# Без дна

Максим Валерьевич Верный

Можно ли доказать, что ты не спишь? Герой рассказа "Без дна" проходит через лабиринт миров, пытаясь найти тот самый, единственный и настоящий. Но чем глубже он погружается, тем тоньше становится грань между фактом и галлюцинацией.

Без дна


Небо здесь было "неправильным".

Артём понял это далеко не сразу. Сначала просто щурился, прокручивая в голове ежедневную бытовуху: купить хлеб, забрать зарядку из офиса... Мысли липли к сознанию, как дорожная пыль. А потом он задрал голову. Небо отливало желтизной - не закатной, не пыльной, а какой-то залежалой. Будто старый лист бумаги, на котором кто-то слишком долго держал горячую чашку кофе.

Он опустил взгляд.

Улица выглядела стерильно-знакомой: асфальт, скамейки, женщина с коляской, старик с газетой. Артём прошёл мимо, сделал десяток шагов и замер. И тут как обухом по голове. Те же голуби, застывшие у бордюра. Та же страница газеты в руках старика. Женщина с коляской не сдвинулась ни на сантиметр.

Мир заклинило.

"Ладно, - подумал он, подавляя липкий холодок в груди. - ладно".

Это не было страхом. Скорее странное, интуитивное знание: декорации истончились. Стоит навалиться плечом на ближайшую стену, и она поплывет, обнажая пустоту.

Сон.

В шестой палате стояла неестественная тишина.

Не потому, что пациенты были спокойными - просто двое соседей Артёма давно превратились в "овощи". Сам Артём - двадцать четыре года, ни одной царапины, никаких болезней - выбивался из статистики. Приборы фиксировали ровный ритм сердца и всплески мозговой активности, но для мира он исчез. Врачи лишь черкали в картах что-то непонятное, постоянно протирали запотевшие очки и разводили руками.

Жена Артёма жила в коридоре третьи сутки.

Она не плакала - выплакалась. Просто сидела, сжимая в пальцах размокший картонный стакан с остывшим кофе. Сидела и гипнотизировала дверь палаты, боясь спугнуть призрачную надежду.

А за дверью, в стерильной тишине, мигали индикаторы.

Артём лежал неподвижно, но внутри своего застывшего мира он продолжал идти по улице с желтым небом, повторяя как мантру: "Надо найти выход".


Первый слой


Голуби не шевелились.

Артём наблюдал за ними достаточно долго, чтобы понять: это не естественно. Птицы вмерзли в пространство. Одна застыла с полуоткрытым крылом, другая - с нелепо склоненной головой. Ни вздоха, ни дрожи перьев. Просто чучела, имитирующие жизнь.

Он коснулся одного пальцем. Птица качнулась, податливо-резиновая, и тут же спружинила в исходную точку.

- Понятно, - бросил Артём в пустоту.

Никто не вздрогнул. Женщина с коляской буравила взглядом горизонт. Старик перелистывал газету - методично, с частотой метронома, одну и ту же страницу. Артём заглянул ему в лицо. Глаза были распахнуты, но абсолютно пусты - так смотрит актер массовки, ожидающий команды "Мотор!", чтобы наконец начать играть.

Артём отступил.

Итак, осознанный сон? Декорация была убедительной первые пять минут, но теперь швы полезли наружу. Небо цвета слоновой кости, люди на паузе, физика, напоминающая вату. Он вспомнил стандартные проверки: посчитать пальцы, найти текст. На руках по-прежнему было десять пальцев. Он поднял взгляд на рекламный щит.

Буквы поплыли. Они не менялись, а именно дрейфовали, как масляные пятна на воде, складываясь в слова, которые почти имели смысл, но ускользали в последний миг.

"Хорошо, - решил он. - Раз есть правила, значит, есть и лазейка".

Он искал её три часа. По крайней мере его наручные часы показывали именно так. Город оказался тесной клеткой: одни и те же кварталы, зацикленные маршруты, люди-маятники. Артём зашел в подъезд - лестница через четыре пролета выплюнула его обратно на ту же улицу. Спустился в метро - поезд приполз из темноты, распахнул двери, обдав запахом приторной гнили. Артём остался на платформе. Опять вышел на улицу. Река неподалеку и вовсе сошла с ума: вода текла в обе стороны одновременно, бесшумно и равнодушно.

Он даже пробовал лечь на асфальт и просто заставить себя проснуться. Город лишь замер в ожидании.

Трещину он заметил случайно. Тупик в старом квартале, куда не забредала "массовка". Обычная кирпичная кладка, но в одном месте шов шел под диким, невозможным углом. Артём прижал ладонь. Стена была теплой. Не как камень под солнцем - она пульсировала, как живая плоть.

Он надавил. Кирпичи прогнулись, словно мембрана, и мягко вытолкнули его назад. Артём устоял, выругался и навалился всем весом. Стена поддавалась, давая понять: там что-то есть, но впускать его не торопятся.

Он отошел к бордюру, перевел дух. А затем, коротко разбежавшись, впечатался в "кожу" здания плечом.

Мир лопнул.

Беззвучно, как мыльный пузырь. Город, небо и застывшие голуби схлопнулись в точку. Артём рухнул в темноту. Секунда невесомости - и резкий рывок вверх.

Он открыл глаза.

Белый потолок. Знакомая трещина в штукатурке над диваном - он знал её наизусть. Артём сел, тяжело дыша. Родная квартира. Телефон на полу, за окном - густеющие сумерки и рыжие пятна фонарей. Обычный двор.

Сердце колотилось галопом. Во рту пересохло. Он поднял телефон - время и дата были в порядке. На кухне он жадно выпил стакан воды, потом второй. Ледяная струйка обожгла горло - по-настоящему.

За окном пророкотала машина.

Он посмотрел во двор: дети на площадке, мужик с собакой, движение, шум, жизнь. Всё было предельно настоящим. Но где-то на закоулках сознания зажегся крошечный, ледяной огонек тревоги.

"Слишком идеально", - промелькнула мысль.

И тут же одернул себя: "Паранойя. Ты дома. Ты проснулся".

Он допил воду и вернулся в постель. Чтобы тут же провалиться во второй слой.


Второй слой


Утро выдалось безупречным.

Артём открыл глаза за пять минут до будильника - редкая удача для человека, которого, когда-то не разбудила даже вувузела. Он лежал, глядя в потолок, и смаковал странную, почти невесомую легкость. Никакой тревоги, никакой тяжести в затылке. Просто чистое, стерильное "хорошо".

Он встал, наполнил гейзерную кофеварку. Пока кухня наполнялась ароматом обжаренных зерен, Артём замер у окна. Двор, сонные деревья, женщина с пуделем. Хрестоматийная идиллия.

Стоп.

Кружка замерла у губ. Он всматривался в пейзаж, пытаясь поймать за хвост соскользнувшую деталь. Что-то не стыковалось. Какой-то микроскопический изъян в этой картине, будто один маленький пиксель выгорел на огромном рекламном бигборде. Артём нахмурился: а когда он вообще в последний раз видел этот двор? Память подсунула мутный, серый кадр, который тут же растворился.

"Просто не проснулся, - осадил он себя. - Пей кофе".

Офис встретил привычным гулом. Мониторы, лица коллег, вялые шутки. Артём ввалился в рабочий ритм, открыл почту... и оцепенел. Он не помнил вчерашнего дня. Не забыл детали, а именно - не имел к ним доступа. Вчера не существовало. Была лишь гладкая, безветренная пустота, на которую сейчас, как по команде, начали накладываться файлы, правки и цепочки писем.

- Чего завис? - Денис из-за соседнего стола прихлебывал из своей вечной кружки "I love sex".

Артём медленно повернулся. Денис. Три года в одном кабинете. Фотография дочки на заставке, крошки на клавиатуре. Всё на месте. Всё слишком правильно.

- Не выспался, - бросил Артём.

Он начал проверять этот мир на прочность. Осторожно, кончиками пальцев, чтобы не обрушить декорацию. На обеде заказал мерзкий суп-пюре, который всегда презирал. Официант даже не моргнул. Вечером пошел домой через промзону - длинным, нелогичным путем. Дворы разворачивались перед ним послушно, подставляя под ноги именно те граффити и те щербатые бордюры, которые он ожидал увидеть.

Дома он рухнул на диван и уставился в потолок.

Трещина. Знакомая кривая линия от плафона к углу с коротким ответвлением посередине. Артём проследил её взглядом. Раз. Другой.

Ответвление смотрело вправо.

Холод лизнул позвоночник. Он был готов поклясться - раньше оно уходило влево. Артём долго гипнотизировал штукатурку. Может, ложные воспоминания? Эффект Манделы в масштабе одной квартиры? Память - дырявое ведро, это научно доказано. Наверное, она всегда была такой.

На третий день мир начал "сыпаться".

Артём нашел фотографию. Случайно, в ящике с севшими батарейками. Старый глянец, выцветшие края. На снимке - он, десятилетний, и отец. Крым, ослепительное солнце, соленые брызги за спиной. Отец держит его за плечо и щурится.

Отец умер, когда Артёму было двенадцать. Гроб, едкий запах венков, черная косынка матери - эти кадры были выжжены в мозгу. Но на фото отцу было сорок. Живой, загорелый, настоящий.

Артём перевернул снимок. Своим почерком на обороте: "Крым, август". И всё. Ни года, ни смысла.

Он убрал фото обратно. Руки слегка подрагивали. "Это ничего не значит. Память трансформируется. Ты просто нашел старый снимок".

Логика работала безотказно, подсовывая объяснения на любой вкус. Всё сходилось. Мир был герметичен.

Вечером он стоял на набережной. Река текла чинно, в одну сторону - как и положено по законам физики. Артём смотрел на серую воду, уговаривая себя, что паранойя скоро отпустит.

А потом поднял взгляд на противоположный берег.

Там, у самого парапета, стояла фигура. Одинокий силуэт, смотрящий прямо на него. Без движения. Без жестов. Просто пятно в сумерках.

Артём моргнул. Фигура испарилась, оставив после себя только пустой бетон.

Этой ночью выход нашелся сам. Артём побрел на кухню за водой, в темноте нащупал дверную ручку ванной и шагнул в проем.

Но за порогом не было кафеля. Там была Тьма - плотная, гудящая, вибрирующая на низкой частоте "белого шума". Она не пугала. Она манила, как открытый люк в тесном подвале.

Артём сделал шаг.

И проснулся в третий раз.


Третий слой.


Её звали Соня.

Они столкнулись на выставке. Артём, который всегда в гробу видал современное искусство, сам не понял, как там оказался. Соня стояла перед огромным холстом с кровавой кляксой в центре и вполголоса возмущалась: "И эта херня стоит как новый кроссовер?". Артём хмыкнул. Она обернулась. И мир как-то сам собой встал на рельсы.

Три часа разговоров в галерее, еще час на тротуаре под закрытыми дверями. Когда она уехала на такси, Артём просто стоял и дышал. Давно не было так легко с кем-то чужим.

Он перестал искать швы. Перестал проверять мир на прочность. Просто жил.

Шли недели - три, четыре, он не вел счет. Время текло честным человеческим шагом. Утренний кофе, вялотекущие задачи в офисе, по вечерам - Соня, книги или просто созерцание двора. Впервые за долгое время он поймал себя на мыслях о будущем. Конкретных, осязаемых: "летом махнем к морю", "надо прибить полку в прихожей".

Раньше его жизнь шла по горизонтали - плоский путь из точки А в точку Б. Теперь появилась вертикаль. Хрупкая, но настоящая.

- Ты что-то не договариваешь? - спросила Соня как-то вечером.

Она умела так смотреть - с прищуром, будто читая мелкий шрифт в какой-нибудь инструкции.

- Ничего особенного, - отозвался он.

- Врешь. У тебя лицо как будто, ты решаешь извечный вопрос: быть или не быть.

- Может, и решаю.

- И как?

Артём помедлил.

- Пока не знаю.

Она кивнула и не стала допытываться. Он был ей за это благодарен.

Осознание ударило в обычный вторник. Они сидели на её кухне, Соня что-то колдовала у плиты, Артём делал вид, что читает. Внезапно в голове появилась мысль: "Вот это - настоящее". Теплое, уверенное утверждение.

И следом - неприятный холодок внутри: "Откуда ты знаешь?"

Артём опустил книгу. Соня что-то ворчала про соль, голос у неё был живой, с той самой уютной хрипотцой, которая прорезалась к вечеру. Всё было осязаемым: пар над сковородой, свет лампы, тяжелая керамика кружки в руке.

"Откуда. Ты. Знаешь?"

Он зажмурился.

Первый слой - карикатурный: небо-подделка, застывшие голуби. Второй - филигранный: ошибка в трещине на потолке, зловещая фигура на берегу. Третий - безупречный. Ни единого шва. Река течет правильно, время не врет, Соня настоящая до кончиков пальцев.

"Потому что каждый следующий слой убедительнее предыдущего, - нашептывал внутренний голос. - Это прогрессия. А значит, этот мир - самая опасная ложь".

Он открыл глаза. Соня наблюдала за ним.

- Ты опять куда-то провалился, - заметила она без обиды.

- Я здесь, - соврал он.

Он не ушел в тот вечер. И через три дня - тоже. Он тянул время. Раньше он искал выход механически, не задумываясь, как запертый в лифте человек, не задумываясь, нажимает кнопку связи с диспетчером. Здесь он медлил. Клянчил у самого себя: "Еще один день. Всего один".

Он понимал - это слабость. Понимал, что критериев истины нет. Не существует теста, на который реальность ответила бы иначе, чем идеальный сон. Но здесь была Соня. Была полка, которую он всё-таки прибил. Было лето, которое могло случиться.

Одной ночью, слушая её ровное дыхание, Артём подумал: "А что, если остаться? Какая разница, сон или реальность, если мне и так хорошо? Если нет разницы в ощущениях - значит, нет разницы и в сути".

Звучало логично. Почти спасительно.

Но он уже не мог просто жить. Он знал, что каждое утро будет первым делом сканировать потолок. Проверять маршруты. Вглядываться в лица прохожих. Он будет любить её с этой вечной недосказанностью и подозрительностью. Это не жизнь - это золотая клетка с идеальной акустикой.

Утром он встал раньше неё. Сварил кофе на двоих - привычка въелась под кожу за эти недели. Поставил её кружку на стол. Постоял, вдыхая аромат.

Затем вылил свой кофе в раковину.

Вышел на улицу. Серое утро, сонные прохожие, настоящие голуби переступают лапами по карнизу. Он шел и думал, что Соня проснется, увидит кружку и ничего не поймет.

Выход нашелся к полудню. В переходе метро, где плитка на стене внезапно сменила ритм, образуя ломаный угол. Артём замер перед этим искажением. За спиной текли люди - живые, шумные, спешащие.

Он думал о том, что Соня - единственная. В прямом смысле этого слова: это ощущение близости может больше не повториться. Ни в одном из слоев. Нигде.

Он знал, что это не повод оставаться. Что верить чувству убедительности нельзя - на то оно и чувство.

Он знал всё. И всё равно не мог сдвинуться с места. Долго.

Затем он медленно положил ладонь на стену. Плитка была теплой.

- Прости, - шепнул он.

Надавил.

Мир схлопнулся.


Четвертый слой обернулся приморским городком.

Теплый юг, соленый ветер в узких переулках, натянутые веревки с бельем между домами. Артём очутился в каком-то выцветшем дворике и замер, впитывая запахи. Крики чаек, ленивый джаз из открытого кафе. Красиво. До тошноты безупречно.

Он не стал изучать небо. Не искал изъяны в кладке. Просто пошел вперед.

Выход он искал без азарта. Методично, как отрабатывают скучную смену на заводе: обход квартала, проверка тупиков, касание подозрительных стен. Город жил своей жизнью, подчеркнуто равнодушный к гостю. Кошки щурились на солнце, туристы цедили эспрессо. Никаких пауз. Никаких повторов.

Артём шел и думал о Соне.

Без надрыва, почти отстраненно. Как думают о прочитанной книге. Она проснулась. Увидела остывшую кружку. Ждала, злилась, а потом смирилась. Боль была - он чувствовал её фантомный след, - но она осталась в запертой комнате предыдущего слоя.

"А что, если она была настоящей?"

Он остановился. В просвете между домами блеснула синяя полоска моря.

"Что, если я только что собственноручно уничтожил свою единственную жизнь ради дурацкой идеи?"

Мысль не жалила, она констатировала. Ты разрушил нечто живое ради принципа, который сам же и выдумал. Из-за страха оказаться обманутым.

- Может быть, - негромко произнес Артём.

Над головой, ломая тишину, прокричала чайка.

- Но я не знал. И не мог знать. И не могу сейчас.

Мысли не спорят. Они просто висят в воздухе, пока ты не перешагнешь их.

Выход нашелся в море. Артём зашел в воду прямо в одежде. Шел, пока дно не ушло из-под ног, а соль не защипала глаза. В какой-то момент плотность воды изменилась - она стала тяжелой, маслянистой, как ртуть.

Нырнул.

И вынырнул в пятом слое.

Зима. Оглушительная лесная тишина. Артём стоял по колено в сугробе, глядя на белесое, давящее небо. Красиво. И неважно.

Он нашел лазейку в дупле столетней сосны. Протиснулся сквозь тесноту - и рухнул в шестой.

Шестой пах озоном и жженым пластиком - бесконечный опенспейс, мерцание люминесцентных ламп. Он прошел его насквозь, не оборачиваясь. Толкнул пожарную дверь.

Седьмой. Восьмой. Десятый.

Слои перестали быть местами. Они стали кадрами заезженной пленки. Города, пустыни, дождливые перроны - всё слилось в одну бесконечную дистанцию.

В какой-то момент Артём просто сел.

Прямо в траву, посреди какого-то безымянного поля. Небо над ним было эталонно-голубым. Ветер дул правильно. Трава пахла травой.

Он сидел и смотрел в пустоту.

"Я ищу выход, чтобы попасть в новый слой. Ищу выход там, чтобы провалиться дальше. А в конце - что? Стенка, в которой не будет трещины? Или вечный спуск без финиша?"

Он пытался нащупать критерий. Что должно произойти, чтобы он замер и сказал: "Вот оно. Здесь я остаюсь"?

Ответа не было. Не потому, что он плохо искал. Просто критерий - это тоже часть декорации. Нельзя измерить глубину океана линейкой, сделанной из воды. Логика была холодной и финальной, как приговор.

Якоря нет. Никогда не было.

Все, за что он цеплялся - тактильность, логика событий, даже любовь, - имитировалось с пугающим совершенством. Он уже видел мир без швов. Был счастлив - и не смог доказать себе, что это не галлюцинация. И не сможет. Никогда. Убедительность - это самый изысканный вид лжи.

Ветер причесал траву. Артём проводил волну взглядом.

"Ладно", - подумал он.

То же слово, что и в самом начале. Но тогда это был вызов. Сейчас - капитуляция. Без горечи. Просто принятие правил игры, в которой нельзя выиграть.

Он не сдался - он чувствовал разницу. Сдаться - значит лечь и ждать конца. А он встанет. Пойдет дальше не потому, что верит в цель, а потому, что движение - это всё, что у него осталось.

Инерция. Великая сила, подменяющая смысл. Наверное, так живут все. И там, "наверху", тоже.

Артём поднялся. Отряхнул джинсы от налипших семян. Посмотрел на безупречный горизонт, который никуда не вел.

И сделал первый шаг.


Он шёл.

Слои отслаивалис, как старая кожа. Поле перетекало в бетонные постройки города, лес - в бесконечный коридор, коридор - в душную комнату. Выходы открывались сами собой, там, где он задерживал взгляд. Мир больше не сопротивлялся. Или Артём перестал быть для него чужеродным объектом.

О Соне он не думал. Вернее, мысли о ней всплывали, но он выпускал их, как лишний воздух из легких. Выдох. Шаг. Выдох. Следующий слой.

В одном из миров хлестал ледяной дождь - Артём промок насквозь, но не замедлился. В другом - чья-то тень шла плечом к плечу с ним, и это казалось нормальным. Потом фигура исчезла. Он не обернулся.

А затем всё кончилось. Без предупреждения. Без препятствий. Без боли.

Просто белый потолок.

Свет ударил по глазам, как пощечина. Артём лежал, распятый на простынях, и первую секунду его голова была пуста, как у новорожденного. Только ослепительный прямоугольник искусственного неба.

Потом прорезались звуки. Ритмичный писк кардиографа. Далекий гул лифта. Чье-то хриплое дыхание совсем рядом. И тяжесть - горячая, живая. Чьи-то пальцы вцепились в его ладонь так отчаянно, будто пытались удержать ускользающий поезд.

Он с трудом повернул голову.

Соня.

Она не плакала - выплакала всё за эти дни. Она просто смотрела на него, сжимая его руку обеими ладонями. Лицо у неё было серым, осунувшимся и пугающе настоящим.

- Артём, - выдохнула она. И в этом имени было всё.

За спиной кто-то охнул. Всплеск голосов, топот в коридоре, короткое, как выстрел: "Он очнулся!". Чьи-то холодные пальцы на его пульсе.

Артём снова уставился в потолок. Плитка стык в стык. Лампа дневного света гудела на грани слышимости - низкий, выматывающий зуд. Трещин не было. Идеальная геометрия.

"Ну вот", - подумал он.

Запах просочился в сознание позже. Хлорка, резина, сладковатый душок залежалых бинтов. Больничный букет - предвестник беды из детства. Но сейчас он втягивал его ноздрями, как чистый кислород. Игла в вене ощущалась тупым инородным давлением. Подушка хрустела под затылком - жесткая, казенная наволочка, пахнущая прачечной.

Соня не выпускала его руку.

- Воды? - спросила она. Голос треснул.

- Да.

Она нехотя разжала пальцы и вышла. В палате стало тише. Артём лежал один.

Всё было запредельно убедительно. Запах. Ломота в мышцах. Соня с её серым лицом. Текстуры, звуки, свет - всё на своих местах. Как и в прошлый раз. Как в каждый из разов. Каждый слой клялся: "Я - истина". И каждый лгал с безупречной интонацией.

Он закрыл глаза. Тишина была обыденной. Не "слоистой", не гудящей бездной - просто тишиной палаты номер шесть.

Он открыл глаза. Потолок не исчез.

"Ладно", - в третий раз. В первый - перед застывшими голубями. Во второй - в пустом поле. Сейчас это слово было почти бесцветным. Сухим остатком.

Соня вернулась. Помогла приподняться, придерживая за плечи. Вода была ледяной, безвкусной и совершенно реальной. Артём пил, глядя в окно. За стеклом тянулось хмурое межсезонье: голые скелеты деревьев, щербатый асфальт, человек в байковом халате медленно брёл вдоль забора.

- Сколько? - хрипло спросил он. Голос звучал так, будто его достали из подвала.

- Три дня, - Соня сглотнула. - Три дня, Артём.

Внутри него за это время сменились эпохи. Здесь - всего лишь перевернули три листка календаря.

- Больно?

- Нет.

- Сейчас придут врачи. Анализы, тесты... Потерпи.

- Хорошо.

Она смотрела на него так, будто хотела спросить о главном, но боялась разрушить хрупкий момент. Он был благодарен ей за это молчание.

Когда суета с осмотрами утихла, Соня забылась тяжелым сном в кресле у стены. Лицо её во сне разгладилось, стало моложе. Артём долго наблюдал за тем, как вздрагивают её веки.

Он думал: вот человек. Она сидела здесь семьдесят два часа. Это случилось. Это факт, который весит больше, чем любая философская концепция. Плевать, из чего сделан этот коридор и эта женщина - её усталость была абсолютной.

Этого хватило, чтобы заставить себя двигаться. Не потому, что он "проснулся". Он всё еще ничего не знал. Не узнает никогда - это знание осталось с ним, как неизлечимый диагноз. Якоря нет. Мир может схлопнуться в любую секунду.

Но человек в кресле вымотан до предела. И это было достаточно веским основанием, чтобы жить дальше.

Он осторожно отцепил один из датчиков. Сел, дождавшись, пока мир перестанет вращаться перед глазами. Опустил ноги на холодный линолеум.

Встал.

Мышцы ныли, но помнили работу. Он сделал шаг. Потом второй, держась за спинку кровати. Доковылял до подоконника.

Небо было белесым. Обычным.

Артём стоял и дышал - просто дышал, запретив себе проверки и поиски швов. За спиной гудела лампа, спала Соня, пахло антисептиком. Мир вокруг был таким, каким он его видел.

Убедительным.

Как всегда. Он оттолкнулся от подоконника. И пошёл дальше.