# Житьё монахов

Светлана Васильевна Клыга

Житьё монахов

Светлана Клыга


***

И жив еще монах,

И молится за нас;

И птицы в окна залетают...

И келья тепла

От жара его сердца.

И жив еще наш бренный мир,

Вспышками Звезды, держащей

Землю на орбите, согреваем...


Размышления монаха

-----

Самое лютое непрощение от лютого одиночества. Ты не одинок, когда чужд для мира, ты одинок, когда чужд для самого себя.

-----

Просить прощенья на коленях -

У Господа иль у людей?

Нету лада в песнопеньях...

Я праведный монах-злодей...

Сущность выгорела в прах -

До угарной черноты.

Сердце бьётся о косяк,

Очи смотрят на кресты.

Ничего уже не жаль,

В китово чрево бы к Ионе...

Ох, тоска моя печаль,

Растворись в Мадонне...

Смотрит в душу томный взгляд -

Хоть чадрой накройся...

Бог твердит: ты виноват,

Вторит черт: не бойся.

Стопы идут под амвон,

Сердце рвется в гору,

А душа стремится вон,

Тело тянет к долу.

Эх, родные письмена -

Черточки, былинки...

В Святцах предков имена,

А в груди - кровинки.

Эх, трава ты Молочай -

Кучные цветочки...

Собирай, не собирай -

Братьей, в одиночку

Все в земельку мы сойдем

Скученные братья...

Лишь осанну допоем

Вышнему распятью...

Ой, вы, травы-косачи -

Братья полевая...

Косы - ваши палачи -

Уж стоят в сарае

Точеные тесаком

Строем наготове...

Мы вас срубим да примнем

На корма корове.

Срубят вас и срубят нас -

Жизнь не пожалеет.

Огонек в дали погас,

Лишь луна алеет.

Ой, вы травушки мои -

Озерные, дольные!

Ежи, мурашки, соловьи -

Твари вы привольные!

Нигде вас думы не гнетут

О насущном хлебушке;

Кров везде вам и приют -

На земле и в небушке...

Не грозит вам рок бедой,

А друзья предательством;

Вы свободны пред молвой

И пред обстоятельством.

Перед совестью своей

Вы чисты, как агнецы.

И глядите на людей,

Взоры не скрываючи.

Мне ж до ваших, до свобод -

Душу век отбеливать.

Ведь внутри живет урод -

До конца исцеливать.

Вы - кто стаей, кто семьёй,

Кто один во норищах...

Человек хоть и такой,

На иной на сборищах...

Там - кто трус, а кто смельчак

Видно, хоть всё смешано.

Твари, и у вас всё так,

Но природой взвешено.

Человек, хоть та же брать,

Да другой парафии:

Все ему бы осуждать,

Да предать анафеме...

И на мысли чудака

Есть устав уж принятый.

Проведенья рука,

Случай, мгле подчиненный,

Все ведет нас до конца,

А с конца - в начало.

Очертанье лица

В небе меркнуть стало...

Вот и солнышко взошло.

А оно не спало.

Все, что было, то прошло -

Началось сначала...

Озарились кирпичи

Монастырских стенок.

Хоть кричи, хоть не кричи -

Братья, жизнь - застенок.

Кланяйся пред кем захошь,

Стой хоть каланчою -

Путь назначенный пройдешь,

Взяв лишь суть с собою...


Кот-послушник


Монах, бродя по дольним скалам,

Из тверди поднятых небес

Святою волей и оскалом

Стихий на божий интерес

И на желанья человека,

Узрел котенка меж камней -

Как он - отшельника от века,

Сначала его детских дней.

Бедняга был, как он, оборван:

В мокром рубище клоков,

Как-будто изнутри надорван

Незримой тяжестью оков...

Комок дрожал, как при распятьи,

Смирясь с насмешками ветров...

И дрогнуло в суконном платье

Монаха сердце от кнутов

Судьбы чужой, но, ставшей ближней...

Как-будто Божия рука

Стегнула бытью неподвижной,

Раскрасив серость дней слегка...

Стариксхватил его под рясу

И согрел теплом нутра;

И, бережно, как калебасу,

Понес в келейку до утра.

И приютился Рыжик к телу,

Как-будто крест судьбы второй.

Не шевелился не по делу;

Ел то же, что вкушал святой.

Нужду справлял свою под рясой

И не мяукал без нужды;

Став драгоценной калебасой,

Наполненной теплом судьбы.

Котенок рос, старик сгибался

Под тяжестью земных забот...

Теперь с унынием сражался

С молитвой светлой рыжий кот.

И было тесным природненье

И плотным, будто бы Сиам

Назначил их на удвоенье

Послушанья, вняв мольбам

Обоих, дать родную душу

В холодной суете мирской,

В отшелье вольном, не обрушив

Гнев за поруганный устой.

Шли годы... Старился и Рыжик:

Скаталась шерсть седым комком;

Услышал он не мало книжек

Из уст монаха обо всем...

О Сотворении, Царстве Божьем,

О первых людях и грехах -

О том,что сами же их множим,

Забыв смиренье и страх...

Но вот, однажды, рано утром

К молитве старец вдруг не встал...

Зияли щели перламутром,

Но темень лилась, как анчар

Из рясника... И мирный сап

Не поднимал уж грудь...

Водою не напоил он брата... Храп

Слух колол... И будто ртуть

Кровь стыла под родимой кожей...

Застыл весь мир внутри кота...

И безобразно-непригожей

Вдруг взвыла жизни немота!..

Монах почил. Его котенок -

Живое чадо средь камней,

Почил в обед, как тот ребенок

На чреве матери своей

Умершей в родах угасает,

От пуповины не отстав...

Как лист бессильно погибает

Что ветер крутит, оторвав

От стебля своего иль ветки...

Пусть рок несет хоть в облака!..

Ведь можно жить в единой клетке,

Но жить нельзя без родника!


***

Мороз сковал уснувший город

Своею цепью ледяной...

Когда-то весел был и молод,

Теперь я свету стал чужой...

Схожу я вниз с горы высокой,

Покрытый дымкою седой...

С нее когда-то с черноокой

Катился от любви хмельной...

Со мной она с горы скатилась

И прямо на руки к тому,

Какому даже и не снилась -

Звездой с небес на грудь ему...

И все из рук моих упало -

Лишь короб с камнем за спиной...

А радость легкая пропала,

Растаяв в дымке за горой.

И я ушел в чужие дали,

В морях я плавал среди скал...

Везде меня овраги ждали,

Куда я камушки бросал...

Не все меня благодарили

За то, что вымостил им путь...

Бывало мне любовь дарили,

Но я не верил уж ничуть...

И я вернулся в край родимый,

И в нем все та же пустота,

Ведь нет нигде души любимой -

И радость праздника не та...

И вот один средь многолюдья

Бреду в безликой пустоте

В свое извечное остудье,

Где все вокруг не то, не те...

Боль свою от всех скрывайте -

Не обнажайте свой нарыв!

Вы сами лишь не предавайте,

В отхожий прыгая обрыв.


(Из сказки Смелый Ваня)

Пятиглавый храм у речки,

Застыв в сгустевшей синеве,

Паря, как бабочка у свечки,

Витал в божественном окне.

Тишь гудела возле храма,

Как с божественной руки

Нотами звенела гамма

Арфой трепетной реки...

В согласованном созвучье

Плыла молитва гимном вдаль,

Пророча нам благополучье,

Набросив на тоску вуаль....

У храма сторожка

По древнему чину,

Как старая кошка,

Дугой выгнув спину,

Встречала всех важно,

Окошком косясь,

И, скрипнув протяжно,

Стрехой била в грязь

В русском поклоне

Мольбой снизойти,

Дорожной истоме

Приют дав в пути.

К сторожке той Ваня

С мольбой подошёл,

И с древним Писаньем

В ней старца нашёл.

"Что ищешь ты, чадо, -

Старик проскрипел. -

Чего тебе надо,

Зачем мой придел

Тревожишь напрасно?" -

Старик хоть суров

Был видом ненастным,

Но добр. И под кров

Ступил мальчик смело,

Надежду храня.

"Важное дело

К тебе у меня:

В селеньи нашем

Девчонка живёт -

Нет её краше,

Сердце поёт,

Лишь только встречаю

В селении, во снах...

К тебе припадаю,

О, добрый Елах

В священных мольбах...

Она ненароком

Попала в беду

И в роке жестоком

Горит, как в чаду...

О, милый мой старче,

Прошу, помоги!.."

"Не надо уж ярче! -

Язык береги!

Скажи мне яснее,

В чём дело скорей?.." -

Старец добрее

Сказал уж теперь.

Мальчик, ободрясь,

Поведал в чём суть:

Сломив духа робость,

Уняв в сердце грусть.

"Тебе это надо

К нашей сове -

Она - наша рада,

Свет мысли в дупле!"

И старец премудрый,

Свой долг не забыв,

В путь близкий, но трудный,

Отправил, крестив...


(Из моего романа Анна Иоанновна)


ВИДЕНИЕ ИЕРОМОНАХА


Солнце играло на мраморных сводах потолка ледяными струнами. Изумрудная рябь малахитового камина переливалась бело-салатовыми волнами. По турецкой мозаике паркета прыгали, наскакивая друг на друга два солнечные зайчика, отражаемые от креста Кариона.

- Зело письмено,

В числе знамя шесть.

Число шесть требно,

За злобу в казни

Звезда блистает,

Звезда законников,

Когда, что будет

За дела всяка... - читал он почти по памяти, не заглядывая в Букварь. Букварь сей был написан еще девять лет назад и, преподнесен по печатному экземпляру царицам Наталии Кирилловне и Прасковье Федоровне для обучения чад их. Мысли его были сейчас не здесь и не с присутствующими. Пошлой ночью явился иеромонаху свойственник и наставник его Сильвестр Медведев. И тот, правя, сидя верхом, алым львом с горящей гривою, молвил ему громным голосом: "Что, восседаешь на лаврушках, Карионушка? Скоро будешь под лавром тем и почивать..."

"По что гневаешься на меня, Сильвестр-свет?.." - слепясь и закрываясь рукавом подризника от падающих огневых пасм, спросил оробевший ученик.

"А не ты ль на меня провинную грамотку накатал, что ли?" - усмехнулся, доставая из-за пояса знакомый, исписанный его рукою лист, пылающий огнем, но не обращающийся в пепел.

"Так вынужден был, Сильвеcтрушка... - Кариону было неловко и больно смотреть в испытующие очи учителя, но отвести глаз он не мог. - Инач, меня бы вместе с Шакловитовым, как поборника Софии, под топорик уложили бы...". В памяти его проплыли обтекающие кровью топоры палачей и поднятые за волосы для показа отрубленные головы заговорщиков.

"А меня, значит, можно?.. Пущай чьи-то бошки рубят, а мою пусть только любят..." - словно угадывал его видения Сильвестр.

"Прости, учитель, слабину мою..." - едкое, палящее изнутри чувство сорома подымалось откуда-то из-под ложечки и сдавливало Истомину горло. Пылающий лев дышал смердящим смрадом прямо в лицо.

"Нет, Карионушка... Хватит тебе во солнце славы греться, хватит... Дай и иным потешиться..." - Сильвестр знаком подозвал к себе кого-то. Тут же, пробивая земляную твердь кукольным крестом, вырос патриарх Андриан - нынешний опекун и покровитель Кариона. Подав бугристую от артрита руку Сильвестру, Андриан взобрался на спину льва позади Медведева.

"Не возвышайся над мудрейшими, не лизаблюдствуй перед властными!.." - пригрозил аршинным пером Сильвестр, растворяясь в пушистом облаке. Горящие с темно-синей дымкой пасмы льва еще долго резали глаза, рассекая перистый пух неба. Карион проснулся поздно - только ко второй обедни, с пугающим своей ясностью разумением, что патриарх скоро отойдет к Создателю.


----


Незатейливое повествование закружилось в памяти ее, смешиваясь с чадом от свечей, людским дыханьем, картинами прошедших действий сливаясь с образами.

"- Дьяк-дьякошка, погляди в окошко, нейдёт ли кто, не несёт ли чаво? - прогустел мягким и тёплым, как только что упревшая в чугунном котелке каша

басом поп, взирая, как сквозь густую дымку занимается заря в решетчатом окне.

Его подначальный ленно потянулся и подошёл к уже открытым настешь ставням. В деревьях церковного сада, залитых небесным киселём, колыхалась,

приближаясь к храму тень... Дьяк, очнувшись от дремоты, присмотрелся...

- Вижу, отче, вижу: девица с горы к калитке нашенской спустилась, в корзинке яйца крашены, здаётся, кулич пасхальный, да колечко свойской колбасы...

- То для чрева снедь пустая, хоть и освящённой будет... Это ужо мне велит Бог взять - скоромный грех на душу и на суть... - святая обязанность

вразумленья ближнего в миг оживила попа.

- Дьяк-дьякошка, погляди в окошко, нейдёт ли кто, не несёт ли чаво? - продолжил вопрошания "отче", когда девица завернул за угол храма к главному

входу.

- Вижу, отче, вижу: мужик из лесу к нам лапти о травицу трёт, в котомке утка дикая, похоже шевелится ещё... - все также на величественный распев

гнусавил дьяк, стараясь беззвучно проглотить слюну, подступившую под "Яблоко Адама".

- То для чрева снедь пустая, умерщвленная, к тому ж насильством - самострелом, хоть и освящённой будет... - "Отец" воздел два пальца к потолку, и,

очи так же взвёл в серо-голубой лоскут небес, зиявший из-под ангела крыла оконного карниза. - Это ужо мне велит Бог взять - скоромный грех на душу

и на суть...

Мужик с котомкой скоро скрылся вслед за девицей, свернув за колонну, поддерживающую козырёк входа.

- Дьяк-дьякошка, погляди в окошко, нейдёт ли кто, не несёт ли чаво?

- Вижу, отче, вижу: старец из деревни к нам лапти о травицу трёт, пасхальны свечи в узелке...

- Это, сыне мой, тебе - дар для Божьего славленья, дар Богоугоудный, подъемлющий молитвы наши к небесам к уху Божьему, лик Его ласкающий теплом

рождённым на земле - его деянии - хоть и грешной, но родимой..."

Присказка заставила царевну улыбнуться, трясясь теперь уже в карете, словно в колыбели, в полусонном забытьи...


На канууне Пасхи


Незатейливое повествование закружилось в памяти ее, смешиваясь с чадом от свечей, людским дыханьем, картинами прошедших действий сливаясь с образами.

"- Дьяк-дьякошка, погляди в окошко, нейдёт ли кто, не несёт ли чаво? - прогустел мягким и тёплым, как только что упревшая в чугунном котелке каша

басом поп, взирая, как сквозь густую дымку занимается заря в решетчатом окне.

Его подначальный ленно потянулся и подошёл к уже открытым настешь ставням. В деревьях церковного сада, залитых небесным киселём, колыхалась,

приближаясь к храму тень... Дьяк, очнувшись от дремоты, присмотрелся...

- Вижу, отче, вижу: девица с горы к калитке нашенской спустилась, в корзинке яйца крашены, здаётся, кулич пасхальный, да колечко свойской колбасы...

- То для чрева снедь пустая, хоть и освящённой будет... Это ужо мне велит Бог взять - скоромный грех на душу и на суть... - святая обязанность

вразумленья ближнего в миг оживила попа.

- Дьяк-дьякошка, погляди в окошко, нейдёт ли кто, не несёт ли чаво? - продолжил вопрошания "отче", когда девица завернул за угол храма к главному

входу.

- Вижу, отче, вижу: мужик из лесу к нам лапти о травицу трёт, в котомке утка дикая, похоже шевелится ещё... - все также на величественный распев

гнусавил дьяк, стараясь беззвучно проглотить слюну, подступившую под "Яблоко Адама".

- То для чрева снедь пустая, умерщвленная, к тому ж насильством - самострелом, хоть и освящённой будет... - "Отец" воздел два пальца к потолку, и,

очи так же взвёл в серо-голубой лоскут небес, зиявший из-под ангела крыла оконного карниза. - Это ужо мне велит Бог взять - скоромный грех на душу

и на суть...

Мужик с котомкой скоро скрылся вслед за девицей, свернув за колонну, поддерживающую козырёк входа.

- Дьяк-дьякошка, погляди в окошко, нейдёт ли кто, не несёт ли чаво?

- Вижу, отче, вижу: старец из деревни к нам лапти о травицу трёт, пасхальны свечи в узелке...

- Это, сыне мой, тебе - дар для Божьего славленья, дар Богоугоудный, подъемлющий молитвы наши к небесам к уху Божьему, лик Его ласкающий теплом

рождённым на земле - его деянии - хоть и грешной, но родимой..."

Присказка заставила царевну улыбнуться, трясясь теперь уже в карете, словно в колыбели, в полусонном забытьи...


Голубь сизокрылый


Жил один чернец свободный,

Люли мои, люли,

Добрый, мудрый, благородный,

Демоны уснули...

И надумал он помыться

С зорюшки в Сочельник,

Чтоб и телом освежиться

В светлый понедельник.

Вот старик разоблачился,

Люшеньки, ой, люли,

Знаменьем крестным осенился,

Черту сунув дули,

Он нырнул в ледяну прорубь

В наготе единой -

Старый, честный, сизый голубь -

Лишь крестом хранимый...

Изо дна реки вдруг рыба

Тихо подплывает,

Словно ледяная глыба

Чресла обжигает;

Молвит страстно из-под льдины:

"Праведник набожный,

Мы с тобой теперь едины,

Все обеты ложны...

Побежим с тобою в баню -

Греться духом, телом;

Дам отпуст твоим желаньям

И мечтам несмелым..."


(Из моего романа Анна Иоанновна)


поэт-писатель Светлана Клыга Белоруссия-Россия