# Проект Ева

Алекс Край

Что, если единственный способ выжить — это навсегда перестать быть собой? Анна, талантливая, но бедная актриса, получает шокирующее предложение. За баснословные деньги она должна стать идеальной копией умирающей миллиардерши Евы Орловой: выучить её прошлое, перенять манеры, привычки, даже боль. После смерти оригинала Анна должна будет изредка появляться на публике, успокаивая рынки и сохраняя империю. Погружаясь в роль, Анна начинает испытывать к своей «оригиналке» мучительную смесь ненависти, зависти и восхищения. Под её холодным взглядом Анна не просто учится — она меняется. Физически. Психологически. Её собственное «я» растворяется в тени могущественной старухи. В день смерти Евы Анна понимает страшную правду. Та не готовила покорного двойника. Она воспитала наследницу. Такую же безжалостную, одинокую и голодную до власти. Теперь Анне предстоит занять опустевший трон. Но чтобы удержаться на нём, ей придётся окончательно похоронить в себе ту девушку, которая когда-то боялась нищеты, и стать тем, кого все боятся. Это психологический триллер о цене величия, метаморфозе личности и о том, как далеко можно зайти, продав душу. История о том, что самый страшный лабиринт — это зеркало, а самый опасный монстр — тот, кого ты создаёшь в себе, чтобы выжить.

## Глава 1: Предложение


Дождь стучал по жести карниза не в такт, а вразнобой — нервно и навязчиво. Анна прислушалась к этому стуку, пытаясь уловить ритм, но он ускользал, как всё в её жизни последние три года. Потом взгляд упал на трещину в потолке. Она тянулась от угла к центру, точно жилка на мраморе, и каждую неделю становилась чуть длиннее, чуть выразительнее. «Рост трещины, — подумала Анна с профессиональной, уже автоматической отстранённостью, — мог бы стать неплохой метафорой в моноспектакле о распаде. Если бы кто-то платил за моноспектакли».


Комната была крохотной, клетушкой в хрущёвской пятиэтажке на окраине Москвы, куда не доходил даже шум МКАДа — только гул далёкой ТЭЦ. На узкой кушетке лежал раскрытый чемодан, а на спинке стула — единственное приличное платье, чёрное, без фасона, универсальное для кастингов, похорон и свиданий, которые ни к чему не вели. Завтра предстояло прослушивание на эпизод в сериал «След» — «девушка в клубе, №2». Нужно было уметь красиво закатывать глаза и падать на камеру, не сломав каблук.


Звонок раздался так неожиданно, что Анна вздрогнула. Не телефон — домофон. Пронзительный, как удар ножа. Кто? Никто не навещал её здесь. Курьер? Она не заказывала еду — в холодильнике плесневел йогурт и лежала пачка дешёвого масла.


— Анна? Это Игорь. — Голос в трубке был знакомым, её агента, но интонация — чужой. Не привычная развязная бодрость, а сжатая, деловая серьёзность.

— Впустите, пожалуйста. Это важно.


Игорь вошёл, стряхивая с плаща капли. Он казался чужеродным телом в этой убогой обстановке — дорогие туфли, пахло парфюмом с нотой кожи, которого раньше на нём не водилось. Не поздоровался, не пошутил. Сел на единственный стул, отодвинув платье.


— Всё, что я сейчас скажу, звучит как бред, — начал он, не глядя ей в глаза, разглядывая трещину на потолке. — Но это не бред. Это шанс. Такой, что больше не повторится никогда. За одну роль ты заработаешь столько, сколько не заработала бы за всю жизнь, играя главные роли в Большом.


— В Большом театре? — машинально уточнила Анна.

— В любом, — отрезал Игорь. — Речь о контракте. Полная конфиденциальность. Неразглашение пожизненно. И сумма с шестью нулями. В долларах.


Он выложил на стол, заваленный сценариями с жёлтыми закладками, простой белый конверт. Внутри лежала одна-единственная визитка. «Марк Семёнович Волков. Управляющий партнёр, юридическая группа «Волков и Партнёры». Адрес офиса в «Москва-Сити». И время: завтра, 15:00.


— Зачем им я? — спросила Анна, и голос её прозвучал хрипло.

— Не знаю. Знаю, что искали актрису. С определёнными внешними данными. Твоё фото из анкеты в базе «Мосфильма» им чем-то приглянулось. Больше вопросов не задавай. Если согласна — приходи. Нет — порви визитку и забудь, что я приходил.


Он ушёл так же быстро, как появился, оставив после себя запах чужой, успешной жизни и тяжёлое, густое чувство нереальности. Анна взяла визитку. Бумага была плотной, с тиснением. Она провела пальцем по рельефным буквам. Шесть нулей. Сумма, которой хватило бы, чтобы купить квартиру в центре, отправить мать на лечение в Германию, перестать считать каждую копейку в магазине. Или… просто исчезнуть. Начать всё с чистого листа, но уже не с нуля, а с капитала.


Сомнение было тяжёлым и тёплым, как одеяло. Всё, что пахнет так сильно деньгами, пахнет и опасностью. Но разве её нынешняя жизнь не была медленной, тихой опасностью? Опасностью стать никем. Опасностью смотреть на эту трещину ещё тридцать лет, пока она не поглотит весь потолок.


На следующий день, отпросившись с прослушивания «девушки в клубе» под надуманным предлогом, она ехала в метро до «Делового центра». Своё чёрное платье казалось здесь убогим и кричащим. Люди в стеклянных башнях носили не одежду, а доспехи из итальянской шерсти и японского габардина. Её проводили в лифт, который взмыл на такой высоту, что на мгновение заложило уши.


Приёмная офиса была выдержана в стиле тотальной минималистичной роскоши: бетон, сталь, панорамное стекло с видом на изгиб Москвы-реки и низкое свинцовое небо. Никого. Тишина, нарушаемая только почти неслышным гудением вентиляции. Анну охватил первобытный страх — страх перед пустотой, обёрнутой в деньги.


— Анна Викторовна? Прошу.


Мужчина, появившийся из ниоткуда, был воплощением этой пустоты. Марк Семёнович Волков, лет пятидесяти, с лицом, на котором не читалось ничего, кроме профессиональной вежливости. Ни улыбки, ни оценки. Он был функцией в дорогом костюме.


В кабинете не было ни книг, ни безделушек. Только стол, два кресла и большой экран на стене, сейчас затемнённый.


— Благодарю, что пришли, — начал Волков. Его голос был ровным, как линия горизонта. — Время — самый ценный актив. Будем кратки. Наш клиент — частное лицо исключительного статуса и богатства. В силу неизлечимого заболевания его дни сочтены. Месяцы, возможно, год. Проблема в том, что его физический уход может вызвать… нестабильность. В очень крупных активах. Необходимо смягчить переходный период.


Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Для этого требуется артист. Не для публики в привычном смысле. Для очень узкого, но крайне важного круга лиц. Задача — освоить роль этого человека настолько глубоко, чтобы после его кончины можно было время от времени — в контролируемых ситуациях — появляться, демонстрируя, что «всё под контролем». Чтобы успокоить рынки, партнёров, определённые структуры.


Анна молчала. Мозг отказывался облекать абстракцию в плоть.

— Речь о… двойнике? — наконец выдавила она.

— Нет, — поправил Волков. — О биографическом дублёре. Двойник похож. Дублёр — живёт чужой жизнью. Вам предстоит выучить не просто мимику и походку. Вы должны будете знать всё. Каждое детское воспоминание, каждую причину принятого решения, каждый скрытый мотив, каждый вкус и каждую фобию. Вы станете ходячим архивом. Живым памятником.


— А потом? Когда… переходный период закончится?

— Потом вы исчезнете. С новым паспортом, новой биографией и финансовой независимостью на всю оставшуюся жизнь. Контракт рассчитан на пять лет активной работы после смерти принципала. Полная изоляция на время подготовки. Полный отказ от вашей текущей жизни. Связи, социальные сети, телефон — всё будет разорвано. Здесь и сейчас.


Он достал из стола тонкий планшет, провёл по экрану и развернул его к Анне.

— Это сумма гонорара. Половина — безотзывный аванс на специальный счёт, который вы получите после подписания и начала исполнения. Вторая половина — по окончании проекта.


Цифры на экране не укладывались в голове. Они были не просто большими. Они были сюрреалистичными. За них можно было купить не квартиру, а целый дом. Не лечение, а лучшую клинику в мире. Можно было перестать быть Анной — бедной, затёртой, вечно просящей актрисой.


— Кто… принципал? — спросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

— Это вы узнаете, только если согласитесь. После — пути назад не будет. Отказ от проекта на любом этапе, нарушение конфиденциальности повлекут за собой колоссальные финансовые санкции и иные меры. Мы исключаем любой риск.


Он говорил не как угрожающий, а как констатирующий. Закон тяготения. Закон денег.


— Почему я? — прошептала Анна.

Волков впервые отвёл взгляд от неё к затемнённому экрану. Казалось, он что-то обдумывает.

— Соответствие параметрам. Пластичность. Отсутствие… привязанностей. И, как нам показалось, голод. Не просто амбиции. Голод. Он — лучший двигатель.


Анна посмотрела в окно. Москва лежала внизу, как чужой, холодный космос. Её жизнь там, в той клетушке с трещиной на потолке, вдруг показалась не реальностью, а плохой репетицией. А здесь, на высоте, предлагали главную роль. Чудовищную. Немыслимую. Но главную.


Она почувствовала, как внутри что-то переламывается — страх, мораль, осторожность. Оставался только этот голод. Тот самый, который они в ней разглядели.


— Я хочу увидеть аванс, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — На счёте. Без подписей, просто увидеть.


Волков кивнул, без тени удивления. Он снова провёл по планшету и передал его ей. На экране был интерфейс приватного банковского приложения. Имя владельца счёта уже было изменено. Номер счёта — длинная чуждая строка. И баланс.


Анна смотрела на цифры. Они мерцали, как маяк в кромешной тьме. Маяк, зовущий к скалам.


В голове поднялся хаос, внутренний голос рассыпался на десятки трезвых, циничных и отчаянных вопросов. «Это продажа души. В буквальном смысле. Ты станешь призраком, вещью. Голограммой. Ты соглашаешься стереть себя. Мама... а как же мама? Она будет думать, что ты пропала. Или с ней что-то «случится» для конспирации? Они же так могут. Они на всё способны. Это ведь преступление? Обман. Мошенничество в колоссальных масштабах. Тебя могут посадить. Или... исчезнуть ты можешь и раньше, как только станешь не нужна. А вдруг этот принципал — монстр? Ты будешь работать на монстра. Ты станешь его тенью. Ты примешь в себя его яд...»


Но тут же, как щёлочь, разъедающая эту паутину страха, поднимался другой голос. Холодный, наглый, выкованный за годы унижений на кастингах, в очередях за социальными пособиями, в взглядах «благодетелей», предлагавших «помочь с ролью». «Какую душу? Какое «я»? Того «я», которое ютятся в восемнадцати метрах с грибком на стенах? Которое трескается, как этот потолок? Тебе предлагают не стереть себя — тебе предлагают силу. Настоящую. Ты будешь не вещью. Ты будешь оружием. Дорогим и смертоносным. Мама... на эти деньги её можно вылечить. Посадить в самолёт завтра же. А не ждать очереди по квоте, которая всё равно сгорит. А мораль? Мораль — это роскошь сытых. Ты три дня ела дешёвую лапшу. У тебя нет морали. У тебя есть инстинкт выживания. И сейчас он кричит: ДА!»


Она вспомнила лицо режиссёра на последнем кастинге, который, не глядя на её анкету, сказал ассистенту: «Слишком... обычное. Ни то ни сё. Без изюма». Она вспомнила, как считала мелочь у метро, чтобы хватило на проезд, а не на хлеб. Вспомнила запах плесени в своей комнате — сладковатый, удушливый, запах тления.


Цифры на экране были антидотом. Они были чисты, конкретны, неоспоримы. Они не называли её «обычной». Они говорили: «Ты стоишь этого». Они покупали не её талант — его ставили под сомнение. Они покупали её отсутствие. Её готовность стать пустым местом, сосудом. И в этой чудовищной сделке было страшное, оскорбительное признание. Да, она была никем. Но её «ничто» оказалось дороже, чем «что-то» тысяч других.


Она представила, как вернётся в свою комнату после этого разговора. Откроет дверь. Услышит тот самый стук дождя по жести. Увидит трещину. И всё. Это будет её жизнь. До конца. Дрожащими от напряжения пальцами она почти физически ощутила шершавую поверхность визитки Игоря в кармане. Последнюю ниточку, связывающую её с миром, который считал её лишней.


А потом она представила другое. Тишину. Но не тревожную, а дорогую. Глухую, звуконепроницаемую. Вид не на соседскую стену, а на лес, на озеро, на что угодно. Полную безопасность. Возможность никогда больше не просить, не унижаться, не оправдываться. Цена — она сама. Её прошлое, её имя, её смех, её нелепые привычки. Всё, что делало её Анной. Это должно было умереть.


В груди что-то сжалось — последний спазм утопающего, хватающегося за соломинку собственной души. Это было прощание. Быстрое, без церемоний, как отрезание ненужной, отмирающей части.


Она подняла глаза на Волкова. Взгляд был уже не растерянным, а пустым. Как чистый холст. В нём не осталось ни вопросов, ни сомнений. Только готовность к принятию формы.


— Когда начинаем? — спросила она. Её голос звучал чужим — ровным, без вибраций. Голосом человека, который только что сделал выбор и шагнул за невидимую черту. Из мира «обычных» — в мир сделок, где цена человека измеряется не изюмом, а нулями.


## Глава 2: Вход в Лабиринт


Два дня прошли в подвешенном состоянии, как тяжёлый, наркотический сон. Анна отправила матери длинное, сбивчивое сообщение о внезапном контракте на долгие съёмки за границей, с полным «информационным вакуумом». Мать ответила тревожным голосовым: «Дочка, это точно не секта?» Анна, сжимая телефон так, что пальцы побелели, ответила: «Нет, мам. Это работа. Большие деньги. Я позвоню, как смогу». Она слышала, как на том конце замолчали, пытаясь скрыть всхлип. Это был первый порез. Глубокий и чистый.


Вещи собирала механически. Брала только самое бесформенное, безликое: тёплый свитер, джинсы, бельё. Всё, что имело хоть каплю памяти — поношенную футболку с фестиваля, потрёпанную книгу стихов — она с какой-то яростью швыряла в мусорный пакет. Уничтожала улики. Стирала Анну. Когда приехали двое в чёрном, без опознавательных знаков внедорожнике, её чемодан был уже стоял у порога. Маленький и жалкий, как гроб для несостоявшейся жизни.


Ехали молча. Шофёр — каменное лицо, наушник в ухе. Второй — молодой, спортивного сложения, с внимательным, сканирующим взглядом — сидел рядом с ней, но смотрел в планшет. Ни вопросов, ни разговоров. Москва осталась позади, сменилась лесом, чахлым подмороженным ноябрем. Анна прижалась лбом к холодному стеклу. Она чувствовала себя не пассажиром, а грузом. Ценным, но обезличенным.


Имение возникло внезапно: высокий, чуть ли не кремлёвский забор из тёмного кирпича, ворота, бесшумно разъехавшиеся после сканирования номеров. Дом не был дворцом. Это была крепость, спроектированная параноидальным гением: бетон, стекло, сталь, резко вырывающиеся углы, плоские крыши. Всё низкое, приземистое, будто вросшее в землю, но от этого — ещё более подавляющее. Никакого намёка на уют, на жизнь. Технологический кокон.


Внутри пахло не деревом и не камином, а озоном от систем очистки воздуха и сладковатым запахом новой кожи. Свет был приглушённым, идеально ровным, без теней. Тишина — абсолютной, давящей на барабанные перепонки. Молодой человек проводил её в лифт, который плавно понёс вниз. Не вверх, а именно вниз. Анну пронзила мысль: «Это не дом. Это бункер. Или склеп. Мой склеп».


Её «комната» оказалась просторной капсулой без окон. Мебель — минималистичный диван, кровать, стол встроенного типа. На столе уже лежал тонкий серебристый планшет и комплект одежды: серые лёгкие брюки, белая футболка из высокотехнологичной ткани, тапочки. Всё одного размера, её. В углу — дверь в санузел с душем. Ни картин, ни книг, ни телевизора. Только одна стена была матовым экраном, сейчас затемнённым.


— Вас просят здесь подождать. Час, — сказал молодой человек и вышел. Дверь закрылась беззвучно, но Анна услышала щелчок магнитного замка. Сердце ёкнуло.


Она села на кровать, положив руки на колени, как послушная ученица. Тревога, заглушённая шоком и адреналином, начала медленно подниматься со дна, холодными пузырями. «Что я сделала? Куда я попала?» Она вглядывалась в тёмный экран, и ей почудилось, что за ним кто-то есть. Кто-то наблюдает. Прямо сейчас.


Ровно через час экран ожил. На нём возникло изображение такой чёткости, что казалось, будто в стене открылось окно. Окно в другую комнату. Библиотеку, или кабинет. Стены из тёмного дуба, полки до потолка, забитые книгами в старинных переплётах. И кресло. Высокое, кожаное. В нём — женщина.


Первое впечатление было не «умирающая старуха», а «высохшая хищная птица». Она была облачена в тёмно-бордовый халат из тяжёлого шёлка, и кости острыми углами проступали сквозь ткань. Волосы, густые, совершенно седые, были откинуты назад с высокого лба. Но главное — лицо. Измождённое, с глубокими складками-трещинами, как на старом фарфоре. И глаза. Тёмные, почти чёрные, невероятно живые и острые. Они смотрели прямо на Анну, сканируя, оценивая, препарируя. В них не было ни болезни, ни слабости. Была концентрированная, безжалостная сила.


— Подойди ближе к экрану, — сказала женщина. Голос. Вот что поразило Анну сразу. Он был низким, чуть хрипловатым, но не от возраста, а от привычки командовать. В нём была текстура — как у дорогого коньяка, выдержанного в дубе. В нём была власть. — Я не люблю, когда мой материал прячется в тени.


Анна, повинуясь, встала и сделала несколько шагов вперёд. Ей хотелось отвести взгляд, но она не могла. Эти глаза держали её, как булавка — бабочку.


— Меня зовут Ева Викторовна Орлова, — представилась женщина, не меняя интонации. — Вы теперь знаете то, чего не знают 99.9% людей на этой планете. Что я ещё жива. И что я умираю. Для остального мира Ева Орлова — призрак, полумиф, который изредка проявляется на совете директоров или благотворительном гала-ужине. Вы займёте место этого призрака. Вы станете моей тенью, которая переживёт оригинал.


Она сделала паузу, дав словам достичь цели.

— Вашего имени мне не нужно. Вашего прошлого — тоже. Оно кончилось в тот момент, как вы сели в тот автомобиль. Вы — глина. Податливая, бесформенная масса. Моя задача — вылепить из вас совершенную копию. Не восковую фигуру. Не куклу. А живое, дышащее воспоминание. Вы будете думать, как я. Дышать, как я. Ненавидеть и презирать — как я. Вам придётся заучить наизусть не просто факты моей биографии. Вам придётся пережить её заново. Каждую победу. Каждое предательство. Каждую потерю. Поняли?


Анна кивнула, не в силах вымолвить слово. Внутри всё сжалось в ледяной ком.


— Прекрасно, — Ева Орлова слегка склонила голову. — Первый урок начнётся завтра в шесть утра. Вы будете изучать моё детство. Сейчас вам загрузят первые материалы. Не пытайтесь анализировать. Не пытайтесь судить. Впитывайте. Как губка. Вы — сосуд. Ваша задача — стать пустым, чтобы наполниться мной до краёв.


На экране появилось меню. Папки с годами: «1949-1960. Детство. Ленинград».

— Один вопрос, — вдруг выдохнула Анна. Её собственный голос прозвучал тонко и жалко. — Зачем? Если вы… Если мир скоро будет думать, что вы умерли… зачем такая точность?


Ева Орлова медленно, с усилием подняла руку и поправила складку на халате. Её пальцы были длинными, сухими, с чёткими суставами.

— Потому что люди чуют фальшь, как шакалы — слабость. Самый маленький промах, крошечная деталь, которую вы не знаете, — и вся конструкция рухнет. Акции, которые нужно удержать, — это не цифры на экране. Это доверие. Доверие слепо и глупо, но оно требует абсолютной, почти религиозной веры в непрерывность. В бессмертие божества. Я — такое божество для своей империи. И вы должны будете на время стать этим божеством. Для этого нужно не играть. Нужно верить. В то, что вы — это я.


Она посмотрела на Анну в последний раз, и в её взгляде мелькнуло что-то странное. Не презрение, а… любопытство? Нетерпение алхимика, начинающего великий эксперимент?

— Сегодня вечером вам принесут ужин. И всё необходимое. Завтра начинается ваша новая жизнь. Или, точнее, продолжается моя. В вас.


Экран погас. Комната снова погрузилась в полумрак. Анна стояла неподвижно, глядя в чёрный прямоугольник, в котором только что было лицо её будущего.


Внутри не было больше хаоса. Была только ледяная, кристаллическая ясность. Она была больше не Анной. Она была «материалом». Глиной. Её вырвали с корнем из старой почвы и бросили на стол ваятеля, который собирался размять её, выбросить всё лишнее и придать новую, ужасающую форму.


Она подошла к столу, взяла планшет. Коснулась папки «1949-1960. Детство. Ленинград». Открыла. Первым файлом была оцифрованная чёрно-белая фотография. Девочка лет трёх, с серьёзным, не по-детскому сосредоточенным лицом, стоит у чугунной решётки Летнего сада. Широкополая шляпка, пальтишко с заплаткой на локте. Глаза — те же самые. Тёмные, испытующие. Глаза Евы Орловой.


Анна прикоснулась пальцем к экрану, к лицу девочки. «Это теперь ты, — прошептала она мысленно. — Твои воспоминания. Твои холодные зимы в коммуналке. Твой голод. Твой страх. Они станут моими».


В этот момент в дверь постучали. Тихо, но властно. Поставленный на стол ужин. Первая пища в её новой роли. Она была ещё собой, но процесс уже начался. Лабиринт принял её внутрь. И выход из него, она чувствовала, был только один — вперёд, к центру, навстречу той, в кого ей предстояло превратиться.


Она пролистала дальше. Десятки, сотни снимков. Девочка у школьной доски с мелом в руках. Юная студентка в очереди за книгами в Ленинской библиотеке, лицо озарено внутренней уверенностью. Молодая женщина в дешёвом костюме на фоне первых кооперативных ларьков — взгляд уже жёсткий, оценивающий.


Анна погружалась в этот поток, пытаясь уловить суть. И вдруг — резкий, почти физический щелчок перехода. Фотографии сменились видео. Но это были не домашние записи. Это был медиа-контент. Снято профессионально, в студийном свете.


На экране была Ева Орлова. Но не та, которую она только что видела. Не иссохшая хищная птица в халате.


Эта женщина сидела в кресло в просторном, минималистичном кабинете. Волосы её — всё те же густые, седые — были уложены в идеальную, строгую волну. Лицо. Вот что заставило Анну замереть. На лице были морщины — у глаз, у рта. Но они выглядели не как следы упадка, а как знаки опыта, высеченные на камне. Кожа была подтянутой, сияющей в мягком свете софитов. Ей можно было дать пятьдесят, от силы пятьдесят пять. Она излучала не здоровье, а непоколебимую силу. Это был образ. Отточенный, выверенный до мельчайшей детали. Икона.


Голос с видео был тем же — низким, властным, — но звучал ровнее, без той подспудной хрипотцы усталости.

«... а потому эффективность — это не производная от ресурсов, а производная от воли. Вы либо имеете волю к победе, либо становитесь ресурсом для тех, у кого она есть...»


Анна откинулась назад, охваченная внезапным озарением. Она щёлкнула назад, сравнивая. Реальная Ева в кресле. Идеальная Ева на экране. Разница была не в возрасте, даже не в здоровье. Разница была между плотью и легендой. Между человеком и брендом.


Её задача обрела чудовищно ясные очертания. Ей не нужно было становиться дряхлой, умирающей старухой. Ей предстояло воплотить в жизнь миф. Ту самую «Еву Орлову», которую боялись и уважали в деловых сводках, которую вспоминали журналисты, которую боготворили аналитики. Ту, что застыла во времени в зените своей власти и влияния. Эту версию можно было сконструировать. С помощью грима, света, манеры носить костюм, взгляда. Но для этого нужно было понять саму суть этой легенды. Что за сила заставляла людей верить, что эта женщина не стареет? Что она — сила природы?


В этот момент в дверь постучали. Тихо, но властно. На пороге стоял тот же молодой человек с подносом. На нём — крышка, салфетка, стакан воды. Всегда одна и та же еда? Часть режима?


Но Анна почти не заметила его. Её взгляд был прикован к планшету, где замерла в паузе та самая, идеальная Ева. Она уже знала ответ на свой вопрос «как?». Путём тотальной, фанатичной работы. Она должна была выучить не просто биографию. Она должна была выучить этот взгляд. Этот свет на коже. Эту ауру непобедимости.


Молодой человек вышел. Щелчок замка прозвучал уже не как приговор, а как стартовый пистолет. Она взяла ложку, не отрывая глаз от экрана, и начала есть безвкусную, полезную пищу. Её мысли работали с холодной, новой скоростью. «Они купили не меня. Они купили мои двадцать восемь лет, мою пластичность. Чтобы я сыграла пятьдесят. Чтобы я стала призраком, который страшнее живого человека. Чтобы я продолжила легенду».


И впервые за весь день, нет — за много месяцев, в глубине души, под всеми слоями страха и отчаяния, что-то шевельнулось. Не радость. Нет. Вызов. Чудовищный, немыслимый. Но вызов. Она, Анна-никто, должна была стать этим. Искрой в её взгляде, отражённой от экрана, было уже не отчаяние. Это была первая, едва уловимая искра азарта.


Лабиринт был не просто местом заточения. Он был сценой. И ей только что показали образ той, кого ей предстояло сыграть. Игра началась.


## Глава 3: Урок первый: Голос Власти


В шесть утра в комнате мягко, но неотвратимо зажегся свет, имитирующий рассвет. Ни звонка, ни голоса. Просто свет, от которого было невозможно спать дальше. Режим.


За завтраком — овсянка без соли, яичный белок, половинка грейпфрута — к Анне пришла первая «наставница». Представилась просто: Галина Сергеевна. Женщина лет шестидесяти, с идеальной осанкой и глазами цвета стального свинца. Бывшая диктор центрального телевидения, как позже выяснилось. Голос у неё был бархатным, но в нём чувствовалась сталь арматуры.


— Сегодня мы начинаем с фундамента, — объявила она, усадив Анну перед большим экраном в новой, похожей на студию комнате. — С того, что идентифицирует человека быстрее, чем лицо. С голоса. Ваша задача — не подражать. Ваша задача — присвоить.


На экране запустили запись. Ева Орлова на совете директоров холдинга «Орловский концерн». Не публичное выступление, а внутреннее, жёсткое совещание. Анна замерла.


Это был другой голос. Не тот, что звучал в медиа-роликах. Здесь не было намёка на телевизионную благозвучность. Он был сухим, как щебень, низким, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которую Анна теперь понимала — след болезни, но здесь она звучала как признак предельной усталости от чужой глупости. Орлова говорила негромко, почти монотонно, но каждое слово било, как молоток по гвоздю.


— ...вы предоставили не отчёт, а литературное эссе о своих сомнениях. Меня не интересуют ваши сомнения. Меня интересуют цифры и алгоритмы их исправления. Следующий «шедевр» будет основанием для вашего увольнения. Без выходного пособия. Вопросы?


В кадре мужчина лет пятидесяти, вице-президент, побледнел и беззвучно качнул головой.


— Этот голос, — сказала Галина Сергеевна, ставя запись на паузу, — строится на трёх китах. Изнанка воздушности. Прессинг паузами. Абсолютная конечность интонации. Сейчас объясню.


Урок оказался пыткой. Сначала — физиология. Дыхание. «Голос рождается не в горле, а в диафрагме. Вы дышите как испуганная птичка. Дышите животом. Ощутите, как воздух наполняет вас, как шар». Анна лежала на полу, а Галина Сергеевна клала ей на живот увесистый том энциклопедии. «Поднимите его звуком. Не криком. Звуком».


Потом — артикуляция. Скороговорки, но не быстрые, а нарочито медленные, где нужно было чётко, без единой хрипотцы, выстукать каждый согласный, будто отчеканивая монету. «Не «про-с-то», а «про-ссс-то». Кончик языка к альвеолам. Создавайте сопротивление. Звук должен быть плотным, весомым».


И, наконец, самое сложное — интонационный рисунок. Они разбирали фразы по секундам.

— Слушайте, — говорила Галина Сергеевна. — «Меня не интересуют ваши сомнения». Обратите внимание: тон на слове «меня» чуть ниже среднего. Это — позиция силы. Она уже занята. Дальше — небольшой подъём на «не интересуют», но это не вопрос, это констатация. И финал — «ваши сомнения» — произносится с лёгким, презрительным снижением. Как будто вы ставите точку на чём-то ничтожном. Попробуйте.


Анна пыталась. Сначала выходило карикатурно. Злобная старуха из сказки.

— Вы играете злость, — холодно констатировала Галина Сергеевна. — Ева Викторовна не злится. Она констатирует несоответствие стандарту. В её тоне нет эмоции. Есть оценка. И эта оценка — приговор. Ещё раз.


Час за часом. Горло саднило, диафрагма болела от непривычного напряжения. Они отрабатывали одну только эту фразу. Сто раз. Двести. Анна ловила себя на том, что начинает ненавидеть этот голос. Ненавидеть его безапелляционность, его способность уничтожать на расстоянии.


После пяти часов работы Галина Сергеевна объявила:

— Теперь — проверка. Включим запись для принципала.


В углу комнаты зажёгся небольшой индикатор. Значит, Ева наблюдает в реальном времени. Ледяной комок снова сжался под рёбрами у Анны.


— Начинайте, — приказала Галина Сергеевна.


Анна сделала глубокий, диафрагменный вдох, как её учили. Представила не злость, а… холодную, кристаллическую ясность. Ощутила себя не в студии, а во главе стола, за которым сидят вице-президенты, от которых зависит судьба тысяч людей. Она открыла рот.


— Меня не интересуют ваши сомнения.


Звук вышел лучше. Тверже. Но в нём всё ещё была театральность. Отзвук попытки «сыграть».


Наступила пауза. Потом из динамика раздался тот самый, живой, хрипловатый голос. Голос оригинала.


— Вы звучите как горничная, — сказала Ева Орлова без всякой злобы, с отстранённым интересом патологоанатома, — которая изображает королеву. В вашем тоне — вопрос. Скрытый, но он есть. «Правда ли я так думаю? Достойна ли я так говорить?» Это слабость. Королева не изображает. Она — есть. Её слова — это и есть реальность. Вы утверждаете не факт. Вы создаёте его. Попробуйте снова. И выбросьте из головы «горничную».


Связь прервалась. Анна стояла, чувствуя жгучий стыд, смешанный с яростью. Её сравнили с горничной. Унизили тоньше и болезненнее, чем любым криком.


Галина Сергеевна молча смотрела на неё.

— Что я делаю не так? — с вызовом спросила Анна, и её собственный, жалкий голос прозвучал для неё самой предательски.

— Вы не верите, — просто ответила наставница. — Вы пытаетесь технически воспроизвести звук. Но голос Евы Викторовны — это не звук. Это проявление воли. Вы должны не воспроизвести, а излучать. Излучать уверенность, которая не допускает даже мысли о возражении. Завтра начнём с медитаций. Вам нужно найти внутри ту точку, из которой рождается такая правота. Точку абсолютного нуля, где нет страха.


Весь остаток дня Анна была в отключке. Она повторяла фразу про себя, шёпотом, пытаясь поймать это ощущение «излучения». Не получалось. В голове звучало: «горничная, горничная, горничная».


Перед сном, уже в своей капсуле, она встала перед затемнённым экраном, который превратился в зеркало в темноте. Видела своё бледное, уставшее лицо. И сказала в пустоту, глядя себе в глаза, пытаясь выжать из себя хоть каплю той силы:


— Меня... не интересуют ваши сомнения.


Звук упал на пол, разбился о тишину. Фальшиво. Слабо.


Она сжала кулаки. Не отчаяние подступало теперь. Злость. Чистая, концентрированная. Злость на себя, на эту систему, на старуху, которая смела её назвать горничной. И в этой злости, внезапно, родился новый оттенок. Почти что-то знакомое.


Она снова посмотрела в своё отражение. И сказала, уже не пытаясь «сделать» голос Орловой. Она просто выпустила наружу эту злость, облекла её в холод, в безапелляционность:


— Меня. Не интересуют. Ваши сомнения.


На этот раз звук лёг в комнату иначе. Тяжелее. Твёрже. Без вопросительной задней мысли. Он всё ещё не был голосом Евы. Но он уже не был голосом Анны-горничной. Это был голос кого-то другого. Кого-то, кто только что решил, что с него хватит.


Индикатор наблюдения в углу не горел. Но Анна вдруг почувствовала — а что, если наблюдают всегда? Что, если это и был тест? Не на подражание, а на способность найти внутри себя эту тёмную, упругую силу?


Она ложилась спать с новым, тревожным ощущением. Урок сегодня был не про голос. Он был про насилие. Насилие над её природой, над её мягкостью, над её сомнениями. И она, к своему ужасу, поняла, что первая схватка с этим насилием... доставила ей странное, извращённое удовлетворение. Как будто она прикоснулась к источнику той чёрной энергии, что питала легенду об Орловой. И источник этот обжёг её, но и притягивал.


## Глава 4: Физическое соответствие


Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и наполненным звуками: стук метронома сливался со скрипом её собственных суставов и эхом голоса Евы: «…горничная… горничная…». Анна проснулась за минуту до имитации рассвета, в холодном поту, с ощущением, что её тело больше ей не принадлежит. Оно было инструментом, который плохо настроен, и за настройку теперь брались другие.


После завтрака её не повели в студию к Галине Сергеевне. Вместо этого появился Марк Волков, бесстрастный, как всегда.

— Сегодня начинается программа физической коррекции, — объявил он, не глядя ей в глаза, изучая планшет. — Вы прошли первичный цифровой анализ соответствия. Расхождения минимальны, но критичны для подсознательного восприятия. Сначала — консультация и подготовка. За вами придут.


Её провели в другую часть подземного комплекса, похожую на клинику премиум-класса: белые стены, матовый свет, бесшумные двери. В кабинете ждал человек, представившийся доктором Артуром. Лет сорока пяти, с мягкими, почти женственными руками и внимательным, лишённым всякой эмпатии взглядом хирурга-вивисектора.


— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он, и его голос был таким же стерильным, как окружающая обстановка. — Мы не будем менять вас. Мы будем… корректировать акценты. Для камеры, для определённого ракурса. Для узнаваемости.


На экране возникло 3D-изображение её лица. Рядом — лицо Евы Орловой с того самого «канонического» фотосеанса. Линии, сетки, стрелки. Доктор Артур щёлкнул указкой.

— Основные точки. Скуловая дуга. У вас она немного мягче, округлее. У Евы Викторовны — острее, выступает сильнее. Это создаёт характерную игру света и тени, «строгость» профиля. Мы добавим объём с помощью инъекций стабильного филлера на основе поликапролактона. Он создаст каркас. Процедура малоинвазивна, реабилитация — несколько дней лёгкого отёка.

— А это… навсегда? — Анна с трудом выдавила вопрос.

— Эффект держится от года до полутора. Этого достаточно, — ответил он, не уточняя, «достаточно» для чего. Для проекта? Для её жизни после?

— Далее — глазная щель. У вас разрез чуть более округлый. У Евы Викторовны — миндалевидный, с лёгким, едва уловимым наклоном внешнего уголка вниз. Это не «опущенные веки», это — взгляд исподлобья, даже когда она смотрит прямо. Достигается минимальной кантопексией. Процедура занимает около часа под местной анестезией. Реабилитация — две недели. Первые дни — отёк, синяки, нельзя напрягать глаза, наклоняться, подвергать зону воздействия высоким температурам или механическому воздействию. Категорически исключена любая физическая активность, ведущая к потоотделению и повышению давления. Понятно?


Он посмотрел на неё поверх очков. Анна кивнула. Мысль о двух неделях в бездействии, с лицом, которое будет меняться без её участия, пугала почти так же, как сама операция.


— План таков: сегодня — коррекция скул. Через неделю, когда первичный отёк спадёт, — работа с глазами. В период восстановления — теория, аудио-уроки, изучение архива. После полного заживления — интенсивный физический и пластический тренинг. Вы по-прежнему будете собой. Просто… оптимизированной версией.


«Оптимизированной версией». Словно она — устаревшее программное обеспечение. Её не спрашивали согласия. Её вели.


В процедурной пахло антисептиком и страхом. Когда игла с гелем вошла под кожу скулы, Анна не почувствовала сильной боли, только давление, тупое и глубокое. Но слёзы выступили на глазах сами собой. Это были не слёзы от боли, а от абсолютной беспомощности. От ощущения, что её лепят, как глину. Доктор Артур работал молча, изредка отдавая тихие указания ассистентке. Его пальцы на её лице были тёплыми, но безжизненными.


После процедуры её отвели не в спортзал, а в небольшой класс. Там за столом сидела новая женщина — Катерина, историк-архивист, как она представилась. Хрупкая, с умными глазами за толстыми стёклами.

— Пока ваше тело адаптируется, мы займёмся памятью, — сказала она. — Не вашей. Её.


На экране пошли фотографии, документы, выписки. Но не сухие факты. Катерина оживляла их. «Видите эту дачу на Карельском перешейке? Ей было семь. Там она впервые поняла, что такое собственность. Соседский мальчик сломал её самодельный лук. Она не плакала. Она просчитала, из чего был сделан лук (ветка яблони, бечёвка от сахарного кулёчка), нашла стоимость замены и вручила его родителям счёт, приложив обломки. Детская жестокость? Нет. Раннее проявление системного мышления».


Анна слушала, и история Евы переставала быть набором дат. Она становилась логической цепочкой, где каждое событие — причина следующего. Голодное студенчество — причина безжалостности в бизнесе. Предательство первого партнёра — причина тотального недоверия. Это было страшнее, чем просто заучивать факты. Это было понимать мотивацию. Видеть мир её глазами. И с каждым часом эти глаза — эти будущие, миндалевидные глаза — казались всё менее чужими.


Через три дня, когда отёк на скулах немного спал, её всё же привели в спортзал. Но не для динамики. Иван, тренер с телом гимнаста, заявил:

— Сегодня — статика. Основа. Вы не будете двигаться. Вы будете держать.


Он заставлял её часами стоять у стены, касаясь её затылком, лопатками, ягодицами и пятками. «Позвоночник — стальной прут. Лёгкие раскрыты. Шея — продолжение позвоночника, макушка тянется к потолку». Потом — сидеть на стуле с прямой спиной, положив на голову лёгкую пластиковую чашу, которую нельзя было уронить. Упражнения были изматывающими своей монотонностью и необходимостью постоянного контроля. Мышцы горели от неподвижного напряжения.


— Ева Викторовна никогда не занималась «спортом», — пояснял Иван. — Но её осанка была безупречна. Это вопрос не мышц, а воли. Вы должны подчинить тело разуму. Заставить его забыть о привычной, ссутуленной позе выживальщицы.


Анна ловила себя на том, что даже в своей капсуле, читая досье, она теперь автоматически выпрямляла спину. Тело начинало запоминать.


Наконец настал день операции на глазах. Это было утром. Перед процедурой доктор Артур ещё раз холодно и чётко перечислил все ограничения. «Сон на спине. Холодные компрессы. Никаких наклонов. Никаких нагрузок. Абсолютный покой для лица».


Процедура под местной анестезией была самой страшной. Она была в сознании. Слышала тихий разговор врачей, щелчки инструментов. Видела, как над её лицом склоняются тени. Ощущала прикосновения, натяжение кожи, но не боль. Абсолютная потеря контроля. Она думала о том, что эти руки меняют не просто разрез глаз. Они меняют её взгляд на мир. Буквально.


После операции первые сутки были туманом. Лёгкая болезненность, отёк, ощущение тяжести век. Ей приносили еду, которую не нужно было жевать интенсивно. Всё остальное время она лежала в полумраке, слушая через наушники записи голоса Евы — не её гневные тирады, а спокойные, аналитические интервью. Голос тек в её сознание, заполняя пустоту страха и беспомощности.


Через два дня, когда синяки пожелтели, а отёк стал спадать, к ней пришёл Лев, гримёр. Он принёс с собой огромный кейс.

— Я не буду вас трогать, — сказал он. — Но вы должны видеть вектор.


Он установил перед ней зеркало и начал работать… на специальном манекене-голове, чьи черты он предварительно подкорректировал пластилином, чтобы они напоминали её новые, не отёкшие контуры. Анна, соблюдая покой, наблюдала, как на нейтральном лице возникают те самые тени, те самые стрелки, те самые «мимические» морщины. Он объяснял каждое движение: «Эта складка — не от возраста. Она от привычки слегка сводить брови, концентрируясь. Её нужно не нарисовать, а предположить светом. Вот так».


Это был гипнотический процесс. Видеть, как из ничего рождается характер, сила, история. Её собственное опухшее, сине-жёлтое лицо в зеркале казалось теперь не уродливым, а заготовкой. Сырым мрамором, в котором уже угадывался контур будущей скульптуры.


Через десять дней, когда швы сняли, а отёк почти сошёл, она впервые полноценно взглянула на себя. И замерла.


В зеркале смотрели её глаза. Зелёные, как и раньше. Но их форма… Она изменилась кардинально. Внешние уголки были чуть опущены, создавая то самое выражение усталой, вечной оценки. «Взгляд исподлобья». Даже когда она смотрела прямо. Это придавало лицу незнакомое, холодное выражение. Скулы, теперь чёткие и высокие, завершали образ. Это было лицо другой женщины. Более строгой. Более уставшей от мира. Более… значительной.


Она медленно, будто боясь спугнуть, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась странной, искажённой новой геометрией глаз — не открытой, а чуть кривой, скептической. Улыбка, которая ставит под сомнение то, чему улыбается.


В этот момент без предупреждения зажёгся индикатор наблюдения. В зеркале, в собственном отражении, она увидела в углу комнаты крошечную красную точку. Камера. За ней наблюдали.


— Подойдите ближе к зеркалу, — раздался из динамика голос Евы. Он звучал слабее, чем в прошлый раз, но от этого не менее властно.


Анна повиновалась. Она смотрела в глаза своему новому отражению и в то же время — в объектив камеры, чувствуя, как две реальности накладываются друг на друга.


Долгая пауза. Она слышала на том конце ровное, чуть хриплое дыхание.

— Лучше, — наконец произнесла Ева. — Теперь в них есть вопрос. Но не ваш. Мой. Продолжайте.


Связь прервалась. Анна осталась стоять перед зеркалом. Она поняла, что «лучше» — это не комплимент. Это констатация прогресса материала. Но в её новых, чужих глазах, действительно, теперь жил чужой вопрос. Вопрос той, чью роль ей предстояло играть. И первый, самый страшный шаг был сделан: её собственное лицо перестало быть ей опорой. Оно стало первой успешно сыгранной ролью. Ролью новой, оптимизированной Анны, готовой исчезнуть окончательно.


## Глава 5: Прошлое как роль


Мир Анны теперь был поделён на «до» и «после». «До» — это её собственная биография, скудная и плоская, как степной пейзаж: школа, институт, бесконечные кастинги, съёмные углы. «После» — это сложный, многослойный рельеф чужой жизни, который она должна была не просто выучить, а освоить, как альпинист — горный хребет.


Катерина, архивистка, стала её проводником в этот лабиринт прошлого. Их занятия теперь проходили в специальной «библиотеке» — комнате с панорамными экранами, где можно было вызывать любой документ, фото или видео одним касанием.


— Сегодня 1974 год, — объявила Катерина. На экранах всплыли пожелтевшие фотографии Ленинграда, пахнущие, как казалось Анне, пылью книг и дефицитным кофе. — Еве Викторовне двадцать пять. Она — младший научный сотрудник в НИИ материаловедения. Зарплата — 120 рублей. Живёт в коммуналке на Петроградской, в комнате 14 метров, которую получила после смерти родителей.


На экране появилась чёрно-белая фотография: молодая Ева в очках с толстыми линзами, в простеньком платье, стоит у микроскопа. Её лицо сосредоточено, но в уголках губ — не улыбка, а что-то вроде лёгкого, скептического изгиба. Она не просто смотрела в окуляр. Она что-то высчитывала.

— Что она исследует? — спросила Анна.

— Свойства тонкоплёночных покрытий для военной электроники, — ответила Катерина. — Скучно? Для большинства — да. Для неё — нет. Это был идеальный полигон. Мир, подчинённый строгим законам, где результат зависел не от блата или связей, а от точности ума и чистоты эксперимента. Это сформировало её мышление. Мир — это система. Люди — элементы системы со своими коэффициентами полезного действия и трения.


Анна смотрела на ту девушку. Она сама в двадцать пять бегала по кастингам с фотографиями, полная наивных надежд. А эта — уже выстраивала в голове модели вселенной. Имён у неё не было. Только «Ева Викторовна». Обращение на «вы». Она перестала быть человеком для Анны. Она стала кейсом.


Но Катерина не давала ей оставаться в холодной аналитике.

— Теперь включите воображение, — сказала она, переключая экран. Появился план коммунальной квартиры. — Вот её комната. Холодно. Из окна дует. Соседка тётка Маша, вечно пьяная, включает на полную громкость «Голубой огонёк». Ева Викторовна пытается читать научный журнал на английском, который достала через знакомого библиографа. Она слышит каждый смех за стеной, каждый звон рюмок. Что она чувствует?


Анна замолчала. Она вспомнила свою комнату, стук дождя по жести, трещину на потолке. Стыдливую бедность. Но в её случае было отчаяние. А тут...

— Злость, — предположила она. — Беспомощность.

— Нет, — поправила Катерина. — Презрение. Не к тётке Маше. К системе, которая позволяет таланту гнить в четырнадцати метрах под аккомпанемент похабных анекдотов. И решимость. Это ключевое. Каждая такая ночь оттачивала её решимость выбраться. Любой ценой. Запомните это ощущение. Запах старого паркета, махорки и зависти. Оно — фундамент.


Они перематывали годы. 1980-е. Перестройка. На экране — Ева в первой кооперативной пекарне, потом — в цехе, где шьют джинсы. Её лицо теряет научную отрешённость, в глазах появляется азарт охотника. Катерина комментировала:

— Она увидела трещину в системе. И полезла в неё не за деньгами сначала. За возможностью. Возможностью принимать решения. Влиять. Создавать. Ей было неважно, что создавать: микрочипы или булочки. Важен был процесс контроля. Поездка в Швецию в 1988-м… найдите отчёт.


Анна пальцем нашла файл в воздушном интерфейсе. Это были не официальные отчёты, а её личные заметки, отсканированные каракули в блокноте: «КПД шведского менеджмента на 40% выше при равных мощностях. Почему? Не техника. Доверие. Снижение транзакционных издержек. У них это в культуре. У нас культура доносительства. Значит, нужно систему строить на страхе. Страх — менее эффективный мотиватор, чем доверие, но более предсказуемый и быстрый в построении».


Анна прочитала это и почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это была не просто констатация. Это был выбор. Осознанный, расчётливый выбор в пользу жестокости как инструмента. В этот момент «кейс» снова стал человеком. Пугающим, безнравственным, но человеком, сделавшим свою чёрную черту на песке.


— 1991-й год. Август. Где она была? — спросила Катерина, как на экзамене.

Анна закрыла глаза, вызывая в памяти хронологию. — В своём первом офисе на Садовой. Не пошла ни на митинги, ни баррикады. Диктовала контракты. Говорила: «Политика — шум. Экономика — сигнал. Нужно слушать сигнал».

— Правильно. Пока страна сходила с ума, она покупала за бесценок первые активы. Не из жадности. Из понимания, что старые структуры рухнут, и на их месте будет пустота. А природа не терпит пустоты. Она решила стать этой природой.


Потом были лихие 90-е. Взлёты, падения, стремительное обогащение, покушения (одно пулевое ранение в плечо, о котором никогда не упоминалось в прессе), предательства соратников. Катерина подавала это не как голливудский боевик, а как серию управленческих кейсов. «Ситуация: партнёр пытается отжать долю. Реакция Евы Викторовны: не эмоции, а сбор компромата и вывод активов в офшор за неделю до рейдерского захвата. Результат: партнёр разорён, она получает его долю за долги».


Анна заучивала не только факты, но и паттерны реагирования. Как шахматист изучает партии гроссмейстера. Удар всегда на опережение. Никакой мести на эмоциях — только холодный, точечный ответ, максимально болезненный для противника. Эмоции были только в одном: в отношении к качеству. Рассказ о том, как она лично, уже будучи миллиардершей, заставила переделывать партию мрамора для холла своей штаб-квартиры трижды, потому что прожилки ложились «негармонично», заставил Анну вздрогнуть. Это была не прихоть. Это была требовательность как принцип бытия. Мир должен подстраиваться под её стандарты. Иначе он не имеет права на существование.


Однажды вечером, после особенно плотного дня, посвящённого одному из самых громких скандалов с поглощением конкурента, Анна осталась в библиотеке одна. Она вызвала на экран не хронологию, а коллаж. Рядом — фотография девочки у решётки Летнего сада, молодой учёной у микроскопа, бизнес-леди на фоне строящегося небоскрёба и, наконец, той самой, канонической Евы с пронзительным взглядом.


Она смотрела на эту эволюцию и вдруг поняла. Она заучивала не разрозненные факты. Она собирала пазл. И картина, которая складывалась, была монолитной, цельной и пугающе логичной. Каждое событие вытекало из предыдущего. Каждая черствость находила объяснение в прошлой боли. Каждая победа была следствием расчёта.


Это прошлое не было мёртвым грузом. Оно было живым существом, скелетом, костяком той личности, которую ей предстояло оживить. И с ужасом Анна осознала, что начинает не просто понимать мотивы Евы. Она начинает предсказывать её реакции. На гипотетическую ситуацию в бизнесе, на фразу незнакомца, на просчёт подчинённого. Её собственный ум, тренированный этим погружением, начинал работать в этих чёрных, безжалостных категориях.


Она выключила экран и в тишине библиотеки произнесла вслух, пробуя на вкус слова:

— Система эффективна только тогда, когда каждый элемент боится заменяемости. Доверие — это риск. Риск — это не оптимально.


Фраза вышла чужой, заимствованной. Но прозвучала она уже не как цитата, а как убеждение. Собственное, только что сформированное.


В этот момент она почувствовала не страх, а что-то иное. Причастность. Она стояла не снаружи, оценивая чужую жизнь. Она была внутри неё. В лабиринте, где каждый поворот, каждая тень была ей теперь знакома. И самый страшный секрет лабиринта заключался в том, что, изучив его план, ты уже не мог смотреть на мир снаружи прежними глазами. Ты всегда будешь видеть структуру, слабые точки, линии управления и потенциальные угрозы.


Прошлое Евы Орловой перестало быть ролью. Оно становилось новой оптикой, через которую Анна смотрела на всё. И эта оптика, она понимала, стирала границу между ученицей и оригиналом. Она не играла Еву. Она училась думать, как она. А это, как знала любая актриса, был самый опасный и необратимый метод.


## Глава 6: Боль как точка доступа


Физическая боль от процедур утихла, оставив после себя лишь лёгкое онемение в местах инъекций и странное ощущение натянутости кожи у глаз. Боль от голосовых тренировок стала привычным фоном — саднящее горло по утрам было таким же обыденным, как чистка зубов. Но новая боль, к которой Анна оказалась совершенно не готова, была болью экзистенциальной. Она была болью от погружения в пустоты чужой души.


Уроки с Катериной стали похожи на психоанализ наоборот: архивистка не пыталась исцелить травмы, а вскрывала их, демонстрируя Анне, как из этих шрамов выковался характер Евы. И с каждым днём Анна чувствовала себя всё более опустошённой. Она была сосудом, который наполняли чёрной, тяжёлой водой отчаяния, расчёта и одиночества. И эта вода начинала просачиваться наружу.


Однажды ночью её разбудил не свет, а тихий, но настойчивый сигнал на планшете. Сообщение от Марка Волкова, лаконичное, как выстрел: «Ева Викторовна просит вас в свои апартаменты. Сейчас».


Сердце ёкнуло. Вне расписания. Ночью. Это было либо что-то очень важное, либо что-то очень плохое. Надев тот самый серый комплект, она вышла в коридор, где её уже ждал тот же молодой охранник. На этот раз лифт понёс их не вниз, к учебным зонам, а вверх. В самые сердцевинные покои.


Апартаменты поразили её не роскошью, а аскетичностью, граничащей с суровостью. Большая комната с панорамным, сейчас затемнённым, окном во всю стену. Минималистичная кровать-платформа. Кресло у камина, в котором никто, очевидно, никогда не разжигал огонь. И запах. Слабый, но въедливый — запах лекарств, антисептика и… увядания. Запах смертельной болезни.


Ева Орлова сидела не в кресле, а в сложном медицинском кресле-качалке, укутанная в тот же тёмно-бордовый халат. Она казалась ещё меньше, ещё хрупче, чем на экране. Но глаза в полумраке горели тем же неукротимым огнём.


— Садитесь, — сказала она, кивнув на стул напротив. Голос её был тише, с заметной одышкой, но интонация не допускала возражений.


Анна села, скрестив руки на коленях, стараясь держать спину прямо, как учил Иван. Молчание затягивалось. Ева изучала её, и Анна чувствовала этот взгляд физически — будто тончайшие иглы впивались в её кожу, считывая каждый микродвижение.


— Расскажите мне о своей боли, — неожиданно произнесла Ева.

Вопрос повис в воздухе, абсурдный и пугающий.

— Я… не понимаю, — честно выдавила Анна.

— Боль. Что болит у вас внутри. Не тело. То, что заставляет просыпаться в три ночи и смотреть в потолок. Унижения. Потери. Страх. Расскажите.


Это был не приказ. Это было… приглашение. Опасное, как пропасть. Анна отстранилась.

— Зачем?

— Потому что вы пытаетесь играть меня снаружи. Осанка, голос, факты. Это скорлупа. Чтобы понять ядро, нужно найти точки совпадения. А они всегда — в боли. Моя боль — мой фундамент. Найдите свою. И найдите, где они соприкасаются.


Анна молчала, сжимая пальцы. Говорить об этом с этой женщиной? Это казалось самым страшным предательством себя.

— Боязно? — в голосе Евы послышалась едва уловимая, кривая усмешка. — Не бойтесь. Здесь нет судьи. Только… коллеги по несчастью.


И Анна, сама не понимая, почему, начала говорить. Сначала сбивчиво, потом, прорвав плотину молчания, — потоком. Она рассказывала о бесконечных унижениях на кастингах, когда её оценивали как товар. О том, как режиссёр провёл рукой по её щеке и сказал: «Без изюма». О страхе перед нищетой, который был её постоянным спутником. О больной матери, которой она не могла помочь. О любви, которая разбилась о быт и её же собственную неустроенность. О том леденящем чувстве, что жизнь проходит мимо, а ты остаёшься на обочине, и с каждым годом шанс свернуть на главную дорогу тает.


Она не плакала. Говорила ровно, почти так же монотонно, как учили имитировать Еву. Но в каждой фразе была соль прожитых лет отчаяния.


Ева слушала, не перебивая. Её лицо оставалось непроницаемым. Когда Анна замолчала, выдохшись, в комнате снова воцарилась тишина, теперь наполненная чем-то тяжёлым и общим.


— Хорошо, — наконец сказала Ева. — Теперь вы открыли дверь. Теперь — моя очередь.


Она откинула голову на подголовник, глядя в тёмное окно, за которым ничего не было видно.

— Вы говорили о страхе нищеты. Я его не знала. Я знала нищету как данность. Холод в комнате, который пробирал до костей. Запах дешёвой тушёнки, который стоит в коридоре коммуналки три дня. Унижение — не когда тебя оценивают. Унижение — когда ты невидима. Когда твой ум, твои идеи ничего не стоят, потому что у тебя нет блата. Моя боль началась не со страха потерять. Она началась с осознания, что мне нечего терять. И это — самая взрывоопасная сила в мире. Из неё либо делают бомбу, либо саму себя съедают. Я выбрала первое.


Она перевела дух, и Анна услышала лёгкий хрип в её груди.

— Любовь… Вы говорили о любви. Я её знала. Одну. Его звали Лев. Он был таким же голодным, таким же умным. Мы могли бы… — она махнула рукой, слабым, но отмахивающимся жестом. — Но любовь — это диверсия против разума. Она вносит хаос в расчёты. Заставляет выбирать сердцем, а не головой. В тот момент, когда мне предложили сделку, которая могла рухнуть, если бы он, со своим «моральным компасом», узнал о её деталях… я выбрала сделку. Я предала его. Заранее. Чтобы не дать ему возможности предать меня потом. Это не боль от потери. Это боль от выбора. От осознания, что твоя природа — не любить, а побеждать. И что любая привязанность в этом — слабость.


Анна сидела, ошеломлённая. Это была не исповедь кающейся грешницы. Это был отчёт стратега. И в этом отчёте была страшная, искренняя правда. Ева не оправдывалась. Она констатировала. «Я так устроена».


— Одиночество… — продолжила Ева, и её взгляд вернулся к Анне. — Вы боитесь его. Я построила в нём крепость. На вершине всегда одиноко. Потому что рядом нет равных. Есть слуги, конкуренты, враги, инструменты. Но нет… собеседников. И ты понимаешь, что заплатил за этот вид с высоты всем, что могло бы составить компанию. И иногда, вот в такие ночи, ты задаёшься вопросом: а оно того стоило? — Она замолчала, и впервые Анна увидела в её глазах не силу, а ту самую, знакомую по своим ночам, пустоту. — Ответ всегда «да». Потому что альтернатива — быть тем, кем я была. Невидимой. И это невыносимее.


Она закрыла глаза, будто эта речь отняла последние силы.

— Ваша боль — это боль жертвы. Моя боль — это боль хищника, который загнал себя в клетку собственного выбора. Но боль — она одна. Она роднит. Вы ненавидите меня? Боитесь?


— Да, — честно выдохнула Анна.

— И правильно. Но вы и восхищаетесь. Хотя бы чуть.

Анна не ответила. Она не могла ответить.

— Это и есть точка доступа, — прошептала Ева. — Там, где ненависть встречается с завистью, а страх — с восхищением. Вот оттуда и начинается понимание. Теперь, когда вы будете играть мою холодность, вы будете знать, что под ней. Не просто злоба. Пустота, которую пришлось заполнить властью, потому что больше нечем. Запомните эту пустоту. Она — ключ.


Она сделала знак рукой, слабый, но не допускающий возражений. Встреча окончена.


Анна вышла в коридор, и её трясло. Не от страха. От катарсиса. Ей только что показали ад, в котором живёт её «оригинал». И этот ад оказался до жути узнаваемым. Тот же холод, та же пустота, та же ярость от несправедливости мира. Разница была лишь в масштабе реакции. Анна сжималась и пыталась выжить. Ева — сожгла всё вокруг, чтобы согреться, и построила трон на пепелище.


Возвращаясь в свою капсулу, Анна понимала, что перешла Рубикон. Раньше Ева Орлова была для неё монстром, абстракцией, функцией. Теперь она стала… человеком. Ужасным, сломанным, опасным, но — человеком. Со своей болью, своей трагедией, своей чёрной, искажённой правдой.


И эта правда была заразной. Ложась в постель, Анна уже не думала о своей жалости к себе. Она думала о выборе Евы. О том, что в подобной ситуации, возможно, и она… Нет. Она отогнала мысль. Но семя было посажено.


Боль перестала быть просто темой для изучения. Она стала общим языком. И говоря на этом языке, Анна с ужасом понимала, что всё меньше хочет возвращаться к своему старому, жалкому наречию. Язык власти, даже отлитый из боли, был громче, убедительнее, соблазнительнее. Он обещал, что тебя, наконец, услышат.


## Глава 7: Испытание огнём


Метроном в голове Анны отсчитывал уже не секунды, а недели. Шесть недель в подземном лабиринте. Её тело стало чужим послушным инструментом — оно держало осанку, двигалось экономично, не выдавая внутренней дрожи. Голос приобрёл новую тембровую окраску — бархатисто-хрипловатую, почти как у оригинала, хотя искры истинной, не наигранной власти в нём ещё не было. Она знала о детстве Евы больше, чем о своём собственном, могла часами говорить о колебаниях валютных рынков конца девяностых и цитировать наизусть ключевые пункты устава её холдинга.


Но всё это оставалось теорией. Блестящей, отполированной, но теорией. Пока однажды утром Марк Волков не вошёл в её комнату без стука, с двумя ассистентами, несущими на вешалках под защитными чехлами одежду.


— Сегодня испытание, — сказал он без предисловий. — Выездное. Вы посетите закрытый вечер в галерее «Белая сова» на Патриарших. Ваша задача: прибыть, провести на мероприятии ровно двадцать семь минут, обменяться репликами с тремя заранее определёнными людьми, и уехать. Никаких автографов, никаких фото, никаких длительных бесед. Вы — Ева Орлова, которая заглянула на минутку из вежливости к старому знакомому. Вас там никто не ждёт и не ожидает увидеть. Это проверка на узнаваемость и на способность держаться в слабо контролируемой среде.


Сердце Анны ушло в пятки, а потом резко подкатило к самому горлу. Сейчас? Сегодня? Она чувствовала себя студентом, которого после зубрёжки билетов внезапно вытаскивают к доске на итоговый экзамен.


— Что если… меня раскроют? — едва слышно спросила она.

— Тогда проект будет свёрнут, — холодно констатировал Волков. — А вы вернётесь к своей прежней жизни, с вычетом всех понесённых нами издержек и с судебным иском о нарушении NDA. Альтернативы нет.


Угроза, как всегда, была произнесена ровным, деловым тоном. И от этого она звучала ещё неумолимее. Альтернативы действительно не было.


Дальше началась спецоперация. Её повели не в гримёрную, а в некое подобие операционной, где Лев и его команда работали над ней с сосредоточенностью нейрохирургов. Очищение кожи, специальные сыворотки, тонирование. Грим наносился не кистями, а аэрографом, создавая иллюзию безупречной, естественной кожи пятидесятилетней женщины, за которой ухаживает лучший в мире косметолог, но которая при этом не скрывает пары «деловых» морщин. Глазам придали ту самую «усталую прозорливость». Волосы уложили в ту самую строгую, но безупречную седую волну. На неё надели костюм — тёмно-синий, почти чёрный, из невесомой шерсти, с идеальным, почти архитектурным кроем. Туфли на низком, но безукоризненном каблуке. Никаких украшений, кроме дорогих, но почти невидимых часов и обручального кольца на правой руке (Ева никогда не была замужем, но кольцо носила — «чтобы отваживать сентиментальных глупцов», как говорила Катерина).


Когда она взглянула в зеркало, то увидела не себя. Увидела отражение из того первого медиа-файла. Холодную, собранную, неприступную икону. Но внутри этой иконы билось паническое сердце Анны.


— Дышите, — сказал Лев, заметив её бледность. — Не думайте, что вы обманщица. Думайте, что вы делаете им одолжение, снизойдя до их присутствия. Они — фон.


Её провели в подземный гараж, где ждал чёрный, без опознавательных знаков Maybach с тонированными стёклами. В салоне уже сидел Волков.

— Три цели, — он протянул ей тонкий планшет. — Алексей Боровицкий, галерист, организатор. Вы знаете его: он выставлял вашу коллекцию современного искусства в 2012-м. Поздороваетесь, скажете: «Алексей, спасибо за приглашение. Интересная подборка у Игната». И отойдёте. Вторая — Софья Львовна Михеева, искусствовед, пишущий критик. Она подойдёт сама. Спросит ваше мнение об инсталляции в центре зала. Вы ответите: «Напоминает мне раннего Кабакова, но без метафизической тоски. Более… рыночно». Третья — молодой человек в очках, Артур. Наш человек. Он «случайно» обольёт вам бокал водой. Вы отреагируете минимально: взгляд, лёгкий кивок, отойдёте. Всё. После этого — сигнал мне, и мы вас выведем.


Дорога промелькнула в нервном молчании. Анна повторяла в уме фразы, дышала, как учили, пытаясь заглушить панику. «Я — Ева Орлова. Я здесь главная. Они пыль. Они пыль».


Машина бесшумно подкатила к чёрному входу галереи. Шофёр открыл дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо. И тут же — вспышки. Папарацци? Нет, всего пара человек. Но их было достаточно. Анна, следуя инструкции, даже не повернула голову в их сторону. Она вышла из машины, поправила прядь волос (жест, отрепетированный перед зеркалом сто раз), и неспешной, уверенной походкой направилась ко входу, где уже замер в почтительном поклоне Боровицкий.


— Ева Викторовна! Какая честь! — его голос прозвучал неестественно громко.

Анна остановилась перед ним. Подняла взгляд (исподлобья, чуть опустив веки). Улыбнулась той самой, кривой, скептической улыбкой, которая не достигала глаз.

— Алексей, — произнесла она. Голос вышел тише, чем она ожидала, но именно это придало ему весомости. — Спасибо за приглашение. Интересная подборка у Игната.


Она видела, как у галериста дрогнуло веко. Удивление? Радость, что она помнит имя молодого художника? Неважно. Она уже двинулась мимо него, в зал, чувствуя, как на неё обрушивается волна внимания. Шёпот, затихающий по мере её продвижения. Десятки глаз. Она не смотрела по сторонам. Она шла, глядя чуть поверх голов, как будто разглядывая экспонаты на стенах, но на самом деле — удерживаясь в образе из последних сил. Внутри всё кричало и цепенело.


К ней, как и предсказывали, подплыла Софья Львовна, искусствовед с птичьим лицом.

— Ева Викторовна, ваше мнение? — она кивнула на гигантскую, аляповатую инсталляцию из ржавого металла и неоновых трубок.

Анна медленно повернула голову, оценивая взглядом. Пауза. Длиннее, чем надо. Но в этой паузе родилась нужная интонация — не интерес, а снисходительная экспертиза.

— Напоминает мне раннего Кабакова… но без метафизической тоски. Более… рыночно.


Искусствовед замерла, потом её лицо озарилось восторгом, как будто она только что получила откровение свыше. «Рыночно» — это было то самое, убийственное слово, которое могла бросить только Орлова, для которой искусство было ещё одним активом.

— Точно! Блестяще! — зашептала Софья Львовна, но Анна уже отворачивалась, делая вид, что её внимание привлёк что-то в другом конце зала.


И тут — инцидент. Молодой человек в очках (Артур), делая вид, что потянулся за канапе, задел её локоть. Пол бокала ледяной сельтерской выплеснулось на рукав её пиджака. Всё внутри Анны сжалось в ледяной ком. Инстинктивно она хотела вскрикнуть, отпрыгнуть, извиниться.


Но тело, выдрессированное Иваном, не дрогнуло. Только голова повернулась. Медленно. Взгляд упал на мокрое пятно, потом на виновато-перепуганное лицо молодого человека. В её новых, миндалевидных глазах не вспыхнул гнев. Там возникло то, что было страшнее: ледяное, безразличное презрение. Оценка предмета, который оказался не на своём месте и проявил неаккуратность. Она не сказала ни слова. Чуть заметно кивнула — не в знак прощения, а в знак того, что инцидент исчерпан, потому что виновник не стоит даже слов. И плавно, не ускоряясь, двинулась прочь, к выходу.


По пути она услышала за спиной сдавленный шёпот: «Боже, это же Орлова… Я слышал, она вообще не появляется… Какая харизма… Смотреть страшно…».


Она вышла на улицу, где уже ждала машина с открытой дверью. Села. Дверь закрылась. Машина тронулась. Только когда галерея скрылась из виду, и Волков, сидевший напротив, кивнул, сказав: «Принято», — в ней что-то оборвалось.


Она стала дрожать. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Руки тряслись так, что она не могла их сцепить. Дыхание сбилось. Это была не паника. Это был откат адреналина. Дикий, животный страх, который она сдерживала силой воли, теперь вырвался наружу.


— Нормальная реакция, — равнодушно констатировал Волков, глядя в планшет. — Вы справились. Боровицкий и Михеева подтвердили: это была она. Никаких сомнений. Молодой человек Артур сообщил: реакция на инцидент — стопроцентное попадание в характер.


Анна не слышала его. Она смотрела в тёмное стекло, на котором отражалось её лицо — бледное, но всё ещё то самое, строгое, чужое лицо. И вдруг сквозь дрожь и страх пробилось новое чувство. Оно было тёплым, опьяняющим, опасным.


Триумф.


Они её узнали. Они боялись её. Вернее, того, кого она изображала. Её слово — пустяковая, заученная фраза — было воспринято как откровение. Её молчаливый взгляд заставил человека съёжиться от ужаса. Она вошла в комнату, и комната замерла.


Это была власть. Настоящая, осязаемая. Не из учебников, не из воспоминаний Евы. Это была её власть, пусть и одолженная, пусть и в маске. Но в тот момент, в том зале, маска и лицо слились воедино. Она была Евой Орловой. И это чувство — быть божеством, пусть и на двадцать семь минут — было самым сильным наркотиком, который она когда-либо пробовала.


Дрожь постепенно стихла. На смену ей пришла странная, ледяная ясность. Она выпрямилась в сиденье, снова обретая ту самую осанку. Смотрела на своё отражение. И улыбка, которая медленно тронула её губы, была уже не скептической улыбкой Евы. Это была её собственная улыбка. Улыбка того, кто только что узнал вкус настоящей силы и понял, что назад пути нет. И, возможно, не хочет.


## Глава 8: Зелёный глаз монстра


Триумф, как и предсказывал Волков, оказался короткоживущим. Эйфория длилась ровно до утра следующего дня, когда на экране в её комнате по умолчанию загрузились новости. И там, в разделе «Экономика», мелькнул заголовок: ««Орловский концерн» закрывает завод «Прогресс» в Выборге. 2000 человек останутся без работы».


Анна замерла. «Завод «Прогресс»». Она знала этот актив. Изучала его неделю назад. Нерентабельное, устаревшее производство бытовой электроники, доставшееся Орловой в ходе одного из поглощений в начале нулевых. В досье было холодное, аналитическое заключение: «Стратегическая бесперспективность. Рекомендация: ликвидация, распродажа активов, земля под логистический парк. Социальные издержки: высокие. Медиариски: управляемые. Чистая приведённая стоимость позитивная».


«Социальные издержки: высокие». Это означало — две тысячи человек. Семьи, ипотеки, надежды. «Медиариски: управляемые». Значит, можно замять, раздать отступные по минимуму, дать пару гневных комментариев о «рыночной эффективности».


Но это были цифры. А теперь это были новости. И репортаж. Корреспондент стоял у ворот завода, за его спиной — мрачные, обветшалые корпуса и толпа людей с потерянными, злыми лицами. Камера выхватывала детали: морщинистые руки, сжимающие трудовые книжки, детские коляски рядом с плакатами «Не бросайте нас!», слёзы на щеках женщины лет пятидесяти, которая, как пояснил голос за кадром, проработала здесь тридцать лет.


Анна смотрела, и её собственное лицо в отражении экрана казалось ей вдруг уродливой маской. Маской того, кто принял это решение. Потому что, хоть она и не подписывала приказ, она знала, что сделала бы Ева. Более того, изучая логику, она понимала это решение. Оно было экономически безупречным. Холодная арифметика капитала.


Но теперь это была не арифметика. Это были глаза. Глаза этих людей. Полные той самой боли — страха, унижения, безысходности, — о которой ей говорила Ева. Той боли, что роднила. Только на этот раз боль причиняла не система, а конкретная воля. Воля женщины, чью роль она играла с таким отвратительным, пьянящим успехом.


Её вырвало. Она едва добежала до санузла. Тело отвергало то, во что превращался её разум. Когда спазмы прошли, она сидела на холодном кафеле, обхватив колени, и тряслась. Не от страха. От стыда. И от ненависти.


Она ненавидела Еву Орлову в этот момент так яростно и чисто, как никогда раньше. Ненавидела её расчётливую жестокость, её способность видеть в людях только «социальные издержки». Но больше всего она ненавидела себя. Потому что часть её — та самая, что испытала вчера триумф, — понимала железную логику этого поступка. И в этом понимании было соучастие.


Всё, что происходило дальше в этот день, стало казаться ей гротескным и отвратительным. Утренняя тренировка с Иваном, где он заставлял её «чувствовать центр тяжести, как центр власти». Отработка нового голосового модуля — как произносить отказ так, чтобы у просителя даже мысли о возражении не возникло. Даже обед — идеально сбалансированный, безвкусный — казался пиром во время чумы.


А потом было «практическое занятие». К ней привели нового человека — психолога-профайлера по имени Дмитрий. Его задача была научить её считывать слабости.

— Люди — открытые книги, — говорил он, показывая ей скрытые кадры с разных встреч Евы. — Вот этот вице-президент. Видите, как он трогает манжету, когда лжёт о квартальных цифрах? Вот этот министр. Его левая бровь чуть приподнимается, когда он слышит сумму взятки, которую считает недостаточной. Ева Викторовна замечала это мгновенно. И использовала. Вы должны развить в себе холодное, хищное любопытство. Не к людям. К их дыркам. К их страхам и жадности. Это — ваше оружие.


Анна слушала, и ей хотелось закричать. Вчера она видела дырки в жизни двух тысяч людей. И знала, что тот, чью роль она играет, не просто заметила их — она прогнала сквозь них лезвие экономического решения.


Вечером, когда она пыталась уйти в изучение биографии (очередной скандал, очередное поглощение), её взгляд упал на руки обслуживающего персонала. Молодая девушка, прибиравшая в её комнате, ловко и молча переставляла предметы. Анна вдруг поймала себя на мысли: а какая у неё история? Боится ли она потерять эту работу? Что она почувствует, если ей холодно скажут, что её услуги более не требуются? И тут же, словно ядовитый двойник, в голове возник другой, заученный голос: «Эмоциональная вовлечённость в проблемы персонала снижает эффективность управления. Это не ваша семья. Это человеческие ресурсы».


Она встала и подошла к зеркалу. Смотрела на своё лицо — на новые скулы, новый разрез глаз. В нём читалась сила. Но какая? Сила того, кто может поставить подпись и сломать две тысячи жизней? Сила того, кто прошёл через боль и теперь транслирует её вовне, умножив на масштаб?


«Зелёный глаз монстра» — это не зависть. Это взгляд изнутри чудовища. И Анна поняла, что она уже не снаружи, смотрящая с ужасом и восхищением. Она внутри. Она изучает механизмы его челюстей, напряжение его мускулов. И её собственное отражение начинает приобретать его черты.


Она отвернулась от зеркала. Ей нужно было зафиксировать это чувство — этот стыд, эту ненависть, это отвращение. Пока она ещё была её. Пока её не съела эта чуждая, железная логика. Она потянулась к планшету, чтобы сделать запись в своём тайном цифровом дневнике (простейшая программа, замаскированная под систему заметок о тренировках, её единственная форма бунта).


Но пальцы замерли над экраном. А что, если всё мониторят? Что, если эта запись станет очередным «кейсом» для анализа её слабостей? Что, если её покажут Еве со словами: «Смотрите, материал всё ещё проявляет неуместную эмпатию. Требует дополнительной обработки».


Она убрала руку. Дневник был слишком рискованным. Ей оставалось только помнить. Помнить глаза тех людей у ворот завода. Помнить свой собственный стыд. Использовать эту ненависть к Еве как якорь, чтобы не уплыть окончательно в её ледяное, бездушное море.


Но якорь был тяжёл. И море — безбрежно. И оно уже качало её изнутри, подчиняя своим течениям. Она ненавидела монстра. Но всё больше боялась дня, когда посмотрит в зеркало и не найдёт в его отражении ничего, кроме холодного, зелёного огня расчёта. И самое ужасное — часть её уже смирялась с этой мыслью. Потому что в мире монстра есть одно неоспоримое преимущество: монстр не страдает. Монстр — причиняет страдание. И в этой дихотомии, как понимала Анна, скрывалась вся бездна того морального падения, к которому её вели.


## Глава 9: Тени


Следующие дни прошли в тягучей, почти механической отработке навыков. Анна функционировала как автомат: дыхание, осанка, голос, факты. Но внутри продолжал тлеть холодный огонь отчуждения и стыда. Новости о закрытии завода больше не появлялись — «медиариски», как и предсказывалось, «управлялись». Мир проглотил историю о двух тысячах судеб без особого шума. Этот факт причинял Анне почти физическую боль. Её собственная боль от осознания казалась теперь абсурдной, наивной — детской истерикой в мире взрослых, где решения принимаются в тишине кабинетов на основе электронных таблиц.


Именно в этом состоянии внутреннего разлада она совершила ошибку. Или, как она позже думала, инстинктивный шаг к самосохранению.


Ей предоставили доступ к расширенному внутреннему архиву — облачному хранилищу с тысячами файлов: сканы документов, фотографии, видео, личные заметки Евы, оцифрованные от руки. Интерфейс был сложным, ветвящимся, с системой тегов и перекрёстных ссылок. Её задачей было найти и выучить историю отношений Орловой с одним японским банкиром в 2005 году. Архив был идеально структурирован. Или почти идеально.


Пролистывая связанные документы, она наткнулась на папку с нестандартным названием: «КГ-01». Не «Контрагент-01», а именно «КГ». Папка была пуста. Вернее, в ней лежал один-единственный файл с расширением .enc и названием «LOG_ARCHIVE». Файл был зашифрован, и система, при попытке его открыть, запрашивала трёхуровневый пароль, доступ к которому был только у Марка Волкова и, вероятно, самой Евы.


Любопытство, холодное и острое, укололо её. Это не было обычным деловым документом. Это было что-то спрятанное. С глаз долой. Что-то, что не вписывалось в официальную, вылизанную биографию.


«КГ». «Контроль группы»? «Кандидаты на...»? Её пальцы замерли над сенсорным столом. Разум, уже привыкший искать паттерны и слабые места, включился автоматически. Она отвлеклась от японского банкира и начала исследовать систему. Архив был защищён от копирования и взлома, но у него была одна особенность — журнал действий. И он был виден пользователю. Анна открыла его. Видела свои последние запросы. И — чужие. За несколько месяцев до её появления здесь с файлом «LOG_ARCHIVE» работал пользователь «V_M» (Волков Марк?). А ещё раньше, около года назад, тот же файл открывался с дескриптором «EV_TERM» — терминал Евы. И каждый раз после этого создавалась резервная копия в другом месте хранилища.


Анна нашла эту копию. Она была зашифрована тем же ключом. Но система, по какой-то ошибке или из-за старой версии протокола, отобразила часть метаданных. И там, среди служебной информации, Анна увидела не названия, а имена файлов внутри архива. Они промелькнули строчками, прежде чем интерфейс догрузился и скрыл их.


Она успела прочитать:

Candidate_A_Vetrova_assessment.pdf

Candidate_B_Ivanova_medical.pdf

Termination_protocol_Candidate_A.pdf

Termination_protocol_Candidate_B.pdf

Swiss_clinic_Agreement_re_Candidate_B.pdf


Лёд пробежал по спине. Кандидат. Протокол прекращения. Швейцарская клиника.


Слово «termination» в бизнес-среде могло означать увольнение. Но в контексте секретного проекта, медицинских файлов и клиники в Швейцарии оно обретало зловещий, двойной смысл.


Анна откинулась в кресле, чувствуя, как комната начинает медленно вращаться. Она была не первой. Были другие «кандидаты». Ветрова. Иванова. Что с ними случилось? «Протокол прекращения» для Кандидатки А. И «Швейцарская клиника» для Кандидатки Б.


Мысли неслись, складываясь в чудовищную мозаику. Женщина в психушке в Швейцарии. Другая… «прекращённая». Что это значило? Убита? Стирание личности прошло не так гладко? Они сошли с ума? Не выдержали давления? Или их… ликвидировали, как нерентабельный актив, когда поняли, что они не подходят?


Внезапно вся её относительно безопасная, хоть и жуткая реальность — комната, тренировки, уроки — раскололась, обнажив пропасть под ней. Она была не ученицей на уникальном проекте. Она была испытуемой в рядовом эксперименте. Очередной в цепочке. И судьба предыдущих подопытных была, мягко говоря, неутешительной.


Паника, острая и дикая, сдавила горло. Она хотела вскочить, бежать, стучать в дверь, кричать. Но тело, выдрессированное неделями контроля, не двинулось с места. Оно сидело, сохраняя идеальную осанку, пока ум метался в клетке.


«Успокойся. Дыши. Думай». Голос в голове звучал уже не её собственными интонациями. В нём были обертоны Галины Сергеевны, холодная логика Катерины. Это был голос выживания.


Она сделала несколько глубоких, диафрагменных вдохов, как перед выходом в галерею. Паника отступила, сменившись леденящим, кристальным страхом. Страхом, который уже не парализовал, а затачивал чувства.


Теперь она понимала истинные правила игры. Контракт, NDA, угрозы Волкова — это был лишь фасад. Настоящая цена провала была не в судебных исках. Она была в «протоколе прекращения» или в частной клинике где-нибудь в Альпах, где тебя навсегда заставят забыть, кем ты была, и кто ты есть.


Значит, отступать нельзя. Ни на шаг. Единственный путь — вперёд. Стать настолько безупречной, настолько идеальной копией, чтобы «прекращение» стало невыгодным. Чтобы она стала не расходным материалом, а готовым продуктом. Единственным, кто выжил в этом жестоком отборе.


Она медленно закрыла вкладку с архивом, стёрла историю поиска (научили же) и вернулась к документу про японского банкира. Руки не дрожали. Дыхание было ровным. Но внутри всё перевернулось.


Её страх перед Евой, её ненависть к системе — всё это теперь отступило перед более примитивным, более мощным инстинктом: страхом смерти. Или судьбы, хуже смерти. Этот страх не разделял её личность на Анну и роль. Он сплавлял их в единый, хрупкий, но невероятно прочный сплав воли к жизни.


Когда позже в тот день пришла Катерина, чтобы проверить знание материала, Анна отвечала безупречно. Её голос звучал чуть твёрже, взгляд — чуть острее. Она не просто заучивала факты. Она впитывала их как доспехи. Каждое выученное слово, каждый освоенный жест были теперь кирпичиком в стене, которая должна была защитить её от участи Ветровой и Ивановой.


Вечером, глядя в зеркало на своё чужое лицо, она уже не видела в нём только маску монстра. Она видела щит. И оружие. Ей предстояло стать Евой Орловой не по прихоти, не за деньги, не из любопытства. Ей предстояло стать ею, чтобы выжить.


И в этой новой, чудовищной ясности была странная, горькая свобода. Выбора больше не существовало. Был только один путь — вперёд, к центру лабиринта. К той, чьё прошлое она изучала, чьи черты носила на лице, и чья тень, как она теперь понимала, могла стать для неё либо могилой, либо единственным спасением. Лабиринт оказался не учебным полигоном. Он был ловушкой. И чтобы выбраться живой, ей нужно было перестать быть мышью. Нужно было научиться думать, как Минотавр.


## Глава 10: Игра в кошки-мышки


Страх, превращённый в топливо, сделал Анну невероятно эффективной. Она больше не сопротивлялась урокам — она впитывала их с жадностью голодного зверя. Каждое движение, каждая интонация, каждый исторический нюанс перестали быть игрой. Они стали доспехами, которые она на себя натягивала, звено за звеном. Она видела восхищение в глазах Галины Сергеевны и одобрительный кивок Ивана. Даже Лев-гримёр однажды заметил: «Скулы начали работать на вас. Видно кость».


Но её главным наблюдателем, она знала, была Ева. И наблюдательница, казалось, почуяла перемену. Чутье старого, больного хищника уловило новый запах — не страха, а ожесточённой, сфокусированной воли. И игра изменилась.


Первый вызов пришёл в три ночи. Резкий, негромкий, но настойчивый сигнал на планшете разорвал сон. Сообщение от «EV_TERM»: «Аудиториум. Сейчас. Имитация пресс-конференции. Тема: утечка данных о здоровье председателя совета директоров. Вы — Ева Орлова. Вас застали врасплох».


Анна вскочила, сердце колотилось где-то в горле. Не время на грим, на подготовку. Только три минуты, чтобы надеть тренировочный костюм и добежать до «аудиториума» — симуляционной студии, имитирующей разные пространства. Сегодня она превратилась в зал для пресс-конференций: кафедра, ряды пустых кресел, несколько манекенов с фотографиями лиц известных журналистов, приколотыми к груди.


На большом экране позади кафедры был включён прямой эфир — пульсирующая заставка новостного канала с бегущей строкой: «СЕНСАЦИЯ! Состояние здоровья Орловой: правда или паника?»


В углу комнаты горел красный индикатор. За ней наблюдали.


Анна подошла к кафедре. Ладони вспотели. Она сжала пальцы в кулаки, спрятав их ниже столешницы. «Врасплох. Значит, нельзя казаться подготовленной. Но и паниковать нельзя. Нужна реакция… какая?» Мысли метались. А потом включился новый, натренированный механизм. Она не стала вспоминать, как бы отреагировала она, Анна. Она спросила себя: «Как отреагировала бы Орлова?»


И ответ пришёл не как заученная фраза, а как инстинкт. Орлова не терпела слабости, даже имитируемой. Её первой реакцией на атаку была не оборона, а контратака. Нужно перехватить повестку.


Анна подняла голову. Посмотрела прямо в камеру (она знала, где объектив, её учили). Её лицо было без грима, молодым, но новая геометрия глаз и скул уже делала его строже. Она сделала паузу — не слишком долгую, чтобы не выглядеть растерянной, но достаточно, чтобы подчеркнуть значимость момента.


— Прежде всего, — её голос прозвучал чуть тише обычного, но за счёт этого — весомее, — меня удивляет, что серьёзные СМИ поднимают шум на основании анонимных сплетен из интернет-помойки. — Лёгкое, едва уловимое снисхождение в интонации. Не гнев. Разочарование в уровне оппонентов. — Мое здоровье — это моя личная медицинская тайна. И пока я стою здесь и говорю с вами, — она слегка оперлась на кафедру, демонстрируя устойчивость, — думаю, это лучший ответ на все вопросы. Вместо того чтобы копаться в чужих историях болезней, вашим коллегам стоило бы уделить больше внимания качеству своего контента. У меня всё. Вопросы?


Она произнесла последнее слово не как приглашение, а как риторический выстрел, не ожидающий ответа. И тут же, резко, с той самой «экономной» грацией, которую вбил в неё Иван, развернулась и пошла прочь от кафедры, оставляя за спиной «зал» и воображаемые вспышки камер.


Индикатор погас. Через десять секунд на планшет пришло сообщение: «Адекватно. Но слишком гладко для «врасплох». Слишком много контроля. В следующий раз введите элемент раздражения. Не снисхождения — раздражения. Как на назойливую муху».


Это было началом. Вызовы стали приходить в любое время: во время еды, в душе, посреди ночи. «Симуляция: допрос следователем по делу о неуплате налогов. Вы в частном кабинете. У вас нет адвоката. Цель: не дать показаний, не вляпаться в ловушку, сохранить лицо». «Симуляция: разговор с дочерью бывшего партнёра, которая шантажирует вас старыми письмами. Цель: нейтрализовать угрозу без прямых угроз».


Анна проваливалась. Часто. На допросе она переиграла, пытаясь быть слишком умной, и «следователь» (его роль читал голосовой синтезатор с искусственным интеллектом, задававший каверзные вопросы) уличил её в нестыковке. На шантаже — не дожала, проявила проблеск жалости, и «дочь» заявила, что пойдёт в прессу. После каждого провала следовал разбор: сухой, безэмоциональный анализ ошибок, часто — с цитатами из реальных ситуаций Евы. «Здесь вы пытались солгать. Ева Викторовна никогда не лгала напрямую в такой ситуации. Она изменяла контекст, подменяла понятия. Ложь — это слабость. Манипуляция — искусство».


Самым изматывающим было то, что Ева, казалось, получала от этого perverse удовольствие. Иногда после особенно жёсткого сеанса, когда Анна, потная и опустошённая, уже собиралась уходить, из динамика раздавался её живой, хриплый голос.


— Устали? — спрашивала она без сочувствия.

— Да, — честно отвечала Анна, уже не имея сил на ложь.

— Хорошо. Усталость стирает шелуху. Оставляет суть. Вам нужно добраться до сути. До того места, где решения принимаются без мысли, на чистом рефлексе. Как у зверя. Повторим сцену с дочерью. Но теперь представьте, что эта девчонка угрожает не вам. Она угрожает вашему ребёнку. Вы ведь теперь знаете, что у меня был ребёнок, да? Которого я отдала. Представьте, что вы его не отдали. Что он есть. И его хотят забрать. Что вы сделаете?


И Анна, сквозь усталость и отчаяние, вдруг находила внутри себя новый, чёрный, бездонный резервуар. Не праведный гнев, а материнскую ярость хищницы. И её ответы становились другими. Не расчётливыми, а мгновенными, смертоносными. Она не угрожала — она предрекала. Голос её становился тише, а слова — острее. «Если вы опубликуете хоть строчку, ваш отец не просто станет банкротом. Он станет никем. Вы понимаете разницу? Банкрот — это статус. Быть никем — это приговор. И я вынесу его ему. Через вас».


После таких сеансов её трясло уже не от страха, а от осознания той тьмы, которую она в себе открыла. Ева, наблюдая за этим, обычно молчала. Но однажды, после особенно жестокой импровизации, где Анна мысленно «стерла с лица земли» воображаемого конкурента, она сказала:


— Лучше. Теперь вы не играете в мою безжалостность. Вы примеряете её. Как платье. Оно ещё сидит кое-где мешковато, но силуэт уже угадывается.


«Примеряете». Это слово врезалось в память. Это была не игра. Это была примерка чужой кожи. И кожа эта, к ужасу Анны, начинала прикипать.


Пиком этой изнурительной игры стал внезапный вызов в апартаменты Евы снова глубокой ночью. На этот раз старуха была в ещё худшем состоянии. Рядом стояла капельница. Воздух пах лекарствами и смертью. Но глаза горели всё тем же неукротимым огнём.


Она не дала Анне сесть.

— Подойди к окну, — прошептала она.

Анна подошла. За тёмным стеклом был только чёрный квадрат сада, подсвеченный тусклыми фонарями.

— Видишь тени? — спросила Ева. — Всё, что ты видишь — это тени. Дом, деревья, дорожки. Сама суть вещей скрыта. Ты всё это время думала, что я играю в тебя. Как в куклу. Заставляю двигаться, говорить.


Она замолчала, переведя дух.

— Но ты ошибаешься. Это ты… играешь в самую глубокую игру. Игру в то, чтобы найти в себе ту тень, которая совпадёт с моей. И когда ты её найдёшь… — она кашлянула, сухо, болезненно, — …тогда уже не будет ни тебя, ни меня. Будет одна тень. И она будет сильнее нас обеих. Понимаешь?


Анна смотрела в чёрное стекло, на своё отражение, наложенное на тени сада. Она видела контуры своего лица — уже не своего. Видела позади себя в отражении тёмный силуэт Евы в кресле. Две тени накладывались друг на друга, сливаясь в одно пятно.


— Я не хочу быть тенью, — тихо, но чётко сказала Анна.

— А кто тебя спрашивает? — усмехнулась Ева. И в её усмешке не было злорадства. Была усталая правда. — Выбора нет, девочка. Либо ты станешь ею, либо… твоя тень просто растворится в темноте. Как те предыдущие. Игра идёт не на жизнь, а на существование. И я поставила на тебя. Не подведи.


Это был не урок. Это было посвящение. Или приговор. Выйдя от Евы, Анна понимала: граница между «кошкой» и «мышью» в их игре окончательно стёрлась. Она была и тем, и другим одновременно. И чтобы выжить, ей предстояло окончательно проглотить кошку, растворив в себе её когти, её зрение, её холодную, хищную душу. Игра в кошки-мышки закончилась. Начиналось слияние.


## Глава 11: Интеллектуальное наследие


Внезапные ночные вызовы прекратились. Теперь, когда Анна приходила к Еве, это было по расписанию, запланированному, казалось, с учётом её последних сил. Но суть встреч изменилась кардинально. Это уже не были проверки или исповеди. Это были трансляции.


Ева, угасающая с каждым днём, но цепкая, как коршун, взялась за финальную, самую важную часть обучения: передачу методологии. Не знаний — их было в архивах на века. А способа мышления.


Они сидели в её апартаментах, и на большом экране шли не видео из прошлого, а текущие сводки, отчёты холдинга, аналитика рынков. Ева, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами, диктовала.


— Открой отчёт по третьему кварталу дочерней компании «Сибирь-Лес». Строка 45, примечание мелким шрифтом. Что ты видишь?


Анна листала документ на своём планшете. Сухие цифры: выручка, EBITDA, капитальные затраты.

— Вижу рост операционных расходов на 7% при стабильной выручке. В примечании сказано, что это связано с переоборудованием цеха.


— Глупость, — отрезала Ева, не открывая глаз. — Цех переоборудовали в прошлом квартале, затраты уже списали. Смотри отчёт за прошлый период. Сравни. Видишь нестыковку?


Анна сравнила. Да, было. Небольшое расхождение.

— Значит, они скрывают реальные расходы? — предположила она.

— Не «скрывают». Тестируют границы. Гендиректор «Сибирь-Леса», Петров, хочет посмотреть, заметит ли головной офис лишние три миллиона, раскиданные по разным статьям. Он готовит почву для более крупной махинации в следующем квартале. Или просто ворует по мелочи, думая, что на такую мелочь старая, умирающая Орлова не обратит внимания. Что ты сделаешь?


Старая Анна задумалась бы о проверке, аудите, вызове «на ковёр». Но новая Анна, чей мозг уже несколько месяцев питался логикой Евы, ответила мгновенно, следуя паттерну:

— Создам ему проблему в другом месте. Например, инициирую внеплановую проверку по экологии на его самом прибыльном участке. Официально — из-за жалобы (которую мы сами и сочиним). Проверка парализует работу на неделю, убытки будут в десятки раз больше тех трёх миллионов. После этого ему будет не до мелкого воровства. Он будет думать, как спасти основное.


В комнате повисла тишина. Потом Ева медленно открыла глаза. В них не было одобрения. Было что-то вроде удовлетворения мастера, чей ученик наконец уловил суть.

— Хорошо. Но медленно. Ты потратила три секунды на размышление. В реальности эти три секунды могут стоить денег. Должно быть рефлекторно. Как удар по колену. Видишь аномалию — сразу знаешь тип угрозы и тип ответа. Повторим на другом.


Они разбирали кейсы: как читать между строк в письмах партнёров, как по тону голоса на совещании определить, кто уже сдал позиции, а кто готовится к бою, как различать искреннюю лояльность и лояльность из страха (вторая, по мнению Евы, была надёжнее). Она учила Анну не доверять никому, включая саму себя — в смысле своих сиюминутных эмоций.


— Эмоция — это шум в эфире, — говорила Ева, её голос становился всё более хриплым, но не терял чёткости. — Мешает слышать сигнал. Сигнал — это выгода, страх, амбиция. Ищи всегда один из этих трёх. В себе — в первую очередь. Ты сейчас испытываешь ко мне благодарность за науку? Не благодарность. Это — выгода. Ты получаешь инструменты для выживания. Я испытываю к тебе материнские чувства? Нет. Это — амбиция. Желание продолжиться. Видишь? Всё просто и цинично. И поэтому — надёжно.


Однажды они разбирали потенциальный кризис: крупный западный фонд начал скупку акций холдинга на бирже. Марк Волков предоставил анализ: это враждебное поглощение.


— Твой ход? — спросила Ева, наблюдая, как Анна изучает графики и отчёты.

Анна чувствовала давление. Это была не учебная задача. Это была реальная угроза империи, которую ей предстояло возглавить. Старая Анна запаниковала бы. Новая — анализировала. Она видела слабое место: фонд агрессивно закредитован. Его сила — в скорости и напоре. Его слабость — в хрупкости финансовой конструкции.


— Нужно замедлить их, — наконец сказала она. — Запустить в СМИ (через подконтрольные издания) серию статей о… экологических рисках нашего нового месторождения в Арктике. Ничего конкретного, только намёки, экспертные мнения «за скромные гонорары». Курс акций просядет на 5-7%. Для них это будет удар по залоговой стоимости. Они будут вынуждены остановиться или искать дополнительные гарантии. Это даст нам время для консолидации контрольного пакета через дружественные структуры.


Она замолчала, ожидая критики. Снова «слишком сложно», «слишком медленно».


Но Ева молчала долго. Потом кивнула.

— Интересно, — произнесла она. — Не мой стиль. Я бы нанесла удар по репутации самого фонда, слил бы компромат на его управляющих. Но твой вариант… он тоньше. Он не делает из них мучеников. Он делает их неудачниками. И он работает на опережение не силой, а предвидением. Ты не ждёшь их удара. Ты создаёшь им проблему, которая заставит их отвлечься. Это… изящно.


В её голосе прозвучало то, чего Анна ещё не слышала: уважение. Не к удачной имитации, а к самостоятельной мысли. К интеллектуальному наследству, которое начинало прорастать собственными, пусть и выкормленными на её соках, побегами.


Этот момент стал переломным. Ева начала делиться не просто кейсами, а своими философскими, если их можно так назвать, максимами. «Власть — это не возможность приказывать. Это возможность не объяснять». «Одиночество на вершине — это не недостаток системы. Это её атрибут. Как тень от пирамиды». «Жалость — это роскошь, которую могут позволить себе те, кто ни за что не отвечает».


Анна слушала, запоминала, но больше не просто заучивала. Она осмысливала. И иногда — спорила. Осторожно, но спорила.


— Вы говорите, доверие — слабость. Но разве эффективная система не строится на доверии? — рискнула она как-то.

Ева усмехнулась.

— Эффективная система строится на предсказуемости. Доверие — это надежда на предсказуемость из лучших побуждений. Страх — это уверенность в предсказуемости из худших. Что надёжнее? Страх ты можешь контролировать. Доверие — нет. Оно в другом человеке. А я не люблю оставлять контрольные точки в чужих руках.


И Анна понимала, что с циничной, чёрной логикой Евы не поспоришь. Она была безупречна в своей замкнутости. Как чёрная дыра, которая засасывает всё, даже свет.


В день, когда Анна, разобрав очередной сложный кризисный сценарий, предложила нестандартное, элегантное решение, основанное не на грубой силе, а на использовании противоречий внутри лагеря противника, Ева долго смотрела на неё. Потом произнесла, глядя куда-то поверх её головы, будто разговаривая с призраком своего прошлого:


— Возможно, я ошиблась в одном, — прошептала она. — Я думала, что воссоздам себя. Такую же. Жесткую, прямолинейную, ломающую сопротивление в лоб. Но ты… ты другая. У тебя есть… извилистость. Гибкость. Ты не ломаешь лабиринт. Ты находишь в нём потайные ходы, о которых даже строитель не знал.


Она перевела на Анну свой тлеющий взгляд.

— Это хорошо. Мир изменился. Чтобы управлять им теперь, грубой силы уже недостаточно. Нужен… ум. Более тонкий. Может, в тебе я создаю не копию. А апгрейд.


Анна застыла. «Апгрейд». Улучшенную версию. Это звучало уже не как угроза растворения, а как странное, пугающее признание. Ева не просто лепила из неё статую по своему образу. Она передавала ей свой меч, признавая, что та, возможно, сможет фехтовать им изящнее.


В ту ночь Анна не могла уснуть. В голове крутились схемы, максимы, алгоритмы принятия решений. Она чувствовала, как в её сознании вырастает нечто огромное и сложное — каркас чужого интеллекта, на который уже начинала нарастать её собственная плоть, её собственные нейронные связи. Она не просто училась думать, как Ева. Она училась думать поверх неё, используя её методологию как трамплин. И в этом была новая, головокружительная опасность. Потому что, овладев этим оружием, она уже не могла бы снова стать той простой, наивной Анной. Даже если бы очень захотела. Интеллектуальное наследство было самым прочным из всех оков. И самым соблазнительным.


## Глава 12: Лицом к лицу с миром


На этот раз подготовка была иной. Не было лихорадочной спешки, как перед галереей. Был холодный, выверенный до секунд план. Анну готовили не к случайной вечеринке, а к настоящему совещанию совета директоров «Орловского концерна». Правда, не к полноценному, а к узкому, оперативному, с участием десяти ключевых топ-менеджеров. Цель: утвердить уже готовое решение о продаже непрофильного актива — сети элитных спа-отелей в Европе. Задача Анны была проста: войти, занять место во главе стола, зачитать подготовленный Марком Волковым текст, кивнуть после формального обсуждения и дать добро. Роль статиста. Функция печати.


— Никаких импровизаций, — в десятый раз повторял Волков, когда Лев наносил завершающие штрихи грима. — Вы — символ. Ваше присутствие — сигнал о стабильности. Выслушаете доклад финансового директора, посмотрите презентацию, скажете: «Протокол утверждаю. К следующему пункту». Всё.


Анна кивала, глядя в зеркало. В нём отражалась не просто женщина пятидесяти с лишним. Отражался председатель. Костюм — тёмно-серый, почти монашеский по строгости, но безупречного кроя. Волосы — седая волна, собранная в тугой, но не тяжёлый узел. Лицо — маска спокойной, усталой власти. Ни намёка на сомнение. В глазах, благодаря искусству Льва и новой их форме, стояло то самое выражение: не скука, а предельная концентрация на сути, отсекающая всё лишнее. Она была готова быть печатью.


Её привезли в штаб-квартиру через подземный паркинг и приватный лифт, выходивший прямо в предбанник зала заседаний. Воздух здесь пах дорогим деревом, кожей и деньгами. Тихий гул голосов доносился из-за дубовых дверей. Анна сделала последний, глубокий вдох. «Я — символ. Я — функция. Ничего больше».


Двери открылись. Она вошла.


Разговор в зале стих мгновенно, как если бы выключили звук. Десять пар глаз уставились на неё. Мужчины в дорогих костюмах, один или две женщины с безупречно холодными лицами. Она видела в этих взглядах привычный набор: страх, подобострастие, скрытую оценку, усталую покорность. Ничего нового.


Не глядя по сторонам, не улыбаясь, она прошла к своему креслу во главе стола. Движения были отрепетированы до автоматизма: отодвинуть стул, сесть, положить руки на стол, сцепить пальцы. Она ощутила тяжесть кресла, его монументальность. Оно было троном.


— Начинаем, — произнесла она тем самым, низким, лишённым эмоций голосом. Звук лёг в мёртвую тишину идеально.


Финансовый директор, немолодой, лысеющий мужчина с умными, бегающими глазами, начал доклад. Цифры, графики, тенденции рынка. Всё говорило об одном: актив давно стал обузой, продажа — оптимальное решение. Анна слушала, кивала в нужных местах, поддерживая иллюзию вовлечённости. Всё шло по плану.


Потом началась презентация от вице-президента по развитию, того самого, что вёл сделку. Молодой, амбициозный, с гладкими, отполированными жестами. Он говорил о покупателе — сингапурском фонде, о выгодных условиях, о потоке свободных средств, которые можно будет направить на перспективные направления. Но что-то в его интонации, в слишком гладком скольжении по слайдам, зацепило Анну. Не сознание. Инстинкт. Тот самый, что Ева пыталась в ней выработать.


Она позволила взгляду скользнуть по лицам остальных директоров. У некоторых в глазах мелькнуло то же, что почувствовала она: лёгкое недоумение. Слишком гладко. Слишком… упаковано.


И тут её взгляд упал на слайд с финансовой моделью сделки. Строка «Комиссия за содействие». Цифра была указана, но расчёт, как она была выведена, отсутствовал. Обычно такая деталь не привлекла бы внимания. Но Анна за последние недели пролистала сотни отчётов. И её мозг, настроенный на поиск аномалий, сработал как детектор. «Завышена на 15-20% относительно рыночной для сделок такого объема. Почему?»


Вице-президент закончил, сияя уверенностью. «Вопросы?» — спросил он риторически, уже готовясь к триумфу.


Марк Волков, сидевший чуть позади и сбоку от Анны, сделал едва заметный жест: «Утверждайте и заканчивайте».


Анна должна была просто кивнуть. Сказать заготовленную фразу. Быть печатью.


Но что-то внутри — не Анны, не испуганной девушки, а того нового существа, что росло в ней, — взбунтовалось. Быть печатью — значит быть слепым орудием. А её учили видеть. Учили, что слепота в их мире равносильна смерти. Её учили Еве Орловой, а не бездушной кукле. И Ева никогда, никогда не проглотила бы такую нестыковку, даже самую мелкую, не копнув.


Тишина в зале стала звенящей. Все ждали её вердикта.


Анна медленно разжала сцепленные пальцы. Положила одну руку на стол, другой поднесла к губам, как бы размышляя. Это был жест Евы. Заученный, но сейчас он вышел естественно.

— Объясните, — её голос прозвучал тише, но от этого стал только весомее, — откуда взялась цифра в комиссионных. В разбивке. По пунктам.


В зале повисло недоумённое молчание. Вице-президент побледнел.

— Ева Викторовна, это… стандартная рыночная…

— Я не спрашиваю про рынок, — перебила она его. Не повышая голоса. Но её интонация — ледяная, режущая — заставила его замолчать. — Я спрашиваю про расчёт. Кто его делал? На каком основании заложен такой процент? Почему в презентации нет сравнительной таблицы с аналогами? Вы хотите, чтобы я утвердила сделку, в которой один из ключевых параметров выглядит как произвольное число?


Она не знала, права ли. Она играла ва-банк. Но её тон, её манера, её абсолютная, непоколебимая уверенность в своей правоте делали своё дело. Вице-президент заерзал. Финансовый директор опустил глаза в свои бумаги. Другие члены совета застыли, понимая, что происходит что-то выходящее за рамки сценария.


— Я… могу предоставить расчёт, конечно, — забормотал вице-президент. — Это техническая деталь…

— В бизнесе нет «технических деталей», — отрезала Анна. Она встала. Плавно, как учил Иван. И этот подъём с места во время обсуждения был жестом такой немыслимой для них дерзости, что все ахнули. — Есть цифры. И есть те, кто за ними прячется. Сделка откладывается. До предоставления полной, прозрачной калькуляции. И внутреннего аудита вашего отдела на предмет соответствия стандартам компании. Следующее.


Она села. В зале стояла гробовая тишина. Потом финансовый директор, кашлянув, робко начал говорить о следующем пункте повестки. Его голос дрожал.


Остаток совещания прошёл в каком-то сюрреалистичном трансе. Анна утверждала или отклоняла пункты, основываясь уже не на подсказках Волкова (он сидел, окаменев), а на своей собственной, быстрой оценке. Её решения были резки, безапелляционны, иногда казались нелогичными. Но в каждом чувствовалась воля. Та самая, которой так не хватало её голосу на первых уроках.


Когда она покинула зал, за её спиной осталась не просто тишина. Остался шок. И страх. Но не прежний, привычный страх перед капризом босса. А новый, животный страх перед чем-то непонятным и могущественным. Перед тем, кого они знали, но кто вдруг проявил себя с новой, пугающей стороны.


В лифте Марк Волков молчал. Его лицо было пепельно-серым. Он смотрел на Анну не как на актив, а как на непредвиденную, потенциально катастрофическую переменную.


В машине он наконец выдохнул:

— Вы… отклонились от сценария. Это был огромный риск.

— Риск — это утвердить сделку с дырой, — парировала Анна, глядя в окно. Её собственный голос звучал для неё чужим, но знакомым. Это был голос того, кто только что правил комнатой. — Он ворует. Или готовится к чему-то большему. Вы сами учили меня видеть такие вещи.


— Но ваша задача была…

— Моя задача — быть Евой Орловой, — холодно закончила она за него. — А она бы не пропустила такого. Я сделала то, что сделала бы она. Только, возможно, быстрее.


Она не увидела, как в штаб-квартире, в её личном кабинете, на экране, подключённом к камере в зале заседаний, сидела настоящая Ева. Слабая, прикованная к креслу, с капельницей в руке. Она смотрела запись. И когда Анна, импровизируя, разнесла вице-президента, на иссохшем лице Евы медленно, мучительно, расплылась улыбка. Не кривая, скептическая. А настоящая, широкая, почти торжествующая. В её глазах, помимо одобрения, горело нечто иное: триумф.


Она прошептала в пустоту, глядя на замерший кадр с Анной, стоящей во главе стола:

— Наконец-то.


## Глава 13: Разрыв и слияние


Триумф от совещания оказался хрупким и горьким. Да, она вошла в роль. Да, она приняла решение, которое, как она чувствовала, было правильным. Но цена этого прорыва стала ясна почти сразу. Марк Волков после возвращения в особняк был мрачен и молчалив. Никаких разборов полётов, никаких комментариев от Евы. Было ощущение, что её выпустили на арену, она проявила неожиданную прыть, и теперь решали, что с этим делать дальше: приручить или изолировать.


Но главный удар пришёл оттуда, откуда она уже почти перестала ждать. Вечером того же дня, когда она пыталась анализировать своё состояние (гордость? страх? опустошение?), на её планшет пришло сообщение из внешнего мира. От старого друга её матери, тёти Люды. Короткое, обрывистое, с грамматическими ошибками: «Ань, ты где? Маму твою в больницу забрали. Сердце. В реанимации. Врачи говорят, плохо. Отзовись».


Мир, который Анна тщательно отгородила от себя толстыми стенами денег, секретности и самообмана, вломился внутрь одним этим сообщением. Всё — скулы, голос, корпоративные войны — рассыпалось в прах. Перед ней снова была она — маленькая, испуганная девочка, которая боится потерять единственного близкого человека. Мама. Которая звонила с тревогой в голосе: «Дочка, это точно не секта?»


Она действовала на чистом инстинкте. Схватила планшет, выскочила в коридор. У караульного поста, где всегда дежурил охранник, она, задыхаясь, почти крикнула:

— Мне нужен Марк! Срочно! Мама… мама в больнице! Мне нужно к ней!


Охранник, молодой парень с каменным лицом, кивнул и что-то сказал в рацию. Через пять минут появился Волков. Его лицо не выражало ничего, кроме усталой готовности к проблеме.


— Я получила сообщение, мама в реанимации, — выпалила Анна, суя ему планшет под нос. — Мне нужно к ней. Сейчас же. Договоритесь о машине, о сопровождении, о чём угодно. Но мне нужно быть там!


Волков медленно взял планшет, прочитал сообщение. Потом поднял на неё глаза.

— Невозможно.

— Что?! — её голос сорвался на крик. — Она умирает!

— Именно поэтому. Любая ваша внешняя активность сейчас — колоссальный риск. Вы только что публично проявили себя. За вами могут следить. Больница — публичное место. Один неверный шаг, одна случайная встреча — и проект рухнет. Контракт…

— К чёрту ваш контракт! — закричала она, и в её голосе прорвалась вся накопленная боль, страх, унижение. — Это моя мать! Я должна быть с ней! Вы не можете меня удерживать!


— Можем, — спокойно, ледяным тоном произнёс Волков. — И будем. Пункт 4.7 контракта: «На время действия соглашения Исполнитель обязуется прекратить все внешние контакты, могущие повлечь риск раскрытия проекта». Ваша поездка — неприемлемый риск. Мы организуем лучших врачей. Дистанционно. Мы гарантируем оплату всего лечения. Но вы не поедете. — Анна Викторовна, не заставляйте нас применять меры, — сказал Волков уже без всякой вежливости. В его голосе зазвучала сталь. — Вернитесь в свою комнату. Мы решим вопрос с врачами. Уже сейчас связываюсь с частной клиникой «Медведев». У них лучший в стране кардиоцентр. Они направят свою реанимационную бригаду, возьмут все анализы дистанционно, организуют консилиум. Ваша мать получит помощь, которую не смогли бы ей обеспечить ни в одной государственной больнице, даже если бы вы там стояли в коридоре. Но вы — не поедете.


Анна смотрела на него, и её охватила такая ярость, что мир покраснел. Она бросилась к двери, ведущей наверх, в гараж. Охранник мягко, но неотвратимо перегородил ей путь.

— Отойдите! — прошипела она.

— Анна Викторовна, не заставляйте нас применять меры, — сказал Волков уже без всякой вежливости. В его голосе зазвучала сталь. — Вернитесь в свою комнату. Мы решим вопрос с врачами.


В этот момент зазвонил планшет Волкова. Он взглянул на экран, и его лицо на мгновение исказилось. Он поднёс трубку к уху. «Да… Понял». Он посмотрел на Анну. — Ева Викторовна желает вас видеть. Сейчас.


Анна, всё ещё трясясь от ярости и отчаяния, позволила себя проводить в апартаменты. Ева выглядела хуже некуда. Казалось, жизнь держится в ней на одной лишь воле. Но глаза горели прежним огнём.


— Мать? — хрипло спросила она.

— В реанимации. Мне нужно к ней, — выдохнула Анна, уже не прося, а требуя.

— Нет, — так же просто ответила Ева.

— Вы… вы не можете! — Голос Анны снова сорвался. — Это бесчеловечно! Конец ознакомительного фрагмента. https://alexkray.fo.team