# Осколки разбитого зеркала

Алекс Край

Тяжелая психологическая драма о том, что страшнее смерти — потеря себя в глазах того, кто был ближе всех. Рассказ, после которого на мир смотришь иначе. Лика и Артём были счастливы. Пока однажды ночью всё не оборвалось на повороте. После аварии Лика физически выжила, но её сознание дало трещину. Теперь она живёт в мире, где прошлое осталось нетронутым, а настоящее постоянно стирается. Чтобы заполнить пустоту, её мозг отчаянно выдумывает новые «воспоминания»: совместные походы, разговоры, ссоры — всего этого никогда не было. Артём, следователь, привыкший искать истину, борется за женщину, которую любит. Но как бороться с болезнью, которая каждый день делает его чужим в её глазах? Как опровергнуть ложь, в которую она верит всем сердцем? Это история не о надежде, а о мучительном, неизбежном прощании. О том, как любить того, кто тебя больше не помнит. И как оставаться собой, когда от тебя требуют сыграть роль в чужом, искажённом сне.

АННОТАЦИЯ


Тяжелая психологическая драма о том, что страшнее смерти — потеря себя в глазах того, кто был ближе всех. Рассказ, после которого на мир смотришь иначе.


Лика и Артём были счастливы. Пока однажды ночью всё не оборвалось на повороте. После аварии Лика физически выжила, но её сознание дало трещину. Теперь она живёт в мире, где прошлое осталось нетронутым, а настоящее постоянно стирается. Чтобы заполнить пустоту, её мозг отчаянно выдумывает новые «воспоминания»: совместные походы, разговоры, ссоры — всего этого никогда не было.

Артём, следователь, привыкший искать истину, борется за женщину, которую любит. Но как бороться с болезнью, которая каждый день делает его чужим в её глазах? Как опровергнуть ложь, в которую она верит всем сердцем?

Это история не о надежде, а о мучительном, неизбежном прощании. О том, как любить того, кто тебя больше не помнит. И как оставаться собой, когда от тебя требуют сыграть роль в чужом, искажённом сне.


Часть 1: Удар


Последнее, что Лика помнила ясно — это лунную дорожку на асфальте. Длинную, белую, как расстеленная холстина, уходящую в темноту за поворотом. Она ехала одна. В салоне пахло кожей, кофе из термоса и одиночеством. Ссора с Артёмом гудела в висках навязчивым, невысказанным текстом. Он не понимал. Никогда не поймёт этой жажды — не просто писать иконы, а возвращать лики. Вызывать их из небытия копоти, лака и времени. Этот новый заказ — был её шансом. И её крестом. Артём называл это «бегством от реальности». А она мчалась навстречу этой реальности по ночной трассе, давя на газ, будто могла оставить сомнения позади.

Поворот был круче, чем она думала. И темнее.

Лунная дорожка исчезла, съеденная тенью холма. А потом в свете фар возник Он. Отбойник. Не постепенный скос, а грубый бетонный зубец, выросший из земли как ребро исполинского зверя.

Мысли не было. Был чистый, животный ужас, вскипевший в крови. Нога ударила по тормозу — слишком поздно, слишком резко. Шины взвыли, потеряв сцепление с мокрым асфальтом. Руль вырвался из рук, став куском бешеной, непослушной плоти.

Мир перевернулся.

Не в буквальном смысле. Это было хуже. Он сложился. Лобовое стекло стало полом. Небо с одинокой звездой — где-то сбоку. Звук — не грохот, а вселенский хруст, идущий изнутри, будто ломались не стальные силовые элементы кузова, а её собственная конструкция, каркас памяти, костяк личности. Голова с силой рванулась вперед, ударилась о боковой край руля — не о подушку, а о твердый, бездушный пластик.

Тишина.

Глубокая, давящая, звонкая тишина, нарушаемая только шипением пара из пробитого радиатора. Пахло пылью, бензином и чем-то сладковато-металлическим — ее собственной кровью, стекающей по виску.

Она попыталась пошевелиться. Боль пронзила плечо, ключицу. Но это была ничто. Главное было внутри черепа. Там бушевала метель. Мысли, обрывки, образы — всё смешалось в белый, ревущий шум. Она вспомнила, как в детстве уронила на пол бабушкину фарфоровую иконку. Та разбилась, и лик святого оказался разрезан трещиной на две нестыкующиеся половины. Так и сейчас — её сознание было той иконкой. А трещина прошла ровно посередине, навсегда разделив «до» и «после».

Она увидела перед глазами березу. Старую, с черным дуплом, похожим на глазницу. Они с Артемом… Нет, она одна… Ключи. Нужно найти ключи и отдать… Кому? Зачем?

Свет фар другой машины скользнул по салону, осветив ее перекошенное отражение в темном стекле. Она не узнала свое лицо.

Издалека донесся сиренный вой. Он нарастал, приближаясь. Но Лика уже не понимала, что это значит. Она смотрела в темноту, пытаясь собрать воедино рассыпавшиеся осколки березы, ключей, лунной дорожки, боли. Они не складывались.

Последнее связное ощущение — холод. Ледяной холод, ползущий от ног к сердцу. И белый шум в голове, который затихал, поглощая все. Даже страх.


Часть 2: Звонок


Артёму позвонили в четыре утра.

Он проснулся от звона в пустой квартире. От её пустоты. От её тишины. Они поссорились, и она уехала в мастерскую. Он ждал, что она остынет и вернётся к утру. Но вернулся только этот звонок, режущий тишину как стекло.

— Алло?..

— Говорит дежурный врач городской больницы №3. Вы Артём? Вы значитесь как экстренный контакт для Лики Светловой?

Холодная волна прошла от копчика до затылка.

— Да. Я. Что случилось?

— Гражданка Светлова доставлена к нам в результате ДТП. Состояние средней степени тяжести. Вам необходимо срочно приехать.

Он не помнил, как одевался, как садился в машину. В голове гудело одно: «Она же должна была быть дома. Она сказала, что работает в мастерской до утра. Она соврала? Зачем?».

Пустынные ночные улицы мелькали за окном как кадры чужого кино. Он гнал, нарушая все правила, и единственной мыслью было — не опоздать. Как будто если он приедет вовремя, то всё окажется правдой.


В приёмном покое пахло хлоркой, лекарствами и страхом. Ему указали на дверь. За ней, на койке, под простыней, лежала Лика. Лицо бледное, как бумага, в густых ресницах — тени. На виске — аккуратная повязка, из-под которой выползал синяк лилового, неземного цвета. Рука в гипсе. Она спала или была без сознания — он не мог понять.

— Она за рулём была? — спросил он у медсестры, голос прозвучал хрипло.

Та кивнула, не глядя: «Одна. Врезалась в отбойник на выезде с трассы. Свидетелей нет. Камера зафиксировала только сам момент. Машину выбросило на обочину».


Он подошёл, сел на стул у койки, взял её здоровую руку. Пальцы были холодные. Он ждал. Часы пробили пять, шесть. За окном посветлело. Больница просыпалась, начинала шуметь, но в их маленьком боксе была лишь тишина и мерный звук её дыхания.


Она открыла глаза в семь тридцать.

Сначала просто смотрела в белый потолок. Потом медленно, с видимым усилием, повернула голову. Увидела его. В её карих глазах не вспыхнуло ничего. Ни облегчения, ни любви, ни даже вопроса. Просто ровное, безразличное созерцание, будто она смотрела на предмет мебели.

— Лик, — выдохнул он, сжимая её пальцы. — Милая, что случилось? Как ты?

Она моргнула. Её губы шевельнулись.

— Я... — голос был слабым, сиплым. — Я хотела найти берёзу.

Артём нахмурился.

— Какую берёзу?

— С дуплом. Там... там должны быть ключи. — Она говорила с такой уверенностью, с такой сосредоточенной серьёзностью, что у него на мгновение показалось — он что-то упустил.

— Какие ключи, солнце? От чего?

Она сморщилась, будто от боли, но не физической.

— Не помню... Но они важные. Я должна была тебе отдать.

Она замолчала, закрыла глаза. Он подумал — бред, последствия травмы, медикаменты. Пройдёт.


Но это не прошло. Это стало их новой реальностью.

Выписали её через неделю. Дома она была тихой, покорной, но странно отстранённой. Она забывала, куда положила телефон через пять минут после того, как клала. Готовила чай и уходила в комнату, оставив кипеть пустой чайник. Но главное — её память начала творить.

— Ты не принёс молоко, как просила, — говорила она с лёгким укором, встречая его с работы.

— Ты не просила, Лик.

— Просила. Утром. Ты же кивнул.

Этого разговора не было.

Она рассказывала матери, как они «вчера вечером смотрели тот старый французский фильм» (они не смотрели). Искала несуществующую книгу, которую «только что держала в руках». Её мозг, лишённый возможности записывать новое, отчаянно пытался сохранить связность картины мира. Он заполнял провалы готовым материалом из прошлого, случайными обрывками, чистым вымыслом. И делал это с убедительностью истины.

А однажды ночью он проснулся от её всхлипываний. Она сидела на кровати, прижав колени к груди, и дрожала.

— Артём... — она выговорила его имя с таким трудом, будто разучивала иностранное слово. — Я... я не помню, как мы познакомились. Я пытаюсь, а там... пусто.

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — маленькое, перепуганное животное в клетке из собственного черепа.

— Всё хорошо, — шептал он в её волосы, глядя в темноту. — Я с тобой. Я всё помню за нас обоих.


Он врал. Он не мог помнить за неё. Он мог только наблюдать, как женщина, которую он любил, медленно растворяется в тумане, оставляя после себя лишь беспомощную, чуждую тень, которая иногда говорит её голосом и смотрит её глазами, но уже не она.

И самое страшное было в том, что авария, та самая, с отбойником и ночной дорогой, продолжалась. Она длилась каждый день, каждый час, тихо и необратимо стирая Лику. А он был лишь пассажиром в этой бесконечной аварии, неспособным ни свернуть руль, ни нажать на тормоз.


Часть 3: Бетонные цветы


Первые недели были похожи на размытую акварель: бледные больничные дни, смутные проблески сознания Лики, тихие голоса врачей. Диагнозы звучали как приговор, вынесенный на чужом языке: «Черепно-мозговая травма... Ушиб головного мозга... Когнитивный дефицит...» Артём ловил каждое слово, записывал в блокнот, который до этого вел только по рабочим делам. Теперь его главным делом стала она.

Она физически восстанавливалась. Швы сняли, гипс заменили на легкую повязку, она научилась снова уверенно держать ложку. Казалось, вот он — свет в конце туннеля. Они вернулись домой. И тут тоннель обрушился.


Это началось с мелочей. Она ставила чайник и забывала его на плите, пока тот не выкипал досуха. Искала очки, которые были у нее на лбу. Выходила из комнаты и замирала в дверном проеме, с потерянным видом спрашивая: «Я... что хотела?»

Артём списывал на усталость, на лекарства. Успокаивал. Помогал. Но однажды вечером, разбирая почту, он наткнулся на конверт из банка. Просроченное уведомление о платеже по кредитной карте. Небольшая сумма, но за три месяца. Лика всегда, всегда следила за этим безупречно. Он подошел к ней, она сидела на кухне и смотрела в окно.

«Лик, это что?» — осторожно показал он конверт.

Она взглянула, и в ее глазах промелькнуло непонимание, а затем — смущение.

«Я... не помню. Наверное, потеряла где-то...»

Но это была не потеря. Это была дыра. Дыра в памяти, которую ее мозг уже начал латать причудливыми заплатками.

Она стала «вспоминать» то, чего не было.

— Спасибо за цветы, они прекрасны, — сказала она как-то утром, войдя на кухню.

Артём оглядел пустой стол. «Какие цветы?»

— Те, что ты вчера принес. Розовые пионы. Я их поставила в вазу в гостиной, — ее голос звучал абсолютно естественно.

В гостиной стояла пустая ваза.

Он молча пошел в магазин, купил самые пышные пионы, какие нашел, и поставил их в вазу. Она взглянула на них и улыбнулась: «О, они еще красивее, чем вчера». В ее улыбке не было и тени сомнения. Артёма бросило в холодный пот. Она не лгала. Она искренне верила.


Ее «правда» становилась все причудливее. Она могла подробно рассказать о вчерашней прогулке в несуществующий парк, описать платье, которого у нее не было, разговор с подругой, которая год как жила в другом городе. Попытки мягко указать на несоответствие — «Лик, но Маши нет в городе» — встречали стену. Сначала растерянность, потом раздражение, а однажды — настоящую панику.

— Ты что, не веришь мне?! — ее голос сорвался на крик, глаза наполнились слезами чистой, детской обиды. — Я все прекрасно помню! Ты всегда так! Ты всегда все отрицаешь!

Артём отступил. Впервые он почувствовал не просто растерянность, а страх. Страх перед этим новым, хрупким и грозным созданием, которое жило в теле его жены. Его внутренний следователь буксовал. Не было улик, которые бы ее убедили. Не было логики, на которую можно было опереться. Была только ее вера в призрачные события, твердая, как бетон.


Артём начал вести дневник. Не для нее. Для себя. Чтобы не сойти с ума.

«День 34. Уверяла, что мы с ней ремонтировали смеситель на кухне (не было). Плакала, когда я сказал, что этого не делали. Потом забыла, о чем плакала».

«День 41. Нашла на балконе старый ящик с моими детскими книгами. Спросила, когда мы ездили на дачу к моим родителям (они умерли 10 лет назад). Говорила о моем отце, как о живом».

«День 50. Назвала меня «следователем». Сказала: «Ты все время что-то расследуешь. Перестань». Возможно, это эхо нашего последнего разговора перед аварией».

Он стал «следователем» в самом страшном деле своей жизни — деле об исчезновении Лики при ее физическом присутствии. И улики — ее же слова, ее ложные воспоминания — вели только в тупик.


А однажды ночью он проснулся от того, что она сидит на кровати и что-то рисует пальцем на простыне. В темноте, сосредоточенно.

— Что ты делаешь? — тихо спросил он.

— Контур, — так же тихо ответила она, не отрываясь от своего занятия. — Здесь должен быть нимб. Но линии плывут. Они не сходятся.

Он включил свет. На простыне не было ничего. Она смотрела на свои пустые пальцы с выражением глубочайшей, бездонной печали. Потом посмотрела на него.

— Артём... Мои руки. Они больше не помнят, как это делать. Они все забыли.

В этот момент он понял, что потерял не просто жену. Он потерял художника, творца, мастера. Он потерял саму суть, которая делала ее Ликой. Осталась лишь тень, которая тосковала по утраченному умению, даже не понимая до конца, что именно утрачено.

Он обнял ее, прижал к себе. Она была податливой и легкой, как пустая оболочка.

— Ничего, — прошептал он в ее волосы, глядя поверх ее головы на призрачный «контур» на простыне. — Ничего, мы вспомним.


Но Артём врал. Они не вспоминали. Они погружались все глубже. И следующий этап был самым страшным: ее мозг начал заполнять пробелы не просто вымыслами, а их общими, самыми больными воспоминаниями, выдернутыми из глубин и перекрученными до неузнаваемости.


Часть 4: Театр Призраков


Её мозг стал театром, где ставились пьесы, написанные повреждённой памятью. Артём был вынужденным зрителем, а порой — и актёром, которого грубо втаскивали на сцену для разыгрывания сцен, которых никогда не было.

Началось с «конфетти». Так Артём мысленно называл обрывки реальных воспоминаний, которые всплывали в её речи беспорядочно и невпопад. Услышав по радио старую песню, она могла сказать: «Помнишь, под это мы танцевали на свадьбе у Кати?» Свадьба у Кати была пять лет назад, и танцевали они под совсем другую музыку. Память выхватила эмоцию — радость, праздник — и приклеила её к случайному звуку. Получился яркий, но абсолютно ложный кадр.


Потом стали появляться целые «сюжеты».


Однажды за ужином она отложила вилку и посмотрела на него с нежной укоризной.

— Зачем ты тогда так жёстко с ним разговаривал? Он же просто ребёнок.

— С кем? — Артём замер, кусок хлеба застрял в горле.

— С тем мальчиком. В парке. Ты его так отчитал за сломанную ветку. Он же расплакался.

Ледяная паника сковала его. Был случай лет десять назад, до Лики. На улице он сделал замечание подростку, ломавшему дерево. Жёстко, по-милицейски. Потом долго корил себя — парнишка и правда был почти ребёнком. Он рассказал эту историю Лике однажды ночью, как признание в своей неправоте. Стыдное, глубоко запрятанное. И вот теперь её мозг, как злой режиссёр, вытащил эту потаённую сцену, переписал её, вставил в неё саму Лику в роли наблюдателя и предъявил ему как вчерашнее событие. Это было не просто искажение. Это было проникновение. Насильственное вскрытие его личных червоточин.

— Этого не было вчера, Лик, — голос его дрогнул. — Это было давно. И тебя там не было.

Она нахмурилась, её глаза потемнели от непонимания и обиды.

— Было. Я же всё видела. Ты кричал. У тебя было такое злое лицо. — Она отодвинула тарелку. — Я не думала, что ты можешь быть таким.

Он увидел, как в её взгляде, всегда обращённом к нему с любовью или спорной горячностью, промелькнуло что-то новое. Страх. Лёгкий, мимолётный, но чудовищный в своей реальности. Она испугалась призрака из его прошлого, которого её сознание нарядило в плоть сегодняшнего дня. Он потерял дар речи. Как можно опровергнуть то, что для другого — живой эмоциональный опыт? Как доказать, что вчера они сидели дома и смотрели сериал, если её мозг выдал ей на просмотр совершенно другой, травмирующий фильм?


Артём начал подыгрывать. Сначала из тактичности, потом — от безысходности.

— Да, наверное, я погорячился тогда, — хрипло сказал он, глядя в тарелку.

Она кивнула, удовлетворённо, и продолжила есть. Её страх растаял, сменившись обыденностью. А в нём поселилась новая, тошная тяжесть. Он не просто признал ложь. Он санкционировал искажение самого себя в её глазах. Он начал по кирпичику разбирать свою личность, чтобы подстроить её фундамент под шаткие конструкции её реальности.


Её мать, Ирина Викторовна, приезжала всё чаще. Практичная, резкая женщина, привыкшая всё контролировать, она не могла смириться с «этими бреднями». Она вела себя как бульдозер, пытаясь сровнять с землёй возведённые её дочерью карточные домики.

— Лика, перестань! Мы вчера не были в театре! Я была на даче, вот билеты на электричку! Смотри!

— Но мама, мы же обсуждали костюмы во втором акте... — голос Лики становился тонким, плаксивым.

— Ничего мы не обсуждали! Ты всё выдумываешь! Очнись!

Артём наблюдал, как при каждой такой «атаке на правду» Лика внутренне сжималась. Её глаза бегали, дыхание сбивалось, пальцы теребили край кофты. Она не могла отстоять свою правду — у неё не было доказательств, кроме железной внутренней уверенности. И эта уверенность разбивалась о бетонный напор матери, причиняя невыразимую боль. После таких визитов она уходила в себя на день или два, становилась молчаливой, подозрительной, как загнанный зверь.


Ирина Викторовна однажды отвела Артёма в сторону, на кухню.

— Она симулирует. Или истерит. Надо быть жёстче. Не потакать. Ты её совсем раскисляешь!

Он смотрел на разгневанное лицо свекрови и видел в нём своё недавнее отражение. Оно казалось ему теперь чудовищно наивным.

— Она не симулирует, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала такая ледяная усталость, что Ирина Викторовна на мгновение отступила. — Её мозг производит эти воспоминания с той же химической точностью, с какой вы производите гнев. Она в них верит так же искренне, как вы верите, что хотите ей добра.

— Какое уж тут добро! Она же разрушает всё вокруг себя своими фантазиями!

— Она не разрушает, — перебил он, и его тихий голос вдруг налился свинцовой тяжестью. — Она перестраивает. Под себя. И мы все уже живём в этом новом, кривом мире. Вы можете либо помочь мне поддерживать в нём хоть какую-то видимость стабильности, либо дальше ломать ей хрупкие стены. Но тогда она просто спрячется вглубь, откуда мы её уже не достанем никогда.

Он отвернулся к окну, к серому городскому небу. Больше он не пытался никого убеждать. Он вёл свою тихую, изнурительную партизанскую войну за осколки её рассудка.


Пиком стал «день рождения». У Лики было странное состояние — она могла не помнить, что было полчаса назад, но цифра «14 марта» почему-то засела в её сознании.

— Сегодня же твой день рождения, — заявила она утром, сияя.

У Артёма день рождения был в ноябре. Он замолчал, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она суетилась весь день: испекла несъедобный торт (она забыла рецепт, который знала наизусть), накрыла стол, нацепила на себя что-то пёстрое.

— Нужно звать гостей! — сказала она, и в её глазах вспыхнул тот самый, давно забытый огонёк хозяюшки, готовящей праздник. Огонёк из «до».

— Лик, дорогая, сегодня не мой день рождения, — осторожно пробормотал он.

Её лицо не дрогнуло.

— Конечно, твой! 14 марта! Мы же договорились отмечать именно сегодня, потому что в ноябре ты был в командировке!

Это была уже не заплатка на дыре. Это была целая вселенная, выстроенная вокруг ложной даты. Со своей логикой, своим оправданием. Он сдался. Сел за стол, попробовал торт, сделал вид, что разговаривает с воображаемыми гостями. Она была счастлива. Она смеялась тем звонким, беззаботным смехом, которого не было с самой аварии. И это счастье, построенное на фундаменте лжи, было самым душераздирающим зрелищем, которое он когда-либо видел.


Поздно вечером, когда она уснула на диване, уставшая от «праздника», он стоял на кухне и смотрел на остатки чудовищного торта. Он чувствовал себя последним подонком. Он проституировал их общую правду, их реальность, ради минут её спокойствия. Он кормил монстра её болезни, подыгрывая ему. Но альтернатива была страшнее: видеть, как она разбивается о неприступную стену фактов, как в её глазах рождается ужас от осознания, что мир вокруг — враждебный и непонятный.

Он подошёл к окну, прижал горячий лоб к холодному стеклу. Где-то там была та самая трасса, тот поворот, та берёза. Иногда ему казалось, что Лика там и осталась. Что в машине, выброшенной на обочину, сидит её настоящая, цельная душа, в ступоре глядя на кружащиеся огни машин скорой. А здесь, в этой квартире, бродит её призрак, нагруженный обрывками прошлого и мучительно пытающийся собрать из них новую жизнь.

И он, Артём, был сторожем этого призрака. Его задачей было не дать ему развеяться на ветру. Даже если для этого приходилось самому становиться частью кошмара. Даже если с каждым днём в зеркале он видел всё более чужое, измождённое, проигравшее лицо. Лицо человека, который любит тень. И уже почти забыл, как выглядело солнце.


Часть 5: Чёрная икона


То, что случилось с иконой, стало точкой невозврата. Не кризисом — кризисы были каждый день, — а тихим, окончательным обрушением фундамента.


Лика перестала искать кисти и краски. Они пылились в углу мастерской, превратившейся в склад призраков. Но однажды вечером Артём нашёл её в гостиной. Она сидела на полу, скрестив ноги, и на большом листе ватмана чёрным маркером выводила нечто уродливое и навязчивое. Линии были резкими, нервными, они сходились и расходились, образуя не лицо, а некое подобие личинки, в центре которой зияла пустота. Вместо нимба — клубок спутанных проводов. Вместо складок одежды — что-то похожее на рентгеновский снимок мозга, пронизанный трещинами.

— Что это? — спросил он, садясь рядом на корточки, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло ничего, кроме нейтрального интереса.

Она не отрывалась от рисунка, её рука двигалась с пугающей автоматичностью.

— Это то, что внутри. Оно всё время смотрит. Сквозь дыры.

Артём замер. Холод прополз по позвоночнику. Это был не бред, это была чудовищная диагностика. Её художник не умер. Он превратился в патологоанатома, вскрывающего её собственное сознание.

— Ты… ты видишь это?

— Не вижу. Знаю, — она оторвалась от листа и посмотрела на него. В её глазах не было безумия. Была страшная, ледяная ясность. — Здесь, — она ткнула пальцем себе в висок, — всё в дырах. Мысли проваливаются. А на их месте вырастают… другие. Чужие.

Она снова принялась рисовать, заштриховывая пустоту в центре личинки до густо-черного, глянцевого цвета. Артём понял, что смотрит на единственную правдивую карту её внутреннего мира. И на этой карте не было места для него. Была только повреждённая структура, производящая суррогатные воспоминания, чтобы заполнить пустоту. Он был для этой структуры внешним раздражителем — источником то утешения, то болезненной коррекции.


На следующий день он принёс её «Чёрную икону» доктору Семёнову. Невролог долго смотрел на рисунок, его лицо было непроницаемо.

— Поразительно, — наконец сказал он, откладывая лист. — Лобные доли, отвечающие за критическое восприятие и целостность «я», повреждены. Но визуально-ассоциативные центры… гиперактивны. Она не помнит, что было час назад, но её мозг создаёт мощные, символические образы своего состояния. Это редкий и страшный случай. Мозг осознаёт свою травму и пытается её… изобразить.

— Это лечится? — в голосе Артёма прозвучала знакомая, уже изношенная до дыр надежда.

Семёнов снял очки, устало протёр переносицу.

— Артём, мы лечим последствия. Спайки, отёки, нейрохимический дисбаланс. То, что вы называете «Ликой» — уникальная конфигурация нейронных связей, паттернов памяти, эмоциональных откликов — она разрушена. Можно пытаться строить мосты, наводить порядок в хаосе. Но восстановить храм по уцелевшему кирпичу… — Он развёл руками. — Вы строите отношения с новой личностью. Сложной, травмированной, но новой. Старая… её нет.


Слова врача повисли в воздухе каменной глыбой. Это был не диагноз, а эпитафия.


Дорога домой была молчаливой. Лика смотрела в окно, её лицо отражалось в стекле, накладываясь на промелькавшие дома. И в этот миг Артёму показалось, что он видит их обоих: призрак той, прежней Лики, застывший где-то в глубине взгляда, и незнакомку, которая смотрела на мир стеклянными, ничего не отражающими глазами.


Вечером произошло то, чего он боялся больше всего. Он пытался помочь ей вспомнить что-то простое — где лежит её любимый свитер.

— Ты же сам убрал его на верхнюю полку, сказал, что пора весенние вещи доставать, — с лёгким раздражением сказала она.

Это было абсолютно в духе её новой логики: если факт неизвестен, его нужно домыслить, и виноват обычно он.

— Лик, я его не трогал.

— Трогал! Я же видела! — её голос зазвенел. И вдруг её лицо исказилось не просто обидой, а настоящей ненавистью. Чистой, детской, направленной. — Ты всегда так! Ты всё отрицаешь! Ты… ты меня обманываешь! Ты хочешь, чтобы я думала, что я сумасшедшая!

— Нет, я…

— Молчи! — она закричала, зажимая уши. — Я не хочу тебя слушать! Ты лжец! Уходи!


Он отступил. Он видел, как её трясёт, как в её глазах плещется панический ужас, смешанный с яростью. Её мозг, чтобы защитить хрупкую целостность своей новой, лживой реальности, объявил его врагом. Источником опасности. Лжецом.


Артём вышел на балкон. Ночь была холодной, звёздной. Он сжал перила так, что костяшки побелели. Внутри него что-то оборвалось. Не терпение — оно кончилось неделями назад. Оборвалась последняя тонкая нить, связывавшая его с ролью спасителя, мужа, борца. Он проиграл. Болезнь победила. Она не просто украла его жену. Она превратила его в опасного незнакомца в её глазах. Теперь он причинял ей боль просто своим существованием, своими попытками вернуть её к общей, объективной реальности.


Он вернулся в комнату через час. Она сидела на том же месте, на полу, и тихо плакала, обхватив колени.

— Извини, — прошептала она, не глядя на него. — Я не знаю, что на меня нашло. Мне было так страшно.

Он сел рядом, не решаясь прикоснуться.

— Чего ты испугалась?

Она долго молчала, всхлипывая.

— Что ты… не ты. Что ты кем-то подменён. И я одна. Совсем одна.


В этой фразе была леденящая прозорливость. Она боялась не его, а его «подмены». Но подменён был не он. Подменена была она. И теперь они оба были одиноки в этом расколовшемся мире: она — в своём, полном призрачных воспоминаний, он — в холодной, беспощадной реальности, где от его жены осталось лишь хрупкое, страдающее тело и мозг, производящий кошмары.

Он больше не поправлял её. Артём стал тенью, согласным актёром в её театре одного зрителя. Если она говорила, что вчера они были на море, он кивал и спрашивал, понравился ли ей закат. Если она обвиняла его в давно забытой ссоре, он извинялся. Он кормил монстра её забвения, потому что борьба с ним убивала её. А он… он уже смирился с тем, что его убьёт тишина.


Однажды ночью Артём нашёл «Чёрную икону» разорванную в клочья. Рядом сидела Лика и собирала обрывки, пытаясь сложить их воедино, но они не складывались. На её пальцах были чёрные потёки от маркера, как будто она пыталась заштопать дыры в реальности собственными руками.

Он не стал помогать. Просто смотрел, как она бьётся над пазлом, который не собрать, который был её собственной душой. И понимал, что так будет всегда. Без надежды. Без исцеления. Без конца. Просто — тишина, разрываемая иногда её всхлипами или беспричинным смехом. И этот белый шум в его голове, нарастающий с каждым днём, заглушающий всё, даже память о том, какого цвета были её глаза, когда она любила его.


Часть 6: Протокол забвения

Война закончилась без объявления капитуляции. Просто однажды Артём понял, что больше не может. Не может каждое утро начинать с расшифровки новой реальности, которую Лика выстроила за ночь. Не может притворяться, что верит в её «вчера», которые были год или десять лет назад. Не может смотреть, как она накрывает на стол для гостей-призраков или ссорится с ним из-за того, чего никогда не было.


Он начал жить по двум параллельным протоколам.

Протокол А (Внешний): Молчаливое согласие. Кивок. Безразличное «да, конечно». Он стал идеальным собеседником для её галлюцинаций памяти. Он научился угадывать, какой ответ сейчас наименее травматичен, и произносил его ровным, лишённым эмоций голосом. Он превратился в обслуживающий персонал для её психики — предсказуемый, безопасный, пустой.

Протокол Б (Внутренний): Полное отключение. Когда она говорила, он смотрел куда-то мимо, думая о работе, о счетах, о погоде. Он больше не вглядывался в её лицо в поисках проблесков старой Лики. Он перестал искать. Это было слишком больно — каждый раз натыкаться на непроницаемую стену. Его собственная память начала защищаться: он намеренно стирал детали их настоящего прошлого, чтобы они не контрастировали так мучительно с её вымыслами. Он добровольно погружался в собственное, добровольное забвение.


Мать Лики, Ирина Викторовна, прозвала это «зомбированием». Она больше не кричала. Она смотрела на Артёма с холодным презрением и жалостью.

— Ты сдался. Ты стал таким же овощем, как и она.

Он не спорил. Может, она и была права. Но в состоянии «овоща» было меньше боли. Была лишь глухая, тяжёлая усталость, как после многочасовой физической работы.


Лика, казалось, чувствовала эту перемену и… успокоилась. Его безразличие, его механические ответы создавали для её шаткого мира стабильную, пусть и пустую, опору. Она перестала проверять его на «правду». Ей больше не нужно было бороться за свою реальность — её просто принимали как данность. Их общение свелось к ритуалам.

— Мы сегодня идём в кино? — спрашивала она за завтраком (они не ходили в кино полгода).

— Нет, сегодня дома, — монотонно отвечал он.

— А, точно. Потому что дождь.

— Потому что дождь.


Дождь мог и не идти. Но формула срабатывала. Она кивала и шла смотреть в окно, уже «зная», что на улице плохая погода.


Но иногда, в самые неожиданные моменты, случались провалы. Не у неё. У него.

Однажды, разбирая старые фотографии (он делал это тайком, по ночам, пытаясь удержать хоть что-то), он наткнулся на снимок: они на озере, Лика смеётся, отбросив голову назад, мокрые волосы липнут к шее. Солнце, всплеск воды, молодость, счастье — всё на одной бумажной квадратной долине. Что-то в нём надломилось. Он не смог сдержать тихий, похожий на стон звук.


Лика, проходившая мимо комнаты, заглянула.

— Что это?

Он не успел спрятать. Она взяла фотографию, рассмотрела. На её лице не было узнавания. Было любопытство, как к чужой истории.

— Красивая пара. Твои друзья?

В этот мир рухнуло всё. Весь его протокол, вся выстроенная защита. В горле встал ком, такой плотный, что невозможно было дышать. Он молчал, не в силах вымолвить ни слова, глядя, как она равнодушно кладёт фотографию на стол и уходит, на ходу спрашивая, не пора ли кормить кошку (у них не было кошки).


Это был момент полного экзистенциального краха. Он осознал, что потерял её окончательно. Не временно. Не «пока она болеет». Навсегда. Тот человек на фотографии был для неё таким же незнакомцем, как и он сам. Их двадцатилетняя общая история стёрлась не только из её памяти, но и из их совместного пространства. Остался только он — хранитель архива, который больше никому не нужен.


С этого дня он начал говорить о ней в прошедшем времени. Мысленно.

«Лика любила берёзы».

«Лика умела так смеяться».

«Мы с Ликой мечтали...»

Настоящее время осталось для той, что жила с ним сейчас. У неё не было имени. Он называл её «Она». «Она поела». «Она спит». «Ей сегодня спокойно».


Врач Семёнов, видя его опустошённое лицо на очередной консультации, сказал без обычной осторожности:

— Артём, вам нужна помощь. Отдельно. Вы в состоянии хронической травмы. Вы проживаете горе, но не можете его завершить, потому что объект горя — здесь. Это невыносимо.

— Что мне делать? — спросил Артём, и в его собственном голосе он услышал ту же пустоту, что была в голосе «Неё».

— Вам нужно научиться жить с потерей при живом человеке. Это противоестественно, но это единственный путь. Вам нужно… попрощаться с той Ликой. Официально. Для себя.


Попрощаться. Как на похоронах, где нет тела.


Он не знал, как это сделать. Пока не пришёл тот вечер.


Она сидела перед телевизором, где шла какая-то яркая, бессмысленная передача. Вдруг она выключила пультом звук и повернулась к нему. В её глазах была не привычная пустота, а глубокая, сосредоточенная печаль. Та, что иногда прорывалась сквозь трещины в «Чёрной иконе».

— Мне жаль, — тихо сказала она.

— Что? — он насторожился.

— Тебя. Мне тебя жаль. Ты всё время ждёшь.

— Кого? Чего? — сердце его бешено заколотилось, вопреки всем протоколам.

— Ту девушку. Ту, что на фотографии. Или… меня. Но той меня больше нет. — Она сказала это так просто, так ясно, как будто констатировала, что закончилось молоко. — Она не вернётся. Ты зря ждёшь.


Он замер, не в силах пошевелиться. Это было не бредовое заполнение пробела. Это было знание. Проникшее откуда-то из самых глубоких, не затронутых распадом слоёв. Её повреждённый мозг каким-то чудом смог сформулировать самую страшную правду.


Артем не смог ответить. Он мог только смотреть на неё, на эту незнакомку, которая только что произнесла самую пронзительную эпитафию его жизни, его любви, ему самому.


Она вздохнула, словно сбросив тяжесть, снова включила звук телевизора и уставилась на мелькающие картинки. Момент ясности прошёл, растворился, как и все её воспоминания.


Но для Артёма он стал тем самым прощанием. С той Ликой. С надеждой. С самим собой — тем, каким он был с ней.


Он поднялся, вышел на балкон. Ночь была абсолютно чёрной, без звёзд. Он не плакал. Всё, что могло выплакаться, уже сделало это внутри, давно и беззвучно. Теперь оставалась только пустота. Широкая, бездонная, тихая.


Артём вернулся в комнату. «Она» уже спала на диване, свернувшись калачиком. Накрыл её пледом, погасил свет и сел в кресло напротив. Он смотрел в темноту, где угадывались очертания её тела, и понимал, что теперь они — просто два одиноких существа, случайно разделяющие одно жилое пространство. Их связывало не прошлое, не любовь, не общие воспоминания. Их связывала только эта тишина. И огромная, неподъёмная тяжесть того, что было навсегда утрачено.

Война была проиграна. Остались только осколки разбитого зеркала той, прошлой жизни и наступил мир. Мёртвый, безжизненный мир, в котором просто надо было продолжать дышать. https://alexkray.fo.team