# Тайные заметки октября

Аноним Марк

История о пробуждении внутри собственного кошмара, где гностическая тоска по свету встречается с эстетикой меланхолии и кофе

Дождь шёл с утра - мелкий, настойчивый, как воспоминание, от которого невозможно избавиться. В кофейне "У старого клёна" - маленьком закутке на углу Сенной и Луговой - пахло мокрой шерстью, кофе и старой бумагой. Я сидел у окна за тем самым столиком, что, по словам хозяина, когда-то занимал некий профессор богословия, сошедший с ума после чтения "Евангелия от Иуды". Столешница была испещрена шрамами от чужих перьев и царапинами, похожими на глифы, пришедшие из забытых времен.

Передо мной лежали две книги, купленные накануне на блошином рынке: "О снах и знаках" неизвестного доминиканца XVII века и "Трактат о тенях" - букинистическое издание 1923 года с подпалинами на корешке. Я принюхался к переплёту. Влажность и время вытянули из него запах, похожий на застоявшийся ладан, - тяжёлый, сладковатый и горький, как сама мысль о забвении.

Меня никогда не манили тайны, содержащиеся в старых книгах. Они были лишь декорацией. Я хотел прикоснуться к тому, что, пережив иллюзии времени, обнажило свою суть: к весу бумаги, к стойкости чернил, к тому, что составляет материальность воспоминания. Но, как это часто бывает с теми, кто листает чужие страницы в поисках ответа на вопрос, который ещё не сформулирован, - я нашёл не то, что искал.

Часть "Трактата о тенях" оказалась расплетённой, и между страницами, очень аккуратно была вшита рукописная тетрадь. Наткнуться на неё можно было лишь при самом тщательном перелистывании, когда пальцы сами улавливают неравномерность толщины блока. Это были не пометки на полях - это были систематические записи, исписанные чётким почерком, почти печатными буквами, с пометками, схемами и расчётами. Автор писал о свете как об оружии против тех, кто приходит из Тени. О соли - как о кристаллическом барьере для просачивающейся пустоты. О сознании - как о частоте, которую можно настроить, словно радиоприёмник, отсеяв шум материи и поймав чистый сигнал из-за пределов.

В самом начале, крупными, уверенными буквами, было выведено:

"Истинный свет - не тот, что ярко и горячо горит, а тот, что рассеивает тьму. Ибо когда рассеивается мрак, страх распадается: он оказывается лишь ошибкой в коде восприятия."

Я перечитал эту фразу дважды. В третий раз поднял глаза - и увидел: за соседним столиком уже сидела женщина в тёмном пальто, цвета промокшего асфальта. Она смотрела то на меня, то на развёрнутые передо мной бумаги. На ее лице была маска невозмутимости, но по дрожащей руке, сжимавшей старый фотоаппарат в футляре из.потёртой кожи, читалось нетерпение. Будто она годами ждала, когда я, наконец, замечу её присутствие, и теперь каждая лишняя секунда была мукой.

Сердце моё не заколотилось - напротив, оно словно замедлилось, будто внутренний хронометр переключился на иной, более плавный и тяжёлый ритм. Я не знал, кто она, но в тот миг почувствовал, как по спине пробежал холодок узнавания. Я был уже затронут чем-то, что началось задолго до моего рождения.

Выкинув из головы мысли о странной соседке я вернулся к записям. Автор не верил в демонов - он считал их следствием пробоев в структуре реальности, сквозь которые просачивается чуждая, враждебная энергия извне. Заклинания он называл протоколами доступа, а магию - не обращением к силам, а настройкой собственного восприятия на частоту, где эти "силы" были просто законами более высокого порядка. Главное же - он писал о сигилах не как о талисмане, а как о скомпилированном намерении, уплотнённом в геометрический символ, который, будучи однажды запущен, работает в фоновом режиме реальности, как скрипт, вшитый в ткань мироздания.

Рука сама потянулась к блокноту. Я выбрал чистый лист, взял перьевую ручку и, не раздумывая, начал вычерчивать свой сигил. Сначала - фраза-намерение, выведенная на полях: "Покажи мне, кто я на самом деле вне этой оболочки воспоминаний". Затем - процесс редукции: удаление гласных, сведение согласных в абстрактный, но не случайный узел. Узор получился странный, асимметричный, лишённый всякой эстетики, но в нём чувствовалась железная внутренняя логика - как в математической формуле, которую ты не понимаешь, но интуитивно знаешь: она верна.

Когда я закончил и поднял глаза, женщины уже не было. На столе перед её пустым стулом стояла недопитая чашка кофе. Я остался один - с книгой, с сигилом, с ощущением, будто впервые за долгие годы сбросил тяжёлый, невидимый панцирь, который всё это время принимал за собственную кожу. За окном по-прежнему стучал дождь. А в углах комнаты, где сходились стены и потолок, густели тени - неестественно плотные и неподвижные.


Дома я не стал зажигать свет. Открыл ноутбук. Создал новый текстовый файл. Набрал первую и единственную строку:

// Инициализация. Запрос на аутентификацию.

Строка мигнула и исчезла. Вместо неё на ослепительно белом поле возникло одно слово, выведенное детским, неуверенным почерком, которым я писал в третьем классе:

"Привет."

Я не испугался. Я закрыл глаза.

В груди что-то щёлкнуло и открылось - не больно, а как будто расстегнули тугой ремень, стягивающий лёгкие всю жизнь. Воздуха стало больше. Он стал холоднее и чище.

И тогда я вспомнил, как вспоминают собственное имя:

я не отсюда - мир не дом, он тюрьма, а мой дом Плерома, океан чистого света.

Гносис - это не знание. Это воспоминание. Восстановление файла, удалённого при рождении.

Сигил в моём блокноте не светился в темноте. Но когда я положил на него ладонь, под кожей возникло лёгкое, тёплое покалывание - едва уловимое, но неоспоримое. Он работал.

Я понял главное.

Сигил - это не магия, как ее понимают в подавляющем большинстве.

Это пароль. Пароль, который я сам себе оставил в прошлой итерации, в другой точке этого цикла, чтобы, когда придёт время и будет найден нужный ключ, я смог вспомнить:

За окном дождь прекратился. В комнате воцарилась тишина настолько полная, что в ней можно было услышать тихий гул - не в ушах, а в самой кости, будто где-то далеко запустили гигантский, невидимый генератор.

Я взглянул на ладонь.

На коже, прямо над нарисованным узором, проступило слабое, фосфоресцирующее свечение - бледное, как лунный свет на воде.

Свет Плеромы, заточённый в плоть архонта.