# Тринадцать месяцев

Сергей Атанасович Лазаров

1. ДЕКАБРЬ


А на районе мокрый снег,

бетонных сумерек забвенье.

Сквозь мглу виднеется ковчег –

многоэтажное селенье.

В нём сто одиннадцать по шесть

малосемейных как бы студий

(в одну такую может влезть

до половины Учкудука).


Гипербол вывалив лимит, –

да, автор строк сих не левит, –

ввожу себя в повествованье:

простой мужчина средних лет,

я – самозанятый поэт.

Нестрогих рифм и подражаний


необязательный слуга,

чья цель находится в ковчеге.

Чья вязнет верная нога

в грязи, как колесо телеги,

гружённой тонной лишних слов –

частиц, союзов, междометий, –

что даже тысяча ослов

их вряд ли вывезут, заметьте.


Я и метафорам не друг.

Мне видится тропа, пьянчуг

разбросаны следы. Спасенье.

По ним ступаю, и ведут

они меня. «Король и шут»

вдруг заиграл вблизи, в селенье.


Как будто послан свыше знак:

мол, не ходи туда, не надо,

там отворяет двери мрак,

там тьма командует парадом.

Так, может, в этом цель пути? –

в разгаре самом Сатурналий

поэту в место то придти,

где б насмотрелся он реалий.


Мне просто нужно в магазин –

склад потребительских корзин, –

успеть купить товар по скидке.

Внутри, на первом этаже,

на разноцветном стеллаже

вот-вот закончатся напитки.


Иду к двери, навстречу мне

выходит резво злая баба

(из иллюстрации к «На дне»)

с лицом опухшим, как у жабы.

Замечен я – и щёлки глаз

её немного округлились;

открыла рот, видать, стремясь

монету выпросить – на милость.


Я, обогнув её в прыжке, –

да, благо быть мне налегке, –

вхожу в пространство магазина.

Среди блуждающих теней,

держась спиной своей к стене,

я пробираюсь в угол винный.


Стоит последняя в ряду.

По карте – скидка на две трети.

Тока́й! Украденный в саду

богов нектар. От скучной смерти,

от жизни серой и тоски –

бетонных сумерек забвенья –

избавит он, пустив ростки

времён далёких настроенья.


Беру. Встаю в живую цепь.

Картина: очередь в вертеп –

с дарами выстроились маги.

Передо мною Валтасар –

его жестокий перегар

не передать и на бумаге.


Ассоциаций ложных строй

разрушен окриком кассирши, –

и оказалось, что со мной,

с бутылкою в руке застывшим,

она наладила контакт.

Плачу по карте и довольный

(уверен: взял не контрафакт!)

спешу скорей на воздух вольный.


Снаружи тот же снег с дождём,

с асфальтом слился чернозём, –

найти б тебя, моя дорога!

И тут та баба – на пути,

теперь её не обойти.

Придётся денег дать немного.


Я за монетами в карман –

она ко мне прижалась резко;

я говорю: «Ты что! Отстань!» –

она же, улыбаясь мерзко,

мне отвечает: «Милый мой,

свершилось встречи нашей чудо!

Любовь, загаданная мной…»

Я вырываюсь, но не тут-то:

рука алкашки так сильна,

что не могу ступить и шагу.

«Любимый! Ну куда?» – она

кричит, а я мычу со страху.

Ругаться матом не могу,

ударить женщину – как стыдно!

Не пожелаешь и врагу

разгула страсти первобытной.


Я наконец произношу:

«Я отпустить меня прошу!

Поверь, мы вовсе не знакомы!»

Она смеётся – и видна

её беззубая десна

с одним клыком, как из соломы.

«Меня ли не узнал, Шайтан?» –

свистит мне в ухо. Я так зван

в последний раз был в прошлой жизни:

в далёких нынче нулевых,

когда забористым был жмых,

а дачи предков – живописны.


Как будто подошёл пароль –

и разблокирована память:

вот фиолетовая боль,

вот чёрный шик; и надо кашлять

в аптеке, чтоб купить сироп…

Мы – эмо-панки! Чада чувства

и выражения нон-стоп

его (то – целое искусство).

Но то ведь мы, а эта тварь

откуда знает?.. Да неужто!

Из щёлок глаз горит янтарь!

Я узнаю её – Авгу́сту.

Я вспоминаю обо всём –

о чём забыл, отвергнув моды,

что было выжжено огнём

сознанья истинной свободы, –


как вместо ранних зимних пар

мы жадно пили Jaguar

на чердаке библиотеки;

как восхитительной весной

мы на концерте группы «Гной»

украли скрипку у калеки;

как летом, в самую жару,

друг другом высекли искру

мы на заброшенном погосте;

как в сентябре, под сизый дым,

она к родителям своим

меня чуть не втащила в гости.


Я вырываюсь наконец

и говорю: «Жить настоящим –

удел пылающих сердец;

а мёртвым днём позавчерашним

пусть дорожат сырые те,

кто опоздал на жизни праздник,

кто ищет в полной пустоте…»

Она не слышит, даже дразнит:

«Один лишь только в жизни раз

со мною говорило сердце –

ценнее это тысяч фраз…»

Тут вспоминаю я о перце!

Баллончик-шпагу достаю,

в лицо угрозы направляю,

пускаю жгучую струю

и – никуда не попадаю.


Августа, быстро вниз нырнув,

меня сбивает с ног. Луну

я, кажется, на небе вижу.

Неполный диск, свидетель зла,

тебя не скрыла даже мгла, –

скажи, за что я так унижен?

Творится новый произвол:

Токай мой в руки перешёл

безумной сильной бабы.

Она, прикинув что к чему,

уходит с ним в ковчега тьму.

И я за ней бегу по хляби.


2. ЯНВАРЬ


Я ускоряюсь, чтоб успеть

в подъезд чужой за ней влететь

(везде магнитные замки).

Мои движения легки –

в последний миг дверь ухватив,

я попадаю в детектив:

ведь на площадке – никого,

стоят два лифта высоко,

но приоткрыта сбоку дверь, –

туда ли ринул дикий зверь?

Я полагаюсь на инстинкт

бойца, забывшего, что ринг

имеет разные углы, –

за дверью лестница, метлы

давно не знавшая; по ней

бегу вперёд, чтобы скорей

вернуть Токай. Вдруг за спиной

петли дверной раздался вой,

затем последовал хлопок.

Видать, успела между строк

Августа спрятаться – и в миг,

когда пролёта я достиг,

она защёлкнула замок.

Пытался силою я ног

отрыть проход, но не сумел, –

таков печальный мой удел.


И в тишине лишь резал слух

люминесцентой лампы звук.

Взбежал я на второй этаж;

всё тот же молчаливый страж –

магнит, что требует ключа, –

мне отвечал: а ни черта!

По нормам Гэ́О и Чэ-эС,

известным всем в Стране Чудес,

к пожарной лестнице пути

всегда должны быть заперты.

Я бился ровно в шесть дверей,

пока не понял, что теперь

повествование веду

в прошедшем времени; беду

почуял в этом всём – тотча́с

люминесцентный свет погас.

Я на полу увидел тень,

как будто сверху полный день,

и бросил взгляд свой на пролёт,

а там – окно, как чистый лёд,

и неба ясный яркий цвет, –

неужто это всё мой бред?

Ведь вечер был, когда сюда

меня забросила вражда.

И я направился к окну,

не нарушая тишину.


Как озарился весь район! –

опять ли дерзкий Фаэтон

сменил маршрут? О нет, в снегах

покоилась земля в дворах.

Я видел чистую тропу:

скользя на насте, на горбу

мужик тащил сухую ель –

не в дом, на свалку. Ариэль

меня заставил устремить

свой взгляд повыше – на ту нить,

что держит весь небесный свод;

что выше Солнца; что ведёт

из лабиринта в лабиринт…


Довольно! Я смотрю на синь.

В ней ярче всех блестит Венера,

гармонии Эона мера;

и прям под нею сам Сатурн,

владыка всех известных лун.

Их видно днём и без трубы! –

парад планет, моей судьбы

зигзаг, – ведь он в календаре

моём намечен в январе.


Меж тем приблизился закат,

и за спиною двести ватт

со скрежетом зажглись. И я

в тот миг узрел в окне себя;

в испуге ринулся наверх,

седьмую дверь рванул – успех!

Открылась! Вижу коридор.

Конец его скрывает флёр.


3. ФЕВРАЛЬ


С утра как будто был заложен нос,

но нюх вернули вмиг перипетии;

теперь во мраке коридора рос

пугающий продукт синестезии;

я ясно видел сложный аромат,

букет цветов, палитры злой накат.


(Машина времени, реальности слои,

кино и тысяча страниц романа –

примерно то, что может заменить

собачий вдох, – то мысли дон Хуана.


Но человек забыл язык зверей,

раскрасив мир внутри себя словами.

Глаза-и-уши – ключ от всех дверей,

а нос почти забыт. Судите сами:

фантазию даруют звук и знак,

а запах – лишь желание и страх.)


И вот – я в коридоре подчинён

волне волшебного круговорота:

разит зелёной краски резкий тон –

мешка восточных пряностей работа;

струится беззаботно синева,

рождённая опасным химикатом;

и самый буйный запах сразу в два

колора помещён одним захватом –

медово-жёлтый женщины цветок

и роковой кроваво-красный сок.


И я уже заправский синестет:

иду и шаг за шагом обоняю,

и горячее пахнет красный цвет…

О нет! Я цвет и запах осязаю!

Теплом мерцает красный огонёк.

Бодрит манящий жёлтый ветерок.

Хладит иссиня-мёртвая водица.

И с зеленью сминается землица.


Во мне сливается всё вместе в дух –

симфонии цветов вкушаю звук!


Все чувства обострились – высота

внезапно обратилась глубиною.

Вдруг колебаний пульса частота

локатор запустила. Под собою

тварь скользкую я вижу; на плечах

её блестят распущенные крылья;

стоит она как будто на рогах,

точней, висит вниз головой рептильной;

копытами цепляется к ногам…

О нет! Низ – это верх, а тварь – я сам!


Из измерения «икс-эн» двойник

(вторая половина – по науке

сакральной геометрии) проник

в мой мир. И сразу же, при первом звуке

(в замке дверном грохочет чей-то ключ),

тварь пропадает вместе с антуражем.

И снова тот же коридор – без туч,

дождя, потока сели; лишь пожаром

чуть-чуть с той самой веет стороны,

откуда выйти хочет Айнанны́.


Верх надо мной берёт слепой аффект –

я Айнанну встречаю на пороге;

произвожу пугающий эффект,

подыгрывая сам её тревоге

тем обстоятельством, что вместо слов

приветствия и радужной улыбки,

так нужных для сближения полов,

молчу. Она же делает попытку,

меня толчком от двери отстранив,

закрыть её. И тут я снова вижу,

как пахнет мёртвый синий реактив

из глубины квартиры – слышу жижу

холодную, как тягостный февраль.


А Айнанны в бессилии рокочет –

глаза её сверкают, что хрусталь,

и моноброви шёлк подобен ночи,

и персик щёчек трепетно дрожит,

и жемчуг зубок бойко барабанит, –

и весь её свирепо-милый вид

мои рога как будто красным дразнит.


И вдруг она меняется в момент:

спокойно пятится, глаза потупив.

Невинная улыбка! – аргумент

для осмысления своих поступков.


Я наконец произношу слова:

«Скажи-ка, пэ́ри, правда ли трава,

которая лежит внутри того комода,

дороже ценности твоей свободы?»


Испуг читаю на её лице –

сознание того, что я всё знаю.

И я, попав удачно так в прицел,

на автомате будто продолжаю:

«Скажи-ка, ангел, знаешь ли людей,

которых может разорвать взрывчатка,

что в холодильнике уже пять дней…»

Она трясётся чуть ли не в припадке –

сквозь слёзы говорит: «То не моё!

Шайтан мене подбросил это всё!»


Опять! Опять подходит тот пароль.

И вот – балончик-шпагу вынимаю,

пускаю жгучую аэрозоль –

и Айнанны ей щедро покрываю.

Катается красавица в огне;

а я бегу к массивному комоду –

беру мешок и в форточку в окне

вытряхиваю сор весь на природу.


Про жижу в холодильнике поняв,

что это лишь катализатор бомбы,

решительно смываю весь состав

в канализацию сквозь мойку. Злобы

ни грана не держа на Айнанны,

веду её умыться; нежно-нежно

шепчу: «Нет ничего от сатаны

в твоей квартирке больше. С делом прежним

покончить ты должна. Я здесь, пойми,

непросто так спасаю от неволи –

закон синергии добра прими,

не зря ж твоя бабуля в комсомоле

боролась за защиту женских прав.

Скажи, зазноба, разве я не прав?»


Лицо от полотенчика отняв,

она мне говорит: «Спасибо, дядя».

Слова её так трогают меня,

что я скорей спешу уйти, не глядя

в глаза её, чтоб скрыть потоки слёз.


Иду. Всё тот же коридор. Без грёз.

Вхожу в кабину лифта. Жму «1».

Здесь оставаться больше нет причин.


4. МАРТ


Удивляет ковчег: новый лифт без следов,

с целым зеркалом и́ чистотою углов.

Современный дизайн – всюду матовый хром,

яркий свет с потолка и панель с огоньком.


Отражается в зеркале скорбный мой вид:

борода с сединой, очертанья орбит,

впалых щёк темнота и каналы морщин, –

нет, наверное, в мире страшнее мужчин.


Две бесшумные створки закрыты уже.

Только миг постояв на седьмом этаже,

вниз спускается лифт, и на мелком табло –

цифра «6», цифра «5»… Резво дело пошло.


Наконец-то «1» – поправляю пальто;

жду открытых дверей, чтоб покинуть гнездо

сил нечистых, таинственно свитых в клубок, –

и завёл же меня в это место злой рок!


Всё же надо обдумать – в истоках причин

доискаться до сути. Поход в магазин

неспроста превратился в такое кино.

Может было истоком простое вино?

Иль желание острое ведьму догнать? –

вот где демонов спряталась дикая рать!

Зло за злом не угонится – это закон;

и свидетельство этому – данный загон.


Между тем всё закрыта кабина. Я жду.

Не хватало ещё мне застрять тут, в аду.

Аварийную кнопку решаюсь нажать,

но никак не могу свою руку поднять;

я не чувствую тело – его будто нет,

как и груза весомого прожитых лет.

И бесплотность моя ясно мне говорит,

что не лифт поломался, а время стоит.


Ну а я как же мыслю? «Тебя же здесь нет, –

из пустого нутра вновь донёсся ответ, –

ты же в плоскости зеркала, с той стороны,

в измерении скрытой от глаз глубины;

и оттуда вопрос сам себе задаёшь,

словно в сказке пытаешься выудить ложь».


Тут реальность играет со мной в унисон –

просыпается времени ход за стеклом.

Открывается лифт. Никого. Я стремлюсь

Зазеркалье покинуть – я Богу молюсь.

Закрывается лифт, поднимается вверх.

Кто-то вызов нажал! Может это успех?

Цифра «9». Заходит кудрявый дебил.

Рвусь ему дать сигнал, но без тела нет сил.

Рот открыт у дебила, косые глаза,

по щетине стекает дневная роса, –

смотрит в зеркало, будто бы видит меня;

и тут сердце мне молвит, что это – родня.

В подтверждение строго он пальцем грозит.

Есть надежда! Пора! Открывается лифт.


Он уходит, а я остаюсь в пустоте.

Что понять нужно мне по святой простоте?

Видно, жест означает, что всё – мой урок,

испытание духа имеет свой срок,

и в смирении быть мне теперь надлежит.

Время мимо проходит – закрыт снова лифт.


Ну а вдруг чертовщина – чистилище душ? –

ну а тело тогда средь декабрьских луж

бездыханным легло, ведь Августа меня

погубила в тот миг; и психея моя

припорхнула сюда, в этот жуткий ковчег.

Приведение я, неживой человек.


Но была Айнанны́ – с ней я вёл разговор…


Открывается лифт – вместе с ним и мой взор.

Перед ним предстаёт небольшой карнавал:

два друида уральских и хмурый амбал;

на плече у амбала тихонько сопит

буро-чёрный ягнёнок. От дрожи копыт

рябь идёт по стеклу, и мне с той стороны

очень жалко скотинку. И с чувством вины

я смотрю в щели две поперёк круглых глаз –

в черноте тех зрачков, над собою смеясь,

отражаюсь я сам и руками тянусь…

И вдруг чувствую тело – как всем им трясусь;

и с ним чувствую голос, и звонкое «ме́»

оглашает вердикт – что я в новой тюрьме.


Поднимается лифт, а я блею и бьюсь;

и друид, на мизинец мотая свой ус,

говорит: «Цыц, животное! Скоро конец.

Потерпи. Ну а ты, криворукий стервец,

крепче жертву держи!» Попадаю в тиски;

меркнет свет, и мигают вокруг огоньки.


Наконец цифра «20» видна на табло –

и две створки кабины раскрыты. Число

этажей означает, что мы держим путь

на вершину ковчега – на крышу, где жуть

ожидает меня – агнца бедного и

человека совсем непростой уж судьбы.


А на крыше – весна! И светло, и тепло.

Неужели свершится здесь древнее зло?

И в ответ два друида поют Солнцу гимн:

«Разрастайся, Владыко! Мы сердцем горим!

Приношение жертвы от нас принимай!

И энергию крови лучами впитай!

А священное мясо мы сами съедим!

Наша сила во власти твоей, Господин!»


Приближается к горлу двуострый кинжал –

ещё миг и прорежет сосуды металл.

Вместо «ме́» наконец-то словами кричу:

«Помирать как баран я никак не хочу!»

В шоке оба друида, трепещет амбал.

Я встаю, продолжаю: «Рогатый Баал

вас, бродяги, заждался…» Друиды бегут! –

с крыши прыгают оба; амбал прямо тут

навзничь рушится с треском, свой дух испустив.


Я же в собственном теле, устав от всех див,

погружаюсь в раздумье: как всё же уйти?

Не застрять бы в том лифте, на лестнице – и

вспоминаю случайно, что все этажи

через общих балконов своих череду

сведены. Вот по ним-то я вниз и пойду!


5. АПРЕЛЬ