# Одна душа - 'n enkele siel 22

Г С Мендыгалиев

СВИНЕЦ И ПЕПЕЛ

Книга первая. Две половины одной души

Пролог. Тень на стекле

Ростов-на-Дону, 1970 год. Зима.

За окном валил снег густой, липкий, он падал на подоконник пушистыми шапками и тут же таял от тепла, сочащегося из щелей старой рамы. Давид стоял у окна и рисовал пальцем на запотевшем стекле. За окном угадывались очертания соседних домов серых, облупившихся, с обледенелыми водосточными трубами, похожими на застывших змей.

Коммуналка на окраине Ростова пахла щами, сыростью и еще чем-то неуловимо горьким то ли старостью, то ли безнадежностью. Коридор был длинным и темным, с вечно горящей лампочкой под потолком и скрипучими половицами, которые жаловались на жизнь при каждом шаге.

В их комнате было тесно: две кровати, платяной шкаф с облупившейся фанерой, стол покрытый выцветшей клеенкой, и этажерка с книгами мать очень берегла их, перетирала корешки влажной тряпицей и строго-настрого запрещала брать грязными руками. На подоконнике стоял фикус в облупленном горшке единственное живое существо в доме, которое никогда не кричало.

Давиду было четыре года, но он уже умел читать по слогам и знал: когда отец приходит с завода веселый, лучше сидеть тихо, как мышка. Мать в такие минуты становилась белой, как та зима за окном, и говорила шепотом: Давидко, иди в уголок, играй тихонечко.

Он играл. Сжимался в комок и играл, делая вид, что ничего не слышит. Ни тяжелых шагов в коридоре, ни звона посуды, ни глухих ударов, от которых, казалось, вздрагивали стены.

А потом наступало утро. Мать замазывала синяки белой пудрой, смешанной с детским кремом, пахнущим аптекой, улыбалась дрожащими губами и говорила:

Папа просто устал, сынок. Папа хороший, просто работа тяжелая.

Давид кивал, но в глубине души знал: хорошие не бьют маму. Хорошие не замахиваются на тех, кто слабее. Хорошие не пахнут перегаром и злобой.

В тот вечер, когда случилось непоправимое, за окном тоже падал снег. Давид запомнил это на всю жизнь: снежинки кружились в свете фонаря, падали на карниз, и было в этом движении что-то обманчиво-мирное, будто мир за окном жил своей жизнью, не имеющей ничего общего с той, что творилась в комнате.

Отец ударил мать так, что она упала, ударилась головой об угол плиты, и кровь алая, страшная потекла по белому фартуку, капая на линолеум. Давид закричал, бросился к ней, закрыл собой, и в этот момент отец замахнулся снова. Мальчик вцепился зубами в отцовскую руку изо всех сил, до хруста, до металлического привкуса крови во рту.

Волчонок, прохрипел отец, отшатываясь. Волчонка родила.

Он ушел в коридор, хлопнул дверью, а Давид остался сидеть на полу, прижимая к себе мать, и смотрел, как снег за окном всё падает и падает, засыпая следы, заметая улицы, пряча под белым покрывалом всю грязь этого мира.

В ту ночь ему впервые приснился странный сон.

...Зной. Воздух дрожит над красной землей, и от этого дрожания кружится голова. Хижина из глины и соломы стоит на пригорке, а вокруг бескрайняя саванна, золотистая, с темными пятнами деревьев, похожих на огромные корни, растущие в небо. Внутри хижины женщина с кожей цвета темного шоколада, высокая и статная, с глазами, полными той же боли, что у мамы. Она прижимает к себе мальчика. Снаружи крики, выстрелы, запах гари, от которого щиплет в носу. Мальчик смотрит на мир огромными глазами, и в них плещется тот же ужас. Только там другая война. Другие страхи. Но глаза... глаза такие же.

Давид проснулся в холодном поту, хватая ртом воздух. Мать спала, подложив руку под щеку, и во сне лицо ее разглаживалось, становясь молодым и красивым. Он долго смотрел на нее, потом перевел взгляд на окно. Снег всё падал. Белый, чистый, равнодушный.

Кто ты? подумал Давид о мальчике из сна. Почему ты мне снишься?

Ответа не было. Только снег за окном и тишина, редкая гостья в их доме.

Часть 1. Детство, выжженное водкой

## Глава 1. Отец


Павел Ковалев был человеком тяжелой руки и легкой на водку души. На заводе его уважали токарь шестого разряда, золотые руки, любая поломка по плечу. В цехе он был другим собранным, молчаливым, точным в каждом движении. Станки слушались его, как послушные дети, и даже начальство, проходя мимо, сбавляло тон.

Дома Павел преображался. Словно снимал с себя вместе с промасленной робой человеческое обличье и становился тем, кем боялся быть на людях.

Внешность у отца была тяжелая: крупный нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза, которые в минуты гнева наливались мутной злобой, и руки огромные, узловатые, с вечно грязными ногтями, которые он никогда не мог отмыть до конца. Когда он пил, эти руки начинали жить своей жизнью: сжимались в кулаки, хватали всё, что попадалось, били больно, с оттяжкой, словно не по живому телу, а по врагу, которого надо уничтожить.

Но таким Павел стал не сразу. В нём жила страшная память, которую он заливал водкой, пытаясь утопить.

Он родился в 1932 году в семье донского казака. Его детство пришлось на голодные тридцатые, а отрочество - на войну. Когда началась Великая Отечественная, Павлу было двенадцать. Немецкие самолёты бомбили Ростов, и мальчишка, зажимая уши, сидел в подвале, слушая, как земля содрогается от взрывов, а сверху доносится плач соседки, у которой снарядом разворотило хату. Потом была оккупация, голод, когда люди ели кошек и лебеду, когда сосед умирал от истощения, а его дети рыдали над пустой миской. Павел видел, как в критический момент человеческие сердца превращаются в камень, как те, кто ещё вчера называл себя другом, отворачивались и не делились последним куском.

После войны он работал на заводе, и тяжелый труд вытравил из души остатки детской мягкости. Водка пришла позже - сначала по праздникам, потом по выходным, потом каждый день. Она помогала забыть. Она же и убивала.

Мать говорила, что в молодости Павел был другим. Они познакомились на танцах в парке, он дарил ей цветы, украденные из городского сквера, и читал стихи Есенина хрипловатым голосом. Давид пытался представить отца с цветами и не мог. Образ не складывался, рассыпался на осколки, как разбитое стекло.

Но иногда, очень редко, когда Павел приходил с работы трезвым, он садился на табурет у окна и молча смотрел на улицу. Часами. Давид подкрадывался и заглядывал ему в лицо: что там, за этой маской? О чем думает этот чужой человек? Лицо отца оставалось непроницаемым - тяжелая маска, за которой ничего не было, только пустота.

Но были и другие мгновения. Когда в доме что-то ломалось - а ломалось в старой коммуналке часто, - Павел брался за инструменты. Он чинил всё: протекающий кран, заедающий замок, сломанную табуретку. В эти минуты он становился сосредоточенным, почти добрым. Пальцы его, огромные и грубые, вдруг обретали удивительную точность. Он говорил мало, но если Давид подходил и молча смотрел, отец иногда позволял ему подать молоток или подержать деталь. - Держи крепче, - хрипло командовал он. - Не тряси.

Давид замирал от счастья. В эти редкие часы между ними возникало что-то, похожее на тепло. Он чувствовал, что отец - не просто пьяный монстр, а человек, который может быть другим. Но пропасть, выжженная алкоголизмом, была огромной. Стоило Павлу прийти домой с запахом перегара, как всё рушилось. Кулаки сжимались, голос становился злым, и мальчик снова забивался в угол.

Давид тянулся к отцу. В каждом ребёнке живёт надежда, что родитель вдруг станет тем, кем должен быть. Он ждал. Он присматривался к его редким трезвым дням. Он ловил каждое слово, которое Павел произносил спокойно. Но каждый раз надежда разбивалась о стену молчания или взрыв ярости.

Когда Павлу было тридцать шесть лет, на заводе случилась беда. Козловой кран переносил стопку железобетонных плит перекрытия. Павел в тот момент шёл по цеху мимо - спешил к другому станку, - и тросы не выдержали. Многотонные плиты рухнули вниз. Он даже не успел вскрикнуть. Товарищи вытащили его из-под обломков, но травмы оказались слишком тяжелыми. Он умер по дороге в больницу, не приходя в сознание.

Давиду тогда только исполнилось семь.

Он стоял на похоронах, смотрел на чёрный гроб, на лицо отца - непривычно спокойное, почти красивое - и не чувствовал ничего. Ни слез, ни боли. Только странное, пугающее облегчение. Мать плакала, и в её рыданиях слышалась не столько любовь к покойному, сколько усталость от долгих лет страха.

Давид сжимал её руку и молчал. Он знал: теперь никто не будет бить мать. Никто не будет орать по ночам. Никто не будет швырять посуду и ломать мебель. Дом станет тише. Но внутри, где-то глубоко, осталась пустота. Не та, что приходит после потери близкого, а другая - от осознания, что ничего по-настоящему близкого и не было. Он потерял не отца, которого любил, а ту призрачную надежду, что когда-нибудь всё наладится. Что Павел вернётся домой трезвым, положит большую ладонь на голову и скажет: 'Сынок, я здесь'.Этого не случилось. И теперь уже не случится никогда.

Мать пыталась скрыть свою радость, но иногда Давид ловил её улыбку, обращённую в никуда, и понимал: она тоже освободилась. Они оба освободились. И оба остались с пустотой, которую нечем было заполнить.

В ту ночь Давид лежал без сна и думал о том, что тяжелое детство не просто калечит - оно закаляет. Оно учит не ждать пощады, не надеяться на чудо, не верить в доброту, которой нет. Оно выковывает внутри холодный, твёрдый стержень, который не сломать ни горем, ни болью. И когда он вырастет, никто, никогда и ничем не сможет пробить его броню. Он станет сильным, расчётливым, неуязвимым. Он выживет. Он не будет пить. Он не будет поднимать руку на тех, кто слабее. Но и сердце его, выжженное детскими слезами, уже никогда не оттает до конца.

Он заснул под утро, и ему впервые за долгое время ничего не снилось. Только чернота. Такая же, как в душе.

## Глава 2. Мать


Анна Михайловна была из тех женщин, про которых говорят: 'вся в детях'. Маленькая, хрупкая, с тонкими запястьями и огромными серыми глазами, в которых всегда таилась тревога, она казалась неподходящей для той тяжелой жизни, которую вела. Её руки, вечно пахнущие мелом и школьными тетрадями, умели быть мягкими, когда она гладила Давида по голове, и цепкими, когда она застирывала кровь с разбитой губы после очередного приступа отцовской ярости.

Давид был центром её вселенной, единственным светлым пятном в серой, выжженной жизни. Ради него она терпела побои, унижения, вечный страх. Ради него каждое утро вставала затемно, чтобы успеть приготовить завтрак, погладить ему рубашку в школу, собрать с собой бутерброды - пусть скудные, с одним кусочком хлеба и тонким слоем масла, но сделанные с такой любовью, что Давид, даже когда огрызался на весь мир, никогда не смел бросить их в мусорку.

Она работала учительницей младших классов в соседней школе. Зарплата была мизерной, но Анна Михайловна не жаловалась. Она считала, что учить детей - это не просто работа, а призвание. Её ученики, даже самые отъявленные хулиганы, любили её за редкое терпение и умение увидеть в каждом что-то хорошее. Давид иногда заходил в её класс после уроков и видел, как мать поправляет волосы взлохмаченному мальчишке или терпеливо объясняет девочке, как писать букву 'а'. В эти минуты она казалась ему небожительницей, спустившейся в этот грязный мир.

После школы она бежала на вторую работу - уборщицей в вечернюю смену в том же здании. Возвращалась домой за полночь, валилась с ног от усталости, но никогда не забывала поцеловать Давида в лоб, проверить, сделаны ли уроки, и подложить ему под голову чистую наволочку, которую стирала по ночам.

Она приносила домой книги из школьной библиотеки и читала ему по вечерам. Гоголя, Пушкина, Лермонтова, сказки народов мира. Давид слушал, затаив дыхание, и представлял, как где-то далеко-далеко есть другие миры - прекрасные, справедливые, где добро всегда побеждает зло, а рыцари спасают прекрасных дам. Мать читала не спеша, с выражением, иногда останавливалась, чтобы объяснить непонятное слово, и голос её, тихий и усталый, вдруг наполнялся такой теплотой, что в комнате, казалось, становилось светлее. - Мам, а у нас будет по-другому? - спрашивал он иногда, закрывая книгу и глядя на потолок, где трещина напоминала карту далёкой страны. - Обязательно, сынок, - отвечала она, гладя его по голове. Её пальцы пахли мелом, стиральным порошком и немного - лекарствами, которые она пила от сердца. - Ты вырастешь, и всё будет по-другому. Ты будешь хорошим человеком, я знаю. - А ты? - А я буду радоваться за тебя.

Она учила его доброте на собственном примере. Подкармливала бездомных кошек во дворе, хотя самим есть было нечего. Делилась последним куском хлеба с соседской бабушкой, у которой пенсии не хватало на лекарства. Никогда не повышала голоса на детей в школе, даже самых отпетых хулиганов, и те платили ей странной, неловкой преданностью. - Злом зло не победишь, Давид, - говорила она. - Только добром. Запомни это.

Он запомнил. Но в душе росло и другое - понимание, что добром можно ответить только на добро. А на зло нужно отвечать силой. Иначе зло сожрет тебя и не подавится. Он видел, как мать плачет по ночам, прижимая подушку к лицу, чтобы он не слышал. Видел синяки на её руках, которые она прятала под длинными рукавами. Видел, как она боится каждого шага отца, каждого его вздоха, каждого звонка с работы.

И в нём росла не просто злость - росла ярость. Тихая, холодная, неистребимая. Он поклялся себе, что, когда вырастет, никто никогда не посмеет поднять руку на его женщину. Никто не посмеет унижать слабого. И если для этого потребуется сила, он станет сильным. Если потребуется жестокость - он станет жестоким. Но мать больше не будет плакать.

После смерти отца Анна Михайловна словно ожила. Страх, годами сжимавший её сердце ледяными пальцами, вдруг отпустил. Она стала чаще улыбаться, даже смеяться иногда. Давид слышал, как она поёт на кухне, готовя ужин, - тихо, неуверенно, но с такой надеждой, что у него самого перехватывало дыхание.

Она надрывалась на двух работах, но теперь это была не каторга, а необходимость. Она верила, что у них с Давидом есть будущее. Что он выучится, станет инженером, построит дом. И она будет рядом - тихая, седая, но счастливая.

По вечерам, когда мать приходила уставшая, они сидели на кухне и пили чай с сушками. Анна Михайловна рассказывала о школе, о смешных случаях на уроках, о том, как Вовка из 3-го 'Б' опять запустил бумажным самолётиком в учительницу. Давид слушал, и на душе становилось легко.

Иногда она засыпала прямо за столом, уронив голову на сложенные руки. Давид укрывал её пледом, выключал свет и долго стоял в дверях, глядя на то, как она спит - беззащитная, маленькая, вся в его будущих мечтах. - Я всё сделаю, мама, - шептал он. - Всё. Он рос, впитывая её тихую жертвенность, её веру в него, её надежду на лучшее. И каждый день копил в себе силу - чтобы однажды стать тем, кто сможет её защитить. По-настоящему. Навсегда. Но годы шли, и Давид всё чаще замечал, что мать не становится моложе. Седина пробивалась в её волосах всё гуще, морщины вокруг глаз становились глубже, а руки дрожали всё сильнее. Сердце, изношенное годами страха и непосильного труда, напоминало о себе всё чаще. Она прятала таблетки в шкафчик, чтобы Давид не видел, но он находил пустые упаковки и молча выбрасывал их, стискивая зубы. - Мам, давай ты бросишь вторую работу, - просил он уже в старших классах. - Не могу, сынок. Тебе учиться надо. Форма, книги, обеды. Всё деньги. - Я сам заработаю. - Ты учись, - строго говорила она. - Это твоё главное дело. А я пока могу. Давид вставал по утрам, смотрел на её портрет на стене (единственную фотографию, где она улыбалась настоящей, а не вымученной улыбкой) и обещал себе, что сделает всё, чтобы её вера в него не была напрасной. И где-то глубоко, в самом сердце, теплился уголёк её доброты. Тот самый, который она пыталась зажечь в нём все эти годы. И он, вопреки его холодной броне, иногда всё ещё давал о себе знать.

## Глава 3. Кость


Это случилось через несколько месяцев после похорон отца. Давиду было семь, и он уже привык к тому, что они с матерью остались вдвоем. Вечерами, когда она задерживалась на работе, он сидел у окна и смотрел на двор, где другие дети играли с отцами. У него отца не было. Был только страх, который умер вместе с папой, и пустота, которую нечем было заполнить.

Мать возвращалась с работы поздно. Зимой темнеет рано, фонари на окраине горели через один, и идти приходилось быстро, оглядываясь. В тот вечер, на углу возле мусорных баков, она услышала жалобный скулеж.

Маленький комочек, дрожащий от холода, прижимался к ржавой трубе. Щенок был тощим, грязным, но глаза огромные, карие смотрели с такой надеждой, что Анна Михайловна не смогла пройти мимо.

Ты чей? спросила она, присаживаясь на корточки.

Щенок лизнул ей руку и заскулил громче.

Замерз совсем, она вздохнула. Эх, пропадешь ведь тут.

И сунула щенка за пазуху.

Дома Давид сначала не поверил глазам. Мать развернула платок, и оттуда высунулась мокрая мордочка с розовым языком. Щенок огляделся, тявкнул и, ковыляя, направился прямо к Давиду.

Это тебе, сынок, сказала мать устало. Чтобы друг был. А то мы с тобой всё вдвоем, да вдвоем.

Щенок был необычного окраса молочно-бежевый, с легкой желтизной, точь-в-точь старая кость, которую долго держали в молоке. Давид взял его на руки и сразу понял: вот оно, счастье.

Назову его Кость, сказал он. Потому что он цвета кости.

Хорошее имя, улыбнулась мать. Только кормить его надо. А нам самим есть нечего.

Я буду делиться, твердо сказал Давид. Он маленький, ему много не надо.

Так в их доме появился Кость.

С первых дней пес привязался к Давиду невероятно. Спал с ним в обнимку, ходил хвостиком, скулил под дверью, когда тот уходил в школу. Мать ворчала для порядка, но сама подкармливала щенка, тайком от себя самой, из скудных запасов.

Кость рос быстро. Уже через месяц это был крепкий щенок с умными глазами и не по годам серьезным взглядом. Он понимал людей без слов и чувствовал настроение. Когда Давид возвращался из школы расстроенный или побитый, Кость первым подбегал, лизал руки, смотрел с такой преданностью, что любая обида отступала.

Ты мой защитник, шептал Давид, обнимая пса. Самый лучший.

Кость вилял хвостом и тихо поскуливал, словно обещая: я всегда буду рядом.

## Глава 4. Улица


Школа для Давида была не местом знаний, а полем боя. После смерти отца он стал мишенью. Шпана из соседних дворов чуяла слабого: безотцовщина, мать вечно на работе, заступиться некому.

Двор, где они жили, был типичным для ростовских окраин: пятиэтажные хрущевки с облупившейся краской, фасады в потеках ржавчины от водосточных труб, балконы, заваленные старым хламом. Скамейки возле подъездов, краска на которых облупилась до неузнаваемости, песочницы с грязным, перемешанным с окурками песком, и тополя, которым давно пора было спилить верхушки они тянулись к небу кривыми узловатыми ветвями, словно просили пощады.

Летом здесь пахло жареными семечками, дешевым одеколоном из распахнутых окон и бензином от редких машин. Бабушки сидели на лавочках с утра до вечера, лузгали семечки, обсуждали соседей и погоду. Мужики в майках-алкоголичках курили Приму у гаражей, изредка перебрасываясь хриплыми фразами. Дети носились по двору с велосипедами и самодельными рогатками, поднимая тучи пыли.

Зимой всё преображалось, но становилось еще тоскливее. Снег лежал серыми, перемешанными с солью и песком сугробами, деревья стояли голые и черные, как скелеты. Из окон тянуло запахом щей и жареной картошки, а по вечерам зажигались редкие фонари, отбрасывающие длинные тени на обледенелые тротуары.

Особенно тоскливо было в межсезонье поздней осенью, когда небо давило свинцовой тяжестью и мелкий противный дождь моросил сутками напролет, превращая дворы в серое месиво из грязи и мокрых листьев. Давид любил такие дни: хулиганы прятались по подъездам, грелись в тепле, и можно было спокойно дойти до дома, не оглядываясь.

Весна была опасной. С первым теплом на улицы выползали все: пацаны с соседних районов, мелкая шпана, старшаки, которые искали, кого бы построить. Отнимали шапки, портфели, мелочь, которую мать оставляла на завтраки. Били просто так для острастки, для поддержания репутации.

Давид терпел два года. Копил злость, как батарейка копит заряд. Возвращался домой с разбитой губой, в грязной одежде, молчал, отворачивался к стене. Мать спрашивала он отмалчивался. Не хотел, чтобы она плакала.

Кость всё понимал. Каждый раз, когда Давид приходил побитый, пес обнюхивал его, скулил, лизал ссадины и смотрел в глаза с таким выражением, будто спрашивал: Ну когда мы им покажем? Когда ты разрешишь?.

Давид гладил его по голове и шептал:

Рано, Кость. Рано. Мы еще не умеем. Но научимся.

Однажды, в девять лет, его загнали в угол у старых гаражей. Место было гиблое: ржавые железные коробки, битое стекло под ногами, запах бензина, мазута и кошачьей мочи. Вокруг ни души, только ветер гонял пустые пачки из-под сигарет.

Их было четверо. Старше, наглые, с папиросами в зубах. Главный, Колян из сорок пятой школы, коренастый, с бычьей шеей и щербатым ртом, лыбился, предвкушая легкую добычу. Рядом переминались с ноги на ногу трое его прихлебателей белобрысый тощий Леха, прыщавый Витька и молчаливый увалень по кличке Гроб.

Снимай кеды, лох, процедил Колян, сплевывая сквозь зубы. Мамка новые купит.

Давид посмотрел на свои кеды. Единственная более-менее приличная вещь, купленная матерью на последние, с трудом собранные копейки. Посмотрел на Коляна. И вдруг понял отчетливо, ясно, как в бреду: если сейчас прогнется сломается навсегда. Перестанет быть собой. Превратится в тряпку, которую будут вытирать ноги до самой старости.

Иди ты, сказал он тихо, но твердо.

Чего? Колян не поверил ушам, даже папироса выпала изо рта.

Иди ты, повторил Давид громче, чувствуя, как внутри разгорается холодное пламя. Вместе с кедами. И дружков своих забери.

На секунду повисла тишина. Даже ветер стих, словно наблюдая.

Ах ты щенок... Колян двинулся вперед, замахиваясь.

Драка была короткой и злой. Давид не умел драться по-настоящему только махать кулаками, как учила улица. Но злости в нем было на четверых. Он бил куда попало, орал, кусался, царапался, как дикий зверь. Ему разбили губу соленая кровь потекла в рот, подбили глаз, от удара в скулу в глазах потемнело. Но одного он умудрился свалить с ног, въехав головой в живот, а Коляну, когда тот наклонился, вцепился зубами в ухо не по-детски, по-звериному, до хруста.

Колян заорал благим матом, пытаясь оторвать его, но Давид висел мертвой хваткой. Витька пинал его по ребрам, Леха бил ногой в спину, но Давид не отпускал. Он уже ничего не соображал только сжимал челюсти и рычал сквозь зубы.

И тут из-за гаражей вылетела молочная молния.

Кость.

Он мчался, как пуля, с рычанием, от которого кровь стыла в жилах. Глаза горели бешенством, шерсть на загривке встала дыбом, клыки обнажились. Он готов был прыгнуть, разорвать, уничтожить всех, кто посмел тронуть его хозяина.

Кость, фас! выдохнул Давид, отпуская окровавленное ухо Коляна.

Пес взвился в воздух, целясь в горло обидчику...

И в этот момент сильная рука перехватила его на лету.

Тихо, раздался спокойный, властный голос. Тихо, малыш. Свои.

Кость замер. Он дернулся, попытался вырваться, но рука держала крепко, но не больно. Пес зарычал, но вдруг... успокоился. Опустился на землю, сел и поднял голову на человека, который его остановил. В его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

Давид поднял голову и увидел его. Невысокий, жилистый, с седыми висками и руками, которые двигались с какой-то пугающей, гипнотической плавностью. Он стоял, положив ладонь на голову Костя, и пес не рычал, не скалился только смотрел преданно и тихо повиливал хвостом.

Хулиганы замерли, глядя на странного человека. Он даже не смотрел на них только на пса. Потом поднял глаза, и взгляд этот был спокойный, даже ласковый, но от него почему-то хотелось провалиться сквозь землю.

Хороший пес, сказал он негромко. Верный. Такой за хозяина жизнь отдаст. А вы, он перевел взгляд на Коляна и его шайку, а ну, брысь.

Сказано это было тихо, буднично, без угрозы. Но четверка исчезла за гаражами быстрее, чем тараканы от света. Только пятки засверкали.

Давид остался стоять, разбитый, окровавленный, но не сломленный. Смотрел на незнакомца и не мог понять, что происходит. Кость сидел рядом с ним, как ни в чем не бывало, и даже хвостом вилял этому чужому человеку.

Здорово ты его, кивнул мужчина на ухо Коляна, которое Давид всё еще сжимал в кулаке, сам не заметив, что оторвал. Давид разжал пальцы, кусок плоти шлепнулся в пыль.

Он первый начал, выдохнул Давид, вытирая кровь с разбитой губы.

Верю, усмехнулся мужчина. Не ври только. Сам таким был. Он присел на корточки, погладил Костя, который тут же подставил голову. Слышь, боец. Ты зачем пса натравить хотел? Он же за тебя пошел бы. И порвал бы кого-нибудь. А потом бы его усыпили. Понимаешь?

Давид молчал, сопел разбитым носом.

Дерзкий ты, продолжал мужчина. Это хорошо. Но тупой. Тебе сколько раз еще вломят, пока поймешь, что злость без техники просто сопли? Хочешь научиться драться по-настоящему?

Хочу, выдохнул Давид, не раздумывая.

Меня Семен Аркадьевич зовут. Есть у меня подвал на окраине. Борьба, ушу-саньда. Приходи, если жить надоело по-дурацки. Он протянул мятый листок с адресом. Вечером, в семь. И пса приводи. Посмотрю, что за зверь.

Он встал, еще раз погладил Костя, усмехнулся чему-то своему и пошел прочь, не оборачиваясь.

Давид смотрел на листок, и внутри что-то шевелилось. Что-то похожее на надежду. Кость лизнул его руку и тихо взвизгнул.

Ты чего это, а? спросил Давид у пса. Ты чего к нему пошел? Ты ж никого, кроме меня и мамы, не признаешь.

Кость вильнул хвостом и посмотрел в ту сторону, куда ушел незнакомец.

Ладно, Давид спрятал листок в карман. Пойдем домой. Мать опять реветь будет.

Они пошли через дворы, обходя лужи и битое стекло. Кость бежал рядом, прихрамывая в драке ему тоже досталось, кто-то пнул под ребра. Но настроение у пса было отличное: он то и дело поглядывал на хозяина и довольно пофыркивал.

Чего радуешься? бурчал Давид, ощупывая распухающую скулу. Морду мне разбили, кеды порвали, теперь мать расстраивать...

Кость тявкнул и вильнул хвостом.

Думаешь, поможет? спросил Давид, вытаскивая листок с адресом. Этот дядька?

Пес залаял громко, утвердительно.

Ладно, вздохнул Давид. Пойдем. Может, и правда научимся. Чтобы больше никогда... никогда...

Он не договорил, но Кость понял. Остановился, ткнулся носом в колено, посмотрел в глаза.

Я знаю, тихо сказал Давид. Ты со мной. Мы справимся.

Вечернее солнце золотило верхушки тополей, и где-то далеко, за гаражами и пятиэтажками, начиналась другая жизнь. Та, в которой у девятилетнего пацана и его пса молочного цвета появится шанс стать сильнее. Настоящий шанс.

Часть 2. Первый учитель

## Глава 5. Подвал


Секция находилась в подвале ДК Красный Октябрь. Давид спускался по обледенелым ступенькам, Кость бежал рядом, принюхиваясь. За железной дверью, обитой дерматином, слышались глухие удары, тяжелое дыхание, редкие выкрики.

Внутри оказалось неожиданно уютно. Несмотря на подвальное помещение, здесь было чисто, тепло и даже как-то по-домашнему. Стены увешаны плакатами с изображениями восточных мастеров в странных позах, в углу старое трюмо с треснутым зеркалом, на подоконниках цветы в обрезанных пластиковых бутылках. Пахло потом, кожей и мятным чаем этот запах Давид запомнил на всю жизнь.

В центре зала борцовский ковер, залатанный в десятке мест, но чистый. Вдоль стен тяжелые гантели, гири разного калибра, боксерские груши две старые, в синей изоленте, и одна новенькая, кожаная. На скамейках сидели пацаны разного возраста от таких же девятилеток до здоровых лбов лет шестнадцати. Все в спортивных штанах и майках-алкоголичках, сосредоточенные, молчаливые.

Кость настороженно огляделся, но когда Семен Аркадьевич вышел из подсобки, пес шагнул к нему, виляя хвостом.

А ты умный, усмехнулся тренер, почесывая пса за ухом. Чуешь хозяина? Он посмотрел на Давида. Раздевайся, вон там скамейка. А пёс пусть в углу сидит, не мешает.

Кость послушно улегся у стены, положив морду на лапы, и следил за тренировкой внимательными глазами.

Тренировка была адской. Сначала разминка бег на месте, выпады, махи ногами, отжимания, пресс. Давид думал, что умрет к середине, но Семен Аркадьевич подгонял: Еще! Еще! Терпи! Через боль к силе!. Потом началась растяжка упражнения, от которых мышцы, казалось, рвались на части. Давид скрипел зубами, но делал, стараясь не уступать старшим.

Кость вскакивал, когда Давиду было особенно больно, подбегал, тыкался носом, но Семен Аркадьевич цыкал, и пес возвращался на место.

Особенно запомнилась отработка ударов. Семен Аркадьевич показывал медленно, почти в замедленной съемке, объясняя каждый нюанс:

Смотри: удар идет не от плеча, а от бедра. Вкладываешь весь корпус, поворачиваешь стопу и тогда сила идет через все тело. Понял? Давай, пробуй.

Давид пробовал. Снова и снова, пока кулаки не начали кровоточить, а мышцы не забились судорогой. Кость, глядя на это, вдруг встал на задние лапы и попытался повторить движение передними. Все вокруг засмеялись.

Вот это ученик! хохотал Семен Аркадьевич. Давай, Кость, тренируйся. Из тебя боец вырастет.

С тех пор пес регулярно пытался подражать хозяину делал стойки, прыгал, даже рычал в такт ударам. Это стало их маленьким ритуалом.

Хорошо, сказал наконец Семен Аркадьевич. Есть база. Будешь заниматься вырастешь в сильного бойца. А сейчас в душ и чай.

Чай пили из большого закопченного чайника, разливали в алюминиевые кружки. Пахло мятой и смородиновым листом Семен Аркадьевич сам собирал травы летом, сушил, заваривал по особому рецепту. Кость получил миску воды и кусок хлеба, который тренер специально припас.

Ты, Давид, запомни, говорил тренер, глядя на него поверх кружки. Сила это не когда ты можешь убить. Сила это когда ты можешь НЕ убить, но тебя боятся тронуть. Понимаешь разницу?

Понимаю, кивал Давид.

Тренировки это только половина дела. Вторая половина голова. Ты должен учиться контролировать свои эмоции. Злость, страх, отчаяние всё это можно превратить в энергию. Но нельзя позволить им управлять тобой. Понял?

Понял.

Тогда иди домой. Завтра в это же время. И пса приводи он у тебя особенный.

Давид бежал по темным улицам, Кость несся рядом, и в груди разгоралось тепло. Впервые в жизни у него было дело. Впервые кто-то поверил в него. Впервые он почувствовал себя нужным.

## Глава 6. Наставник


Семен Аркадьевич оказался человеком удивительной судьбы. В молодости он занимался самбо, потом увлекся восточными единоборствами, ездил в Среднюю Азию, учился у местных мастеров, даже в Китае побывал по тем временам немыслимая роскошь. Вернулся с кучей знаний, сломанным носом и философией, которую теперь вдалбливал в головы пацанов из ростовских окраин.

В каждом ударе должна быть мысль, говорил он, поправляя стойку Давида. Просто махать руками может любой дурак. А ты должен чувствовать противника, читать его, предугадывать на шаг вперед. Это и есть настоящее мастерство.

Он рассказывал о цигун системе дыхательных упражнений, накапливающих энергию. О медитации, позволяющей очистить разум. О дао пути воина, который не сворачивает с выбранной дороги.

Давид впитывал каждое слово. Ему казалось, что тренер говорит не просто о борьбе, а о жизни вообще. О том, как быть человеком. О чести. О том, что мужчина должен отвечать за тех, кто слабее. Что справедливость это не когда тебе хорошо, а когда в мире есть порядок.

Ты можешь быть бедным, Давид, говорил Семен Аркадьевич, но ты никогда не должен быть нищим духом. Духовная нищета вот главная беда. От нее все беды: пьянство, предательство, жестокость. Держись за свой дух, малой. Это единственное, что у тебя никто не отнимет.

Давид запомнил. На всю жизнь.

Кость тоже полюбил тренера. Каждую тренировку он первым делом подбегал к Семену Аркадьевичу, получал порцию ласки и кусочек чего-нибудь вкусного, а потом укладывался в углу и внимательно наблюдал за занятиями. Иногда, когда кто-то из пацанов ленился или делал ошибку, Кость подходил и тыкался носом, словно подбадривая.

Умный пес, качал головой тренер. Чует людей. Такой не подведет.

С годами тренировки становились жестче, сложнее. Семен Аркадьевич учил не только ударной технике, но и борьбе в партере, болевым приемам, работе с оружием. Постепенно Давид становился тем, кого называют опасный противник, не по злости, а по умению.

Ты талантливый, признал как-то тренер. Очень талантливый. Таких, как ты, мало. Но талант без труда пустое. Работай, и станешь великим.

Давид работал. Каждый день, каждую свободную минуту. Даже когда сил не оставалось, он заставлял себя делать хоть что-то отжиматься, качать пресс, отрабатывать удары по воображаемому противнику. Кость был рядом, иногда пытался повторять, иногда просто лежал и смотрел с обожанием.

Мать смотрела на это с тревогой и гордостью одновременно.

Ты стал другим, сынок, говорила она. Сильным.

Я буду сильным, мама. Чтобы защитить тебя. Чтобы никто никогда не посмел тебя обидеть.

Она плакала, обнимая его, и в этих слезах была вся ее измученная, но не сломленная душа. Кость подходил, совал морду в их объятия, и они смеялись сквозь слезы.

## Глава 6а. Путь к мастерству


Тренировки в подвале стали ритуалом. Давид приходил первым, Кость следом. Пёс уже знал, где его место, и терпеливо ждал, пока хозяин проходит круг почёта растяжку, отработку ударов, работу с мешками.

Семен Аркадьевич заметил в нём особую жилку. Не просто упорство, а ту самую воинскую кость, как он называл, способность чувствовать противника, предугадывать его движения.

Ты, Давид, не просто бьёшь, говорил тренер, поправляя ему стойку. Ты мыслишь. Это редкий дар. Развивай.

Спарринги проходили по субботам. Сначала Давида ставили с теми, кто был слабее, потом с равными, а через полгода он уже выходил против самых сильных. В зале пахло потом, вольным духом и мазью для суставов. Кость, приученный не мешать, сидел в углу, положив голову на лапы, и лишь иногда, когда Давид пропускал удар, тихо поскуливал.

Однажды Семен Аркадьевич объявил:

Через месяц чемпионат города. Участвуют все районы. Я подал заявку на тебя.

Давид сглотнул:

Я готов?

Узнаешь, когда выйдешь на татами. А сейчас работа.

Последний месяц перед соревнованиями был самым тяжёлым. Они отрабатывали связки, тактические приёмы, дыхание. Тренер гонял его до изнеможения, но не давал падать духом.

У тебя техника лучше, чем у многих взрослых, говорил он. Но главное голова. Не теряй её.

В день чемпионата Давид стоял за кулисами и смотрел, как на татами выходят соперники крепкие, уверенные парни из спортивных школ. Кость, вопреки запрету, проскользнул в зал и устроился у ног Семена Аркадьевича, который сидел в первом ряду.

Первый бой. Давид вышел на татами, услышал свист и крики зрителей. Противник рыжий парень, выше на полголовы. Первые секунды притирка. Давид ловил ритм, чувствовал, как тот перемещается. Первый удар блок, второй уклон, третий контратака. Зал ахнул, когда Давид провёл подсечку и уложил соперника на лопатки.

Иппон! судья поднял руку.

Дальше бои шли один за другим. Давид работал как механизм, в котором мысль и тело слились воедино. В полуфинале ему сломали палец он замотал его пластырем и продолжил. В финале встретился с действующим чемпионом здоровенным парнем, которому прочили место в сборной.

Семен Аркадьевич сжал кулаки, Кость тихо зарычал. Давид смотрел в глаза сопернику и вдруг улыбнулся. Тот опешил, и секунда замешательства стала решающей. Давид ушёл в нырк, зацепил ногу, подбил корпус и чемпион рухнул на татами.

Тишина, а потом взрыв аплодисментов. Давид стоял, тяжело дыша, и не верил своим ушам.

Первое место, городской чемпионат! объявил судья.

Семен Аркадьевич выбежал на татами, обнял его. Кость, забыв обо всём, прыгнул следом, сбил их с ног, и все трое оказались на матах тренер, ученик и пёс.

Кандидат в мастера спорта! кричал Семен Аркадьевич, тряся Давида за плечи. Понимаешь? КМС!

Давид не мог говорить. Он смотрел на тренера, на Костя, на улыбающегося судью, и чувствовал, как слёзы счастья смешиваются с потом. Где-то там, на трибуне, мать вытирала глаза платком. Она пришла тайком, чтобы не сглазить, и теперь стояла и хлопала громче всех.

Домой они шли уже ночью. Кость носился вокруг, заливисто лая, будто сам выиграл чемпионат. Давид нёс грамоту и новенький значок КМС. Семен Аркадьевич шёл рядом, молчал, но улыбка не сходила с его лица.

Учитель, спросил Давид, а что дальше?

Дальше? Семен Аркадьевич посмотрел на звёзды. Дальше будет только интереснее.

Часть 3. Отрочество

## Глава 7. Друзья


К пятнадцати годам у Давида появилась своя компания. Не шпана, с которой он дрался когда-то, а настоящие друзья, проверенные общим делом, общими тренировками, общими шишками и синяками.

Колян тот самый, с которым они когда-то дрались у гаражей. Судьба свела их снова, теперь уже в зале Семена Аркадьевича. Колян пришел заниматься после того, как его старшего брата посадили за кражу, и мать, отчаявшись, привела младшего в спорт, чтобы оторвать от улицы. Они с Давидом долго косились друг на друга, но однажды в спарринге Колян, пропустив удар, вдруг улыбнулся разбитыми губами и сказал:

Сильно бьешь, Коваль. Уважаю.

С тех пор подружились. Колян был простым, беззлобным, преданным до конца. Мог поделиться последним, пойти в огонь и в воду, не задумываясь. Единственный недостаток вечно влипал в истории, потому что думал не головой, а сердцем.

Тоха парень с золотыми руками. Тощий, веснушчатый, вечно испачканный машинным маслом, он мог починить всё что угодно от утюга до мотоцикла. В секцию пришел не столько драться, сколько прятаться от отчима, который пил и буянил. Семен Аркадьевич разрешил ему заниматься бесплатно, а Тоха в благодарность отремонтировал всё, что ломалось в подвале, и еще сделал пару тренажеров собственной конструкции.

Серега душа компании, балагур и весельчак. Высокий, нескладный, вечно с взлохмаченными волосами и хитрой улыбкой. Он мог рассмешить кого угодно, даже в самой тяжелой ситуации, и это умение спасало их не раз. За веселой внешностью скрывался острый ум и верное сердце Серега никогда не предавал, никогда не бросал в беде.

Кость быстро стал всеобщим любимцем. Он встречал каждого у входа, обнюхивал, вилял хвостом, разрешал себя гладить. Колян таскал ему куски хлеба из дома, Тоха смастерил специальную миску на подставке, а Серега придумывал псу разные клички Костик, Костян, Костя-бро.

С таким псом и враги не страшны, говорил Серега. Он у тебя как танк, только пушистый.

Вместе они были силой. На тренировках подстраховывали друг друга, после ходили на речку, сидели у костра, болтали о жизни. Кость носился по берегу, пугая чаек, приносил палки, купался и отряхивался, обдавая всех брызгами.

У каждого была своя беда, своя боль, но вместе эти боли складывались в общую силу.

Знаете, пацаны, сказал как-то Колян, глядя на закат над Доном. А ведь мы как братья. Роднее друг друга у нас никого нет.

Правда, кивнул Тоха. Родня по крови не выбирается. А мы сами выбрали.

Значит, будем друг за друга горой, подвел итог Давид. Всегда.

Они пожали руки, и этот негласный договор стал законом на долгие годы. Кость, как будто понимая, положил голову на колени Давиду и согласно вздохнул.

## Глава 7а. Штаб у реки


Лето в тот год стояло жаркое, даже для Ростова. Воздух над Доном дрожал, и вода казалась парным молоком. Давиду шёл одиннадцатый год, и его мир расширился до размеров старого склада на берегу.

Склад обнаружили случайно. Гуляя с Коляном и Тохой вдоль железнодорожной ветки, они наткнулись на полуразрушенное здание из красного кирпича, поросшее диким виноградом. Окна были выбиты, дверь висела на одной петле, но внутри оказалось сухо и просторно. Среди битого стекла и ржавых бочек нашлось даже подобие комнаты закуток с уцелевшим столом и двумя ящиками вместо стульев.

Наш штаб, торжественно объявил Колян, водружая на стол найденную гильзу. Никто про него не знает, кроме нас.

И Костя, добавил Давид, кивая на пса, который уже обнюхивал углы.

Кость одобрительно чихнул и устроился у порога, принимая на себя обязанности сторожа.

Так началась их штабная жизнь. Каждый день после тренировок или школы они сбегали к реке. Тоха приносил старые журналы с чертежами самодельных ракет, Колян хлеб, нарезанный толстыми ломтями, и банку тушёнки, которую тайком выменял у соседки. Давид отвечал за костёр и за то, чтобы Кость не скучал.

Смотрите, сказал Тоха однажды, разворачивая мятый лист. Тут написано, как из подручных материалов сделать лодку.

Мы не поплывём, усомнился Колян. Потонем.

А я и не говорю, что поплывём. Просто интересно.

Давид разложил на столе найденные неподалёку доски. Кость принёс в зубах палку, принял её за стройматериал и гордо положил к ногам хозяина.

Видишь, даже Кость помогает. Будем строить.

Строительство лодки растянулось на всё лето. Получилось нечто среднее между плотом и корытом, но, когда спустили на воду, конструкция продержалась целых пять минут, прежде чем развалиться. Колян, успевший запрыгнуть внутрь, вынырнул с криком:

Я был капитаном! Тоха, ты обещал, что поплывёт!

Я обещал, что будет интересно, парировал Тоха, отряхиваясь.

Давид хохотал так, что Кость принялся лаять и кружить вокруг них, принимая веселье хозяина за приглашение к игре.

Вечерами они сидели у костра, жарили картошку в углях и делились мечтами. Колян хотел стать лётчиком, Тоха изобретателем, а Давид Давид хотел, чтобы мама никогда не боялась. Чтобы Кость всегда был рядом. Чтобы эти вечера у костра не кончались.

Однажды, когда закат окрасил реку в золото, Кость вдруг насторожился и зарычал. Из кустов вышли трое старших пацанов из соседнего района те самые, с которыми Давид когда-то дрался у гаражей. Теперь они смотрели на штаб с плохо скрытой завистью.

Ничего себе берлогу отхватили, процедил главарь.

Давид встал, чувствуя, как рядом напрягся Колян, а Тоха спрятал за спину чертёж. Кость встал рядом, шерсть дыбом.

Наша берлога, спокойно сказал Давид. Мы её нашли и обустроили.

А мы хотим здесь собираться, нагло заявил старший.

Не выйдет.

Кость шагнул вперёд, и пацаны попятились. Давид знал: драться ему не хочется, но и отступать нельзя.

Слушайте, сказал он, неожиданно для самого себя. Мы тут лодку строим, потом мастерим что-то. Если хотите, приходите по-хорошему. Вместе интереснее. А если по-плохому то у нас и пёс, и друзья.

Наступила тишина. Главарь переглянулся со своими, потом сплюнул:

Ладно, Коваль. В другой раз зайдём. По-хорошему.

Они ушли, и Колян выдохнул с облегчением:

Ты чего их звать? Ещё разнесут всё.

Не разнесут, уверенно сказал Давид. Когда с ними по-человечески, они и сами не враги.

Тоха покачал головой, но спорить не стал. Кость снова улёгся у порога, и костёр догорал, рассыпая искры в тёмное небо.

## Глава 8. Россия


Лето в Ростове было особенным. Знойным, душным, с запахом акаций и прогретого асфальта. Дон в такую пору манил прохладой, и они часто ходили на реку купаться, ловить бычков, загорать до черноты.

Давид любил эти дни. Любил просыпаться с рассветом, когда солнце только начинает припекать, а воздух еще свеж и прозрачен. Любил запах скошенной травы, стрекот кузнечиков, ленивое течение реки. В такие моменты мир казался добрым и правильным, а все беды временными и преодолимыми.

Ах, это русское лето! Когда воздух дрожит от зноя, когда тополиный пух летит белым снегом, когда вечером вся улица высыпает на скамейки семечки лузгать, разговоры разговаривать, на прохожих поглядывать. Когда пахнет жареной картошкой из открытых окон, когда девчонки в легких платьицах проходят мимо, стреляя глазками, и сердце заходится от непонятного томления.

Но была у Давида и другая любовь зима. Ростовская зима редко бывала снежной, но те дни, когда выпадал настоящий снег, запоминались надолго. Всё преображалось: серые улицы становились белыми, чистыми, притихшими. Деревья надевали пушистые шубы, провода обледеневали, превращаясь в стеклянные струны, и ветер пел в них свою тоскливую песню.

Особенно хорош был город в сумерках, когда зажигались фонари и снег под ними искрился миллионами алмазных крошек. Давид любил бродить по таким улицам, слушать хруст снега под ногами, смотреть на редких прохожих, спешащих по своим делам. Кость бежал рядом, проваливаясь в сугробы, и радостно фыркал, ловя снежинки ртом.

А окраины... Окраины были особой вселенной. Здесь время словно остановилось: те же хрущевки с облупившейся краской, те же гаражи-ракушки, те же бабушки на лавочках, те же алкаши у ларьков. Здесь пахло бедностью и безысходностью, но здесь же жило и что-то настоящее, неистребимое люди, которые не сдавались, которые тянули лямку изо дня в день, растили детей, верили в лучшее.

Давид любил и ненавидел эти места одновременно. Любил за то, что здесь он вырос, здесь каждый угол был знаком до боли. Ненавидел за то, что здесь слишком многие спивались, ломались, превращались в тени. Он поклялся себе, что не станет тенью. Что вырвется. Что будет жить по-другому.

## Глава 8а. Пикник за городом


Воскресное утро пахло пылью, ромашками и счастьем. Мать разбудила Давида затемно, но он и так не спал предвкушение вылазки за город будоражило сильнее любого будильника.

Собирайся, Давидко. Кость уже на крыльце места себе не находит.

Пёс и правда метался у двери, поскуливая и поглядывая то на корзинку с едой, то на хозяина. Анна Михайловна улыбнулась, запахнула платок и перекинула через плечо котомку с нехитрыми припасами: несколько варёных яиц, краюха хлеба, пара помидоров с огорода и банка с компотом.

Мам, а можно мы на ту поляну пойдём? Где старые тополя?

Можно, сынок. Только далеко идти.

Мы с Костей быстро!

Дорога заняла почти час. Они шли по пыльной просёлочной дороге мимо полей, где ветер колыхал колосья, мимо оврагов, поросших шиповником, и наконец свернули к реке. Там, на высоком берегу, росли старые тополя, а под ними зелёный ковёр травы.

Кость рванул вперёд, поднял стаю воробьёв, с наслаждением плюхнулся в мелкую воду и выскочил, отряхиваясь, обдав мать и Давида брызгами.

Озорник! засмеялась Анна Михайловна, прикрывая корзинку. Всю провизию вымочишь.

Они расстелили старую простыню, разложили еду. Давид подал матери самый спелый помидор, отрезал ломоть хлеба и намазал его по секрету принесённым ложечкой домашнего масла.

Ты откуда масло взял? удивилась мать.

У соседки выменял. Помог дрова наколоть.

Она смотрела на него с такой гордостью, что Давиду стало тепло, даже жарко.

Сынок, ты у меня золотой.

Кость, утомлённый купанием, улёгся рядом и положил голову на колени Давиду. Пёс вздыхал, следил за пролетающими стрекозами и изредка поглядывал на корзинку в надежде на подачку.

А давай, мам, я тебе стихи почитаю? неожиданно предложил Давид.

Какие?

Которые в школе учили. Про Дон.

И он начал, старательно выговаривая слова:

Тихий Дон, моё отечество,

С детства ты в моей крови

Мать слушала, и по щеке её скатилась слеза. Давид испугался:

Мам, ты чего?

От счастья, сынок. От счастья.

Они сидели так до вечера, смотрели, как солнце клонится к закату, слушали стрекот кузнечиков и ленивый плеск воды. Кость иногда убегал в кусты, возвращался с палкой, требовал игры, но потом снова укладывался рядом.

На обратном пути мать устала, и Давид подставил плечо.

Держись за меня, мам.

Ты уже сильный совсем, сказала она, опираясь на его руку. Мой защитник.

Кость бежал впереди, оглядывался и поскуливал, подгоняя их.

Дома, когда Давид уже лёг спать, он слышал, как мать разговаривает с соседкой через стенку:

Такой сын у меня И собака верная. Всё у нас будет хорошо, Мария Григорьевна. Всё будет.

Давид уснул с улыбкой, и Кость, устроившийся у его кровати, вздохнул во сне, словно подтверждая: всё действительно будет хорошо.

## Глава 9. Сны


А по ночам по-прежнему снилась Африка.

Сны стали реже, но ярче. Дони взрослел вместе с ним. Давид видел его в пятнадцать лет поджарый, как гепард, с горящими глазами, он бежал по саванне, держа копье наперевес. За ним неслись такие же подростки воины племени, тренирующиеся под присмотром старого наставника.

Старик был похож на Семена Аркадьевича такой же жилистый, с седыми висками и спокойными, мудрыми глазами. Он учил мальчиков читать следы, понимать язык ветра, сливаться с саванной, становиться невидимыми для врага.

Давид видел их тренировки и поражался схожести: те же упражнения на координацию, те же дыхательные практики, то же внимание к внутреннему состоянию. Разные миры, разные культуры а методы обучения воинов были почти одинаковы.

Иногда Дони останавливался и смотрел прямо на Давида. Взгляд его пронизывал пространство и время, касался самой души.

Ты там? спрашивал он беззвучно. Я чувствую тебя. Я жду.

Давид просыпался и долго смотрел в потолок. Кость тут же подбирался, клал голову на грудь, скулил тихонько, словно чувствуя тревогу хозяина.

Кто он, Кость? шептал Давид. Почему он мне снится?

Пес лизал руку и смотрел преданными глазами. Ответов не было. Только ночь за окном и странное чувство, что где-то далеко, на другом конце земли, живет его вторая половина. И однажды они встретятся.

Часть 4. Юность

## Глава 10. Техникум


Школу Давид закончил с тройками. Не потому, что был глуп, учителя в один голос говорили: способный, но ленивый. Просто голова была занята другим: тренировки, друзья, улица, первые серьезные драки стенка на стенку с районными.

Мать к тому времени совсем сдала. Сердце пошаливало, давление скакало. Она всё еще работала в школе, но силы уходили с каждым годом. Давид видел это и чувствовал себя виноватым. Надо было помогать. Надо было становиться взрослым.

Техникум строительства выбрал не от хорошей жизни. Стройка профессия всегда нужная, кормить будет. Да и математика с черчением давались легко сказывалась та самая способность чувствовать пространство, о которой говорил Семен Аркадьевич.

Ростовский строительный техникум размещался в старом здании дореволюционной постройки с высокими потолками, лепниной на фасаде и широкими лестницами, стертыми миллионами ног. Внутри пахло краской, известкой и вечной студенческой бедностью. Аудитории были большими и светлыми, с огромными окнами, выходящими во внутренний двор, где весной цвели какие-то кусты.

Давид быстро освоился. Преподаватели по черчению сразу отметили его способности: рука твердая, глазомер точный, пространственное мышление отличное.

Ковалев, говорил старый профессор, поправляя очки, у тебя талант. Если будешь учиться, а не прогуливать вырастешь в отличного инженера.

Но учеба шла вторым планом. Главным были друзья, тренировки, вечерние посиделки на набережной, первые серьезные отношения с девушками.

Группа подобралась разношерстная: зубрилы в очках, разгильдяи, спортсмены. Давид быстро нашел общий язык со спортсменами и разгильдяями. Колян и Тоха поступили в тот же техникум, на разные специальности, и теперь они были неразлучны.

Вечерами, когда спадала жара, они любили сидеть на высоком берегу Дона, смотреть на закат и мечтать. Река внизу текла медленно и важно, отражая багровое солнце. Где-то гудел теплоход, и запах воды смешивался с запахом степных трав.

Эх, пацаны, мечтал Серега, вот закончим, заработаем денег, купим машины, девок красивых...

А я дом хочу построить, говорил Тоха. Своими руками. Чтобы большой, светлый, чтобы всем места хватало.

Я мать хочу обеспечить, тихо говорил Давид. Чтобы не работала больше, отдыхала, путешествовала.

А я братана из тюрьмы жду, вздыхал Колян. Обещал, что встречу, помогу на ноги встать. Надо слово держать.

Они мечтали, не зная, что скоро их мечтам суждено столкнуться с суровой реальностью девяностых, которая переломает многое, но не сломает главного их дружбу.

Кость лежал у ног Давида, положив морду на лапы, и тоже, казалось, о чем-то мечтал.

## Глава 11. Катя


На третьем курсе Давид встретил Катю.

Она училась на архитектурном отделении этажом выше. Давид впервые увидел ее в коридоре она стояла у окна с этюдником, рисовала вид на внутренний двор. Солнце падало на ее волосы, делая их золотистыми, и вся она была какая-то светлая, чистая, нездешняя.

Он подошел, сам не зная зачем. Спросил что-то глупое про краски. Она ответила, улыбнулась, и улыбка эта осветила всё вокруг.

Ты кто? спросила она просто.

Давид. С третьего курса, строительное отделение.

А я Катя. Рисую.

Вижу. Красиво.

Это еще не очень. А вообще я люблю акварель. Она прозрачная, честная. Маслом можно ошибку замазать, а акварель сразу видно, умеешь или нет.

Давид смотрел на нее и не мог насмотреться. В ней было что-то родное, давно знакомое, хотя видел он ее впервые в жизни.

Они стали встречаться. Ходили в кино на последние копейки, гуляли по набережной, целовались на скамейках в парке. Кость сначала ревновал не подпускал Катю близко, рычал, но потом, почуяв доброту, сдался и стал лизать ей руки.

Какой красивый, ахала Катя. Он как кремовый. Прямо молочный.

Его Кость зовут, улыбался Давид. Он у меня с детства. Самый верный друг.

Я вижу, Катя гладила пса. Такие собаки бывают только у хороших людей.

Она рассказывала о своей семье: папа инженер, мама врач. Живут в центре, в отдельной квартире, с ванной и газом.

Приводить тебя к нам пока не буду, сказала она однажды. Папа у меня строгий. Ему сначала надо привыкнуть к мысли, что у дочери кто-то есть.

Давид понимал. Он и сам боялся этого знакомства слишком разные миры. Но Катя любила его, и это было главным.

Она научила его видеть красоту в простых вещах: в капле дождя на стекле, в осеннем листе, в закате над Доном. Сама она была как акварель прозрачная, честная, настоящая.

Ты знаешь, говорила она, глядя на него своими огромными карими глазами, я с тобой чувствую себя в безопасности. Как за каменной стеной. Ты сильный, но добрый. Это редко бывает.

Буду всегда тебя защищать, обещал Давид. Всегда.

Глава. Служба в Армии и Афган. 19861989 годы

Часть 1. Декабрь 1986 года. Призыв

Ростовский военкомат в декабре место особенное. Серое небо, мокрый снег, перемешанный с дождем, и толпа парней в потертых куртках, с растерянными или, наоборот, чересчур бравыми лицами. Родители, девушки, бабушки все плачут, обнимают, суют в сумки пирожки, вареные яйца, сгущенку.

Мать Давида держалась молодцом. Не плакала, только губы кусала и гладила сына по щеке холодной ладонью.

Ты береги себя, сынок, шептала она. Пиши, если что. Я каждый день ждать буду.

Мам, я вернусь, Давид обнял ее крепко, чувствуя, как хрупкие плечи дрожат под пальто. Ты только береги себя. И Костя береги.

Кость стоял рядом, привязанный к ограде, и смотрел с такой тоской, что у Давида сердце разрывалось. Пес словно понимал: хозяин уходит надолго.

Я скоро, друг, Давид присел, обнял пса за шею. Ты тут за мамой присматривай. И за домом. Я вернусь.

Кость лизнул его в щеку и тихо заскулил.

Пора, Ковалев! окликнул военком.

Давид в последний раз оглянулся, вдохнул сырой ростовский воздух, запах мокрого асфальта и жареных пирожков, и шагнул в автобус, который вез их в аэропорт.

Самолет Ил-76, военно-транспортный, с жесткими сиденьями и запахом керосина и металла. Сто двадцать парней из Ростовской области кто-то смеется, кто-то мрачно молчит, кто-то уже пытается наладить контакт, травит байки.

Давид сидел у иллюминатора, смотрел, как уплывает вниз родная земля. Ростов, Дон, поля, перелески всё уменьшалось, превращалось в карту, потом в размытое пятно.

Эй, земляк, тронул его за плечо сосед, коренастый парень с круглым лицом и веселыми глазами. Ты откуда?

Из Ростова, ответил Давид. С самого.

И я из Ростова. С Нахичевани. Меня Колян зовут.

Давид усмехнулся почти тезка его друга детства.

А я Давид.

Слушай, Давид, Колян понизил голос, говорят, в Калининграде распределять будут. Кто куда. Ты куда хочешь?

На флот, ответил Давид не задумываясь. На корабль. Там чисто, кормят хорошо, и девушки в форме нравятся.

Колян захохотал:

Ну ты даешь! Девушки! А я в танкисты хочу. Танки это сила! Броня, пушка, гусеницы...

Танки горят, спокойно сказал Давид. В сорок первом как спички горели.

Ну, теперь не те танки, обиделся Колян. Теперь мощь!

Спорить не хотелось. Давид смотрел в иллюминатор и думал о своем. О том, что там, внизу, осталось всё, что он любил. О матери, о Косте, о Кате. Она обещала ждать, писать письма. А еще они ждали ребенка. Катя сказала об этом перед самым призывом, и Давид улетал с чувством огромной ответственности.

Я вернусь, прошептал он. Обязательно вернусь.

Часть 2. Распределение и новые знакомства

Калининград встретил промозглым ветром с Балтики и моросящим дождем, который, казалось, пронизывал до костей. После ростовской мягкой зимы этот холод был особенно противным.

Их привезли в город Пионерск, в пересыльный пункт. Огромное серое здание, обнесенное колючей проволокой, с плацем, на котором ветер гулял совершенно беспрепятственно.

Сто двадцать человек, объявил офицер, встречавший их. Выходим строиться. Вещи не бросать, не теряться. Кто отстанет пойдет пешком до места назначения.

Два часа на плацу перекличка, проверка документов, перекличка, проверка личных вещей. Ноги замерзли, руки тоже. Потом повели в казарму огромное помещение с двухъярусными кроватями, набитыми соломенными матрасами.

Располагайтесь, сказал старшина. Через час медкомиссия. И не вздумайте симулировать, всё равно вычислим.

Медкомиссия длилась весь день. Терапевт, хирург, невропатолог, психиатр, окулист, стоматолог. Голых по пояс парней гоняли из кабинета в кабинет, прослушивали, прощупывали, заглядывали во все места.

Давида осматривали особенно тщательно. Военврач, пожилой полковник с усталыми глазами, долго изучал его личное дело.

Техникум строительный, значит? спросил он. И спортивные разряды? Ушу-саньда, вольная борьба?

Так точно, ответил Давид.

Интересно, полковник почесал подбородок. Грамотный, подготовленный... Куда хочешь?

На флот, товарищ полковник. На корабль.

На корабль все хотят, усмехнулся врач. Там и кормят лучше, и не так холодно. Но туда еще попасть надо. Увидим, что распределение скажет.

После медкомиссии их снова построили и объявили:

Завтра распределение. Спать всем. Отбой в двадцать два ноль-ноль.

Но какой там сон, когда сто двадцать молодых пацанов впервые оторваны от дома, накручены до предела, полны страхов и надежд. Ворочались, перешептывались, кто-то даже плакал в подушку, уткнувшись лицом, чтобы никто не видел.

Давид не спал. Лежал на верхней койке, смотрел в потолок и думал. Вспоминал Семена Аркадьевича, его наставления: Где бы ты ни был, что бы ни случилось помни, кто ты. Не теряй себя.

Не потеряю, прошептал он. Ни за что.

Утром следующего дня их построили на плацу и объявили:

Сейчас будет распределение. Подходите по списку, называете свои пожелания, но окончательное решение за комиссией.

Давид стоял в строю, когда сзади кто-то тронул его за плечо. Обернулся четверо парней, земляки, с которыми он успел перекинуться парой слов в самолете.

Слышь, Давид, сказал один, высокий блондин с открытым лицом. Мы тут посоветовались. Вместе бы как-то... А то страшновато одному.

Ну давайте, усмехнулся Давид. Только я на корабль хочу.

А мы куда угодно, лишь бы вместе. Слышь, пацаны, а давайте в морпехи? предложил блондин. Там тоже море рядом, и форма красивая.

В морпехах тяжело, заметил кто-то.

А где легко? пожал плечами Давид. Везде тяжело. Но если вместе, может, и выдюжим.

Когда подошла очередь Давида, он шагнул к столу, за которым сидела комиссия трое офицеров с усталыми лицами.

Ковалев Давид, отрапортовал он. Ростов-на-Дону. Техникум строительный, спортивные разряды.

Куда хочешь? спросил председатель, пролистывая его личное дело.

В морскую пехоту, товарищ полковник, выпалил Давид, сам удивляясь своему решению.

Полковник поднял бровь:

А почему не на флот? У тебя данные для флота хорошие.

Там, где тяжелее, там интереснее, ответил Давид.

Офицеры переглянулись. Полковник хмыкнул:

Ну-ну. Посмотрим, как ты заговоришь через полгода. Иди.

Давид отошел. За ним потянулись его новые знакомые. Результаты распределения объявили только вечером.

Из четверых земляков двое попали в мотострелковые войска, двое в противотанковую артиллерию. Давид в морскую пехоту.

Ну что, Коваль, хлопнул его по плечу блондин, которого звали Сергеем. Разбежались мы. Ты теперь элита, а мы так, пушечное мясо.

Не каркай, нахмурился Давид. Увидимся еще. Балтика не такая большая.

Они обменялись адресами, пообещали писать. И разошлись в разные стороны их уже вызывали для отправки в части.

После распределения всех, кто еще оставался в пересыльном пункте, загнали в большое помещение что-то вроде спортзала с двухъярусными кроватями, сдвинутыми вплотную. Семьдесят два человека из ста двадцати остальные уже уехали в свои части.

Давид сидел на кровати и смотрел на эту толпу. Семьдесят два перепуганных, усталых, голодных пацана. Кормить их с утра забыли, воды тоже не давали. Жажда мучила невыносимо.

Эй, крикнул Давид, вставая. Есть кто из Ростова, кого в морпехи определили?

Никто не отозвался. Он прошелся между кроватями, заглядывая в лица:

Морпехи? Кто в морпехи?

Тишина. Потом с верхней койки в углу спрыгнул парень рослый, широкоплечий, с темными глазами и характерным кавказским носом. Он смотрел на Давида с вызовом.

Ты в морпехи? спросил он с легким акцентом.

Я. А ты?

Али. Из Кабардино-Балкарии. Тоже морпех.

Они оглядели друг друга. Али был на голову выше Давида, шире в плечах, с тяжелыми кулаками и самоуверенной улыбкой.

Дерзкий вид, заметил Али. Спортом занимался?

Ушу-саньда, вольная борьба.

Хорошо. Я самбо занимался, дзюдо. Будет с кем в части спарринговаться.

Будет, кивнул Давид. Слушай, пить и есть охота сил нет. Ты не знаешь, где тут воды и еды можно взять?

Знаю. Али понизил голос. Я когда курить выходил, видел во дворе деревья. Вроде яблони. Пойдем, посмотрим.

Они выскользнули из помещения, прошмыгнули мимо сонного дневального и оказались во дворе. Три старых яблони стояли голые, без листьев, с корявыми ветками, уходящими в серое небо. Но на ветках, если присмотреться, виднелись черные сморщенные шарики.

Яблоки, выдохнул Давид. Замерзшие.

Они трясли деревья, и яблоки градом сыпались в снег. Подбирали, дули на них, пытаясь согреть, и вгрызались прямо с кожурой. Кислые, ледяные, жесткие но это была вода, это была жизнь.

Вкусно, довольно жмурился Али, набивая карманы. Еще наберем, ребятам отнесем.

Они вернулись с полными пригоршнями и устроили пир. Яблоки делили на всех, каждому по кусочку. Кто-то смеялся, кто-то благодарил, а кто-то смотрел на них с уважением эти двое не только сами нашли еду, но и поделились.

Вечером, перед сном, кто-то обнаружил кран с водой в туалете. Вода ужасно пахла канализацией ржавая, мутная, с противным привкусом. Но жажда победила. Пили, зажимая нос, пили, давясь, но пили.

Ночью случилось то, что потом долго вспоминали с хохотом. Семьдесят два человека, напившихся воды из крана, устроили настоящий концерт. Животы бурчали, играли, издавали такие звуки, что впору было записывать симфонию. И туалет... туалет стал самым популярным местом. Очередь выстроилась мгновенно, и всю ночь они бегали по очереди, толкались, ругались, смеялись.

Подводно-духовой оркестр, хохотал Али, зажимая живот. Никогда не забуду!

Давид смеялся вместе со всеми. Впервые за эти дни легко, свободно, по-настоящему. Семьдесят два пацана, семьдесят две судьбы, и у всех сейчас одно на уме выжить, не опозориться, дожить до утра.

А утром пришли списки. Из семидесяти двух ростовчан только двое Давид и Али отправлялись в город Советск, в часть Морской Пехоты.

Ну что, земляк, Али хлопнул Давида по плечу. Выходит, мы теперь на всю катушку. Держись.

Держусь, усмехнулся Давид. А ты не подведи.

Не подведу, серьезно ответил Али. Обещаю.

Часть 3. Город Советск

Их везли в закрытом грузовике темном, холодном, с брезентовым верхом, сквозь который задувал промозглый балтийский ветер. Сидели на скамейках, прижимаясь друг к другу, и тряслись на ухабах часа два, а может, и три.

Куда едем? спросил Али у сопровождающего сержанта.

В Советск, ответил тот. Город на границе с Литвой. Там ваш батальон, 877-й отдельный. Самоходная артиллерийская батарея.

А мы в артиллерию? удивился Давид. Я думал, морпехи это десант с моря.

Всё будет, усмехнулся сержант. Сначала КМБ. Курс молодого бойца. А там видно будет. Может, в ПДР попадете, может, в разведку. Если живы останетесь.

Советск встретил их тишиной и старыми немецкими зданиями из красного кирпича. Город словно застыл во времени узкие улочки, черепичные крыши, готические башни костелов. И ветер пронизывающий, сырой, балтийский.

Часть располагалась в бывших казармах вермахта массивных, мрачных, с толстыми стенами и маленькими окнами. Внутри пахло сыростью, мастикой и потом.

Их определили в расположение самоходной артиллерийской батареи. Казарма огромное помещение с двухъярусными кроватями, тумбочками, плакатами на стенах. Знакомые лица такие же молодые пацаны, только с других призывов.

Первые три недели пролетели как один день. КМБ курс молодого бойца. Подъем в шесть, зарядка на плацу в любую погоду, бег, строевая подготовка, изучение уставов, чистка оружия, стрельбы, тактические занятия. Спали по четыре-пять часов, ели быстро, не прожевывая.

Давид втягивался. Организм, привыкший к нагрузкам с детства, держался лучше других. Но даже ему было тяжело. Особенно по утрам, когда после отбоя вставать казалось невозможным.

Ничего, Коваль, подбадривал Али. Это нас закаляет. Мы тут станем мужиками, настоящими.

Или сдохнем, усмехался Давид.

Не сдохнем, уверенно говорил Али. Я не сдохну. И ты не сдохнешь. Мы еще повоюем.

Через три недели, когда они уже немного освоились, к ним подошел старший сержант, сухой, жилистый, с нашивками за выслугу.

Ковалев, позвал он. Там вроде земляков твоих привезли. С Ростова. Пойдем, посмотришь.

Давид вышел на плац и обомлел. Восемь парней, в новенькой форме, еще необмятых, растерянных, стояли в строю. И среди них знакомые лица. Сергей, тот самый блондин, с которым они вместе летели, и еще трое, с кем успел перекинуться парой слов.

Коваль! заорал Сергей, завидев Давида. Ты живой!

А ты как думал! Давид подбежал, обнял земляка. Вы как сюда попали? Вы же в мотострелки должны были!

Переигралось всё, махнул рукой Сергей. В последний момент сказали не хватает в морпехах. Вот мы и здесь.

А остальные?

А остальных разбросали. Кто в ПТО, кто в разведку. А нас сюда, в самоходку.

Али тоже подошел, познакомился. Вечером они собрались в казарме, сидели на кроватях, болтали, вспоминали Ростов, обменивались новостями. Земляки это почти семья. Особенно здесь, вдали от дома.

Теперь веселее будет, довольно говорил Али. Свои ребята, проверенные.

Проверенные, соглашался Давид. Только теперь держаться надо друг за друга. Здесь, в морпехах, поодиночке не выживают.

Давид тосковал по родине, по матери, по Кате, по верному псу.

А по ночам по-прежнему снилась Африка.

Сны стали реже, но ярче. Дони повзрослел вместе с ним. Давид видел его в двадцать лет.

Часть 4. Акклиматизация. Госпиталь

Балтийский климат оказался суровым испытанием. Сырость, ветер, постоянные простуды. Организм, привыкший к мягким ростовским зимам, сопротивлялся, как мог, но сдавал позиции.

У всех ростовцев началась акклиматизация. Ломило кости, болела голова, по утрам после отжиманий не хотелось подниматься мышцы забивались, тело казалось чужим и тяжелым. Но показывать слабость было нельзя. Стоило кому-то пожаловаться, как старшие сразу начинали гонять еще сильнее, приговаривая: Здесь не санаторий, здесь морская пехота!

Терпи, шептал Али Давиду, когда тот после кросса еле держался на ногах. Терпи, Коваль. Это пройдет.

Знаю, выдыхал Давид. Я терплю.

Он вспоминал Семена Аркадьевича. Тот всегда говорил: Через боль к силе. Значит, это и есть тот самый путь. Надо только пройти его до конца.

Через две недели пришла плановая проверка из санчасти. Врач прошелся по строю, посмотрел на бледные лица, потрогал лбы.

У многих температура, сказал он старшине. Нужно осмотреть.

Осмотр показал, что у всех ростовцев температура выше нормы. А у Давида тридцать восемь и два.

В госпиталь, коротко бросил врач. И этого, и этих.

Давид пытался спорить:

Товарищ врач, я нормально себя чувствую, я могу...

Молчать! оборвал врач. Ты себя не чувствуешь, ты на адреналине держишься. А организм уже на пределе. В госпиталь, я сказал.

Госпиталь в Балтийске оказался старым, обшарпанным зданием с высокими потолками и запахом хлорки. Но после казармы это был почти курорт. Чистое белье, нормальная еда, тишина.

Давид впервые за долгое время выспался. Спал почти сутки, просыпаясь только для того, чтобы поесть и принять лекарства. Организм наконец получил передышку.

В палате лежало еще четверо трое из разных частей и Али, которого тоже положили с температурой.

Отдыхаем, Коваль, довольно жмурился Али. Лежим, книжки читаем, карты режем. Хорошо!

Хорошо-то хорошо, усмехался Давид. Только мы тут отстанем от программы. Нас же потом еще сильнее гонять будут.

А мы догоним, уверенно отвечал Али. Мы сильные. Мы всё выдержим.

В госпитале Давид много читал. Библиотека там оказалась неплохая старые книги, еще довоенные, с пожелтевшими страницами. Читал классику, мемуары полководцев, даже учебник по тактике нашел. Всё впитывал, запоминал чувствовал, что пригодится.

В карты играли вечерами в дурака, в козла, в пьяницу. Смеялись, спорили, мирились. Медсестры, молоденькие девчонки в белых халатах, заглядывали, улыбались, иногда подсаживались поиграть.

Хорошая жизнь, вздыхал кто-то. Век бы тут лежал.

Не надейся, усмехался Давид. Скоро выпишут. И снова в строй.

Так и вышло. Через две недели их выписали окрепших, отдохнувших, готовых к новым нагрузкам.

Часть 5. Присяга. Патруль

В часть они вернулись как раз к присяге. Торжественное построение на плацу, знамя части, оркестр, офицеры в парадной форме. Давид стоял в строю, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Клянусь! говорил он вместе со всеми. Клянусь!

После присяги началось распределение по подразделениям. Давида и Али временно оставили в самоходной батарее, но слухи уже ходили куда кого отправят.

В этот же день Давида назначили в наряд патруль по территории части. Простое дело: бродить по улице, открывать ворота, проверять документы. Но после госпитальной расслабленности даже это казалось серьезным.

Он ходил по периметру, вдыхал морозный воздух, смотрел на звезды. Балтийское небо было низким, тяжелым, но звезды горели ярко.

Скоро, шептал он. Скоро я стану тем, кем должен стать.

К вечеру, вернувшись в расположение, он увидел, что казарма опустела. Сослуживцев стало намного меньше всех перераспределили. Остались только те, кто, как и Давид, числился за самоходной батареей.

Значит, здесь остаемся, вздохнул Али.

Видимо, да, ответил Давид.

Но тут в казарму вошел он. Лысый, невысокий, коренастый, с тяжелым взглядом, от которого хотелось вжаться в стену. На петлицах знаки различия старшины.

Ковалев? спросил он, обводя взглядом присутствующих.

Я, шагнул вперед Давид.

Собирайся. Ты в ПДР.

А... что такое ПДР?

Парашютно-десантная рота, усмехнулся старшина.

Давид слышал от сослуживцев, что в этом подразделении тяжелее всего: как физически, так и морально адские тренировки и суровая подготовка. И он вспомнил слова Семена Аркадьевича: Там, где тяжелее, там интереснее. И кивнул:

Пойду.

Али шагнул следом:

Я тоже.

Старшина оглядел их обоих, хмыкнул:

Ну-ну. Посмотрим, что вы за орлы.

Часть 6. ПДР. Четвертый этаж

Парашютно-десантная рота размещалась на четвертом этаже старых казарм. Туда вела узкая лестница, стертая тысячами ног, с выщербленными ступенями. Поднимаясь, Давид слышал, как сверху доносятся глухие удары, крики, звуки борьбы.

На четвертом этаже их встретили. Старшина провел в расположение, и Давид увидел тех, с кем теперь предстояло служить.

Ребята были как на подбор крепкие, жилистые, с обветренными лицами. У многих бороды, мастера спорта, кандидаты в мастера, разрядники по разным видам бокс, борьба, самбо, дзюдо.

О, пополнение, лениво протянул один, здоровенный детина с разбитым носом. Свежее мясо.

Не мясо, спокойно ответил Давид. Мы работать пришли.

Работать, усмехнулся детина. Ну-ну. Посмотрим, как вы запоете после первой тренировки.

Первая тренировка оказалась адом. То, что они проходили в самоходке, было детским садом по сравнению с нагрузками в ПДР. Бег с полной выкладкой, полоса препятствий, рукопашный бой, отработка приемов всё на пределе, на износ.

Давид выкладывался полностью. Тело кричало, мышцы горели, но он не сдавался. Рядом так же упорно работал Али. Они подбадривали друг друга взглядами, молча, без слов.

После тренировки старшина подошел к ним:

Неплохо. Для первого раза неплохо. Но это только начало. В ПДР легких дней не бывает.

Знаем, ответил Давид. Потому и пришли.

Через несколько дней к ним перевели еще троих ростовцев. Тех самых, с кем они вместе летели. Теперь их было пятеро Давид, Али, Сергей, и еще двое, Колян и Витя.

Землячество, довольно улыбался Сергей. Теперь мы сила.

Сила, соглашался Давид. Если держаться вместе.

И они держались. Вместе тренировались, вместе дежурили, вместе поддерживали друг друга в трудные минуты. А трудных минут было много.

Часть 7. Учения. Прыжки с парашютом

Летом начались интенсивные учения. Морская пехота должна была уметь всё воевать на суше, на море, в воздухе.

Прыжки с парашютом стали отдельным испытанием. Давид никогда раньше не прыгал. В самолете, когда они поднялись на высоту, сердце колотилось где-то в горле.

Боишься? спросил Али, стоявший рядом.

Боюсь, честно ответил Давид. Но это нормально. Страх это не трусость. Трусость это когда страх управляет тобой.

Умный ты, Коваль, усмехнулся Али. Книжек начитался.

Семен Аркадьевич учил, ответил Давид. Мой тренер.

Хороший у тебя тренер был.

Команда: Пошел! и поток людей устремился в люк. Давид шагнул в пустоту, и на секунду мир перевернулся. Ветер ударил в лицо, тело провалилось вниз, а потом рывок, раскрылся купол, и наступила тишина.

Он висел в небе, глядя на землю внизу, на лес, на реку, на крошечные фигурки людей. И чувствовал невероятный восторг. Свобода. Абсолютная свобода.

Классно! заорал он в небо.

Рядом проплыл Али, показывая большой палец.

Приземлились жестко, но удачно. Ноги подкосились, но Давид устоял, погасил купол.

Ну что, Коваль, подбежал Али. Будешь еще прыгать?

Буду, ответил Давид. Еще сто раз буду.

Часть 8. Тактические учения. Высадка десанта

Осенью 1987 года начались крупные учения Балтийского флота. Морской десант, взаимодействие с кораблями, высадка на необорудованное побережье.

Их подняли по тревоге ночью. Быстрая экипировка, посадка на бронетранспортеры, марш к порту. Там уже ждали десантные корабли на воздушной подушке огромные машины, способные высаживать технику и людей прямо на берег.

Давид впервые увидел море с борта корабля. Балтика была серой, неспокойной, с белыми барашками волн. Ветер хлестал в лицо, брызги летели за шиворот, но настроение было приподнятое.

Смотри, Коваль, Али показал на горизонт. Там уже берег видно.

Вижу, кивнул Давид.

Команда: Десант, приготовиться!. Броня люков заскрежетала, и они побежали по аппарелям прямо в воду. Холод обжег ноги, но адреналин гнал вперед. Выбежали на берег, рассредоточились, открыли огонь по условному противнику.

Учения длились трое суток. Жили в палатках, спали по два часа, питались сухпайками. Отрабатывали взаимодействие, тактику, захват плацдарма, оборону, наступление.

Давид чувствовал, как в нем растет уверенность. Он уже не боялся командовать, брать на себя ответственность. Офицеры это заметили начали привлекать к руководству отделением.

Молодец, Коваль, сказал комбат после учений. Есть у тебя командирская жилка. Развивай.

Были и курьезные моменты. Однажды проводили учения по отработке взаимодействия в условиях, приближенных к боевым. Раненых изображали сами солдаты, и это называлось учениями сантехнических войск шуточное название, прижившееся в части.

Задача: эвакуировать раненого с поля боя, оказать первую помощь, доставить в тыл. Давиду досталась роль санитара. Он тащил на себе здоровенного детину, который изображал без сознания, под свист пуль (холостыми) и разрывы учебных гранат.

Тяжелый ты, кряхтел Давид, перетаскивая тело в укрытие.

А ты сильный, довольно отвечал раненый. Давай, санитар, не подведи.

Пот был градом, мышцы горели, но Давид дотащил. Потом накладывал шины, бинтовал, делал искусственное дыхание манекену. Всё серьезно, по-настоящему.

Молодец, похвалил инструктор. Хорошие навыки. В жизни пригодятся.

Давид тогда не знал, насколько эти слова окажутся пророческими.

Часть 9. Старое здание. Готический замок

Через год службы, летом 1987-го, командование приняло решение: старое здание, где размещалась ПДР, признали аварийным. Довоенный госпиталь, еще немецкой постройки, с толстыми стенами, но гнилыми перекрытиями, мог рухнуть в любой момент.

Переезжаем, объявил комбат. Пешком, со всем скарбом.

И они пошли с вещмешками, скатками постелей над головой, оружием километров десять через весь Советск. Местные жители смотрели с интересом: колонна морпехов, подтянутых, серьезных, чеканящих шаг по старым мостовым.

Новое расположение оказалось в здании настоящего готического замка из красного кирпича. Старая немецкая казарма, построенная еще в конце XIX века, с башенками, стрельчатыми окнами, высокими потолками и толстенными стенами, в которых, казалось, застыла история.

Внутри пахло сыростью и вековой пылью. Но было просторно, и, главное, надежно. Казарма располагалась на втором этаже, внизу склады, учебные классы, столовая.

Как в рыцарском замке, восхищался Али. Будто в средневековье попали.

Не в средневековье, усмехался Давид. В морскую пехоту. Здесь тоже свои законы, и не менее суровые.

Они обживались на новом месте. Расставляли кровати, вешали плакаты, чистили оружие. Старшина гонял по хозяйству надо было привести здание в порядок после долгого запустения.

Ночевали при свечах электричество давали с перебоями. В окна задувал ветер, где-то гуляли сквозняки, но это была романтика. Настоящая армейская жизнь.

За год службы Давид обрел настоящих друзей. Али, который стал ему ближе брата. Сергей, Колян, Витя ростовчане, с которыми они делили все тяготы и радости.

Вместе они прошли через всё: через адские тренировки, через прыжки, через холод и голод, через тоску по дому. Вместе смеялись, вместе грустили, вместе мечтали о будущем.

Коваль, говорил Али вечерами, когда они сидели на подоконнике и смотрели на закат. А что ты будешь делать после армии?

Вернусь домой, отвечал Давид. К семье. У меня жена, Катя. Она ждет ребенка. Я должен вернуться ради них.

Хорошо, вздыхал Али. А я в Кабарду поеду. Там горы, там воздух другой. Буду в горах жить, детей растить.

А девушка у тебя есть? спрашивал Давид.

Есть, улыбался Али. Ждет. Пишет каждый день. Говорит, что любит и ждет.

Повезло, кивал Давид.

Повезло, соглашался Али. Нам всем повезло, что мы есть друг у друга.

Они замолкали. Смотрели, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. И каждый думал о своем. Но вместе.

Часть 10. Афганистан. 19881989 годы

В конце 1987-го по части поползли слухи. Говорили, что в Афганистане неспокойно, что наших морпехов могут отправить туда. Сначала не верили, но потом пришел приказ формировать сводное подразделение для выполнения интернационального долга.

Давида вызвали к комбату.

Ковалев, сказал тот без предисловий. Ты у нас один из лучших. Спортсмен, грамотный, командирские навыки есть. Едем в Афган. Добровольно или по приказу выбор за тобой. Но я бы на твоем месте согласился.

Согласен, ответил Давид не задумываясь. Я не из тех, кто прячется за спины.

Али, узнав, тоже вызвался. Ростовчане колебались, но потом решили вместе, так вместе.

Январь 1988 года. Их погрузили в самолет и отправили на юг. Внизу проплывали горы, пустыни, чужая, выжженная солнцем земля.

Афганистан, сказал кто-то.

Давид смотрел в иллюминатор и чувствовал, как внутри холодеет. Он знал: это серьезное испытание. Самое серьезное в его жизни.

Полтора года в Афганистане пролетели как один долгий, страшный день. Давид видел то, что не должен видеть человек. Смерть, кровь, боль. Он терял друзей, хоронил товарищей, сам был на волосок от гибели много раз.

Но он выжил. Выжил благодаря тому, чему научился раньше. Спортивная подготовка, армейские навыки, умение думать и анализировать всё это спасало его не раз.

Он научился воевать по-настоящему. Не на учениях, а в реальных условиях, где цена ошибки жизнь. Научился читать местность, чувствовать опасность, принимать мгновенные решения.

Он видел горы, похожие на декорации к фильмам о войне. Кандагар, Джелалабад, перевалы Гиндукуша. Он видел кишлаки, где за каждым дувалом мог сидеть враг. Видел глаза детей, полные страха и голода.

Он стрелял в людей. И в него стреляли. Он терял друзей Колян погиб в первом же бою, Витю подорвали на мине. Сергей вернулся без ноги.

Давид старался не потерять себя. Каждый вечер, когда выдавалась минута тишины, он садился и вспоминал. Мать, Катю, верного пса. Ростов, Дон, Семена Аркадьевича. То, ради чего стоит жить. И еще того малыша, которого Катя носила под сердцем. Своего будущего ребенка.

Я вернусь, шептал он. Я должен вернуться.

Он вернулся. В марте 1989-го, после полутора лет в Афгане. Дембель. Посадка на самолет. И чувство, что всё самое страшное позади.

Часть 11. Возвращение домой

Самолет приземлился в ростовском аэропорту ранним утром. Давид вышел из чрева Ил-76, вдохнул родной воздух пахло весной, талым снегом, знакомой с детства сыростью.

На перроне его ждали. Мать стояла впереди всех, маленькая, осунувшаяся, с платком на голове. Рядом Катя, счастливая, с мокрыми глазами. А впереди всех, срываясь с поводка, несся Кость.

Кость увидел его первым. Пес рванул с места, как пуля, забыв про поводок, который держала Катя. Он мчался, не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи и чемоданы, и через секунду уже врезался в Давида, сбивая с ног.

Кость! заорал Давид, падая на колени и обнимая пса. Кость, мальчик мой, верный...

Пес скулил, визжал, лизал лицо, руки, форму. Крутился волчком, тыкался носом, дрожал всем телом.

Я вернулся, друг, шептал Давид, чувствуя, как слезы текут по щекам. Я вернулся.

Потом подбежала мать. Упала на грудь, зарыдала в голос, гладя его по голове, по плечам, будто проверяя, цел ли.

Сынок... сыночек... я каждый день... каждую ночь...

Мам, я здесь, Давид прижимал ее к себе, чувствуя, как хрупкое тело трясется от рыданий. Я живой. Я дома.

Катя подошла последней. Стояла и смотрела, счастливая, с мокрыми глазами. Давид поднялся, шагнул к ней, осторожно обнял, чувствуя, как ее живот прижимается к нему.

Катенька... выдохнул он. Любимая...

Я знала, что ты вернешься, прошептала она. Знала.

Кость крутился рядом, скулил, не давал им разомкнуться. Все четверо стояли посреди перрона, обнявшись, и плакали от счастья. Люди обходили их, улыбались, кто-то даже прослезился.

Пойдемте домой, сказала наконец мать, вытирая слезы. Пойдемте. Я пирогов напекла.

Кость, услышав знакомое слово, радостно залаял и первым побежал к выходу.

Давид взял Катю за руку, другой рукой обнял мать, и они пошли по мокрому асфальту. Впереди бежал Кость, оглядываясь и подгоняя их лаем.

Домой, повторил Давид. Наконец-то домой.

Часть 5. Смутное время

## Глава 12. 19901991 годы


Развал Советского Союза еще не наступил, но первые признаки уже чувствовались. Город потихоньку менялся: исчезали продукты из магазинов, появлялись очереди за хлебом, обесценивались сбережения. Люди стояли у закрытых заводов, курили и смотрели в пустоту.

Давид вернулся домой, но радость мирной жизни быстро столкнулась с реальностью. Стройки почти не было, зарплату задерживали, денег едва хватало на самое необходимое. Катя работала в проектном бюро, получала копейки. Мать тянула пенсию, но и тех денег едва хватало на лекарства.

Давид ночами часто просыпался от кошмаров афганских снов, от которых не мог избавиться. Иногда он садился на кухне и рассказывал Кате о том, что там было. О горах, о засадах, о друзьях, которые не вернулись. Катя слушала молча, гладила его по голове, и это помогало.

Кость старел, но по-прежнему был рядом. Спал у кровати, охраняя, сопровождал Давида, когда тот уходил искать заработок.

Колян, отсидевший свой срок, нашел Давида сам:

Слышь, Коваль. Есть тема. Рынок на выезде из города надо прикрыть. Люди нужны с крепкими кулаками. Платят нормально. Пойдешь?

Давид колебался недолго. Деньги нужны были позарез семье на нормальную еду. Он пошел.

Так началась его дорога в криминал.

Вскоре объявился Али. Они не виделись почти два года. Али позвонил в дверь, и когда Давид открыл, оба замерли на пороге, а потом расхохотались и обнялись.

Коваль! орал Али, хлопая его по спине. Злодей! Я слышал, ты вернулся, искал тебя по всему городу!

Али! Давид не верил своим глазам. Ты как здесь? Из Кабарды?

В Ростов перебрался, Али прошел в комнату, поздоровался с Катей, потрепал Пса. Дела тут. Слышал, ты тоже... Он многозначительно посмотрел на Давида.

Пока только начинаю, вздохнул Давид. С Колей, старым знакомым. А ты?

А у меня свой бизнес, усмехнулся Али. Небольшой, но кормит. Слушай, Коваль, а пошли со мной? Вместе мы сила. Я знаю, ты мужик надежный, проверенный. В Афгане проверенный.

Давид посмотрел на друга. В глазах Али горел тот же огонь, что и там, на войне. Решимость, смелость, братство.

Пойду, сказал Давид. Вместе мы точно не пропадем.

Так Давид и Али снова оказались рядом, теперь уже на криминальном пути. Вместе они начинали с малого крышевали рынки, собирали дань, разнимали драки. Но это было только начало.

## Глава 13. Бригада


Сначала было не страшно. Просто выходили на рынок, собирали дань с торговцев, разнимали драки, отваживали рэкетиров. Давид быстро понял, что сила уважает только силу. Спортивная подготовка и железные кулаки делали свое дело.

Али оказался отличным напарником. Смелый, решительный, но при этом расчетливый, он умел находить подход к людям. Вместе они быстро завоевали авторитет.

Через год Давид уже держал несколько точек, имел своих людей, свой авторитет. Квартиру купили, машину старые Жигули, но свои.

Тебе это надо? спросила Катя однажды, глядя, как он собирается на очередную стрелку. Мы же не о том мечтали.

О том, Катя, о том, ответил Давид. Мечтали, чтобы мы не голодали. Чтобы у нас всё было. Вот я и делаю, чтобы было. Чтобы у нас было всё.

Колян обзавелся семьей. Женился на простой девчонке из своего района, родился сын Ванька. Пацан шустрый, веселый, с вечно разбитыми коленками и хитрой улыбкой. Колян носился с ним, как с писаной торбой. Давид и Катя часто приходили в гости, играли вместе с Ванькой, Кость терпеливо сносил детские тисканья.

Ванька особенно привязался к Давиду. Тянулся к нему, как к родному, засыпал на руках, когда тот приходил. Давид смотрел на него и думал: вот бы и у нас родился такой же сынишка. Катя была беременна на седьмом месяце.

## Глава 13а. Правила улицы


Криминальный бизнес, которым они занялись с Али, оказался не просто драками на рынках. Вскоре пришло понимание: чтобы выжить, нужно быть умнее, быстрее, жёстче. И хитрее.

Есть один тип, сказал Али, подбрасывая на ладони монету. Фамилия Зайцев. Держит несколько ларьков, менты его прикрывают. Но он гнида. Нашёл на районе пацанов, заплатил им, чтобы поджигали конкурентов. Теперь хочет выкупить всю улицу.

Мы должны его убрать? спросил Давид.

Нет. Мы должны его переиграть.

Они взяли слежку. Целую неделю Али и Давид сидели в засаде, наблюдая, как Зайцев встречается с нужными людьми, как ездит, где хранит кассу. Кость, наученный тишине, лежал рядом и не выдавал их присутствия.

Завтра он везёт выручку, сказал Али, сверяясь с записями. По пути будет проезжать перекрёсток, где редко ходят менты. Мы его перехватим.

Что дальше? Давид насторожился. Грабить? Это не наш метод.

Не грабить, усмехнулся Али. Переиграть.

На следующий день, когда джип Зайцева остановился на красный свет, к нему подошёл Давид в форме сотрудника ГАИ (форму достал Али через свои связи). Зайцев опустил стекло.

Ваши документы, сухо сказал Давид.

Пока тот рылся в бардачке, Али открыл заднюю дверь, сел рядом с водителем и приставил к боку Зайцева пистолет.

Здорово, Зайцев. Не дёргайся.

Давид сел на переднее пассажирское, развернулся к бизнесмену.

Ты нас, наверное, не знаешь. Мы те, чьи ларьки ты поджигать нанимал. Мы те, кто на этой улице работает по-честному, пока ты гниль.

Зайцев побелел.

Вы не понимаете... Это бизнес, ничего личного...

Теперь тоже бизнес, спокойно сказал Али. Ты убираешься из этого района. Продаёшь всё нам. По цене, которую назовём мы. Иначе... он многозначительно похлопал пистолетом по ладони.

А если откажусь?

Если откажешься, Давид вытащил из кармана пачку фотографий. На них были чётко видны встречи Зайцева с решалой, который привёз ему зажигательные смеси, и с пацанами-поджигателями. Эти фотки уйдут в прокуратуру. У нас там тоже люди есть. Сядешь на пару десятков лет, и никто не поможет.

Зайцев сжал челюсти, перевёл взгляд с одного на другого, но в конце концов кивнул:

Хорошо. Но вы не знаете, с кем связываетесь.

Это ты не знаешь, усмехнулся Давид.

Через неделю ларьки перешли под их крыло. Ни выстрелов, ни трупов только холодный расчёт и фотографии. Али с удовольствием подсчитывал прибыль, а Давид думал о том, что даже в этом грязном деле можно оставаться человеком, если не переступать черту.

Молодец, Коваль, говорил Али. С тобой мы далеко пойдём.

Только без крови, отрезал Давид. Я и так налился по горло в Афгане.

Али кивнул. И они держались этого правила пока однажды не случилось то самое утро, когда Колян позвонил с просьбой о помощи, и всё пошло под откос.

## Глава 14. Тот самый день


Всё случилось неожиданно, как всегда и случаются беды.

Колян позвонил утром:

Коваль, выручай. Там на нейтральной территории пацаны мои застряли. Местные наезжают. Надо перетереть. Я один не поеду мало ли. Ты со мной?

Давид поколебался минуту. Катя была на последнем месяце, но Колян друг, брат. Не бросишь.

Еду, сказал коротко.

Катя посмотрела на него с тоской, но промолчала. Только перекрестила вслед. Кость забеспокоился, заскулил, тычась носом в ноги.

Останься, сказал Давид. Охраняй.

Но пес не послушался. Выскочил следом, запрыгнул в машину и улегся на заднем сиденье, положив морду на лапы.

Упрямый, усмехнулся Колян. Ну пусть будет. Хороший пес лишний ствол.

По дороге Колян свернул не туда, объезжая пробку, и они увидели его. Пацана лет десяти, который бродил вдоль забора промышленной зоны, пиная консервную банку. Рваная куртка, грязные штаны, лицо в саже.

Тормози, сказал Давид.

Он узнал пацана сразу. Ванька. Сын Коляна.

Ты чего здесь? Колян выскочил из машины, схватил сына за плечи. Ты где шляешься? Мать с ума сходит!

Пап, я просто... Ванька шмыгнул носом. Я за машинками ходил, на свалку. Там такие есть! Я быстро, я хотел вернуться...

Колян выдохнул, прижал сына к себе. Потом посмотрел на Давида:

Что делать? До дома пилить далеко. С собой брать дурость.

Бери, сказал Давид. Быстро заскочим, перетрем и обратно. В машине посидит. Никто не тронет.

Колян кивнул. Усадил Ваньку на заднее сиденье, наказал сидеть тихо и не высовываться. Ванька сиял с папкой на дело! Настоящее приключение! Кость обнюхал мальчика и лизнул в щеку.

Они подъехали к заброшенному кафе у трассы. Место встречи было пустынным ни машин, ни людей. Только ветер гонял по асфальту прошлогодние листья.

Что-то не так, сказал Давид, оглядываясь. Чуйка орет.

Может, показалось? Колян вышел, огляделся. Эй, есть кто?

И тогда грохнуло.

Выстрелы посыпались со всех сторон из окон кафе, из кустов, из-за грузовика на обочине. Колян упал сразу, схватившись за грудь. Давид рванул к машине, но пуля зацепила плечо, развернула, бросила на землю.

Папка! заорал Ванька, выскакивая из машины.

Назад! закричал Давид, пытаясь подняться. Ванька, назад!

Но пацан бежал к отцу. Бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь. И в этот момент из-за угла вылетел черный жигуль с открытым окном. Оттуда высунулся ствол.

Очередь прошла наискосок. Ванька дернулся, как тряпичная кукла, и упал лицом вниз, не добежав до отца трех шагов.

НЕЕЕЕЕТ! заорал Давид так, что, наверное, было слышно в Африке.

Кость вылетел из машины как молния. Он прыгнул на стрелка, вцепился в руку, повалил. Грохнул еще выстрел пуля попала псу в заднюю ногу. Кость взвизгнул, но не отпустил.

Давид, не помня себя, вскочил, побежал. Стрелял, бил, крушил. Очнулся уже в машине какой-то свой вез, перевязывал плечо тряпкой. Рядом сидел мертвый Колян, а на руках у Давида лежал Ванька.

Мальчик был еще жив. Смотрел на Давида огромными глазами, такими же, как у отца, и шевелил губами.

Дядя Давид... я не хотел... я только за машинками... папка...

Молчи, молчи, шептал Давид, зажимая рану. Сейчас доедем, всё будет хорошо...

Дядя Давид... а вы папку спасете?

Спасу, спасу...

Я вас люблю... вы как папка второй... скажите маме, что я не нарочно...

Он умер у Давида на руках через пять минут. Просто закрыл глаза и перестал дышать.

В ту ночь Давид не спал. Сидел в чьей-то хате на окраине, смотрел на свои руки в засохшей крови и ничего не чувствовал. Только пустоту. Черную, бесконечную пустоту.

Кость лежал рядом, раненый, с перевязанной ногой, и скулил, тыкаясь носом в руку хозяина. Он выжил. Пуля прошла навылет, не задев кость.

Я вас люблю... вы как папка второй...

Слова Ваньки врезались в сердце раскаленным железом. Он обещал себе, что этот пацан будет жить. Что он вырастет, женится, нарожает детей. Что всё будет хорошо.

Не срослось.

## Глава 15. Расплата


После того дня Давид сломался. Пил беспробудно, забросил дела, никого не хотел видеть. Во сне к нему приходил Ванька стоял и смотрел огромными глазами, как тогда, на дороге. И Афган снился горы, кровь, взрывы. Крики раненых, лица погибших друзей.

Иногда он просыпался в холодном поту, и Кость тут же совал морду, лизал руку, скулил. Али приезжал, пытался вытащить, но Давид отмахивался.

Оставь меня, хрипел он. Не могу я... не могу.

Можешь, Коваль, твердо говорил Али. Ты в Афгане выжил, здесь выживешь. Только держись. У тебя семья, Катя, мать, Кость. Ты им нужен.

Но Давид не слушал. Он уходил в себя, в черную пустоту, из которой не было выхода.

Кость не отходил от него. Следовал тенью, лизал руки, скулил, пытаясь вырвать из черной ямы. Но Давид не видел ничего. Только кровь на руках и детские глаза.

Конкуренты ждали своего часа. Лев ослабел добить самое время.

Удар нанесли, когда Давид после недельного запоя валялся в чужой хате. Позвонил кто-то из своих, оставшихся верных:

Давид, беда. Там... там Катя...

Что случилось дальше, он узнавал по кускам, обрывкам, из разных источников. Картина сложилась страшная.

В их квартиру ворвались. Искали его. Не нашли. Тогда один из бандитов ударил Катю по голове просто так, со зла. И пытался пронзить её ножом в живот. Тут Кость, оставленный охранять дом, кинулся на бандита, его подстрелили в бедро. Он через боль кусал и рвал всех, кто пытался навредить их семье, пока не потерял сознание от потери крови. Катю зацепили ножом, и она упала, ударилась о край стола и потеряла сознание. Кто-то из соседей, услышав крики, вызвал милицию и скорую. Услышав звуки милицейских машин, бандиты скрылись, решив, что баба мертва.

Катя была на девятом месяце. Они ждали первого ребёнка если мальчик, хотели назвать Максимом, в честь Катиного деда.

Когда приехали врачи, Катя была уже без сознания. Кесарево делали прямо в машине.

Ребенок родился живым. Мальчик, три восемьсот, пятьдесят три сантиметра. Здоровый, крикливый, с Катиными глазами.

Катя умерла на операционном столе, не приходя в сознание.

Давид об этом не узнал. Не сразу. В тот момент, когда бандиты ворвались к нему, он еще не знал, что его семья уничтожена. Он узнает потом, позже. А пока...

Давида нашли к утру после гибели семьи. Били долго, смачно, приговаривая: Будешь знать, сука, как нашу территорию трогать. Потом связали, засунули в багажник, вывезли за город и скинули с моста в реку.

Кость, немного оправившийся от ран, нашел его по запаху. Бросился в воду, пытаясь удержать, но силы были неравны. Течение уносило Давида, а пес плыл рядом, пока не выбился из сил.

Вода была холодной. Свинцовой. Давид погружался в темноту, и последняя мысль перед ударом головой о корягу была: Прости, Ванька. Прости, Катя. Прости, мама. Прости... я не успел... Кость... прости.... Тьма

Мать Давида, Анна Михайловна, узнала о трагедии от соседей. Сердце ее не выдержало она слегла и через неделю умерла, так и не дождавшись сына, считая его погибшим. Говорили, что перед смертью она всё звала Давида и шептала: Сынок... вернись....

Часть 6. Без лица

## Глава 16. Свалка


Он очнулся на свалке. Кто-то вытащил бомжи или рыбаки, никто не знает. Тело было чужим и больным. Руки не слушались. Голова гудела, как пустой котел.

Память исчезла. Он не помнил ни имени, ни откуда он, ни кто он. Перед глазами стояла только тьма, изредка прорезаемая странными картинками: женщина с добрыми глазами, маленький мальчик на руках, еще один постарше, шустрый, с разбитыми коленками... И горы. Какие-то чужие, каменистые горы, где стреляют и взрывается. И пес. Молочный пес, который всегда рядом.

А рядом, прижимаясь к нему, лежал этот пес. Молочного цвета, с преданными глазами, с перевязанной задней лапой. Он не отходил ни на шаг, скулил, лизал лицо, грел своим телом холодными ночами.

Ты кто? спрашивал Давид, гладя пса. Ты мой?

Пес вилял хвостом, словно отвечал: я твой, мы вместе.

Около года они скитались по вокзалам, ели объедки, ночевали в подвалах. Но иногда, в минуты просветления, Давид чувствовал в себе странную силу. Мог вдруг резко увернуться от удара, хотя не понимал, как. Мог заговорить с кем-то так, что тот слушал, раскрыв рот, хотя сам не знал, что говорит. Во сне его преследовали видения: горные тропы, выстрелы, крики, разрывы гранат, и лицо женщины с добрыми глазами. Он просыпался в холодном поту, и пес тут же прижимался к нему, успокаивая.

Пес защищал его от других бродяг, от злых собак, от равнодушных людей. Находил еду, приносил, клал у ног. Спал, прижавшись, согревая.

Вокзалы были их домом. Ростовский главный огромное здание с колоннами и вечной толчеей. Здесь пахло потом, дешевым табаком, жареными пирожками и тоской. Люди спешили, обменивались новостями, плакали, смеялись, а он сидел в углу, обняв пса, и смотрел на них, как на инопланетян.

Зимой было хуже всего. Морозы в Ростове случались редко, но сырость пронизывала до костей. Они научились находить теплые места подвалы, чердаки, трубы теплотрасс. Там, в полумраке, среди таких же отверженных, они коротали ночи, сжимаясь друг к другу.

Летом стало легче. Можно было спать в парке, на скамейке, под кустом. Наедаться объедками из мусорок, мыться в фонтане, сушить одежду на солнце. Но летом просыпалось что-то другое тоска по чему-то светлому, теплому, настоящему.

## Глава 16а. Порт


Порт жил своей шумной, грязной жизнью. Давид с Костей обосновались в заброшенном складе, где по ночам спали, а днём бродили между контейнерами в поисках работы. Кость научился не лаять на грузчиков, а те иногда бросали им кусок хлеба или селёдку.

Однажды прораб, кривой мужик с прокуренным голосом, махнул рукой:

Эй, бродяга! Мешки таскать умеешь?

Умею, хрипло ответил Давид.

За работу дадим жрать. Пёс пусть рядом сидит, не мешает.

Так Давид стал грузчиком. Работа была адская таскать мешки с цементом, ящики, тяжёлые тюки. Но он не жаловался. Тело постепенно наливалось силой, мышцы вспоминали, что такое нагрузка. Кость сидел в стороне, следил, и если кто-то слишком приставал к хозяину, тихо рычал.

Хорошая у тебя охрана, хмыкнул прораб.

Самый верный друг, ответил Давид.

Деньги платили копеечные, но на хлеб и кашу хватало. Иногда Кость приносил с помойки обглоданную кость или рыбью голову, и они делили еду пополам. Вечерами Давид сидел на пирсе, смотрел на воду и пытался вспомнить хоть что-то. Лица, имена, места всё было затянуто туманом.

Однажды, смертельно устав после смены, он забрёл в контейнер, который стоял в стороне от других. Внутри пахло бананами, морем и чуть-чуть ромом. Давид залез внутрь, прижал к себе Костя и провалился в сон. Ему снился Семен Аркадьевич, удары, которые нужно отрабатывать, и чей-то далёкий голос, зовущий по имени.

Утром его разбудил гул двигателя. Контейнер качало, и где-то совсем рядом гудел корабль. Давид выбрался наружу и увидел океан.

## Глава 17. Корабль


Проснулся он от качки. Контейнер ходил ходуном, где-то гудел двигатель, пахло соляркой и соленой водой.

Он выбрался наружу и увидел океан. Бескрайний, синий, с белыми барашками волн до самого горизонта. Корабль старый сухогруз с облупившейся краской резал носом воду, оставляя за кормой пенный след.

Пес выбрался следом, оскалился, зарычал на незнакомую обстановку.

Их обнаружили матросы через час. Пес встал перед хозяином, рыча, готовый защищать до последнего. Но Давид положил руку ему на голову, и пес затих.

Не бойся, сказал он. Свои.

Привели к капитану пожилому, обветренному мужику с седой щетиной и спокойными глазами. Тот посмотрел на странную пару тощий обросший мужик и пес молочного цвета, который смотрел на него с подозрением.

Ну и чего с тобой делать? спросил капитан. И с собакой?

Не знаю, ответил тот хрипло. Работу дайте. Пес поможет. Он умный.

Что-то в этом голосе зацепило капитана. Сила. Даже в таком состоянии.

Мыть палубу умеешь?

Научусь.

Оставайся. Кормить будем, работу дадим. Псу тоже найдется дело. Крыс гонять.

Так началась новая жизнь.

Корабль назывался Мария. Старое судно, видавшее виды, с командой из таких же бывалых людей, как капитан. Матросы были грубоваты, но справедливы. Работы хватало всем.

Давид драил палубу, чистил механизмы, помогал на камбузе. Кость сначала не отходил от него, но потом освоился, подружился с командой, ловил крыс в трюмах и спал у капитанского мостика на солнышке.

Тело понемногу приходило в себя, наращивало мышцы, переставало болеть каждым суставом. По ночам, когда никто не видел, Давид начал делать упражнения. Медленно, через боль, вспоминая то, что когда-то знал наизусть. Пес садился рядом и смотрел, склонив голову набок, словно узнавая.

Капитан заметил. Подошел однажды, понаблюдал, кивнул:

Занимаешься? Правильно. Тело без дела портится. Помолчал, потом протянул потрепанную книгу. Держи. Тут про всякие практики. Может, пригодится.

Книга называлась Цигун и медитации. Путь к гармонии. Давид читал ее по ночам при тусклом свете лампочки, и слова отзывались в нем странным эхом. Словно он уже знал это. Словно его тело помнило то, что забыл мозг.

Он начал медитировать. Сидел на корме, глядя на бескрайнюю воду, и пытался поймать тишину внутри. Иногда ему казалось, что он слышит чей-то зов. Далекий, но настойчивый. Пёс ложился рядом, клал голову ему на колени и тоже смотрел вдаль.

Память возвращалась кусками. Сначала Семен Аркадьевич. Тренер. Его голос, его слова, его удары на тренировках. Давид вспомнил подвал, запах пота и мяты, первые победы и поражения. Вспомнил, как учился контролировать тело и дух.

Потом упражнения. Цигун, дыхательные практики, боевые стойки. Тело само вспоминало то, что мозг еще не мог осознать. Он начал практиковать каждый день, на рассвете, и с каждым днем чувствовал себя сильнее.

Иногда всплывали другие картинки горы, стрельба, крики. Он вздрагивал, но Пёс тут же тыкался носом, возвращая в реальность.

Но остальное было закрыто. Женщина с добрыми глазами, мальчик они маячили где-то на границе сознания, но стоило приблизиться исчезали, как миражи. Пёс смотрел на него с такой тоской, словно хотел сказать: вспомни, хозяин, вспомни.

И сны об Африке. Они стали ярче. Дони теперь был взрослым, сильным воином с горящими глазами. Он стоял на фоне саванны и звал:

Иди сюда, брат. Я жду.

## Глава 17а. Морская братия


Капитан Николаич оказался человеком редкой породы он не задавал лишних вопросов, но видел всё. Давида и Костя он поселил в кубрике, где уже обитали трое матросов: вечно пьяный, но добрый дядька Степан, молчаливый узбек Рустам и юнга Витька, сбежавший из дома.

Ты, это, Рус, говорил Степан, наливая чай в алюминиевую кружку, не думай много. Море всё вылечит. Оно как бабка-знахарка: возьмёт и унесёт всё плохое.

Давид пил чай, слушал байки о морских приключениях, о штормах, о портовых девках. Кость спал у его ног, иногда просыпался, чтобы лизнуть хозяйскую руку, и снова засыпал.

Рустам оказался молчаливым, но надёжным. Он учил Давида вязать морские узлы, рассказывал о своём кишлаке в горах. Давид не знал, почему, но рассказы о горах отзывались в нём странной болью. Где-то там, в тумане, были другие горы, выстрелы, крики. Он не хотел туда возвращаться.

Капитан иногда звал его в рубку:

Садись, Рус. Поговорим.

Они говорили о жизни, о справедливости, о том, что человек не должен терять себя, даже когда мир рушится. Николаич рассказывал о войне, о том, как потерял друзей, как нашёл себя в море.

Ты, Рус, воин. Это видно. Но воин не тот, кто убивает, а тот, кто защищает. Запомни.

Давид кивнул. Эти слова ложились на что-то глубоко внутри, как недостающие кусочки пазла.

По ночам он выходил на палубу, делал дыхательные упражнения, медитировал. Тело крепло, мысли становились яснее. Кость сидел рядом и, казалось, тоже медитировал.

Ты чего там, братан, шепчешь? спросил как-то Степан.

Не знаю, честно ответил Давид. Вспоминаю что-то. Может, когда-нибудь вспомню всё.

Вспомнишь, уверенно сказал Степан. Море помогает.

## Глава 18. Океан


Атлантический океан это отдельная вселенная. Давид никогда не думал, что вода может быть такой разной. Утром спокойная, как зеркало, с розовыми отсветами восхода. Днем синяя, искрящаяся, с барашками волн, которые ветер срывает с гребней. Вечером багровая, тяжелая, как расплавленный металл. Ночью черная, бездонная, с отражениями звезд, в которые хочется провалиться.

Он любил стоять на носу корабля, смотреть вперед и чувствовать, как ветер треплет волосы. Кость стоял рядом, тоже смотрел, и в его глазах отражалась та же бесконечность.

В такие минуты Давид чувствовал себя маленькой частицей огромного мира, и это ощущение одновременно пугало и успокаивало.

Пираты напали на рассвете. Две моторные лодки вылетели из-за мыса, как хищные рыбы. Автоматные очереди прошили борт.

Капитан действовал мгновенно: достал из тайника ружье, начал отстреливаться. Матросы схватили кто что. Давид, повинуясь инстинкту, нырнул за лебедку, прижимая к себе пса.

Тихо, Кость, тихо, шептал он.

Бой был коротким и кровавым. Пиратов было больше, они были злее и лучше вооружены. Один за одним падали матросы. Капитан, получив пулю в грудь, успел крикнуть Давиду:

Прыгай! Прыгай, Рус!

А потом снаряд из гранатомета попал в машинное отделение.

Сухогруз вздрогнул, накренился и начал уходить под воду. Давид, не помня себя, прыгнул за борт, Кость за ним.

Вода обожгла холодом. Вокруг горело масло, кричали люди. Давид плыл, греб из последних сил, Кость плыл рядом, не отставая. Они наткнулись на кусок двери, ухватились, перевели дух.

Когда оглянулись корабля уже не было. Только масляное пятно на воде и несколько обломков.

## Глава 19. Плот


Несколько дней они дрейфовали в океане. Собрали обломки, связали их обрывками троса получился неказистый, но держащийся на воде плот. Давид усадил пса на самый устойчивый кусок, сам устроился рядом.

Солнце палило нещадно. Днем он прикрывал пса своим телом, ночью пес согревал его своим теплом. Пить хотелось невыносимо. На второй день пошел дождь. Давид подставил найденный кусок брезента, напился сам, напоил пса, наполнил канистру. Научился собирать росу по утрам слизывал с брезента, давал и псу.

На третий день на плот упала летучая рыба. Ударилась, забилась, и Давид поймал ее, разорвал зубами и съел сырой, поделившись с псом. Мясо было пресным, но это была жизнь.

Он считал дни по солнечным восходам. Отмечал направление ветра, течение, пытался понять, куда его несет. Медитировал, делал дыхательные упражнения только это спасало от отчаяния. Верный Пёс лежал рядом, положив морду на лапы, и смотрел на хозяина с бесконечной верой.

На четвертый день, в полудреме, к нему пришло воспоминание. Яркое, четкое, как вспышка.

Семен Аркадьевич. Тренировка. Удар. И своего верного друга Костю.

Сила это не когда ты можешь убить. Сила это когда ты можешь не убить, но тебя боятся тронуть.

Давид открыл глаза. Он вспомнил тренера. Вспомнил зал, друзей, первые успехи. Вспомнил, как Семен Аркадьевич учил его цигуну, медитации, контролю над телом.

Спасибо, прошептал Давид в пустоту. Спасибо, что был в моей жизни.

Но остальное по-прежнему было скрыто туманом. Женщина, мальчик, дом всё маячило где-то на границе, недоступное, ускользающее. Только Кость был рядом живая ниточка к прошлому.

На пятый день он увидел землю. Сначала тонкую полоску на горизонте, потом всё отчетливее: зеленые холмы, пальмы, белый песок пляжа. А над всем этим огромные баобабы, похожие на деревья-великаны, и стадо слонов, медленно бредущее к воде.

Африка.

Сердце забилось быстрее. Кость заскулил, учуяв землю. Давид греб руками, пинал ногами, подгоняя плот. Берег приближался, и вместе с ним приближалось что-то важное, судьбоносное.

На песке их ждали люди. Темнокожие, в ярких одеждах. Смотрели на странного белого, приплывшего из океана на обломках, и на пса молочного цвета рядом с ним.

Давид выполз на берег, рухнул лицом в песок и потерял сознание. Кость упал рядом, лизнул его в щеку и тоже закрыл глаза.

Часть 7. Африка

## Глава 20. Деревня


Очнулся он в хижине. Глинобитные стены, соломенная крыша, циновки на полу. Пахло дымом, травами и еще чем-то незнакомым, пряным. Над ним склонилась женщина темнокожая, с добрым лицом и огромными глазами.

Пей, сказала она на ломаном английском, поднося к губам глиняную чашку.

Давид пил. Жидкость была терпкой, горьковатой, но сразу разлилась по телу теплом. Рядом, свернувшись калачиком, спал Кость, его бок мерно вздымался.

Где я? спросил Давид.

Деревня Кумба. Ты упал на берегу. Мы нашли тебя. Ты очень больной. Собака твоя не давала подойти, рычала. Потом поняла, что мы помочь хотим, успокоилась. Хорошая собака, умная.

Сколько я здесь?

Три дня. Ты спал. Мы давали тебе лекарства. Теперь ты жить будешь.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у Давида защипало в глазах.

Его выходили. Кормили кашей из маиса, поили настоями трав, делали массаж с каким-то пахучим маслом. Кость тоже получал свою долю заботы ему перевязали старую рану, накормили, приласкали. Кость быстро подружился с деревенскими детьми, которые таскали ему куски лепешек и чесали за ухом.

Через неделю Давид уже мог ходить, через две помогать мужчинам чинить сети.

Деревня Кумба была маленькой хижин двадцать, разбросанных по холму. Вокруг саванна, бескрайняя, золотистая, с редкими пятнами деревьев. Воздух здесь был густым, пряным, пахло сухой травой и цветущими акациями.

Люди жили бедно, но дружно. Работали с утра до ночи, пели песни по вечерам, танцевали у костра. Дети бегали босиком, смеялись, играли в догонялки. Женщины носили на головах огромные кувшины с водой, мужчины уходили на охоту.

Кость быстро нашел подругу молодую сучку по имени Линда, принадлежавшую семье старейшины. Она была стройной, быстрой, с блестящей черной шерстью и веселым нравом. Они носились по саванне вместе, охотились на ящериц, купались в реке. Кость, несмотря на возраст и старую рану, чувствовал себя молодым псом.

Смотри-ка, смеялись местные. Твой пёс влюбился.

Давид улыбался, глядя на них. Впервые за долгое время на душе было легко.

Давид быстро учил местный язык. Сначала простые слова, потом фразы, потом целые разговоры. Язык давался ему с пугающей легкостью, словно он вспоминал его, а не учил заново.

Старик Амаду, глава деревни, относился к Давиду с особым почтением.

Ты не простой человек, Рус, говорил он, глядя на закат. В тебе живет дух воина. Я видел таких только раз в жизни у племени масаев, что живет на востоке. Они рождаются с копьем в руке.

Я не помню, кто я, отвечал Давид. Совсем ничего.

Память вернется, когда придет время, качал головой старик. Не торопи события. Живи здесь, с нами. Африка лечит.

## Глава 21. Саванна


Саванна оказалась удивительным местом. Днем она жила своей жизнью: стада антилоп паслись на равнинах, жирафы тянулись к верхушкам акаций, слоны медленно перемещались от водопоя к водопою. Воздух дрожал от зноя, и все вокруг казалось застывшим в знойной дреме.

К вечеру все менялось. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые, оранжевые, золотые тона. Тени становились длинными, звуки отчетливее. Замолкали птицы, просыпались хищники. Далеко в темноте рычали львы, гиены перекликались противным хохотом.

Давид любил сидеть на пригорке и смотреть на эту жизнь. Кость сидел рядом, иногда убегал к Линде, но всегда возвращался. Здесь было дико, первозданно, настояще. Не было лжи, притворства, фальши. Каждый зверь боролся за свое место под солнцем, каждый жил по законам, установленным природой.

Особенно его трогали слоны. Огромные, мудрые, с печальными глазами, они бродили по саванне семьями, защищая детенышей, помня погибших, храня память рода. В их движениях было столько достоинства, что Давид замирал, глядя на них.

Однажды стадо подошло совсем близко к деревне. Слониха с малышом остановились у водопоя, и детеныш долго плескался, обдавая себя водой из хобота. Давид смотрел и чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Почему он не знал. Но что-то в этом зрелище задевало самые глубокие струны души. Кость ткнулся носом в руку, словно спрашивая: ты чего, хозяин?

А по ночам снился Дони. Теперь сны были совсем близкими, почти реальными. Давид видел его лицо, слышал его голос, чувствовал его боль. Дони был где-то рядом. Очень рядом.

## Глава 22. Браконьеры


В тот день они с Амаду поехали к дальнему водопою проверить, не браконьерничают ли чужаки. Браконьеры в последнее время активизировались убивали слонов ради бивней, антилоп ради шкур, и местные жители боялись отходить далеко от деревни. Кость увязался следом, а с ним и Линда.

Выехали на рассвете. Старый пикап тарахтел по пыльной дороге, поднимая тучи рыжей пыли. Саванна просыпалась: птицы начинали петь, антилопы выходили на пастбища, где-то вдалеке трубили слоны.

У водопоя они увидели страшное. Два грузовика, вооруженные люди, и в клетках слонята. Трое малышей, испуганных, с большими печальными глазами. Взрослые слоны метались вокруг, пытаясь защитить потомство, но люди отгоняли их выстрелами.

Давид не думал. Он просто прыгнул из машины и побежал. В руке деревянный шест, который взял на всякий случай. В глазах холодная ярость.

Кость и Линда рванули следом.

Первого браконьера Давид сбил с ног ударом в челюсть, второго отбросил локтем, третьего ударил шестом по голове. Псы вцепились в ноги нападавших, рыча, кусая, не давая подняться. Амаду и еще двое мужчин подоспели следом, завязалась драка.

Но браконьеров было больше, и они были вооружены автоматами. Один из них вскинул ствол, целясь в Давида. И в этот момент из саванны вылетели воины.

Они возникли словно из ниоткуда раскрашенные, с копьями и луками, страшные в своей древней ярости. Их было много не меньше тридцати, и двигались они как единый организм.

Впереди бежал ОН. Высокий, поджарый, с телом, выточенным из черного дерева. В его движениях читалась та же техника, что когда-то была у Давида только адаптированная для саванны, для другой земли. Это был воин. Настоящий воин.

Он врезался в строй браконьеров, как нож в масло. Копье мелькнуло в воздухе, сбивая с ног врага. Воины племени налетели следом, и через пять минут все было кончено.

Давид и тот воин стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Смотрели в глаза и видели там себя. Кость подбежал, встал рядом с хозяином, готовый защищать, но вдруг вильнул хвостом и шагнул к незнакомцу.

Ты пришел, сказал воин на чистом русском языке.

Давид замер. Русский? Здесь, в глубине Африки?

Кто ты? спросил он.

Я Дони. Я ждал тебя всю жизнь.

Дони шагнул вперед и обнял Давида. Крепко, по-братски. И в этот момент что-то щелкнуло в голове. Что-то разжалось, отпустило, и память хлынула потоком.

Катя. Колян. Ванька. Мать. Смерть. Река. Вода. Боль. Кость, прыгающий в воду за ним. И Афган горы, бои, потерянные друзья. И еще сны. Эти бесконечные сны об Африке, о Дони, о связи, которая тянулась через океаны и годы.

Давид вспомнил всё.

Брат, выдохнул он, сжимая Дони в объятиях. Брат мой...

Кость радостно залаял, прыгая вокруг них, и Линда присоединилась к нему, словно понимая важность момента.

Часть 8. Воссоединение

## Глава 23. Костер


Ночью они сидели у костра в деревне племени Дони. Воины держались на расстоянии, давая вождям поговорить.

Дони рассказывал свою историю. Голод, война, гибель родителей. Его спас старый воин, бежавший из Эфиопии. Он учил Дони не просто драться, а быть человеком. Защищать слабых. Чтить предков. Искать справедливость.

Мне снился ты, сказал Дони, глядя в огонь. Я думал, это дух брата, которого у меня никогда не было. Я видел твою мать, твоего отца, твоего тренера. Видел, как ты падал в реку. Чувствовал твою боль, как свою.

Давид кивнул. Рассказал все, что вспомнил. О Кате, о Ваньке, о Коляне, о матери, о смерти, о реке, о корабле, о плоте. О том, как Кость был рядом все эти годы. И об Афгане о горах, о потерянных друзьях, о том, как война сломала его, но и закалила.

Я не знаю, что точно случилось в ту злую ночь, сказал он глухо. Катя была беременна. Они напали на мою семью, когда меня не было дома. После нашли и схватили меня, я не знал, что они уничтожили мою семью. Говорили, что это потому что я перешел им дорогу. Я потерял их и я не знаю, где моя мать, жива ли она. На глазах появились слезы.

Ты не знаешь наверняка, возможно, тебя всё еще ждёт твоя мать, тихо сказал Дони. Пока не увидишь своими глазами нельзя быть уверенным.

Я должен вернуться в Россию. Найти правду, найти свою маму.

Вернешься. Но сначала помоги мне. У нас общий враг. Зовут Жак Леблан. Француз, который хочет уничтожить мое племя и забрать наши земли. Он убивает слонов, грабит могилы предков, нанимает убийц. Если мы победим его я пойду с тобой в Россию. Помогу наказать тех, кто убил твою семью.

Давид посмотрел на брата. В его глазах горел тот же огонь, что в собственной душе.

Хорошо, сказал он. Сначала Африка. Потом Россия. Вместе.

Они протянули руки друг другу, и пламя костра отразилось в их глазах. Кость, лежавший у ног Давида, поднял голову и согласно тявкнул. Линда, прижавшаяся к нему, тоже вильнула хвостом.

Две судьбы, две половины одной души наконец-то соединились.

## Глава 24. Золото и алмазы


Часть 1. Красная земля

Утро в саванне наступило внезапно, как это бывает только на экваторе. Еще минуту назад небо было черным, усыпанным крупными звездами, которые здесь, в Африке, казались совсем близкими протяни руку и дотронешься. А теперь восток заалел, потом вспыхнул золотом, и огромное солнце выкатилось из-за горизонта, прогоняя ночную прохладу.

Давид сидел на пороге хижины, которую выделило ему племя Дони, и смотрел на пробуждение саванны. Где-то вдалеке заревели слоны протяжно, трубно, приветствуя новый день. Им отозвались птицы, и воздух наполнился многоголосым щебетом.

Кость лежал рядом, положив голову на лапы, но уши его настороженно двигались, ловя каждый звук. За те месяцы, что они провели в Африке, пес словно помолодел шерсть блестела, глаза горели, и даже старая рана на ноге перестала беспокоить. А может, дело было в Линде, которая каждое утро прибегала к их хижине, и они вдвоем убегали в саванну, возвращаясь только к вечеру, усталые, но счастливые.

Рус, раздался голос Дони. Ты не спишь?

Сплю, усмехнулся Давид, оборачиваясь. Но глаза открыты.

Дони вышел из своей хижины высокой, просторной, украшенной резными фигурками духов-покровителей. Он был уже одет для пути легкие штаны, майка, на поясе нож в кожаных ножнах.

Сегодня я покажу тебе то, что никто из чужих не видел, сказал он, садясь рядом. Наше священное место.

Алмазы?

Не только. Там, где река встречается с древними скалами, земля хранит тайны. Наши предки знали о них, но никогда не трогали. Говорили: нельзя ковырять нутро земли, иначе духи разгневаются. Но времена меняются. Если мы не возьмем эти камни, их возьмут такие, как Жак Леблан. И тогда земля действительно проклянет нас за то, что не защитили ее.

Давид кивнул. Он понимал эту логику. Лучше использовать дары природы во благо, чем позволить врагам обратить их во зло.

Когда идем?

Сейчас. Амаду из деревни Кумба тоже придет. Он знает эти места. И твой пес пусть идет ему полезно.

Кость, услышав свое имя, поднял голову и навострил уши. Линда, только что прибежавшая, ткнулась ему в бок и что-то пролаяла.

Похоже, они готовы, улыбнулся Давид.

Часть 2. Дорога к скалам

Они шли через саванну часа три. Дони вел уверенно, словно читал невидимые знаки: примятая трава, следы животных, причудливые камни, служившие ориентирами. Давид едва поспевал за ним непривычный климат все еще давал о себе знать, хотя организм уже начал адаптироваться.

Вокруг простиралось золотистое море травы, местами доходящей до пояса. Ветер гулял по нему волнами, и казалось, что сама земля дышит. То тут, то там возвышались баобабы огромные, с корявыми стволами, похожие на деревья, растущие корнями в небо. Некоторые были такими старыми, что в дуплах могли спрятаться несколько человек.

Амаду, шедший следом, то и дело указывал на следы:

Здесь ночевали антилопы. Здесь проходил леопард видишь, когти на коре? А здесь, он показал на примятую траву, слоны. Большое стадо, голов двадцать. Недавно, утром.

Давид смотрел и учился. Этот мир жил по своим законам, и тот, кто умел их читать, становился его частью.

Кость и Линда носились вокруг, то исчезая в высокой траве, то выскакивая неожиданно, с высунутыми языками. Они гоняли ящериц, пугали птиц и, кажется, были абсолютно счастливы.

Хорошо твоему псу, заметил Дони. Линда на него хорошо влияет. Она из сильного рода, ее мать была лучшей охотницей в племени.

А отец?

Отца никто не знает. Она родилась уже здесь, в деревне. Мать приблудилась перед смертью, оставила щенков. Линда была одна, кто выжил. Сильная.

Давид посмотрел на свою собаку. Кость, словно почувствовав взгляд, подбежал, ткнулся носом в руку и снова умчался к Линде.

Любовь, усмехнулся Дони.

Любовь, согласился Давид.

К полудню они вышли к скалистому обрыву. Внизу, метрах в ста, петляла река мутная, быстрая, с желтоватой водой, несущей песок и ил. А в ее излучине, на галечной косе, что-то блестело на солнце так, что глазам становилось больно.

Смотри, Дони указал рукой. Там, где вода огибает камень. Видишь блеск?

Вижу, выдохнул Давид.

Это алмазы. Река выносит их из недр после дождей. Мы собираем их раз в год, храним в пещере за водопадом. Никто не знает, кроме старейшин.

Сколько у вас накопилось?

Много. Не считали. Не умеем.

Давид присвистнул. Он уже представлял, сколько могут стоить эти камни на мировом рынке. Если все сделать правильно, если найти честного покупателя это миллионы. Настоящие миллионы, которые можно потратить на оружие, на обучение воинов, на защиту.

Покажи пещеру.

Дони кивнул и двинулся вниз по едва заметной тропе.

Часть 3. Сокровищница

Вход в пещеру скрывался за водопадом мощным, шумным, разбивающим воду в миллионы брызг, которые на солнце переливались всеми цветами радуги. Они прошли за стену воды, и Давид оказался в прохладном полумраке. Воздух здесь был влажным, пахло сыростью и древностью.

Дони зажег факел, и свет выхватил из темноты грубые каменные мешки, сложенные вдоль стен. Их было много десятка два, каждый размером с небольшой рюкзак.

Здесь, Дони развязал один мешок.

Давид ахнул. В мешке лежали камни от мелких, с горошину, до крупных, размером с фалангу пальца. Чистые, прозрачные, с легким голубоватым или желтоватым отливом. Некоторые были идеальной формы октаэдры, додекаэдры, как на картинках в учебниках. Ювелирные алмазы высшего качества.

Это же... Давид запнулся, подбирая слово. Это целое состояние, Дони. Ты понимаешь?

Понимаю. И поэтому боюсь. Если Жак узнает он придет с армией. Вырежет всех. Стариков, женщин, детей. Ему плевать на наши обычаи.

Не узнает. А если узнает встретит нас. Во всеоружии.

Давид вытащил из мешка несколько камней покрупнее, завернул в тряпицу, спрятал за пазуху. Потом подумал и добавил еще пару.

Мне нужны образцы. Поеду в столицу, найду покупателя. Осторожно, через знакомых Амаду. А вы пока готовьте людей. Учите их обращаться с оружием. Когда я вернусь, у нас будет чем воевать.

Дони положил руку ему на плечо:

Ты уверен, что хочешь ехать один? Опасно.

Со мной Кость, усмехнулся Давид. А он стоит целой армии.

Кость, услышав свое имя, тявкнул из темноты, где они с Линдой обнюхивали какие-то древние кости.

И потом, добавил Давид серьезно, я должен это сделать. Для вас. Для себя. Для Кати. Для Максима.

Дони кивнул, понимая.

Хорошо. Когда выезжаешь?

Завтра с рассветом.

Часть 4. Аккра. Город контрастов

Столица Ганы Аккра встретила Давида шумом, духотой и многолюдьем. После тишины саванны город давил на уши, на глаза, на все органы чувств сразу. Узкие улочки, забитые машинами и мотоциклами, которые сигналили непрерывно, словно это был какой-то особый вид искусства. Яркие вывески, кричащие на всех языках мира. Толпы людей торговцев, покупателей, нищих, туристов.

Кость, привязанный к ограде у кафе, где Давид договорился о встрече, смотрел на это столпотворение с философским спокойствием старого пса, видавшего виды. Местные собаки облаивали его, но он даже ухом не вел лежал в тени и ждал хозяина.

Брат Амаду, которого звали Кваме, держал небольшую лавку в районе Макото. Это был рынок под открытым небом, где продавалось все: от подержанных мобильных телефонов до свежей рыбы, от ярких африканских тканей до поддельных часов. Запахи стояли умопомрачительные жареное мясо, специи, пот, бензин, гниющая органика.

Кваме оказался полной противоположностью брату. Если Амаду был сухим, жилистым, молчаливым, то Кваме толстым, веселым, говорливым. Он торговал тканями, украшениями, сувенирами для туристов, но при этом, как быстро понял Давид, имел обширные связи в самых разных кругах.

Рус! Кваме пожал руку крепко, по-деловому, второй рукой хлопая по плечу. Амаду говорил о тебе по спутниковому телефону! Хороший человек, говорит. Надежный. Что нужно?

Покупатель на камни. Крупный, честный, без лишних вопросов.

Кваме прищурился, сразу став серьезным:

Покажи.

Давид оглянулся лавка была полна народу. Кваме понял, кивнул на заднюю комнату:

Пошли.

В тесной каморке, заваленной коробками с товаром, Давид выложил на стол несколько алмазов. Кваме взял один, поднес к свету, долго рассматривал через лупу, которую достал из кармана. Потом другой, третий. Свистнул:

Откуда это, Рус? Если скажешь, что нашел на рынке не поверю. Такие камни в свободной продаже не встречаются.

Из саванны. Месторождение моего друга. Племя, о котором ты знаешь.

Кваме присвистнул еще раз:

Дони? Рисковый парень. И ты с ним связался?

Он мой брат, просто ответил Давид. Не по крови по духу.

Кваме посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул:

Хорошо. Таких людей я уважаю. Он почесал затылок. Опасно это, Рус. Очень опасно. Такие камни привлекают внимание. Очень опасных людей. Но ты, вижу, не из пугливых.

Не из пугливых.

Тогда слушай. Есть один человек. Голландец. Ян ван дер Меер. Работает с алмазами лет двадцать, репутация чистая, насколько это вообще возможно в нашем бизнесе. Покупает напрямую у старателей, платит справедливо, никого не кидал. Но он сейчас в Лондоне. Вернется через неделю. Могу свести.

Своди. Я подожду.

Жить где будешь? Кваме хитро прищурился. У меня есть комната над лавкой. Простая, но чистая. И для пса место найдется.

Договорились.

Часть 5. Неделя в Аккре

Неделя в Аккре пролетела быстро. Давид ходил по городу, привыкал к жаре, учился торговаться на рынке, пил пальмовое вино в местных барах, наблюдал за жизнью этого безумного, пестрого, шумного города.

Кость быстро освоился. Местные псы признали в нем авторитета старый, битый, с холодным взглядом, он внушал уважение. Даже бродячие собаки обходили его стороной, хотя Кость ни на кого не рычал, не лез в драки. Просто лежал в тени и смотрел на мир с мудрым спокойствием.

По вечерам Давид сидел на крыше, смотрел на закат над океаном и думал. Думал о Дони, о племени, о Жаке Леблане, о том, что ждет впереди. И еще о России. О Кате, о Максиме, о прошлом, которое не отпускало.

Иногда ему казалось, что он слышит детский голос. Тоненький, далекий, зовущий: Папа... папа, где ты?. Давид вздрагивал, оглядывался никого. Только Кость поднимал голову и смотрел вопросительно.

Привидится же, шептал Давид, гладя пса.

Но в глубине души он знал: это не просто так. Где-то там, за тысячи километров, есть маленький мальчик. И он ждет.

Часть 6. Голландец

Ян ван дер Меер оказался высоким сухощавым блондином лет пятидесяти, с цепкими серыми глазами и спокойными, размеренными манерами человека, который многое видел и мало чему удивляется. Они встретились в кафе на набережной, с видом на океан. Волны лениво накатывали на песок, чайки кричали, выпрашивая еду.

Давид сразу перешел к делу. Выложил на стол образцы, которые привез из пещеры. Ян взял один, повертел, посмотрел на свет через лупу, взвесил на ладони, даже лизнул языком, проверяя что-то известное только ему.

Откуда? спросил он без обиняков.

Из саванны. Легальное месторождение? Не совсем. Но владельцы земли местное племя. Они хотят продавать, чтобы защитить свою территорию от браконьеров.

Ян хмыкнул:

Обычно старатели говорят другое. Хотят заработать на выпивку и женщин.

Я не старатель. Я строитель. И друг этого племени.

Голландец посмотрел Давиду в глаза. Долго, изучающе. Потом кивнул:

Верю. Что-то в вас есть... Военное, что ли. Не врут такие люди. Ладно. Я готов купить партию. Но хочу видеть месторождение. И познакомиться с вождем.

Это можно устроить.

И еще. Ян понизил голос. Я слышал про Жака Леблана. Он опасен. Очень опасен. Если он узнает, что вы торгуете напрямую неприятностей не оберетесь. У него везде глаза и уши.

Знаю. Потому и хочу продать побыстрее, чтобы нанять людей и защититься.

Ян кивнул, допил кофе:

Тогда по рукам. Через месяц приеду в деревню. Привезу деньги за первую партию. И познакомлю с парой человек, которые могут помочь с... экипировкой. Понимаете?

Давид усмехнулся:

Понимаю. Спасибо.

Не за что. Ян встал, протянул руку. Знаете, в чем разница между хорошим бизнесом и плохим? В хорошем все остаются живы. Надеюсь, наш бизнес будет хорошим.

Они пожали руки, и голландец ушел, оставив на столе щедрые чаевые.

Часть 7. Возвращение

Через две недели Давид вернулся в деревню. Дони встретил его у входа в строящуюся шахту там как раз заканчивали укреплять своды.

Ну как? Дони обнял брата.

Нормально. Голландец купит. Приедет через месяц. Давид спешился, хлопнул Дони по плечу. Как тут у вас?

Работаем. Твои чертежи помогли. Шахта глубже стала, породу поднимаем быстрее.

Они пошли осматривать владения. Давид с удовлетворением отмечал, что за время его отсутствия стройка не стояла на месте. Мужики из деревни Амаду, обученные, работали споро. Уже вырисовывался каркас будущего гостевого дома для туристов, рядом заливали фундамент под склад.

Кость, едва появившись в деревне, умчался к Линде. Та встретила его радостным лаем, и они долго кружили друг вокруг друга, обнюхивая, повизгивая и вообще ведя себя как влюбленные подростки.

Соскучились, улыбнулась Амина, наблюдавшая за этой сценой. Линда без него места себе не находила. Все к дороге бегала, смотрела.

А он без нее тоже скучал, сказал Давид. В Аккре все время к дверям поглядывал. Ждал, когда поедем обратно.

Любовь, вздохнула Амина.

Любовь, согласился Давид.

Часть 8. Шахта

Строительство шахты оказалось делом непростым. Давид вспомнил все, чему учили в техникуме чертежи, расчеты, материалы. Оказалось, знания впитались намертво только применяй.

Местные мужики быстро учились. Под руководством Давида они долбили породу, укрепляли своды, строили примитивные подъемники. Женщины носили воду, готовили еду, промывали породу в ручьях.

Самым трудным было обеспечить безопасность. Давид боялся обвалов, поэтому заставлял ставить дополнительные крепи, проверял каждый метр.

Смотрите, объяснял он, чертя палкой на земле схему. Вот пласт. Он идет под наклоном. Если копать прямо, порода может рухнуть. Надо идти по слою, укрепляя каждый шаг.

Мужики кивали, запоминали. Они уважали этого белого, который не боялся работы, не гнушался лезть в самую грязь и объяснял все терпеливо, по несколько раз.

Через три месяца шахта дала первый приличный объем. Через полгода у них было несколько килограммов золота и пригоршня алмазов.

Теперь нужны покупатели, сказал Давид Амаду. Честные. Чтобы не кинули.

Ян приедет, напомнил Амаду.

Ян это хорошо. Но нужны еще. Чтобы была конкуренция, чтобы цена была справедливой.

Я подумаю, пообещал старик.

Часть 9. Заповедник

Но Давид не был бы Давидом, если бы думал только о деньгах. Саванна с ее зверями зацепила его за живое. Особенно слоны огромные, мудрые, с печальными глазами. Они напоминали ему о чем-то важном, утраченном и вновь обретенном.

Однажды, после очередной вылазки к водопою, где они наблюдали за игрой слонят, Давид сказал Дони:

Надо делать заповедник. Чтобы браконьеры не смели убивать зверей. Чтобы туристы приезжали, смотрели, платили деньги. Деньги деревне, на охрану, на развитие.

Дони задумался:

Земля здесь ничья. Племена кочуют, правительству дела нет. Можно попробовать. Но нужны бумаги, разрешения.

Бумаги сделаем. Я в Аккре видел, как это работает. Главное показать, что мы приносим пользу. И местным, и природе.

Начались хлопоты. Давид через знакомых Кваме вышел на юриста в столице, заплатил, сколько надо, подождал, сколько надо. Бюрократия в Африке оказалась не быстрее, чем в России, но гибче за правильные деньги вопросы решались оперативно.

Через год у них был официальный статус частный заповедник Саванна площадью десять тысяч гектаров.

Параллельно строили гостевые домики для туристов простые, но уютные, из местных материалов. Давид сам рисовал проекты, сам замерял, сам контролировал стройку. Руки помнили профессию, голова выдавала идеи.

Кость и Линда часто крутились рядом. Кость, как старый опытный прораб, наблюдал за работой, а Линда носилась вокруг, пугая рабочих и поднимая тучи пыли.

Гоняй их, гоняй, смеялся Давид. Пусть быстрее работают.

Часть 10. Первые туристы

Потихоньку пошли первые туристы. Сначала немного, потом больше. Европейцы, американцы, даже японцы. Они хотели видеть настоящую Африку слонов, жирафов, львов. И они ее видели.

Давид сам водил первые группы, показывал саванну, рассказывал о животных, о племенах, о том, как важно сохранить эту красоту. Туристы слушали раскрыв рты, фотографировали, благодарили.

Одна пожилая немка, увидев слонов, расплакалась:

Я всю жизнь мечтала это увидеть. Всю жизнь! Спасибо вам, молодой человек.

Давид смотрел на нее и чувствовал, что делает что-то правильное. Что-то настоящее.

Деревня ожила. Появились деньги на школу, на врача, на чистую воду. Мужчины, раньше сидевшие без дела, работали в заповеднике егерями, проводниками, строителями. Женщины продавали сувениры, готовили для туристов, показывали национальные танцы.

Амаду, глядя на все это, только качал головой:

Ты не простой человек, Рус. Ты нам жизнь изменил.

Я просто делаю то, что должен, отвечал Давид.

Часть 11. Встреча с Али

В один из дней, когда Давид в очередной раз вел группу туристов по саванне, он вдруг замер. Среди группы выделялся один человек коренастый, смуглый, с характерной кавказской внешностью. Он смотрел на Давида и улыбался.

Коваль! заорал этот человек на весь автобус. Коваль, твою дивизию!

Давид не поверил своим глазам. Это был Али.

Али?! заорал он в ответ, забыв про туристов.

Они бросились друг к другу, обнялись, хлопая по спинам. Туристы смотрели в недоумении, но Давиду было все равно.

Ты как здесь?! Давид отстранился, разглядывая друга. Какими судьбами?

Туристом, блин, хохотал Али. Решил мир посмотреть, саванну, слонов. А тут ты! Живой!

Живой, кивнул Давид. Как видишь.

Вечером они сидели у костра в деревне, пили пальмовое вино и говорили без остановки. Али рассказал, что его дела в России пошли в гору, но он никогда не забывал друга. Искал его, но безуспешно.

Давид с надеждой посмотрел на Али и спросил:

Ты не знаешь, моя мама жива? Где она?

Лицо Али изменилось, с грустью он спросил:

А ты не знал?

Нет. Что? ответил Давид.

Твоя мать узнала о происшествии с твоей семьей и слегла, ждала тебя несколько недель, бредила, звала тебя. Я периодически навещал её, обещал тебя найти, но я не успел. Она ушла. На глазах у Али выступили слезы.

Давид тихо зарыдал, со словами: Прости, мама, прости

Вдруг его лицо поменялось, он со злостью сказал:

Я их всех уничтожу.

Я долго искал тебя, сказал Али. И в итоге потерял надежду.

Я думал, ты погиб, сказал Али серьезно. После той резни...

Я и сам так думал, вздохнул Давид. Но Кость меня вытащил. Он кивнул на пса, который лежал рядом с Линдой.

Али посмотрел на Костю, на Линду, на Дони, который сидел чуть поодаль.

Значит, теперь у тебя тут брат? спросил он.

Да, ответил Давид. Дони. Он мой брат.

А я? прищурился Али.

И ты мой брат, улыбнулся Давид. Самый настоящий. С Афгана.

Они помолчали. Потом Али сказал:

Я слышал, у тебя проблемы с каким-то французом? Жаком Лебланом?

Давид кивнул.

И ты собираешься с ним воевать?

Собираемся, ответил Давид, кивая на Дони.

Значит, я с вами, твердо сказал Али. Вместе мы сила. И я знаю, где взять оружие. И людей.

Давид посмотрел на друга, и в груди разлилось тепло. Теперь у него были два брата Дони и Али. С ними он мог горы свернуть.

Часть 12. Тренировки и подготовка

С появлением Али и его связей подготовка к войне с Жаком пошла быстрее. Али организовал поставки оружия, нашел людей, готовых помочь. Воины Дони учились стрелять из автоматов, осваивали тактику боя. Давид вспоминал афганский опыт и учил их выживать в экстремальных условиях.

Кость тоже участвовал в тренировках. Он сидел рядом с Давидом, внимательно наблюдал за стрельбой и, когда гремели выстрелы, только уши прижимал, но не убегал. Старый пес знал, что такое война.

Линда сначала боялась громких звуков, пряталась в хижине, но потом привыкла и тоже стала приходить на стрельбище. Сидела рядом с Костей, положив голову ему на спину, и смотрела на людей, которые учились убивать.

Смотри, смеялся Дони. Твоя собака боевую подругу воспитывает.

Хорошая пара, улыбался Давид. Жаль, что щенков не будет.

Почему не будет? удивился Дони. Линда уже бегает за ним хвостиком. Я думаю, будут.

Давид посмотрел на псов. Кость, старый, битый, с седой мордой, и молодая Линда, полная жизни. Да, в этом была какая-то особая гармония.

Пусть будут, сказал он. Жизнь продолжается.

Часть 13. Кровь и песок

История гонений племени Дони оказалась страшнее, чем он рассказывал сначала. Жак Леблан не просто убивал слонов он систематически уничтожал целые семьи, которые отказывались работать на его копях. Людей сгоняли в лагеря, женщин и детей продавали в рабство, стариков оставляли умирать в саванне.

Он стёр с лица земли три деревни, сказал Дони, глядя на огонь. Там, где жили мои родители. Я выжил, потому что старый воин увёл меня в горы. С тех пор я поклялся, что отомщу.

Давид слушал, сжимая кулаки. Али молча курил, и только Кость, чувствуя напряжение, прижался к хозяину.

Мы не убьём его, сказал Давид. Он должен ответить перед законом. Но сначала его нужно разоружить.

План зрел долго. Они использовали всё, что знали: военную тактику, криминальную хитрость, знание местности. Али достал спутниковые снимки лагеря Жака. Дони указал уязвимые места: узкий проход в скалах, куда можно загнать колонну, старый колодец, где наёмники останавливаются на привал.

Мы ударим в три часа ночи, решил Давид. В это время у них смена караула. Мои люди перекроют дорогу, воины Дони зайдут с флангов, а Али обеспечит связь.

А сам Жак? спросил Дони.

Его мы возьмём живым. Он поедет в столицу и сядет в тюрьму. Если там, конечно, есть справедливость.

Есть, усмехнулся Али. Если хорошо заплатить.

Ночь нападения была безлунной. Кость шёл рядом с Давидом, бесшумный, как тень. Они ждали в кустах, пока часовой не отвлёкся на сигарету. Короткий удар и путь открыт.

Воины Дони двигались, как призраки. Наёмники даже не успели поднять тревогу их сняли по одному, связывали и выводили из лагеря. Давид с группой захвата пробился к центральной палатке, где спал Жак.

Француз проснулся от того, что Кость положил лапу ему на грудь и зарычал. Жак открыл рот, но Давид приставил нож к горлу.

Не кричи, Жак. Всё кончено.

Вы не понимаете... залепетал тот. У меня покровители, деньги...

Деньги тебе больше не помогут, сказал Али, появляясь из темноты. Мы нашли твои склады, документы, счета. Всё передано в посольство Франции и местные власти.

Жак побелел. Он понял, что проиграл. Дони вошёл в палатку, остановился перед врагом.

Ты убил мой народ. Ты сжёг мою деревню. Но я не убью тебя, сказал он. Ты будешь жить и помнить каждый день, что справедливость существует.

На рассвете колонна пленных наёмников и сам Жак под конвоем отправились в столицу. Давид, Дони и Али стояли на скале и смотрели, как машины исчезают в облаке пыли.

Ты уверен, что так правильно? спросил Али.

Да, ответил Давид. Мы не должны уподобляться ему. Пусть закон решит его судьбу. А мы будем жить дальше.

Кость тявкнул, и Линда, подбежавшая из деревни, лизнула его в нос.

## Глава 25. Охота


Вернувшись в Россию с Али и воинами Дони, Давид начал охоту на убийц своей семьи. Али пригодился как никогда его связи и знание криминального мира помогали быстро находить нужных людей.

Часть 1. Шуруп

Первый в списке был Шуруп Сергей Шурупов, авторитет, заказавший убийство семьи Давида. Али выяснил, что он прячется в своем загородном доме под Ростовом, окружив себя охраной.

Выехали ночью. Пятеро воинов Дони, Давид, Али и Кость. Старый пес бежал рядом с машиной по бездорожью, не отставая, словно чувствовал: наступает час расплаты.

Дом стоял на окраине поселка, окруженный высоким забором. За ним густой лес. Проникли через заднюю калитку. Кость первым учуял охранников зарычал, показывая направление. Воины Дони, бесшумные, как тени, оглушили двоих, даже не дав им вскрикнуть.

Шурупа нашли в гостиной. Он сидел в кресле, смотрел телевизор и пил виски. Когда дверь слетела с петель, даже не успел вскочить Давид уже стоял перед ним.

Здорово, Шуруп. Узнаешь?

Тот смотрел на него, и в глазах его медленно разгорался ужас.

Коваль? Ты... ты мертв...

Как видишь, нет. А вот ты сейчас поедешь туда, где тебе самое место.

Не надо! заорал Шуруп, вскакивая. Я заплачу! У меня деньги...

Деньги пойдут на детские дома, оборвал Давид. А ты пойдешь отвечать за свои дела.

Кость зарычал, и Шуруп осекся. Его связали, заклеили рот скотчем и вывели к машине.

Часть 2. Степан Банщик

Степана нашли в его собственной сауне. Он любил попариться после тяжелого дня, и в этот вечер тоже решил расслабиться.

Давид вошел в предбанник, когда Степан сидел на лавке, обмотанный полотенцем, и пил пиво.

Здорово.

Степан поперхнулся, схватился за нож, но тут же получил удар в челюсть от воина Дони.

Я Давид Ковалев. Помнишь?

Степан замер, узнавая. Его тоже связали и заткнули рот.

Часть 3. Костя Хмурый

Костю Хмурого выследили на рынке. Давид подошел сзади, тронул за плечо:

Здорово, Хмурый. Прогуляемся?

Костя обернулся, увидел знакомое лицо, и краска схлынула с его лица.

Коваль... прошептал он. Не может быть...

Может. Пошли.

Он попытался бежать, но воины Дони уже взяли его в кольцо.

Часть 4. Вадим Череп

Последним был Вадим. Самый жестокий, тот, кто ударил Катю. Он почуял неладное и попытался сбежать, но Али через своих людей отследил его до вокзала.

Давид встретил его прямо у поезда. Подошел, взял за локоть:

Передумал, Вадим. Пойдем.

Вадим дернулся, но сзади уже стояли воины Дони.

Часть 5. Суд и справедливость

Всех четверых привезли к старому дубу в лесу, где уже была подготовлена толстая папка с документами. Давид разложил на земле фотографии, показания, копии финансовых схем, записи разговоров, добытые Али через его людей.

Это всё? спросил Али, просматривая бумаги.

Это всё, ответил Давид. Хватит на пожизненное.

Бандитов выстроили на колени. Кость сидел рядом, скаля зубы, но не рычал он знал, что его хозяин не убивает беззащитных.

Вы ответите за всё, сказал Давид. За Катю, за маму, за Коляна, за Ваньку. Но не передо мной перед законом.

Он вытащил рацию, вызвал Али, который ждал неподалёку с мобильным телефоном:

Звони.

Через час на поляну въехали две машины с людьми в форме. Начальник местного убойного отдела, полковник Терехов, с которым Али давно поддерживал отношения, вышел, оглядел картину и свистнул.

Ковалев, ты серьезно? Столько лет ищешь, и просто сдаёшь?

Я не палач, полковник. Я хочу, чтобы они сидели и гнили в тюрьме. По закону.

Терехов кивнул. Его люди подхватили связанных бандитов, загрузили в машины. Давид передал папку с доказательствами.

Здесь всё, что нужно для обвинения. Убийства, поджоги, рэкет, коррупция. И адреса, где искать остальных сообщников.

Сделаем, пообещал полковник. Спасибо за работу.

Он уехал, а Давид долго стоял у дуба, глядя, как тают вдали красные огни. Кость сел рядом, положил голову ему на колени.

Ну что, друг, сказал Давид, поглаживая пса. Справедливость восторжествовала. По-человечески.

Часть 6. Кладбище

На следующий день Давид пришел на кладбище. К могилам матери, Кати, Коляна и маленького Ваньки. Он долго стоял молча, глядя на черные надгробия.

Я не убивал их, сказал он тихо. Я передал их в руки правосудия. Теперь они сядут, и будут гнить за решеткой. А я... я буду жить. Ради Максима. Ради будущего.

Кость подполз ближе, ткнулся носом в руку Давида. Он положил на каждую могилу по красной гвоздике и пошел прочь.

Часть 7. Тюремная справедливость

Через месяц Али встретился с Давидом в их любимом кафе.

Ну, Коваль, сказал он, доставая конверт. Как и договаривались.

В конверте лежала фотография: Шуруп, Степан, Хмурый и Череп в тюремной робе, с опущенными головами. За их спинами стояли авторитеты с кривыми усмешками.

Терехов передал привет, добавил Али. Их определили в самую отбитую зону. Сделали всё, как мы просили. Теперь они там петухи. Чистят парашу и молятся, чтобы никто не вспомнил их днём.

Давид долго смотрел на фото. Где-то глубоко внутри шевельнулась злость, но быстро утихла.

Пусть живут, сказал он. Пусть каждый день помнят, что они сделали.

Это надолго, хмыкнул Али. Они там не выйдут.

Вот и хорошо.

Он сложил фотографию в карман, допил чай и пошел к выходу. Кость, ждавший у дверей, поднялся и потрусил следом.

## Глава 26. Семен Аркадьевич


Перед отъездом в Африку Давид решил найти своего тренера. Он искал его по старым адресам, но везде были чужие люди. Наконец, через знакомых, он вышел на него.

Семен Аркадьевич жил в крохотной комнатушке на окраине. Он сильно сдал осунулся, постарел, но глаза остались такими же мудрыми и спокойными.

Давид долго стоял перед обшарпанной дверью, не решаясь постучать. Кость сидел рядом, положив голову ему на колено, словно чувствуя волнение хозяина.

Ну что, друг, Давид погладил пса по голове. Пошли.

Он постучал. За дверью послышались шаркающие шаги, щелкнул замок, и на пороге появился Семен Аркадьевич.

Давид? не поверил он, всматриваясь в лицо гостя. Живой?

Живой, учитель, Давид шагнул вперед и обнял старика.

И тут Кость, который все это время сидел сзади, вдруг рванул вперед. Он прыгнул на Семена Аркадьевича, едва не сбив его с ног, и принялся лизать ему руки, лицо, скулить и визжать от радости.

Кость! засмеялся старик, обнимая пса за шею. Костя, мальчик мой! И ты живой!

Пес крутился волчком, тыкался носом, не веря своему счастью. Семен Аркадьевич гладил его, трепал за уши, и на глазах у него выступили слезы.

Постарели мы с тобой, дружище, сказал он, глядя на седую морду пса. Оба постарели. Но живы. Главное живы.

Давид смотрел на эту сцену и чувствовал, как тепло разливается в груди. Кость помнил. Через столько лет, через все испытания помнил своего первого учителя, человека, который изменил их жизнь.

Они зашли в комнатушку. Семен Аркадьевич рассказывал о том, как в лихие девяностые его подвал отобрали бандиты, его самого избили и покалечили. Теперь он еле ходит, но по ночам все равно учит ребят во дворе бесплатно, как может.

Не могу без этого, вздохнул он. Пацаны тянутся, а у меня сил нет.

Давид слушал и чувствовал, как внутри закипает гнев. Но гнев этот быстро сменился решимостью.

Они пили чай и долго разговаривали. Давид рассказал свою историю хорошее, плохое, говорили долго. О потерях, о Дони, о встрече, о снах на протяжении всей жизни и о том, что он отомстил им всем.

Учитель, сказал Давид. Я помогу Вам. Мы откроем новую школу. Большую, настоящую. С залом, с тренажерами. Чтобы вы могли учить столько ребят, сколько захотите.

Семен Аркадьевич посмотрел на него с недоверием, но потом в его глазах засветилась надежда.

Ты серьезно?

Серьезнее некуда.

Через месяц в Ростове открылась новая школа единоборств имени Семена Аркадьевича. Просторный зал, новое оборудование, десятки мальчишек, готовых учиться. Старик стоял в центре, опираясь на трость, и у него текли слезы.

Спасибо, Давид, прошептал он. Ты вернул мне жизнь.

Это вы мне жизнь вернули, учитель, ответил Давид. Помните? Через боль к силе.

Они обнялись, и Давид понял: это правильный поступок. То, что нужно.

Кость, пришедший вместе с ними на открытие, сидел в углу зала и довольно жмурился. Он словно понимал, что происходит что-то очень важное.

## Глава 27. Прощание с Костей


После открытия школы Кость начал сдавать. Словно выполнил последнюю миссию увидел Семена Аркадьевича счастливым, увидел новую жизнь там, где когда-то начинался их путь.

Он больше лежал, чем двигался. Вставал только по нужде и чтобы встретить Давида, когда тот возвращался домой. Ел мало, пил воду, но глаза его по-прежнему светились преданностью.

Давид возил его к ветеринарам, покупал лучшие лекарства, но время было неумолимо.

Держись, друг, шептал Давид, гладя пса по голове. Я всегда с тобой.

Кость смотрел на него преданными глазами и вилял хвостом.

Кость тихо уснул и не проснулся. Просто перестал дышать, положив голову на лапы, как делал всю жизнь.

Давид сидел рядом с ним всю ночь. Гладил теплую еще шерсть, говорил что-то бессвязное, вспоминал, как они встретились, маленького милого щеночка, который поднимал ему настроение в темные голодные годы, как Кость защищал его от задир в школе, как они вместе пошли к Семену Аркадьевичу, как пес прыгал в воду за ним, когда тот тонул, как они вместе выживали на плоту в океане. Вспоминал все.

А потом разрыдался. Плакал навзрыд, как маленький ребенок, не стесняясь слез, не пытаясь сдержать эту огромную, вырывающуюся наружу боль.

Ты был мне больше чем другом, шептал он сквозь слезы. Ты был братом. Ты был всем. Я никогда... никогда...

Он не мог говорить. Только гладил и гладил уже холодную шерсть.

Утром пришел Семен Аркадьевич. Увидел эту картину Давид, сидящий на полу рядом с мертвым псом, с опухшими от слез глазами, и тихо подошел, сел рядом.

Держись, сынок, сказал он, кладя руку ему на плечо. Он прожил долгую и счастливую жизнь. Рядом с тобой. А это самое главное для собаки.

Я не могу, учитель, выдохнул Давид. Он всегда был со мной. Всегда. С самого детства.

Знаю, тихо ответил Семен Аркадьевич. Но теперь его душа будет с тобой по-другому. Поверь старому человеку. Такие собаки не уходят насовсем. Они ждут нас там, за чертой.

Давид молчал, уткнувшись лицом в шерсть Кости. Семен Аркадьевич сидел рядом, не уходил, и это молчаливое присутствие утешало сильнее любых слов.

Они похоронили Костя на высоком берегу Дона, откуда они любили смотреть на закат. Давид поставил простой деревянный крест и написал: Косте. Самому верному другу.

Долго стоял у могилы, глядя на реку. Ветер шевелил его волосы, где-то вдалеке кричали чайки.

Я вернусь к тебе, друг, прошептал он. Обязательно вернусь. А пока прощай.

Семен Аркадьевич стоял чуть поодаль, опираясь на трость, и тоже молчал.

Потом Давид подошел к нему:

Учитель, я уезжаю в Африку. Там у меня дело, там брат, там новая жизнь. Но я буду приезжать. И вы приезжайте. Обязательно приезжайте с семьей. Там саванна, слоны... Вам понравится.

Приеду, кивнул старик. Куда ж я денусь. Ты теперь моя семья, Давид. Ты и те ребята, что в школе.

Они обнялись на прощание. Давид еще раз оглянулся на могилу Костя, на Дон, на родные места и пошел к машине.

Впереди была Африка. Впереди был сын. Впереди была новая жизнь.

Но часть его души навсегда осталась здесь, на высоком берегу, рядом с верным другом.

## Глава 28. Детский дом


Перед отъездом в Африку Давид решил помочь детским домам Ростова. Он передал крупную сумму в несколько учреждений, договорился о регулярных пожертвованиях. Деньги с рудников позволяли это делать.

В один из дней он приехал в детдом на окраине, чтобы лично передать подарки. Шел по дорожке к проходной и вдруг замер.

У решетчатого ограждения стоял мальчик. Лет пяти, худенький, с темными волосами и огромными карими глазами. Он смотрел на проезжающие машины, и в этом взгляде было столько тоски и одиночества, что у Давида сжалось сердце.

Мальчик повернул голову, встретился с ним глазами, и Давид почувствовал, как по спине пробежал холодок. Катины глаза. Те самые.

Что-то дрогнуло в груди. Какое-то смутное чувство, неясное, но сильное. Тянуло к этому мальчику неодолимо.

Он подошел к ограждению. Мальчик не отшатнулся, только смотрел с любопытством.

Привет, сказал Давид хрипло. Как тебя зовут?

Максим, ответил мальчик тихо.

Имя отозвалось в сердце болью и надеждой. Максим. Так они с Катей хотели назвать сына.

Максим... А сколько тебе лет?

Пять. Скоро шесть.

А откуда ты знаешь?

Мне тетя Надя сказала. Она воспитательница.

Давид смотрел на мальчика и не мог наглядеться. Катин разрез глаз, Катин изгиб бровей. Только нос другой с легкой горбинкой.

Ты чего плачешь? спросил Максим, глядя на выступившие у Давида слезы.

Не плачу, Давид вытер глаза рукавом. Радуюсь. Очень тебе рад.

А вы кто?

Я... Давид запнулся. Как объяснить пятилетнему ребенку, что он, может быть, его отец? Что он искал его годы? Что любит, хотя ни разу не видел?

Я друг, сказал он наконец. Хочешь, будем друзьями?

Максим подумал, кивнул:

Хочу. А вы мне машинку подарите? У меня нет машинки.

Подарю. Обязательно подарю. Самую лучшую.

## Глава 29. Два дня


Следующие два дня Давид провел у детдома. Приходил с утра, приносил гостинцы, игрушки, подолгу разговаривал с Максимом через решетку. Воспитательницы косились подозрительно, но документы у Давида были в порядке, и он объяснил, что хочет усыновить ребенка.

Усыновление дело сложное, сказала заведующая, пожилая женщина с усталыми глазами. У нас очередь из желающих. Тем более мальчик здоровый, симпатичный. Вон, уже две семьи документы подали.

У Давида оборвалось сердце:

Когда? Кто?

Месяц назад. Супруги из области. Уже собирают справки. Если все подтвердят заберут Максима через пару месяцев.

Нет, вырвалось у Давида. Не отдавайте. Я... я тоже хочу усыновить.

Молодой человек, вздохнула заведующая. По закону мы обязаны рассмотреть всех кандидатов. Если те супруги подходят по всем параметрам они имеют преимущество. А вы... вы одинокий мужчина, без семьи. Где работаете, кстати?

Давид замялся. Официально он нигде не работал, деньги были, но нелегальные.

Я бизнесмен, сказал он. Могу подтвердить доход.

Приносите справки. Будем рассматривать. Но предупреждаю: конкуренция серьезная.

Второй день он пришел к Максиму с подарком маленькой машинкой на радиоуправлении. Мальчик визжал от восторга, гоняя ее по дорожке. А потом Давид достал из кармана амулет тот самый, клык льва, подаренный Дони в Африке.

Это тебе, Максим. Будешь носить? Это от льва. Настоящего, африканского. Он защищает смелых.

Максим взял амулет, повертел, надел на шею. Клык был великоват, но мальчик смотрел на него с благоговением.

Спасибо, дядя Давид. А вы правда в Африке были?

Правда. Там красиво. Слоны, жирафы, баобабы огромные.

А меня возьмете?

Возьму, пообещал Давид. Обязательно возьму. Если ты захочешь.

Хочу! закричал Максим. Очень хочу!

И в этот момент что-то дрогнуло в душе Давида. Это был не просто мальчик. Это было что-то родное, до боли знакомое. Но мысль о том, что это может быть его сын, еще не оформилась в сознании. Слишком невероятно, слишком похоже на чудо.

## Глава 30. Документы


Давид засуетился. Собрал все справки, подтвердил доход, нанял адвоката. Али подключил связи в соцзащите, чтобы ускорить процесс. Но время уходило, и конкуренты не дремали.

Через неделю пришло известие: супруги из области почти завершили сбор документов. Еще немного и Максим уедет навсегда.

Надо действовать, сказал Али. Есть у меня одна мысль. Помнишь, я говорил про знакомых в милиции? Они могут сделать запрос в роддом, откуда Максим поступил. Вдруг там найдется что-то...

Что? не понял Давид.

Ну, вдруг мать оставила какие-то бумаги. Или врачи запомнили. Иногда в роддомах берут анализы... В общем, шанс маленький, но есть.

Делай, кивнул Давид.

Через три дня Али пришел с толстой папкой. Лицо у него было странное одновременно радостное и потрясенное.

Коваль, садись. У меня для тебя новости.

Какие?

Максим твой сын.

Давид замер:

Что?

Я серьезно. В роддоме сохранились документы. Там записано: мать Екатерина Ковалева, отец Давид Ковалев. Группа крови, анализы... Все совпадает. Когда Катю привезли, она была без сознания, но при ней нашли паспорт. Медсестры записали данные. А младенцу дали фамилию матери Ковалев. Так и записали. Потом, когда ребенка передавали в детдом, бумаги переоформили, но в роддоме осталась копия.

Давид выхватил папку, лихорадочно пролистал. Вот оно: свидетельство о рождении. ФИО: Ковалев Максим Давидович. Дата рождения. Подпись врача.

Он сел на стул, чувствуя, как дрожат руки.

Сын, прошептал он. Мой сын. Он жив.

Теперь никто не сможет его забрать, сказал Али. Ты отец. По закону ты имеешь преимущественное право на опеку. Если докажешь, что не лишен родительских прав и можешь обеспечить.

Докажу, твердо сказал Давид. Все докажу.

## Глава 31. Выбор


Заседание в органах опеки было напряженным. Супруги из области полные, добродушные люди с недоумением смотрели на Давида. Они уже считали мальчика своим, уже купили кроватку и игрушки.

У нас есть документы, говорила женщина. Мы подходят по всем параметрам. У нас дом, работа, стабильный доход.

У меня тоже есть документы, отвечал Давид. И есть кое-что еще. Я биологический отец.

В комнате повисла тишина. Инспекторша пролистала бумаги, кивнула:

Действительно, согласно записям роддома, Максим Ковалев сын Давида Ковалева. Это дает отцу приоритетное право, если он не лишен родительских прав.

А почему вы его бросили? спросила женщина с вызовом. Где вы были пять лет?

Я не бросал, ответил Давид. Меня считали погибшим. Я выжил, но потерял память. Когда вспомнил сразу начал искать. И нашел.

Это... это несправедливо, растерянно сказал муж. Мы уже привыкли, мы...

Я понимаю, мягко сказал Давид. Вам трудно. Но Максим мой сын. Единственное, что осталось у меня от жены, которая умерла. Пожалуйста, поймите.

Женщина заплакала. Муж обнял ее за плечи. Инспекторша развела руками:

Закон на стороне отца. Но последнее слово за ребенком. Мы спросим Максима, с кем он хочет остаться.

Привели Максима. Он вошел, оглядел всех, увидел Давида и лицо его осветилось улыбкой.

Папа! закричал он и бросился к Давиду. Папа, ты пришел! Я тебя так долго ждал!

Давид подхватил его на руки, прижал к себе, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Сынок... только и смог выдохнуть он. Сынок...

Я знал, что ты придешь, шептал Максим, обнимая его за шею. Мне мама снилась, она сказала, что ты живой и что ты меня найдешь. Я верил.

В комнате все молчали. Супруги переглянулись, вздохнули и тихо вышли.

Инспекторша улыбнулась сквозь слезы:

Поздравляю. Оформляйте документы. Через месяц сможете забрать сына.

Давид держал Максима на руках и чувствовал, как тает лед в душе, как уходит боль от потери верного друга, как сердце наполняется светом. Катя смотрела на них откуда-то сверху и улыбалась.

Спасибо, прошептал Давид. Спасибо тебе за сына.

Эпилог. Возвращение в Африку

## Глава 32. Максим


Через месяц они летели в Африку. Максим сидел у иллюминатора, прижимаясь носом к стеклу, и восторженно ахал при виде облаков.

Пап, смотри, облако как слон!

Вижу, сынок.

Давид смотрел на сына и не мог налюбоваться. За месяц они почти не расставались. Максим быстро привык, доверял, тянулся. По вечерам Давид рассказывал ему про Африку, про слонов и львов, про доброго великана Дони своего брата, который ждет их в гости. И про верного друга, своего пса Костю.

А где Кость? спросил Максим, когда Давид впервые показал ему фотографию пса.

Давид помолчал, собираясь с силами.

Он был моим самым верным другом, сынок. Он защищал меня всю жизнь. Но он состарился и ушел на небо, к маме. Теперь они там, смотрят на нас.

Я буду по нему скучать, серьезно сказал Максим. Он красивый. Жалко, что мы не успели познакомиться.

Мне тоже жалко, вздохнул Давид. Он бы тебя полюбил. Ты бы ему понравился.

А у нас будет другая собака?

Будет, обязательно будет.

Самолет пошел на снижение. В иллюминаторе показалась саванна бескрайняя, золотистая, с темными пятнами баобабов.

Смотри, показал Давид. Это Африка.

Красиво, прошептал Максим. Очень красиво.

В аэропорту их встречали. Дони стоял впереди всех высокий, улыбающийся, с распростертыми объятиями. Рядом его жена Амина, стройная женщина с добрым лицом, и дети трое мальчишек и две девчонки, все как на подбор, с сияющими глазами. А у ног Амины крутилась Линда с тремя щенками.

Добро пожаловать домой, брат! Дони обнял Давида, потом присел перед Максимом: А это, наверное, самый главный путешественник? Максим?

Да, серьезно кивнул мальчик. А вы Дони?

Он самый.

Папа говорил, вы великий воин.

Папа преувеличивает. Но мы с ним постараемся, чтобы ты вырос таким же сильным. Хочешь?

Хочу! засмеялся Максим.

Амина взяла его за руку, что-то сказала на своем языке, и дети окружили Максима, разглядывая его, как диковинного зверька. А потом самый младший, лет четырех, протянул ему игрушечного слона, вырезанного из дерева.

Это тебе, сказал он на ломаном русском.

Максим взял слона, улыбнулся:

Спасибо. Меня Максим зовут.

А меня Коджо. Пойдем, покажем тебе нашу деревню!

И они побежали вперед по пыльной дороге, поднимая тучи золотой пыли. Линда с щенками побежала следом. Один из щенков молочного цвета, точь-в-точь Кость обернулся, посмотрел на Давида умными глазами и весело тявкнул.

Давид замер. Сердце забилось быстрее.

Линда ощенилась, улыбнулась Амина. Трое. Этот, белый, вылитый твой Кость.

Давид подозвал Максима:

Сынок, иди сюда. Посмотри.

Максим подбежал. Увидел щенков, ахнул:

Папа, смотри, какие маленькие! А этот белый... как Кость!

Это щеночки моего верного пса Кости, сказал Давид, чувствуя, как к горлу подступает ком. А этот его точная копия.

Щенок, словно поняв, что речь о нем, подбежал к Максиму, закрутился вокруг его ног, заливисто залаял, потом споткнулся о собственные лапы, кубарем покатился по траве и замер, удивленно глядя на всех.

Максим засмеялся, подхватил щенка на руки:

Папа, можно он будет мой? Можно?

Давид смотрел на сына, на щенка, на Линду, на Дони, на Амину, на эту новую, обретенную семью, и чувствовал, как тает лед в душе, как уходит боль, как сердце наполняется теплом. Кость словно вернулся к нему в этом маленьком, смешном, дерзком щенке.

Можно, сынок, сказал он, улыбаясь сквозь слезы. Конечно, можно. Назовем его... Костиком. В честь моего друга.

Костик! закричал Максим, прижимая щенка к груди. Ты мой Костик!

Щенок лизнул его в нос и радостно тявкнул.

Семья, улыбнулся Дони. Теперь у тебя настоящая семья, брат.

Да, ответил Давид, обнимая сына и глядя, как щенок крутится у их ног. Настоящая.

Они пошли по дороге, и саванна простиралась перед ними бескрайним золотым морем. А впереди бежал Максим, обнимая деревянного слона и белого щенка, и смеялся звонко, счастливо, впервые за свою маленькую жизнь по-настоящему свободно.

Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.Конец