пытается выклянчить бесплатный пролет.


Мне было жаль Пендлтона. Он изо всех сил пытался уложить в голове мое внезапное появление в его тихом уголке мира и мои еще более странные просьбы. Но приказы он выполнять умел. — Моя секретарша позвонит им, — сказал он. Мне понравилось, как он пытался скрыть свое раздражение.


В клинике, о которой он говорил, за главного оказался американский врач — пожилой джентльмен с белыми усами, вылитый «сельский доктор» из голливудских фильмов. Он отдавал распоряжения санитарам и монахиням в белых халатах на ужасном испанском с густым миссурийским акцентом. Пока он срезал мою штанину и осматривал корку на ране, он весело болтал, сообщив, что мне придется поваляться в постели недельку, пока меня накачивают пенициллином.


Я знал, что он прав. Нога распухла, инфекция уже добралась до паха. — Максимум три дня, — резко оборвал я его. Он ничего не ответил. Доброе выражение его лица не изменилось ни на миллиметр. Он просто спокойно взял маску с эфиром и плотно, но бережно прижал её к моему лицу.


Два дня спустя я лежал и в сотый раз пересчитывал дырочки в плитке на потолке, делая пятипроцентную скидку на мушиные пятна, когда в дверь тихо постучали. — Pase (Войдите), — устало ответил я, ожидая очередную монахиню со шприцем. Вместо неё вошел Дэвид Хоук с черным атташе-кейсом под мышкой.


— Что, ни фруктов, ни цветов? — поприветствовал я его. — Не для таких симулянтов, как ты, — проворчал он своим фирменным басом. Я парировал притворным вздохом: — Ладно, я понял. Пока я тут «отдыхаю», русские украли все сиденья для унитазов из Пентагона. Что еще нового?


Хоук придвинул плетеный стул к моей кровати, похлопал по карманам своего костюма из ткани «палм-бич», но вовремя вспомнил, что в больницах курить нельзя. — В Вашингтоне сейчас жарко как в аду, — начал он издалека. — Душно. Мог бы хоть открытку прислать. — Он достал из кейса миниатюрный диктофон. — Тут две кассеты по полчаса. Говори кратко и по существу. Одна для Фредерика Дэя, другая для нашего архива. Выкладывай, сынок.


И я выложил. У старика дела всегда на первом месте. Запись для архива AXE заняла полные тридцать минут — это была подробная версия всего произошедшего без цензуры. Другая запись, для федералов из наркоконтроля, включала список имен, факты и цифры, которые я получил от Карлы, а также схему предательства Порчелли с фальшивым героином, в эпицентре которого я оказался. Когда я закончил и Хоук нажал на перемотку, я спросил: — Что думаете, сэр?


— Что я думаю? Ровным счетом ничего. Вся эта возня с наркотиками — не дело AXE, и никогда им не была. А вот то, что решат делать с этой информацией Фред Дэй и его ведомство — это сугубо их личное дело. — Значит ли это, что вы выводите меня из игры? — спросил я. — Отнюдь. Наш первоначальный уговор в силе. У тебя есть полномочия устранить этого человека, Штайера, чтобы он больше не вздумал продавать свои чартерные рейсы кубинцам. — Он сделал паузу и добавил: — Разумеется, если ты вообще сможешь встать с кровати.


— Доктор говорит — десять дней. У вас есть для меня какой-нибудь коварный план или мне продолжать импровизировать, как обычно? Хоук задумчиво побарабанил узловатыми пальцами по прикроватному столику. — Нет, ничего особенного. У тебя карт-бланш. Но есть пара вещей, которые тебе стоит услышать, прежде чем ты начнешь строить планы. Например, разведка докладывает, что тот самый профсоюзный босс Порчелли, о котором ты упоминал, был найден плавающим лицом вниз у сточной трубы в Рио-де-ла-Плата. Следов насилия на теле нет. Местные газеты кричат об убийстве и намекают на политические мотивы.


«Политические, черта с два!» Ну, теоретически это было возможно. Но нет — скорее всего, Штайер пронюхал о двойной игре и поспешил свести счеты. — Когда это случилось? — спросил я. — Два дня назад. Точнее, два дня назад нашли тело. Мы следили за новостями из того региона, ожидая — вернее, опасаясь, — что ты приложил к этому руку.


Это определенно был Штайер. Время как раз подходящее. Хоук встал и подошел к узкому окну, вглядываясь в него так, будто надеялся что-то там увидеть. — В тот же день, позавчера, мы получили кое-что еще. Полный абсурд. Ты не поверишь, Ник. Письмо на твое имя, адресованное на попечение Государственного департамента в Вашингтоне, с копией в американское посольство в Буэнос-Айресе. Оно пришло за пару часов до твоего шифрованного сообщения, так что мы его вскрыли и прочитали. Мы были слегка обеспокоены твоим местонахождением. Надеюсь, ты не против.


Письмо? О чем это старик толкует? Он полез во внутренний карман пиджака и достал тонкий голубой конверт. — На. Читай. Это был единственный лист дорогой тряпичной бумаги, сложенный пополам. Вверху красовалась каллиграфическая надпись: «Й. Л. Штайер». Аккуратный машинописный текст гласил:


Уважаемый мистер Картер!


Если вы живы и читаете это, я полагаю, что вы всё еще заинтересованы в личной встрече. Думаю, к нашей взаимной выгоде будет устроить её как можно скорее, без дальнейших мелодрам с любой из сторон.


Встречу можно организовать, позвонив в офис компании «Santa Cruz Import & Distributing Co.» в Картахене по телефону 610372. Вам следует представиться и запросить обычную деловую встречу.


В случае, если вы не сможете присутствовать лично, я уверен, что ваше доверенное лицо или преемник поймут, как действовать дальше.


Внизу стояла обычная неразборчивая закорючка, характерная для европейских руководителей. Я перечитал письмо еще раз, вытаращив глаза, затем аккуратно сложил его и вернул Хоуку. — Полагаю, сейчас самый подходящий драматический момент, чтобы сказать что-то вроде «Ну и ну, будь я проклят!», так что я этого говорить не буду. Глаза Хоука сузились. — Что ты об этом думаешь?


— Не знаю. Не похоже на ловушку в стиле «заходи в мою гостиную, муха». Слишком очевидно. Похоже, у него на уме какая-то сделка. — Почему сделка? — спросил Хоук. — Он знает, что американские власти охотятся за ним уже давно, но он может годами отбиваться от экстрадиции с помощью армии адвокатов и взяток нужным людям. Он ведь не знает, что у тебя приказ вывести его из игры внесудебными методами, если потребуется.


— «Вывести из игры» — так вы теперь это называете? Босс, вам пора в отпуск подальше от Вашингтона. Нет, этого он знать не может, но догадаться нетрудно. Помните, Порчелли наверняка доложил ему, что я убил как минимум двоих, пока искал девчонку. Если бы вы узнали, что по вашему следу идет кто-то, оставляя трупы направо и налево, вы бы тоже занервничали. Он знает, что я не повестку в суд пришел ему вручать. И он знает даже больше — ведь когда он писал это письмо, он считал, что есть хороший шанс на то, что я буду жив и прочту его. Но как он мог это просчитать? Это единственное, чего Порчелли никак не мог ему сказать.


— Справедливо, — медленно произнес Хоук. — Это весьма интригующий вопрос. Думаю, нам стоит узнать на него ответ прежде, чем с мистером Штайером случится что-то непоправимое, не так ли? — Разумеется, — ответил я. — Я обязательно спрошу его об этом перед тем, как нажму на спуск.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


В кофейне отеля было немноголюдно: несколько американских и местных бизнесменов за центральными столиками и в кабинках. Отель «Хилтон» был совершенно новым, так что кофейня и прилегающий пляж соответствовали мировым стандартам.


Двое из этих респектабельных, трезвого вида мужчин были агентами поддержки AXE. Они были вооружены до зубов, но имели четкие инструкции: не вмешиваться, пока не произойдет нечто из ряда вон выходящее. Я не знал их в лицо, но следил за любым неосторожным движением, которое могло бы их выдать. Если бы я их вычислил, Хоук перевел бы обоих в писари — теория гласит: если это сделал я, значит, сможет и враг. Хоук держит своих людей в тонусе.


Я прихлебывал крепкий черный кофе — один из тех знаменитых колумбийских сортов, которые никогда не идут на экспорт в Америку. Сваренный под давлением пара, а не в перколяторе. Все вели себя естественно: лениво перелистывали газеты, позвякивали чашками — нормальное состояние для половины восьмого утра. Огромное окно рядом со мной выходило на мыс Бока-Гранде, один из двух подходов к гавани Картахены.


Я поднес чашку к губам и замер. В зал вошел Штайер. Он спросил меня у бармена, как я и велел тому, с кем говорил по телефону. Я медленно опустил чашку, пока Штайер шел к моему столику. Он подошел и щелкнул каблуками. Я даже не поднял глаз. — Мистер Ник Картер? — он слегка наклонил голову. — Садитесь.


Я узнал его по фото из досье Дэя, но с одним отличием: лицо его было нездорового, пепельно-серого цвета. Есть такая болезнь пожилого возраста, которая дает подобный оттенок, но я не мог вспомнить её название. Я не спеша размешал сахар в кофе и холодно произнес: — Вы хотели поговорить. Говорите.


— Позвольте начать с извинений за те неприятности, которые доставил вам мой бывший подчиненный в Буэнос-Айресе, — его голос был английским, правильным, но с сильным акцентом. — Я крайне огорчен. Уверяю вас, по этому делу уже приняты меры.


Вы когда-нибудь слышали, как нераскаявшийся нацист выдавливает из себя извинения? Этот тон невозможно описать — его нужно услышать. — Мне уже сообщили, — сказал я, всё еще не глядя на него. — Вы, должно быть, с самого начала подозревали, что Порчелли выкинет что-то эдакое. Скажите только одно: вы вернули настоящий героин? Просто любопытно.


Его бесцветные глаза на секунду расширились. Он откашлялся: — Не вижу, как это относится к нашей ситуации. — Ладно. Тогда скажите, что к ней относится.


Он подпер руками впалую челюсть. На каждой руке по золотому перстню. — Во-первых, я принес кое-что, что хочу вам вернуть. В пакете на стойке регистрации на ваше имя вы найдете пистолет и стилет. Ваши, как я полагаю. Они были найдены в Буэнос-Айресе.


Уго и Вильгельмина. Я был рад их возвращению. К любому оружию нужно привыкнуть, а то, что выдал Хоук на замену, мне не очень нравилось. Но ситуация была безумной. Зачем человеку, знающему, что я пришел его убить, дарить мне мои любимые инструменты для убийства?


Штайер предугадал вопрос: — Считайте это жестом доброй воли. Мистер Картер, я бы хотел, чтобы вы лично организовали мою мирную сдачу правительству Соединенных Штатов. Даю слово, что буду сотрудничать и признаю вину на суде. Мне сообщили, что максимальное наказание за контрабанду наркотиков — двадцать лет и штраф в четверть миллиона долларов. Я готов на это.


Итак, я был прав: в основе всего лежала сделка. Но полная капитуляция? Это не имело смысла. — Не играйте со мной, — зло сказал я, впившись в него взглядом. — Вы сбрасываете карты, отказываетесь от миллионов в Швейцарии и, скорее всего, умрете за решеткой. Очень мило. И чего вы ждете взамен на такую щедрость? — Ничего. Совсем ничего. — Чушь собачья, — отрезал я с отвращением.


— Ничего, — повторил он. — Видите ли, у меня нет выбора. Я совершил ошибку, переоценил свои силы, и теперь на меня давят с двух сторон. С одной стороны — вы и ваше правительство. От законной экстрадиции я мог бы защищаться годами, как делал это раньше. Но теперь появились вы, и, скорее всего, с приказом меня убить. Это меня не сильно беспокоит. Я уже уведомил высокопоставленных друзей в правительстве этой страны, что ожидаю покушения со стороны ЦРУ. Если со мной что-то случится, дипломатический скандал поставит отношения между нашими странами под угрозу. Я не блефую. Я натурализованный гражданин Колумбии.


Минус одна теория. Он меня не боялся. Он просто знал, что за убийство гражданина Колумбии (пусть и бывшего нациста) AXE по головке не погладят. — Вы сказали — с двух сторон, — надавил я. — Кто второй? Он улыбнулся, но в улыбке не было ни капли юмора. — Вам это покажется забавным. Русские. Да, я признаю, что совершил огромную ошибку, позволив им пользоваться моими услугами. Это должна была быть разовая акция. Но они захотели большего. В итоге мне пришлось заявить им, что их деятельность угрожает моим связям в других правительствах.


Я ему верил. Это было в стиле Советов. — И теперь они хотят забрать бизнес себе? Купить ваше дело ценой одной пули? — Они предложили миллион долларов. Но я, как и вы, в это не верю. Русские не вступают в партнерство. — Им проще отправить вас на лед, чем тратить деньги.


Теперь всё стало кристально ясно. Капитуляция перед американцами была логичной: русские киллеры не боятся дипломатических скандалов. — Именно. Самое интересное, что они пришли в ужас, когда я сообщил им, что в Буэнос-Айресе мной интересовался некий Ник Картер. Они много знают о вас, особенно этот человек — Субаров. Они были счастливы услышать, что благодаря предательству Порчелли вы якобы погибли в горах. Субаров лично летал в Аргентину, чтобы разобраться с Порчелли, и узнал эту историю из первых рук. Насколько я знаю, он до сих пор верит в вашу смерть.


— Но вы-то знали правду. Как? — Мои пилоты нашли обломки самолета. У них был приказ забрать тело мисс Санчес. Опросив местных, они узнали, что один выживший спустился к индейцам. Позже тела остальных двоих были найдены и преданы земле.


Его голос был плоским и хриплым, когда он говорил о Карле. Я не хотел начинать эту тему. Не сейчас. Я закурил и быстро прикинул варианты. — Этого мало, — сказал я наконец. — Точнее, это ничто. — Я не понимаю... — Я о вашем предложении. Допустим, мы сохраним вам жизнь в тюрьме. Но у нас и так есть почти вся информация о вашей сети. Зачем американцам возиться с судом и оплачивать ваше содержание в федеральной тюрьме? Дайте мне хоть одну весомую причину.


Он молчал. Причин не было. Я прижал его к стенке. — Вам придется подсластить пирог, — продолжил я. — Мне нужны русские, герр Штайер. У меня старые счеты с товарищем Андреем Александровичем Субаровым. Сдайте их мне, и я обеспечу вам уютную камеру в Ливенворте или Данбери на ваш выбор. Сделайте вид, что принимаете их предложение, и выманите Субарова лично на ваш остров.


Темные глаза Штайера на миг закрылись. Когда они открылись, в них уже ничего не осталось — ни жестокости, ни хитрости. Он был побежден. — Вы жестко ведете дела, мистер Картер. Я сделаю так, как вы скажете.


— Закажите себе кофе, чтобы это выглядело естественно. Нам нужно обсудить детали. Это должна быть ловушка, из которой нет выхода. Сегодня четверг. Назначим на пятницу... нет, суббота лучше.


Следующие полчаса я набрасывал план. Штайер слушал и кивал, но было видно, что его мысли блуждают в прошлом — там, где бриллианты и наркотики текли рекой, а деньги копились сами собой. Ему было плевать на меня и на русских, он просто спасал свою шкуру. В такую искренность я верил.


В конце он снова повторил: «Я сделаю, как вы велите», и вышел из кофейни походкой экс-чемпиона, которого уводят с ринга под крики в честь нового победителя. Возможно, мне следовало пожалеть его, но я не испытывал ничего подобного. Мне нравилось, что он загнан в угол и вынужден рисковать своей жалкой жизнью ради страны, которой он годами гадил.


Нужно было действовать быстро. Первым делом — телефон. Хоук удивился моему звонку: он уже вернулся в Вашингтон и ждал моего личного доклада с финальной главой жизни Штайера. Он не стал оспаривать мое решение сохранить врагу жизнь. — Хорошо, N3, но у нас мало времени, чтобы запустить маховик с этой стороны. — Времени в обрез, — ответил я. — У Дэя есть моя запись уже неделю, он наверняка стянул людей. А флот менее чем в двухстах милях, в Панамском канале.


— Проблема не в этом. Проблема в санкции на проведение подобной операции на чужой территории. В Вашингтоне сейчас все очень нервные. — Я верю в ваш дар убеждения, босс... — Иди к черту, Ник, — бодро ответил он. — И вот еще что: заскочи по пути в Боготу. К твоему приезду наш посол уже будет проинструктирован.


В тот вечер в американском посольстве в Боготе я не завел новых друзей, но получил всё необходимое содействие, хоть и обещанное с большой неохотой. Их работа заключалась в том, чтобы заставить нужных людей в колумбийском правительстве санкционировать контрудар по небольшому кубинскому десанту в заливе Дарьен. Было решено намекнуть на угрозу саботажа на Панамском канале, а имя Штайера — не упоминать. Операция обещала быть чистой, тихой и проведенной с хирургической точностью. Колумбийцы должны были клюнуть. В отличие от некоторых соседей, их нынешнее правительство не питало иллюзий по поводу «дядюшки Фиделя».


Позже тем же вечером такси доставило меня в ультрасовременный аэропорт Боготы «Эльдорадо» как раз к последнему рейсу в Риоачу — прибрежный город, ближайший к островной базе Штайера. Через Хоука я передал Фредерику Дэю, чтобы тот встретил меня там завтра, в пятницу, для подготовки рейда. Город, вероятно, был набит кубинцами, и, возможно, там был сам Субаров, так что нам придется залечь на дно.


До вылета оставалось больше часа, и я побаловал себя двойным мартини в баре аэропорта. У испаноязычных «бар есть бар», никаких там «коктейль-лаунджей», но этот заведение слишком старалось подражать худшим международным образцам: перебор со светлым деревом, красным пластиком и хромом — его тут было больше, чем на заводе «Кадиллак». Впрочем, мартини оказался вполне сносным.


Я направлялся к газетному киоску, присматривая чтиво в полет, когда заметил её. Та же девчонка с пышной шевелюрой из автобуса, с трудом тащившая на плече красный брезентовый вещмешок, набитый всем её нехитрым скарбом. Потребовалось пара секунд, чтобы имя всплыло в памяти. Линда — точно. Она прошла мимо, не удостоив меня взглядом: вероятно, потому, что на этот раз я был чисто выбрит и от меня пахло человеком. Я не искал компании, поэтому позволил ей пройти мимо. Наверное, она уже на пути в США, и, надеюсь, без лишних проблем.


Но так легко отделаться не удалось. Я расплачивался за свежий выпуск Time, когда она подошла сзади, бросила сумку на пол и сказала: — Это же вы, верно? — Это я, — признался я. Я вспомнил, что так и не назвал ей своего имени. — Ого. Я сначала даже не была уверена. Вы выглядите немного иначе, чем в прошлый раз.


В прошлый раз я четыре дня пробыл в плену, пролетел три тысячи миль, выжил в авиакатастрофе, получил пару пуль, убил человека, спустился с гор и чуть не стал жертвой группового изнасилования изголодавшимися по мужчинам индейскими женщинами — черт возьми, конечно, я выглядел иначе! Это было преуменьшение года. — Жизнь полна перемен, — выдал я какую-то банальность.


Минуту она настороженно разглядывала меня: ладно скроенный костюм, черный вязаный галстук и — Боже праведный! — даже чищенные туфли. Я выдал себя с потрохами как полноценный член «истеблишмента». Она уже покусывала нижнюю губу, явно сокрушаясь, что вывалила мне все подробности своих приключений с кокаином. — Как... как дела? — спросила она наконец. — Отлично. Гораздо лучше. Вижу, вы добрались до Боготы. Полагаю, сегодня ваш последний прощальный привет Республике Колумбия? — Да. Рейс Pan Am на Майами в десять двадцать пять, я на нем. — В таком случае, предложение угостить вас ужином всё еще в силе, если вам интересно. — Интересно, но я уже поела. Но если вы угостите меня выпивкой, будем считать, что все долги аннулированы. — Идет. — Я подхватил её мешок. — Сначала засунем это в камеру хранения.


Вернувшись в этот хромированный «мир чудес», я заказал еще мартини, а Линда — ром с колой. — На будущее, — сказал я ей, — здесь это называется «Куба либре».


— Не знала. Хотите, скажу еще кое-что, чего я не знаю? Куда вы летите сегодня? Надеюсь, не в Штаты? — Не секрет. Через сорок пять минут рейс Aviaco на Риоачу. Лечу по делам. — О, какого рода дела? — Просто бизнес-бизнес. — Я не счел нужным выдумывать легенду. — Хм-м, — протянула она. — Интересно, вы тоже были «по делам», когда садились в тот автобус до Санта-Марты? — Вообще-то, да.


Это заставило её задуматься. — Должно быть, у вас интересная работа. — Бывают моменты, как и везде. Но я бы не сказал, что она такая уж интересная. — Пора было менять тему. — Кстати, я удивлен, что вы предложили выпить. Судя по вашим словам в автобусе, я не думал, что легальный стимулятор вроде выпивки вас привлечет. — Ну, вы ошибаетесь, — огрызнулась она. — Почему я не могу выпить, если у меня есть настроение, а вы приглашаете? — Я не обобщаю насчет конфликта поколений. Просто странно видеть несостоявшуюся контрабандистку с такими широкими взглядами. — О... — Она выглядела так, будто надеялась, что я забыл наш разговор. — Полагаю, я контрабандистка, но я не говорила, что я безумная наркоманка с капающей слюной. Или вы так и думаете? Я сама с этим не балуюсь, если вам так важно знать. Пробовала пару раз, было весело. И всё. Это не очень полезно для здоровья.


— Почему? — спросил я. — По многим причинам. Главная — это безумно дорого. Один парень в Беркли продавал унцию за семнадцать сотен долларов, и это после того, как её разбодяжили детским слабительным или витамином B. Это скорее вопрос статуса, только богатые фрики могут себе это позволить. Рок-музыканты, которые хотят показать, сколько у них денег, ну, вы понимаете. — Понятно. Значит, вы в деле только ради денег. Линда отпила из стакана: — Точно. Я же говорила, что хочу оплатить магистратуру. И даже если бы это не было так дорого, всё равно ничего хорошего. От этого нос портится, если нюхать. Я видела, что случилось с моим другом. — Она снова отпила и посмотрела на мою реакцию.


— Занятно, — сказал я. На самом деле я мало что знал о кокаине, кроме того, что он вне закона и что мне выпала небольшая роль — косвенно помешать его поставкам в Америку, выбив Штайера из игры. — Скажу вам по секрету, — Линда заговорщически прищурилась. — На мгновение я даже подумала, что вы «нарко» — правительственный агент. Решила, что я сошла с ума, болтая с вами в автобусе, но мне не с кем было поговорить с тех пор, как мой парень смылся, а вы выглядели таким безобидным, ну, как обычный... — Бомж, — подсказал я. Я рассмеялся. — А сейчас? — Сейчас не думаю. Во-первых, вы слишком умный. И не похожи на копа. Коп со временем становится похож на копа, кем бы он ни был. Вы не похожи. Но и на библиотекаря тоже. Впрочем, не мое дело, да?


Я пожал плечами и допил мартини. — Прежде чем вы уйдете, я расскажу вам остаток истории. Вы слышали первую часть, послушайте и вторую. У неё счастливый конец. Когда я добралась до Боготы — это было очень легко, кстати, — я подумала, что будет обидно возвращаться домой с пустыми руками. Совсем ни с чем. Ни кокса, ни парня. Поэтому я написала подруге в Беркли, объяснила ситуацию, и она перевела тысячу долларов из своих сбережений. Я купила чуть больше семисот граммов. Мы поделим прибыль пополам, и это точно лучше, чем ничего. — Звучит неплохо. Полагаю, у вас есть план, как пройти таможню?


Она нахмурилась. — Нет, не совсем план. Моя теория такова: если тебя суждено поймать — тебя поймают, всё дело в карме. Глупо звучит, но я решила рискнуть. Большая часть спрятана внутри полой керамической фигурки, которую я купила как сувенир. Остальное — крошечная часть, которая не влезла — я приклею пластырем к телу. Надеюсь, они не будут слишком тщательно досматривать. — А где кокаин? Уже упакован? Я бы и не заметил, если бы вы не сказали. — Пока нет, — серьезно ответила она. — Сейчас всё это спрятано в камере хранения. Не хотела таскать это в багаже, пока жду — в этой стране это тоже незаконно. Перед самой регистрацией я всё подготовлю. Скажите честно, как думаете, сработает? — Не знаю. Ради вашего блага надеюсь, что да.


Это было почти правдой. Перехват контрабанды — дело случая, и ей могло повезти. А могло и нет. У таможенников наметан глаз на «сувениры», они чувствуют вес вещей. На одном оптимизме в такие игры не играют. Я взглянул на часы. — Мой рейс через несколько минут, так что пора прощаться. Помочь донести мешок?


Линда просияла: — Было бы здорово. Поможете дотащить до женского туалета. Мне всё равно нужно сначала забрать мешок, потому что ключ от второй ячейки внутри него.


Ряды камер хранения стояли группами в углах зала. Я повел её через толпу к секции у двойных дверей международного зала вылета. Перед баром я помог ей засунуть тяжелую сумку в последнюю свободную ячейку на уровне глаз. Линда достала ключ из заднего кармана и протянула мне. — Другая ячейка на другом конце, у стойки аренды машин. Номер тридцать три, — сказала она. Я повернул ключ, услышал звон монет в приемнике, и дверца открылась. — Прошу, — сказал я, протягивая руку внутрь.


Я вытянул мешок наполовину, а затем толкнул его обратно. — Что-то не так? — спросила моя юная сообщница. — Ничего. Брезент зацепился за защелку, может порваться. Я несколько секунд возился внутри, смял брезент в кулаке, а затем вытянул мешок целиком, закинув на плечо. Поставил его на отполированный пол. — Ой, спасибо. Так, мне нужен ключ. — Она перевернула сумку молнией вверх и расстегнула виниловый карман, засунув туда пальцы. Я наблюдал, как её пальцы шарят внутри, а выражение лица сменяется с удивления на ужас, а затем — на пустоту. Она быстро перевернула сумку и проверила карман с другой стороны. — Его нет! — взвизгнула она. — Ключа нет! — Да ну? — сказал я. — Дай-ка я попробую. — Я пошарил там так же, как она, а потом выпрямился: — Ты уверена, что положила его именно туда? Её голос стал паническим: — О Боже! Куда делась эта чертова штука? Это просто невозможно!


В уголках её карих глаз начали скапливаться слезы. — Это какое-то безумие! — выдавила она. — Эй, успокойся. Вспомни, где ты могла его выронить. — Бесполезно. Я не знаю, как это могло случиться, и уж тем более — где! — Может, когда ты ставила сумку у газетного киоска, чтобы поговорить со мной? Она зло покачала головой: — Это просто катастрофа.


Я замолчал. Линда села на скамью в зале ожидания, сцепив руки и уставившись в пол. Наконец она подняла на меня глаза — в них был вопрос. Вопрос или мольба. — Ну, смотри, — сказал я. — Есть только один выход. Иди в центральный пункт обслуживания и заяви о потере ключа. Они придут и откроют ячейку. Ты даже помнишь номер. Такое случается постоянно. — Ни за что. Я как раз об этом подумала. Мне придется опознать содержимое пакета, прежде чем они мне его отдадут — вдруг я краду чужие грязные вещи. Им придется вскрыть пакет, чтобы убедиться. — Ну и опознаешь свою сувенирную фигурку. Делов-то. — Нет. Не «делов-то». Помнишь, я говорила, что часть не влезла в фигурку? Около двухсот граммов. Они в маленьком пластиковом пакете внутри свертка, вместе с рулоном медицинского пластыря, который я собиралась использовать... Понимаешь? — Да, пожалуй, ты права, — задумчиво произнес я. — Ну и паршивое же везение...


Всё то время, пока мы пили и болтали, громкоговорители в терминале бормотали на испанском и английском об отправлениях и задержках. И тут я расслышал сквозь шум: «Риоача, Кюрасао, Порт-оф-Спейн». Я положил руку Линде на плечо и мягко сказал: — Не хочется быть гадом, но это мой рейс объявляют. Я даже не знаю, что сказать...


Она подняла глаза и храбро попыталась улыбнуться. — Всё в порядке. Вам нужно лететь, я понимаю. Не беспокойтесь обо мне. У меня есть билет — он в кошельке, внутри мешка, — и немного денег. Вы не гад. Вы очень милый. Со мной всё будет хорошо. — Уверена? — Уверена. Наверное, к этому просто нужно привыкнуть.


Так я её и оставил — одиноко сидящей в пустом ряду кресел. Она слабо помахала мне рукой на прощание. Я оглянулся лишь раз, а затем ускорил шаг, как любой, кто боится опоздать на самолет.


«Она перебьет это», — твердил я себе, занимая очередь за полдюжиной усталых бизнесменов с газетами под мышками и портфелями в руках. По сути, она потеряла лишь тысячу долларов, которую со временем придется отдать, и лишилась «перспективного» старта преступной карьеры, который мог бы упрятать её за решетку уже утром, когда самолет приземлится в Майами. Зато, возможно, в процессе она усвоила урок: не стоит играть с огнем. Не такая уж высокая цена, если подумать.


У подножия короткой лестницы, ведущей на летное поле к микроавтобусу, висела табличка на испанском: «КУРИТЬ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЭТОЙ ТОЧКИ ЗАПРЕЩЕНО», а под ней стояла высокая металлическая пепельница.


Маленький ключ с пластиковой головкой звякнул о стенки, когда я, не останавливаясь, бросил его в прорезь.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Всё было готово. Ловушка была герметичной и с очень острыми зубами. Теперь мне оставалось только захлопнуть её, поймав русских, и убраться к чертям.


Риоача была тем, что путеводители называют «сонным городишком»: около двадцати тысяч душ, настоящая испанская колониальная архитектура (сильно отличающаяся от калифорнийских подделок) и больше шарма, чем у Шарля Буайе. Иными словами — экономически застойное захолустье, едва выживающее за счет плетения корзин и добычи жемчуга. Фредерик Дэй встретил меня там в захудалом пансионе — рабочем общежитии, которым заправляла старушка с дочерью. Мы щедро заплатили им за молчание о нашем странном присутствии и еще более странных делах.


Всю пятницу шеф наркоконтроля не отходил от телефона, пока его агенты докладывали из Боготы, Кали и Попаяна. За каждым из ключевых помощников Штайера было установлено круглосуточное наблюдение. Это была чистая слежка: у нас не было ни ордеров, ни полномочий на их арест, и, строго говоря, нам не следовало их беспокоить. Но в международном протоколе нет ни слова о том, что мы не можем присматривать за ними, если нам того хочется. К вечеру поступили сообщения, что двое топ-менеджеров, немец и бельгиец, зафрахтовали самолет до Риоачи. Я ожидал, что они направятся прямиком в маленькое островное королевство Штайера, где я и встречу их завтра.


Остров, конечно, был так себе. Я догадывался об этом. Возможно, злые гении времен Жюля Верна могли себе позволить роскошные острова, но при нынешней инфляции жилая недвижимость, окруженная водой со всех сторон, — это не просто дорого, это почти нереально. Дэй рассказал, что остров технически не принадлежит Штайеру — он взял его в аренду на 55 лет у колумбийского правительства под предлогом строительства рыболовного клуба для миллионеров.


На картах он значился как Кайо-Рубио — узкая песчаная коса длиной в три мили и шириной в полмили, идущая параллельно берегу в двух милях от него. В старину он был укреплен против английских буканиров, но форт не спас Риоачу от сожжения сэром Фрэнсисом Дрейком в 1580 году и вскоре был заброшен.


«Час икс» был назначен на одиннадцать вечера субботы. Мои указания Штайеру были предельно точны по времени и туманны во всём остальном. «Сделай так, чтобы Субаров появился не раньше десяти, веди дела как обычно, а остальное предоставь старому доброму американскому ноу-хау».


В субботу около полудня Дэй улетел в Боготу. К тому времени мы всё продумали, и дальше мяч был полностью на моей стороне. Фред (к тому времени мы были на «ты») оставил мне в гавани всё необходимое снаряжение. Вечер пятницы мы закончили двумя бутылками рома и парой партий в джин-рамми.


Пока я сдавал карты, я рассказал ему о Линде и о том, что я с ней сделал, и спросил его профессиональное мнение. Он усмехнулся: — Думаю, ты прав — у неё не было ни единого шанса пройти таможню. Молодая девчонка, путешествующая в одиночку, тип «хиппи», летит прямым рейсом из страны — главного поставщика наркотиков... О, они бы устроили ей вежливый, но очень тщательный досмотр. Поразительно, насколько наивны нынешние дети. — А эта керамическая штуковина могла бы проскочить, если бы её вез кто-то другой, скажем, божий одуванчик — бабуля? Дэй покачал головой: — Тут ты меня поймал. Не для протокола: может быть. Нельзя же обыскивать каждого до трусов, иначе очереди растянутся до Техаса. Но знаешь, кто доставляет нам больше всего проблем? Не одиночки-любители — они, как правило, не блещут умом. Или придумывают «гениальную» идею, не подозревая, что кто-то додумался до этого тридцать лет назад, попался и сел. Например, уловка с «беременной». Или бутылки из-под Кьянти, где на дне полфунта «герыча», а сверху залито вино.


— Настоящая проблема — это когда профи использует наивного любителя. На нашем жаргоне таких называют «мулами». Это может быть кто угодно — та же бабуля, которой предложили кучу денег. Или человек, который даже не знает, что он курьер. Был у нас случай с профессором из колледжа: пять фунтов героина в чемодане. Проститутка, которую он снял в Мехико, подкинула их ему... — Дэй с ностальгией вздохнул. — Никогда не угадаешь, как мы на него вышли. Он так нервничал из-за того, что в чемодане лежит товар, что не смел выпустить его из виду ни на секунду. Когда он приехал в аэропорт, он настоял на том, чтобы самому тащить сумку в терминал, и не подпустил носильщика. Он потел как свинья и постоянно озирался — не следит ли кто. Один из наших агентов оказался там по другому делу, увидел этого немолодого парня, который вел себя так, будто только что ограбил банк, и решил с ним «побеседовать». Мораль такова: любители всегда сами себя выдают.


Я кивнул, думая о Линде. Затем лицо Дэя стало серьезным. — Есть еще кое-что, Ник. Час назад я получил депешу из Вашингтона. Похоже, у некоторых кабинетных чинов задрожали поджилки. Они переживают из-за времени. Сам понимаешь — предвыборный год и всё такое. Они боятся, что если эта заварушка со Штайером и русскими пойдет не так, это будет выглядеть так, будто мы развязали частную войну на чужой территории. Прошел слушок, что они хотят, чтобы мы дали задний ход и решали вопрос через «официальные каналы».


Я посмотрел на него: — Официальные каналы? Ты имеешь в виду адвокатов и десять лет апелляций? — Именно, — подтвердил Дэй. — Но вот в чем загвоздка. Приказ о приостановке операции еще официально не подписан. Он всё еще «на рассмотрении». Звонок принимал Хоук, и он ответил им, что «изучит этот вопрос».

Хоук ни словом не обмолвился об этом новом «политическом» нюансе (предвыборный год в США), хотя у него была масса возможностей. Таков мой босс. Он никогда не отдаст приказ агенту — неважно, насколько высоко этот приказ родился, — если считает, что риск не оправдывает цель. Предвыборный год! Нет, Хоук просто придержал приказ и оставил всё в моих руках, чтобы я играл так, как нужно. А если придет время оправдываться — он возьмет весь удар на себя.


Эта мысль крутилась у меня в голове спустя несколько часов, когда я тащил трехметровую надувную лодку «Зодиак» по пустынному пляжу и сталкивал её в тихую воду. Я мысленно извинился перед стариком Хоуком за все те разы, когда считал его бессердечным и бесчеловечным ублюдком. Часть про «отсутствие достоинств» придется забрать назад. Я опустил мотор мощностью в шесть лошадиных сил, подкачал топливо резиновой грушей. Мотор завелся с первой попытки. Дэй нашел этот безлюдный пляж и подготовил логистику; он был уверен, что шум никто не услышит. Я ему верил.


Бриз окреп, луна скрылась, звезды сияли — миссия наконец началась. Хорошее, острое предчувствие подсказывало: это оно. Финальная схватка. В нескольких десятках ярдов от берега резиновая лодка заплясала на низких волнах прибоя, но дальше пошла ровно и легко, словно по глубокой перине. Ноздри наполнились чистым запахом открытого моря, и я вдыхал его целую минуту, чувствуя прилив сил.


Через полчаса — на десять минут раньше срока — впереди по курсу вырос западный мыс Кайо-Рубио. По мере приближения стали видны пальмы, стоящие за сужающимся треугольником пляжа. Что ж, если уж владеть собственным островом, полагаю, пальмы должны быть его обязательным атрибутом. Это часть имиджа. Но для меня это было плохо. Слишком много открытого пространства, а пальмы — идеальное укрытие для того, кто решит устроить засаду. Если кто-то и поджидал меня там, я не думал, что это будут девушки, танцующие хулу. Моя рука скользнула к плечевой кобуре, освобождая Вильгельмину. Я оставил двигатель работать на нейтрали, проверил магазин, а затем положил пистолет на сиденье между ног.


Но это было именно то место, которое я искал. Карты указывали на отмель прямо под мной; любое судно с осадкой более двух футов было вынуждено обходить её за версту. Удобно и то, что она находилась максимально далеко от небольшой естественной гавани на восточном конце, где обосновался Штайер. Это означало три мили пешего хода. Не было причин ожидать комитета по встрече — если, конечно, Штайер держал свою часть сделки. Но и рисковать причин не было.


Я заглушил мотор и прощупал дно пятифутовым бамбуковым шестом, который был привязан к борту. Воды было по пояс или чуть выше. То, что нужно. Я открутил два болта, державшие мотор, и позволил ему булькнуть в воду. Опустошив карманы, я соскользнул за борт и побрел к берегу, одной рукой таща «Зодиак» за швартовочное кольцо, а в другой держа наготове «Люгер».


Усилия оказались напрасными: пляж был пуст, и никто не высунулся из-за пальм. Вильгельмина вернулась в кобуру, и я обеими руками вытащил лодку на влажный песок к самой кромке леса. Проверка времени: 09:05. У меня как раз хватит времени покрыть три мили, если повезет найти тропу сквозь эти заросли и винтовые пальмы.


Первым делом я достал охотничий нож с широким лезвием и распорол борта резиновой лодки, повредив все три воздушных отсека. Затем вытащил снаряжение, аккуратно упакованное в тридцатифунтовый рюкзак.


Тропа была, но я потерял двадцать минут, блуждая в её поисках. Она начиналась от скалистой лужи с пресной водой и петляла вдоль края мангрового болота, ведя на восток. Я думал, её будет легче найти. Это ведь не остров посреди Тихого океана — Риоача всего в трех милях. И всё же я потерял время, а время этим вечером поджимало всех участников событий.


Проверка времени: 10:54. Пришлось поторопиться, но я успел с запасом в несколько минут. Тропа вывела меня на поляну за левым крылом трехэтажного особняка Штайера, где в скале был вырублен неглубокий резервуар для дождевой воды. Судя по виду, дом был построен на рубеже веков, но строительные леса на верхнем этаже, бочки с цементом и тачки вокруг говорили о том, что работы еще ведутся. Я выключил фонарик и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Пока что дом и его обитатели меня не интересовали. Главной заботой была гавань впереди. Я снова углубился в лес и обогнул особняк, бесшумно двигаясь к воде.


Я нашел удобную точку, расчистил камни и растянулся на животе. Маленький призматический бинокль обшарил периметр гавани. В некотором отдалении от берега из воды, словно гнилые зубы, торчали старые деревянные сваи. Справа, прямо перед домом, был выстроен современный пирс из железобетона. Большую часть места у причала занимал небольшой, но мощный на вид круизный катер — видимо, океанский болид самого Штайера. Рядом были привязаны две лодки с подвесными моторами, а противоположная сторона причала пустовала. Охраны не было видно.


Я мог бы закончить половину дела прямо сейчас, если бы захотел рискнуть. Но времени не хватало. Кубинцы должны были появиться в любую минуту. Мне нужно было дождаться начала вечеринки, а потом действовать.


Через пятнадцать минут к писку москитов, атаковавших мое зачерненное лицо и руки, добавился характерный вой судовых дизелей. В бинокль я увидел красно-белые ходовые огни — судно огибало узкий мыс и резко поворачивало в гавань. Вспыхнул прожектор, ощупывая берег пальцами света.


Двое — нет, трое мужчин вышли из дома и медленно направились к пирсу. Сколько их осталось внутри? Скоро узнаю. Было слишком темно, чтобы рассмотреть их лица.


Но судно было видно отчетливо, и меня ждал сюрприз. Не знаю почему, но я ожидал военный корабль — патрульный катер или охотник за подлодками. Вместо этого мои «голубки» прилетели на пятидесятифутовой роскошной яхте-траулере типа Cheoy Lee гонконгской постройки. На корме вяло свисал панамский флаг. На палубе четверо вооруженных людей, офицер на мостике выкрикивает команды. Даже в бинокль я видел немного, но этого было достаточно. Я точно знал: те штуки, что они прижимали к груди, словно батоны хлеба, — это стандартное вооружение кубинского флота, чешские M61 или русские Стечкины. Я прямо-таки видел их молодые, преждевременно огрубевшие лица в оливково-зеленой полевой форме.


Три фигуры замерли на середине пирса, пассивно ожидая, пока траулер заглушит двигатели и по инерции подойдет к причалу. За борт спешно выбросили кранцы, и четверо на палубе вскинули автоматы на плечи, готовя швартовы.


Когда яхта замерла параллельно катеру Штайера, команда не теряла времени даром. Я насчитал семерых, не считая высокого мужчины без оружия. Одного роста было достаточно для опознания. В архивах AXE он значился как Субаров Андрей Александрович.


Это была не первая наша встреча — скорее, матч-реванш.


Субаров шагнул вперед и церемонно пожал руки встречающим. После короткого разговора все направились к дому. Субаров и еще один мужчина шли впереди, переговариваясь вполголоса, а кубинские штурмовики маршировали следом по двое по узкому бетонному причалу между лодками.


Я подождал, пока за ними закроется дверь и в одном из окон первого этажа зажжется свет. Теперь — самая сложная часть. Сколько человек осталось охранять яхту?


Я видел только одного. Надеюсь, внизу не затаился кто-то еще. В бинокль я следил за ним: он нервно прошелся по палубе пару раз, а затем резко сел на корме, глядя на воду. Я выждал пять минут, надеясь, что он закурит.


Осторожно сняв бинокль и расстегнув кобуру, я положил Вильгельмину на рюкзак рядом с собой. Это нужно было сделать либо тихо, либо никак.


Я ждал, пока ему станет скучно и он пойдет на очередной обход.


Наконец он встал. Очередной ленивый круг завершился долгой паузой у катера Штайера, после чего он вернулся на корму и снова сел — на этот раз на ящик под лебедкой спасательной шлюпки. Я покинул укрытие и в низком пригибе бросился к пирсу. Мои теннисные туфли шуршали по песку так тихо, как я только мог надеяться.


Я пересек пляж и пробежал по всей длине причала, а затем замер перед трапом. Нужно было ждать, пока кубинец встанет. Иначе он почувствует, как сместится центр тяжести судна, когда я ступлю на борт, и мне конец. Мне нужно было использовать его собственное движение.


Минута. Название яхты — Juan Salvador Gaviota. Я запомнил это. Позже будет интересно узнать, через какую подставную фирму её зарегистрировали в Панаме. Две минуты. Кубинец встал, потянулся, поставил ногу на ящик и начал возиться с тяжелым ботинком. В ту секунду, когда лодка качнулась, я быстро вскочил на борт, лишь слегка увеличив крен.


Я пробирался по узкому проходу между каютой и бортом, прижимаясь к иллюминаторам. Моя левая рука крепко сжимала рукоять стилета. План был классическим для коммандос — захват сзади правой рукой за горло и удар лезвием.


Я был в пяти футах от него, когда что-то заставило его резко вскочить и начать оборачиваться.


То, что произошло дальше, заняло меньше времени, чем нужно на описание. Я перебросил Гуго из бесполезной левой руки в правую и метнул его вперед одним молниеносным движением. При этом я полностью потерял равновесие и схватился за кнехт, чтобы не свалиться в воду.


Кубинец уже тянулся к спусковому крючку, когда Гуго вошел ему в горло под углом. Я бросился вперед и подхватил его в свои объятия. Затем я рванул стилет и почувствовал, как горячая кровь хлынула на мою грудь и руки. Умирающие нервные импульсы выдавили из него последний хрип, когда он осел в моих руках.


Я опустил его на палубу, вытащил стилет и вытер его о форму солдата. Это был худощавый темнокожий парень лет восемнадцати-девятнадцати, не больше — обычный призывник. Жаль, что именно ему пришлось умереть. Через секунду я уже забыл о нем.


Вернувшись к тайнику в лесу, я забрал «Люгер» и тяжелый рюкзак. Время, как говорится, было на исходе. Нужно было работать быстро. В любой момент кто-то из дома мог заинтересоваться обстановкой, прийти на смену стражнику или просто захотеть подышать ночным воздухом.


Машинное отделение находилось прямо под главным салоном; оно было на удивление просторным, с доступом через люк на корме. Я нашел выключатель и начал распаковывать «гостинцы». Я достал длинный, похожий на колбасу кусок желтоватой замазки в промасленной бумаге. Это была значительно улучшенная версия пластиковой взрывчатки, которую когда-то использовали алжирские террористы. Более стабильная и с мощным детонационным эффектом.


Охотничьим ножом я нарезал куски примерно по футу длиной и облепил ими крепления дизеля. В самый большой кусок я вставил 60-минутный химический карандаш-детонатор. Будет фейерверк или нет — зависело от изоляции топливных баков. Но через час судно в любом случае будет выведено из строя, со спецэффектами или без.


Катер Штайера был меньше, вокруг двигателей было тесно, но процесс остался тем же с гарантированным результатом. Здесь я использовал 50-минутный детонатор, чтобы обе лодки взлетели примерно в одно время. Я не хотел, чтобы кто-то начал обыскивать катер после взрыва яхты. Приказ дня — брать живыми. Важных персон.


Теперь — последний и самый громоздкий предмет в рюкзаке: передатчик ERIRB с автономным питанием и телескопической антенной. Такая штука есть на большинстве частных яхт, но с небольшой модификацией. Вместо сигнала SOS он передавал в эфир код «X» (тире-точка-точка-тире), как AXE, на расстоянии до шестисот миль. В данном случае мои координаты не имели значения. Моряки, мониторившие эфир, знали, где я. Это был сигнал: «Всё готово, заходите поскорее», означающий, что берег чист, а все пути к отступлению отрезаны.


Ну, почти все. Оставались две лодки с моторами. Запустив передатчик, я занялся ими: вырвал из двигателей всё, что вырывалось, и забросил детали далеко в море.


На этом моя миссия должна была закончиться. Остров был полностью блокирован, и мне оставалось только залечь на дно и ждать прибытия флота с людьми и огневой мощью. Если начнется стрельба — пусть это будет их заботой.


Я напомнил себе, что я не сумасшедший. Любые безумные идеи о том, чтобы в одиночку вступить в бой с дюжиной вооруженных людей, не стоит принимать всерьез. И всё же... не помешает остаться поблизости и понаблюдать за развитием событий. С безопасного расстояния, разумеется. Чисто ради того, чтобы убедиться, что важные господа, с которыми нам предстоит долгая и уютная беседа, не пострадают.


Это не имело абсолютно никакого отношения к сведению старых счетов.


Я поправил рюкзак на плечах, проверил, легко ли выходит «Люгер» из кобуры, и начал бесшумно пробираться сквозь кустарник к ярко освещенным окнам дома.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Позже, если возникнет нужда, я смогу сказать себе, что всё решили строительные леса, которые я видел в задней части дома. Это был слишком большой соблазн, чтобы его игнорировать. Всё крыло было темным и выглядело заброшенным, пугающим. Теперь в нем завелось привидение — в моем лице.


Во всяком случае, подъем на верхний этаж оказался легким, и там был выбор из трех окон для входа. Все они были наспех заколочены рассохшимися планками. Я просунул пальцы под ближайшую доску и выломал её. В обычной ситуации в этот момент я должен был бы почуять неладное. Всё было слишком, слишком просто. Но я знал, что доски прибили для защиты от дождя и насекомых, а не от незваных гостей. Какой смысл иметь собственный частный остров, если тебе приходится беспокоиться о взломщиках?


Комната была окутана тенями, в воздухе висел затхлый запах выветрившихся духов. Света, просачивающегося под дверью, хватало, чтобы я не врезался в мебель. Но, даже не видя многого, я был уверен, что здесь в течение долгого времени жила женщина, и совсем недавно. Возможно, это была её комната — комната Карлы. Она как-то говорила, я не помню точно что именно, о том, что Штайер держал её в отдельной части дома, не желая жить с ней вместе, а просто держа под рукой. Воспоминания начали теснить мои мысли, и я быстро изгнал их в дальний угол сознания.


Дверь, конечно, была заперта снаружи. Никакого сюрприза и никакой большой проблемы. У меня с собой есть маленькая двухзубчатая вещица, по размеру и форме напоминающая кусачки для ногтей, которую я снял с еще теплого тела француза по имени Поль Руссийон году в 67-м или 68-м — впрочем, неважно. Достаточно сказать, что если я когда-нибудь решу уйти из AXE и заняться собственным бизнесом, то с помощью этой штуковины меня ждет многообещающая карьера квартирного вора. Замок поддался через две минуты.


Я приоткрыл дверь на долю дюйма и увидел, что путь свободен. На цыпочках я прошел по пустому коридору до лестницы и снова проверил обстановку. Я начал спускаться очень осторожно, прижимаясь к резным перилам, словно ребенок, который выскользнул из постели, чтобы подсмотреть за взрослыми.


На площадке второго этажа — никого. Я решил спуститься еще на полпролета. Это привело меня ровно на полпролета ближе к просторному фойе с высоким сводом — такие часто встречаются в испанских домах; декоративная прихожая, предназначенная для того, чтобы через неё проходить, а не находиться в ней.


В чеканных медных горшках по всей комнате были расставлены странного вида комнатные растения — что-то вроде переросшего рогоза, достаточно высокого, чтобы Тарзан мог исполнить на нем свой номер, — а остальное пространство занимали антикварные серванты. На трех стенах висели коричневые пейзажи в тяжелых золоченых рамах. Справа от двойных дверей, выходящих наружу, была еще одна комната. Её дверь была удобно оставлена приоткрытой, и в фойе выплескивался яркий свет и звуки голосов.


Я не мог разобрать слова или опознать говорящих, но обрывки диалога, которые я улавливал, казались полными гнева и раздражения.


Я снова сверился с часами. Двадцать пять минут до «большого бума». Тем временем я хотел услышать как можно больше из этого разговора.


Я бесшумно преодолел оставшийся путь вниз и спрятался за одним из огромных папоротников в горшке. Вильгельмина была крепко зажата в руке на всякий случай.


— ...Но вы не реалистичны, герр Штайер. Неужели вы этого не видите? — Прошло два года с тех пор, как я в последний раз слышал мягкий баритон Алексея Субарова, произносящий английские слова с жесткой точностью.


Голос Штайера ответил сухим, усталым хрипом: — Но ваша информация неверна, — протестовал он. — Говорю вам, оба этих самолета принадлежат человеку в Пасто. Они были зафрахтованы мной лишь один раз, когда у меня не было других свободных машин. Вы можете это проверить. Вы думаете, я пытаюсь что-то скрыть от вас? Они не мои, они никогда не были моими!


Субаров хмыкнул. — Хорошо. Я приму это как допущение. Позже проверим.


Деловые разговоры. Я знал, что Штайер ломает комедию, которая уже выдыхалась. Не ради меня, ради себя самого. Ему нужно было делать вид, что он торгуется, — хотя уже не имело ни малейшего значения, кто и на что согласен. Он тянул время. Я только надеялся, что нервы его не подведут. Он еще ничего не знал. Не знал наверняка, что я на острове, и не знал, какой сюрприз я для них приготовил.


Штайер начал было что-то говорить, но в этот момент возбужденный голос выкрикнул по-испански: — Тениенте! Посмотрите на это!


Внутри послышалась возня, за которой последовал набор отборных испанских ругательств. Что происходит?


— Что это за игры, Штайер? — Голос русского был холодным и ясным.


У меня в животе возникло такое чувство, будто кишки завязываются в узлы. Окно в комнате давало им беспрепятственный вид на гавань. Нет, не может быть. Не сейчас, не бежать же впереди паровоза вот так!


— Ваши друзья, а, Штайер?


Я догадался, что будет дальше, и припустил вверх по лестнице, скрывшись из виду за долю секунды до того, как они все высыпали в фойе и распахнули тяжелые двойные двери.


— Десантное судно, — задыхаясь, доложил один из кубинцев. Именно этого я и боялся. — Похоже, человек шестьдесят или больше. — Кто? — Янки, сэр.


Кто-то начал выкрикивать приказы на быстром испанском. В любую секунду ад готов был разверзнуться. Морпехи или флот, или кто бы там ни был, игнорировали приказы и шли на сближение раньше графика. Они должны были оставаться вне поля зрения, пока обе яхты не взлетят. Взрыв был их сигналом. Теперь всё было испорчено. Я не знал, сколько смогу спасти из этого месива. Свою жизнь, если повезет.


Заместитель кубинца бормотал сквозь зубы: — Этот, он знал...


Я дюйм за дюймом спускался по лестнице, Вильгельмина парила над мизансценой из разъяренных мужчин и нацелилась на высокую, долговязую фигуру в кремовом костюме с такими же пепельно-светлыми волосами.


— Да, — задумчиво сказал Субаров. В его руке был пистолет, «Люгер», как и у меня, и он был направлен на дрожащего, забившегося в угол старика, который мечтал лишь о том, чтобы провести остаток жизни в американской тюрьме. — Он знает, это точно...


— Субаров! — Мой голос прозвучал как выстрел, и всё движение внезапно замерло. — Не двигаться и не оборачиваться!


На пару секунд, пока до них доходило осознание происходящего, я получил именно то, что хотел — восемь абсолютно неподвижных вооруженных мужчин. Половина из них была вооружена, во всяком случае. Кроме Субарова и Штайера там были еще двое в штатском — видимо, подручные Штайера. Остальные кубинцы уже были снаружи, занимая позиции на плацдарме.


Это был зыбкий блеф. Пристрелить Субарова — это последнее, что я хотел или намеревался сделать. Но я не мог позволить ему это узнать. Штайер выдохнул с длинным, тонким свистом облегчения. Я не мог держать их так вечно. Половина группы могла отчетливо видеть меня и, должно быть, уже занималась ментальной арифметикой, складывая восемь противников против одного меня. Картина дрогнула и зашевелилась.


Вильгельмина дернулась на два градуса влево и плюнула. Приземистый бородатый кубинский лейтенант рухнул на пол, стоная и корчась. Через секунду ствол снова был нацелен на Субарова. Один из способов доходчиво объяснить свою позицию.


Толстый кубинец на мозаичном полу, который играл Костелло при «Эбботте»-русском — и поверьте, сходство было налицо, — отчаянно забился и еще минуту проклинал, молился или рыдал, я не мог разобрать. Казалось, мы все ждали, пока он умрет, прежде чем переходить к следующему акту. Никто не двигался. Я воспользовался этим и спустился до конца лестницы, занимая более удобную позицию для прикрытия.


Субаров начал медленно оборачиваться, и я ничего не мог сделать, чтобы остановить его. Невыразительное славянское лицо уставилось в мое, исказившись от эмоции, которую я даже не попытаюсь угадать, и его губы беззвучно, почти незаметно произнесли мое имя.


Конечно. Он думал, что я погиб в авиакатастрофе, которую Порселл подстроил в Сьерре.


— Не верь всему, что пишут в газетах, Алексей, — тихо сказал я. — Брось пушку на пол.


Это не сработает. Я знал это, даже когда говорил. Теперь уже я тянул время, ожидая, когда «наши» ворвутся с песней «Якоря на борт» (Anchors Aweigh). «Помни Аламо. Помни Нормандию. Помни Иводзиму». Боже мой, им бы хоть свои приказы помнить! Кто вытащит меня из этой заварушки?


С берега доносились редкие выстрелы, но они не звучали серьезно. Вероятно, лодка была еще недостаточно близко. Кубинцы просто постреливали по мере её приближения.


Губы Субарова были упрямо сжаты. Он не выпускал пистолет. Всё мое внимание было приковано к нему — человеку, которого я должен был постараться не убивать. Никому из оставшихся кубинцев не выдали короткоствол, а их M61 висели на плечах. Беспокоиться стоило о русском. И он был готов длить это мексиканское противостояние до тех пор, пока...


Пока что-то не случится, и это случилось в тот самый момент. Двойные двери распахнулись, и в проеме замер кубинский капрал, на мгновение лишившийся дара речи от представшей перед ним сцены. Этой заминки Субарову хватило, чтобы сделать первый выстрел. Пуля свистнула над моим левым плечом, когда я резко дернулся в сторону и, извернувшись, выстрелил в ответ в падении, пытаясь попасть ему в руку с пистолетом.


Я не знал, попал ли я. Когда я поднял голову, он уже скрылся за дверью, кубинцы срывали с плеч свои автоматы, и эта комната вот-вот должна была превратиться в поле боя. Раздался резкий щелчок «Люгера», и на лбу кубинца в дверях расцвел красный цветок крови. Не знаю, понял ли он когда-нибудь, что происходит, но он вошел со своим пистолетом-пулеметом в небрежной, но бдительной готовности, пока его товарищи еще возились со своими, и он должен был уйти первым. Я выдал еще два выстрела, и еще двое кубинцев рухнули на пол почти одновременно; один из них закружился, и рефлекторная судорога выпустила трескучую очередь, которая обрушила град штукатурки с высокого потолка, прежде чем он испустил дух.


На этом мое везение должно было закончиться. Пока Вильгельмина «тявкала» по моим трем мишеням, у двух оставшихся кубинцев как раз хватило времени вскинуть свои «машинки» и приготовиться окатить меня яростным свинцовым дождем. У меня не было времени что-либо предпринять и не было практически никакого укрытия. Всё, что я мог сделать — это изобразить Невероятного Уменьшающегося Человека, вжимаясь как можно плотнее за открытую балюстраду.


Два выстрела. Я их не услышал, потому что в тот момент сам палил из Вильгельмины. Когда я вытянул голову, то увидел, как двое кубинцев рухнули ниц из своей позиции на коленях и повалились на свои автоматы.


Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать это — секунды, которые я не мог позволить себе терять. Тонкая струйка дыма поднималась от «Беретты» 25-го калибра в руке одного из подручных Штайера. Смуглый, плотный человек, изысканно одетый, средних лет, с блестящими черными волосами, зачесанными прямо назад. Я совсем забыл о Штайере и двух его дружках. Теперь, похоже, я нашел неожиданного союзника. Или нет? Полагаю, я просто был не в том настроении, чтобы доверять.


— Ладно, брось это! — крикнул я ему. — Да, ты! Огромное спасибо, но просто брось пушку на пол. Прямо сейчас! Молодец.


Он выглядел озадаченным моей неблагодарностью, но сделал, как велели. Я рванул к двери и на ходу, не останавливаясь, пнул «Беретту» перед собой. Она проскользила по гладким каменным плитам и улетела в кусты. Позже у меня будет шанс разобраться, кто на чьей стороне и почему; сейчас на это не было времени, и я ничего не принимал на веру.


Я бежал так, словно от этого зависела моя собственная жизнь, а не жизнь ускользающего русского. Препятствия, которых я втайне ожидал, на пути не возникли. Кубинцы, отправленные защищать плацдарм, поджали хвосты, исчезли за домом и растворились в джунглях.


Неудивительно. Всё еще далеко от берега, взбивая широкую пенистую струю, массивная десантная баржа тяжело и безмолвно прокладывала путь через гавань со всей тупой неизбежностью Судьбы. Раньше я не осознавал, что они всё еще держат в строю эти «сигарные ящики» времен Второй мировой. Войны теперь редко ведутся таким образом. Возможно, это часть имиджа морской пехоты.


Я был уже почти у пристани и видел высокую фигуру на борту «Гавиоты»: он бегал по палубе, перерубая швартовы топором на длинной ручке.


Я крикнул ему: — Субаров! Уходи оттуда, человек! Лодка заминирована! Заминирована! Она сейчас взлетит на воздух!


Он замер, но лишь на несколько секунд; затем с удвоенной силой принялся освобождать лодку. Он не поверил. Я не знал, вооружена ли десантная баржа, и он тоже не знал, но яЯ видел, что он надеялся завести двигатели в ближайшие несколько минут и успеть проскочить за изгиб гавани.


Сделав глубокий вдох, я пробежал оставшееся расстояние по бетонному причалу. Субаров уже был в ходовой рубке, открывая заслонки и готовясь к отплытию. Когда я ступил на трап, я почувствовал вибрацию — генератор «Гавиоты» взвыл, и ему ответил низкий рокот дизелей.


Я вскарабкался по пяти металлическим ступеням на мостик. Перемахнув через ограждение, я увидел, что Субаров отвернулся от пульта управления, чтобы схватить топор, которым он рубил швартовы. Я не стал размышлять об иронии момента. Как только я оказался на палубе и вскочил на ноги, он бросился на меня, замахнувшись топором.


Я пригнулся и бросился на него, словно снаряд, меля точно в живот. Мы рухнули вместе, и инерция замаха отбросила топор в сторону — он с грохотом улетел куда-то на бак. Субаров был профи и знал все трюки. Он уперся коленями мне в грудь, чтобы разорвать захват, и с силой отбросил меня назад, приложив об обшивку из стеклопластика.


Учитывая наш опыт, неудивительно, что мы вскочили на ноги одновременно, но я был быстрее с продолжением. Мой кулак выстрелил ему в челюсть; он блокировал удар локтем, чего я и добивался. Я всадил колено ему в пах, словно поршень. Когда он согнулся, я отступил на шаг и яростно ударил его ногой, впечатав в борт кокпита. Прежде чем он успел упасть, я нырнул ему в ноги, схватил за пятки и ловко перебросил через борт на кормовую палубу, что была пятью футами ниже.


Не знаю, чем он приложился, скорее всего — головой. В любом случае, к тому моменту, когда я спрыгнул следом, схватил его под мышки и перевалил за борт в воду, в нем не осталось ни капли желания драться. Еще секунда — и я тоже был в воде.


Субаров барахтался. Видимо, шок от падения в воду привел его в чувство. Я схватил его за светлые волосы, дернул и подержал под водой немного. После этого он стал тихим, как младенец. Прижав русского левой рукой, как спасатель Красного Креста, я начал интенсивно работать ногами, пытаясь увеличить расстояние между нами и лодкой. Полуплывя, полубарахтаясь в глубокой, отдающей тиной воде, я молился, чтобы берег оказался там же, где я его оставил.


Моя голова была под водой, когда раздался первый взрыв. Я едва успел вынырнуть, чтобы спасти барабанные перепонки, как меня настигла ударная волна, подняв на гребне миниатюрного цунами. Меня тряхнуло, как кончик хлыста. Следующее, что я помню — я продирался сквозь острые камни, обдирая ребра. Я слышал, как сработала вторая бомба на катере Штайера, но здесь, на мелководье, она уже не могла причинить мне вреда. Извернувшись под немыслимым углом, я увидел, что оба судна пылают, словно факелы, отбрасывая оранжевый отблеск на черную рябь моря. Повсюду вокруг слышался всплеск падающих обломков.


Цепляясь коленями и локтями, я пополз по камням к суше. Я не смог преодолеть последние шесть или восемь футов. Силы кончились. Я ткнулся головой в выступающий камень, скользкий от водорослей, и замер. Тяжело дыша и отплевываясь водой, я только тогда вспомнил о своем невольном пассажире и подумал: со мной ли он еще? Боюсь, я уделял ему не так много внимания, как следовало бы.


Он был со мной. Я всё еще сжимал его рукой, сам того не осознавая. Жив он или мертв — я сказать не мог. Что ж, раз уж я начал играть в спасателя, похоже, придется заканчивать процедуру искусственным дыханием «рот в рот» и надеяться на лучшее.


Где-то в моих заложенных водой ушах смутно отозвались голоса — они доносились издалека, со стороны горящих лодок. Зрение сфокусировалось, и я увидел, что десантная баржа наконец-то причалила. В мерцающем свете пожара она казалась выброшенным на берег китом. Люди высыпали на берег по аппарели и разбегались к большому дому двойками и тройками, падая на землю каждые десять ярдов, а затем продвигаясь ближе.


Я застонал и снова закрыл глаза. «Это нереально», — подумал я. «Это "Ночной сеанс", в главных ролях Джон Уэйн, Оди Мерфи и Ник Картер».


У меня не было сил объяснять им, что стрелять в ответ уже некому, кроме разве что пары кубинцев на другом конце островка; что вечеринка окончена и все разошлись по домам. Пусть сами разбираются, если смогут не перестрелять друг друга в процессе.


Звук тяжелых сапог, шлепающих по воде, привел меня в чувство. Луч замаскированного фонаря ударил прямо в глаза, задержавшись секунд на тридцать. Затем он упал на безжизненную фигуру, лежащую лицом в воде рядом со мной.


— Вы Картер? Вы в порядке? — Голос был чистым техасским и звучал бодро.


Я немного приподнял голову, щурясь, и выдавил: — Убери этот чертов свет мне из глаз! — Слушаюсь, сэр. А этот сукин сын и есть тот, кого мы должны доставить Дяде?


Мне удалось приподняться на одном локте. — Ублюдки, — сказал я, выплевывая воду. — Тупые ублюдки. Почему вы не могли подождать?


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Хоук закончил пролистывать толстую стопку отпечатанных страниц, затем постучал краем пачки по столу, чтобы выровнять листы, после чего вернул скрепку на место и положил их обратно в папку. Он вписал свои инициалы в проштампованный квадрат на обложке и поднял на меня взгляд.


— Ну что ж, Ник, так ли необходимо было столь сурово обходиться с нашими друзьями из военного ведомства? Они старались, как могли, знаешь ли. Похоже, ты изрядно задел их чувства.


— Да, сэр, — ответил я. — Их чувства, сэр.


Хоук взял наполовину выкуренную сигару из почти полной пепельницы и поднес её к глазам, перекатывая между большим и указательным пальцами, подвергая её тщательному осмотру. Не знаю, почему он всегда так делает. Может быть, когда-то давно кто-то подарил ему сигару с сюрпризом.


— Знаешь, — сказал он наконец, — такие вещи случаются. К сожалению, но случаются. Я помню, во время войны... нет, пропустим это. Я лишь хочу сказать, что тебе не стоит принимать это так близко к сердцу. Это была естественная ошибка. Когда люди из Пентагона передавали приказы начальнику операций в зоне Канала, та часть, что касалась времени, каким-то образом потерялась. Там просто образовалась дыра, но её не заметили. Их человек в Панаме решил, что от него хотят, чтобы он действовал по собственному усмотрению. И он решил — вполне логично — полный вперед, как только они получат твой сигнал. В любом случае, будет назначено служебное расследование. Лучшие планы мышей и людей всегда... всегда...


— Идут прахом, сэр.


— Благодарю тебя. А теперь, пожалуйста, прекращай это. Всё кончено и сделано. Я знаю, что ты взбешен. Что до меня, то я слишком долго вращаюсь в Вашингтоне. Не всегда можно ожидать того уровня компетентности и инициативы, который я пытаюсь выжать из этого ведомства, от... э-э... других ведомств. Со временем учишься с этим жить. Так что завязывай.


Тут я не смог удержаться от ухмылки. Он был прав, конечно. Именно так всё и было. Я просто хотел убедиться, что мое официальное недовольство занесено в протокол. Я сказал:


— Тогда, если говорить не для протокола, я полагаю, что кто-то в Пентагоне получает по шапке за потерю Штайера, а не мы и не Фред Дэй.


— Не для протокола — можешь быть чертовски уверен, что так оно и есть.


Хоук откашлялся и повернулся в кресле к большому окну, выходящему на Дюпон-Серкл и дальше, в сторону Мэриленда. Я так и не узнал, как старику удалось заполучить для себя лучший кабинет во всем Вашингтоне.


— Не велика потеря для кого бы то ни было, кроме политиков. И Фред Дэй сказал мне, что ему немного жаль, что он так и не встретился с этим старым стервятником лицом к лицу. Ты же знаешь, как это бывает. После того как соберешь на свою цель толстое досье, внесешь туда каждую мелочь, через какое-то время начинаешь чувствовать, будто знаешь этого человека. И тебе до смерти хочется увидеть, совпадает ли созданный в твоем воображении образ с оригиналом.


— Я понимаю, о чем вы, — сказал я. — Что-нибудь еще от наркоконтроля?


— Фред сказал, что если я когда-нибудь устану от тебя здесь, ты можешь зайти к нему по поводу работы. Он также сказал, что ты — единственный человек из всех, кого он знал, кто опустился бы до подтасовки колоды в джин-рамми. И, похоже, у него есть сомнения в том, насколько сильно ты на самом деле пытался сохранить Штайеру жизнь.


— Вот как, значит.


— О да. Не то чтобы для него это было чем-то из ряда вон выходящим. По его мнению, ты точил зуб на Штайера с самого начала. И не собирался выпускать его живым. Из-за той девушки — как её звали? Той, что погибла в горах. Дэй читает что-то подобное между строк твоего отчета.


— Обычно я включаю в отчеты все важные факты.


— Да, — сказал Хоук. — Именно это я ему и ответил. Но ты должен признать, что смерть Штайера наступила несколько странно, учитывая обстоятельства.


Обстоятельства и впрямь были довольно странными. Я даже не знал, что он мертв, пока не схватили последнего кубинца, а нас с Субаровым не доставили на десантную баржу, которая взяла курс прямо на Пенсаколу после встречи с кораблем-маткой. Сначала я не поверил. Когда я видел его в последний раз, там, в доме, прямо перед тем как броситься за Субаровым, он был жив и здоров.


Затем мне показали тело, и я поверил. А когда я услышал всю историю, мне едва не захотелось рассмеяться. Штайер погиб из-за своей собственной финальной ошибки — из-за того, что не сказал правду двум своим деловым партнерам, которые были с ним в ту ночь. Одним из них был тот смуглый человек с «Береттой», который спас мне жизнь. Это был корсиканец по имени Огюст Ришар, и он подумал, что Штайер на самом деле продает их русским. Ради денег. Люди его круга относятся к предательству очень серьезно. Как только я ушел, он, очевидно, сумел найти «Беретту», которую я отшвырнул, прижал Штайера к стене и застрелил его...


Я достал сигарету, закурил и сказал:


— Передайте Дэю — почему бы и нет? — что если он считает, будто я проявил неосторожность, оставив ту «Беретту» поблизости (намеренно или нет), подыграв Судьбе, то ему стоит помнить об одном: в той комнате было четверо или пятеро мертвых кубинцев, и у всех были автоматы. И у одного — короткоствол, я не разглядел какой именно, потому что он так и не вытащил его из кобуры. А еще был «Люгер», который я выбил из руки Субарова. Там был целый арсенал на выбор, если бы этот корсиканский тип того захотел. То, что я не отобрал у него «Беретту», не имело ни малейшего значения. Я не стал расписывать это в отчете, потому что это очевидно. Если он хочет читать между строк, он должен был увидеть хотя бы это.


— Не злись на него, Ник. Он просто машет кулаками после драки.


— Пусть лучше побеспокоится о том, чтобы собрать всех тех людей, чьи имена я раздобыл для него у Карлы.


— Он занимается этим. Насколько я понимаю, они перекрыли вход в «трубопровод» на американском конце и уже сцапали приличную группу. ФБР тоже в деле. Трудновато заставить другие вовлеченные страны сотрудничать или принимать жесткие меры, но над этим работают.


— Ну, флаг ему в руки. Что насчет Субарова? Удалось что-нибудь из него вытянуть?


Хоук чиркнул толстой старомодной кухонной спичкой о подошву своего ботинка и поднес её к сигаре во рту. Он никогда не пользуется зажигалками и не позволяет никому предлагать прикурить. Видимо, часть ритуала.


— Ах да, твой русский друг. Послушал бы ты, что он говорит о тебе. Он крепкий орешек, но ребята из отдела допросов его раскалывают. Знаешь, то, что ты прижал его для нас, стало действительно неожиданным бонусом. Историям, которые он нам расскажет, не будет конца. Некоторые из них, без сомнения, означают новую работу для тебя. Всему свое время, однако. А пока у тебя есть отпуск. Дай нам знать, куда направишься.


Я покачал головой.


— Думаю, на этот раз я останусь дома и наслажусь старым добрым Нью-Йорком, пока он снова не обанкротился. За это задание я налетался и наездился вдоволь, мне хватит надолго. Идея отправиться куда-либо прямо сейчас самолетом, лодкой, автобусом или даже на метро — а особенно самолетом — меня совершенно не прельщает.


Хоук понимающе кивнул.


— Значит, планов нет, я так понимаю.


— Не совсем. Я думал провести какое-то время на Хадсон-стрит с Крисом Ховардом. Мне всё еще не помешало бы попрактиковаться с саблями, если они еще этим занимаются.


— Не вижу причин, почему бы и нет. Уверен, это пойдет тебе на пользу, — сухо ответил Хоук.

Когда я проходил мимо улыбающейся секретарши...