# Эйрик с Каменных островов

Виктор Николаевич Нечипуренко

В том краю, где море умеет спорить с берегом - то ласково подлизывается к камням, то вдруг, не объясняясь, швыряет на отмели водоросли и обломки мачт, - жила семья Кернов. Дом их стоял чуть в стороне от деревушки, на пологом холме; к дому вела дорога, которую весной размягчали дожди, а зимой сушил ветер. Говорили, что Керны люди благочестивые и, что важнее, полезные: давали бедным хлеб, священнику - свечи, а короне - привычное уважение, не задавая лишних вопросов. При этом в доме у них было так уютно, будто уют - тоже разновидность молитвы.

Однажды ранним утром на берегу нашли юношу. Он сидел на валуне, босой, с мокрыми волосами, и терпеливо разбирал на коленях сеть, словно всю жизнь делал только это и ничего в мире важнее нет. Рядом лежало короткое копье с костяным наконечником, и рыбаки, почесав затылки, решили, что перед ними не утопленник и не вор, а какая-то новая порода человека - такая, что не просит ни хлеба, ни милости, а просто продолжает начатое.

- Ты чей? - спросил старший рыбак.

Юноша поднял глаза.

- Я Эйрик с Каменных островов. Там, где чайки ругаются на языке, которого вы не поймете. Мой отец - лодка, моя мать - волна. Но если вам надо, могу назвать еще и человека: меня учил старик Орм. Он говорил: "Если тебя спрашивают "чей", отвечай так, чтобы вопрос стал лишним".

Старший рыбак взглянул на других: мол, вот и выбросило нам море философа.

Так Эйрик оказался у Кернов. Его привели, отогрели, накормили, выдали рубаху, от которой он сперва морщился, как пес, которого заставили носить ленты. Хозяин дома, господин Жан Керн, человек добродушный и осторожный, решил, что найденными людьми распоряжается провидение, а провидение любит, когда ему помогают.

- Парень, - сказал он, - раз уж ты у нас, будь у нас как у нас заведено: умывайся перед едой, крестись перед сном и не спорь с батюшкой.

- Я не умею спорить, - честно ответил Эйрик. - Я умею спрашивать. Спор - это когда двое держатся за одно и то же, только с разных сторон. А спрашивать - это когда руки свободны.

Госпожа Марта Керн, женщина с глазами, которые могли бы утешать даже быка на бойне, расплакалась: ей показалось, что мальчик говорит как пророк.

Был в доме у Кернов еще один свет - их племянница Юлианна, сирота. Ее привезли из города, чтобы не испортили там ее нрав и, что еще важнее, лицо. Она умела смеяться так, что смех не был обидным, и ходила по дому будто несла невидимую чашу: осторожно, но без страха пролить.

Эйрик увидел ее на второй день. Он стоял у окна и рассматривал, как устроены ставни: почему дерево, которое росло вверх, теперь обязано открываться вбок. Юлианна вошла, не заметив его, и сказала Марте:

- Тетушка, батюшка снова будет говорить о... - она запнулась, увидев Эйрика, и смутилась.

Эйрик шагнул к ней - прямо, без той хитрой траектории, которой привыкли приближаться мужчины, чтобы оставить себе лазейку для отступления.

- Ты - Юлианна, - сказал он.

- Откуда вы знаете?

- Потому что в доме меняется воздух, когда ты входишь. А еще потому что у тетушки Марты глаза становятся мягче, когда она произносит это имя.

Юлианна покраснела не как девица, а как человек, уличенный в тайне, которая ему самому казалась невинной.

С этого мгновения история, если ей позволено так выразиться, решила, что ей нужен двигатель. Она всегда ищет чего-то простого: любви, зависти, страха, стыда - не важно чего, лишь бы оно заставляло людей ходить кругами, а потом уверять, что это был путь.

Вскоре пришел батюшка Брасс - сельский священник, человек не злой, но утомленный обязанностью быть проводником между небом и приходской кассой. Он осмотрел Эйрика как новорожденного теленка: не кусается ли, не болен ли, и не принадлежит ли случайно соседнему помещику.

- Ты крещен? - спросил батюшка.

- Я омывался в море, - ответил Эйрик. - Иногда по десять раз за день. Если ваш знак - вода, то я ваш.

Батюшка кашлянул. Ему хотелось объяснить, что дело не в воде, а в словах и власти слов; но объяснять незнакомцу, что слова важнее моря, было как-то неловко.

- Нужен обряд, - сказал он строго. - И имя по нашему обычаю.

- Но у меня уже есть имя.

- Имя - это то, что признают. Иначе это просто звук, которым тебя зовут чайки.

Эйрик подумал, и это было видно: его мысль не пряталась за улыбками.

- Значит, вы предлагаете мне второе имя для людей, которые признают только то, что им подали с печатью?

Батюшка почувствовал, что его обижают, хотя слова звучали мягко.

- Я предлагаю тебе спасение.

- Спасение от чего?

- От... - батюшка посмотрел в потолок, словно там были подсказки. - От вечного наказания.

- А кто его назначил?

Батюшка сжал губы. Он видел, что перед ним не дерзкий, а прямой парень. Прямота - штука опасная: она не умеет кланяться даже тогда, когда нужно просто выжить.

- Сын мой, - сказал он наконец, - ты слишком много спрашиваешь.

- Я спрашиваю ровно столько, сколько мне не объяснили.

Керны настояли на обряде: не потому что боялись за душу Эйрика, а потому что боялись за соседей. Соседей нельзя кормить супом; их кормят слухами, и они делаются сытыми, а потом обязательно приходят с проверкой.

Обряд устроили в маленькой церкви. Эйрик стоял у купели, серьезный, как человек, принимающий назначение на службу. Батюшка произнес положенные слова; вода коснулась лба, и в эту секунду Эйрик вдруг улыбнулся - не насмешливо, а будто ему стало ясно, что людям нужны действия, иначе они не верят даже в то, что любят.

После службы Юлианна подошла к нему у крыльца.

- Теперь вы наш, - сказала она тихо.

- Я был ваш с того момента, как вы вошли в комнату, - ответил он так просто, что у нее пересохло во рту.

Она не знала, куда девать руки. В городе в таких случаях учат смотреть в сторону, смеяться, намекать. Здесь было невозможно: он говорил прямо, и прямота делала все остальное похожим на игру.

Через неделю выяснилось, что у Юлианны есть жених - не человек, а договор: молодой маркиз Роганье, приближенный к провинциальному интенданту. Маркиз приезжал редко, но его имя наведывалось часто: его приносили письма, за него поднимали тосты, им пугали служанок, когда те заговаривались.

Керны, конечно, мечтали выдать Юлианну удачно: удача в таких делах измеряется не счастьем, а тем, насколько высоко ты можешь поднять свою фамилию, не уронив ее в грязь при первом же ветре. Юлианна не спорила; ее учили не спорить, а медленно соглашаться, как соглашаются деревья с тем, что их гнут.

Эйрик не понимал, почему женщина должна принадлежать бумаге прежде, чем принадлежать себе. Он подошел к господину Жану и спросил:

- Почему Юлианна должна выйти за того, кого почти не знает?

Господин Жан развел руками: так делают взрослые, когда перед ними вопрос, на который у них нет ответа, но есть традиция.

- Так устроено. Это честь. Это защита. Это...

- Это обмен, - сказал Эйрик. - Только вместо рыбы вы отдаете человека.

Слова прозвучали грубо, хотя он не хотел. И в тот же вечер батюшка Брасс снова пришел наставлять.

- Ты не понимаешь порядка, - сказал он. - Порядок держит мир.

- Мир держит страх, - возразил Эйрик. - Порядок - это лишь имя для страха, который привык.

В другой книге, написанной другим человеком, на этом месте герою полагается быть осмеянным или наказанным. Но жизнь любит промежутки: она дает немного времени, чтобы человек успел причинить себе беду сам.

Маркиз Роганье приехал неожиданно, как приезжают те, кто уверен, что его ждут. Он вошел в дом, улыбаясь так, как улыбаются портреты - правильно, но без тепла. Увидев Эйрика, он спросил:

- А это у вас кто? Новый слуга?

Эйрик, не поняв оттенка, ответил:

- Нет. Я тот, кто любит Юлианну.

В комнате стало душно от молчания людей, которые умеют молчать громко. Маркиз секунду смотрел на Эйрика, потом рассмеялся:

- Прекрасно. Ваша откровенность забавляет. В провинции еще водятся такие звери.

Эйрик не любил, когда людей называли зверями ради удовольствия. Он сделал шаг вперед.

- Назови меня по имени.

- А если не назову?

- Тогда ты покажешь, что ты слаб.

Маркиз поднял брови: его учили, что слабость - это когда тебя заставляют реагировать. И все же он не выдержал; привычка к власти не терпит прямого взгляда.

- Слушай, морской дикарь, - сказал он, - ты здесь никто. И она тоже, пока я не решу иначе.

Юлианна побледнела. Эйрик не ударил маркиза - нет, это было бы слишком просто и слишком честно, чтобы соответствовать миру, который их окружал. Он сделал другое: он громко, на весь дом, сказал:

- Ты только что объявил, что любовь у вас зависит от решения человека, который смеется, когда ему больно внутри. Это странный закон. Я хочу увидеть, кто его придумал.

Маркиз побледнел уже по-настоящему. Его власть держалась на согласии остальных делать вид, что он достоин. Эйрик отказался делать вид - и это оказалось оскорблением страшнее пощечины.

Наутро приехали люди интенданта. Они не объясняли, за что берут; объяснения нужны лишь тем, кто привык быть свободным. Эйрика увезли в город, в каменное здание, где коридоры пахли сырым известняком. Там ему сообщили, что он подозревается то ли в богохульстве, то ли в подстрекательстве, то ли в связях с северными пиратами - выбирай любое, все равно слова подберут потом.

В камере сидел уже один человек - седой, худой, с глазами, которые выглядели так, будто они давно перестали удивляться, но не разучились замечать. Его звали Северан Дю Мелль. Когда-то он был учителем риторики, потом начал учить людей говорить иначе, а это в любом королевстве считается ремеслом опасным.

- Новенький? - спросил он. - За любовь или за правду?

Эйрик сел на нары и, подумав, ответил:

- Я не разделяю их. Любовь - это правда, которая ходит в человеческом теле.

Северан усмехнулся.

- Вот как. Тогда тебя будут держать долго. Здесь любят, когда люди сами себя делят на удобные части.

И начались дни, которые трудно описывать линейно: они не шли вперед, они кружили, как собаки вокруг костра. Эйрик говорил с Севераном о том, почему люди поклоняются словам больше, чем поступкам; почему одни грехи продаются с индульгенцией, а другие караются без суда; почему король, которого никто не видел, присутствует на каждой печати, и почему печать важнее живого лица.

Северан рассказывал ему легенды - не для украшения, а как инструменты. Он говорил о Прометее не как о герое, а как о человеке, которого наказали за то, что он принес людям не огонь, а идею: можно брать и отдавать не спрашивая разрешения у грома. Он вспоминал Одиссея и говорил, что хитрость - это не доблесть и не порок, а способ выжить среди тех, кто считает прямоту оскорблением. Он упоминал о царе, который искал растение бессмертия и потерял его из-за невнимательности: "Не потому, что мир жесток, а потому что ты отвлекся на собственную важность".

- Значит, вы верите мифам? - спросил Эйрик однажды.

- Я верю людям, которые их придумали, - ответил Северан. - Миф - это признание в том, что человек сам себе не верит, пока не услышит себя со стороны. Мы рассказываем истории, чтобы вынести наружу то, что не помещается внутри.

Эйрик задумался.

- Тогда и я - история?

- Конечно. Только вопрос, кто тебя делает рассказом: ты или те, кто пишет на тебя донос.

Эйрик сначала не понял слово "донос". Когда понял, засмеялся.

- У нас на островах, если человек хочет назвать другого дурным, он говорит это ему в лицо. И если тот не согласен, они дерутся. А потом пьют вместе, потому что иначе жить невозможно: море все равно смоет вашу гордость.

- Здесь море далеко, - сказал Северан. - Здесь гордость не смывает никто. Ее складируют в чиновничьих головах, как зерно.

Тем временем Юлианна не сидела сложа руки. Она поехала к интенданту - мужчине с гладким лицом и тяжелыми перстнями, который говорил о справедливости так, будто она его личная собственность. Она просила, плакала, потом перестала плакать и начала говорить иначе: четко, холодно, как человек, который понял, что на слезах далеко не уедешь.

Интендант слушал ее с видом человека, который решает, какую цену назначить на вещь, которая ему не нужна, но может пригодиться.

- Ваш дикарь, - сказал он, - слишком громко мыслит. Это опасно.

- Он не опасен, - ответила Юлианна. - Он просто не умеет притворяться.

- Вот именно, - сказал интендант, и в этом "вот именно" было больше откровенности, чем во всех его официальных фразах.

Он предложил сделку: Эйрика отпустят, если Юлианна согласится стать "глаза и уши" при дворе местного епископа, куда ее и так собирались пристроить под видом благочестия. Девушка должна была слушать разговоры, передавать письма, иногда улыбаться тем, кому улыбаться неприятно. Взамен - свобода Эйрика и безопасность семьи Кернов.

Юлианна вышла от интенданта с лицом, на котором не было ни слез, ни радости. На ступенях она остановилась и вдруг подумала: "Если я соглашусь, я стану частью их механизма. Если не соглашусь, Эйрик сгниет в камне. В обоих случаях я уже часть механизма - просто в одном случае меня смазывают, в другом - ломают". Она не произнесла это вслух; слова в таких вопросах только мешают.

Вечером к камере Эйрика пришли. Не стража - другой человек, в дорогом плаще, с ухоженными руками. Он назвался советником. В его голосе звучало то, что выдает людей этой породы: уверенность, что любые отношения - сделка, а любое чувство можно перевести в выгоду.

- Вы Эйрик? - спросил советник.

- Да.

- Вам предложили шанс выйти отсюда. Примите покровительство, и вы будете жить спокойно. Откажетесь - вас отправят далеко, где вы забудете свое имя.

Эйрик прищурился.

- Кто предлагает?

- Те, кто управляет порядком.

- Порядком чего?

Советник чуть улыбнулся, как улыбаются взрослые детям, задающим вопросы не по программе.

- Порядком всего. Вашей свободы, вашей еды, вашей женщины.

- Юлианна не моя, - сказал Эйрик. - Она принадлежит самой себе.

Советник вздохнул: ему было скучно с человеком, который не понимает языка собственности.

- Вам нужно научиться быть разумным.

Эйрик посмотрел на него внимательно, почти ласково.

- Разумным - это как вы? Уметь говорить так, чтобы не сказать ничего?

Советник выпрямился. Такие слова обычно заканчиваются ударом. Но советник не бил: он привык наказывать не руками, а бумагами.

- Вам предоставят возможность исправиться, - сказал он и ушел.

Северан, который все слышал, тихо произнес:

- Ты их раздражаешь. Они привыкли, что человек сам себя сажает на цепь: из страха, из удобства, из желания быть как все. Ты стоишь без цепи - и это для них как неприличие.

- А что мне делать? - спросил Эйрик.

Северан помолчал, как будто выбирал между двумя опасными советами.

- Учись двум вещам. Первая: различать, где слова - одежда, а где кожа. Вторая: не отдавай свою прямоту каждому встречному. Прямота - это нож. Им можно резать хлеб, а можно резать себя.

Эйрик кивнул, но видно было: он не умеет прятать нож.

Прошло еще несколько недель. Наконец дверь камеры открылась, и стражник, не глядя в глаза, бросил:

- Выходи. Тебя отпускают.

Эйрик вышел. На дворе был день. Северан остался внутри; он только поднял руку в прощании, и в этом жесте было то, чего не могло быть в официальных речах: уважение без выгоды.

Эйрик вернулся к Кернам и увидел, что дом изменился. Не стены - люди. Господин Жан говорил тише, будто каждый звук мог обернуться бедой. Госпожа Марта смотрела на Юлианну так, как смотрят на дочь, которая уже не принадлежит дому, хотя еще живет в нем.

Юлианна вышла к Эйрику на крыльцо. Она улыбнулась, но улыбка была не прежняя: в ней появилось умение скрывать.

- Ты свободен, - сказала она.

- А ты? - спросил он.

Она отвела взгляд.

- Я тоже. По-своему.

Он понял сразу, хотя никто ему не объяснял. Понял, потому что свобода - вещь заметная: когда она уходит, воздух становится душным.

- Ты заплатила, - произнес он.

Юлианна не ответила. Она подошла ближе и коснулась его руки.

- Не спрашивай, - сказала она. - Если спросишь, тебе придется жить с ответом. А ответ - это тоже цепь.

- Я не боюсь цепей, - сказал он. - Я боюсь, что ты останешься одна внутри их игры.

- Я не одна, - тихо ответила Юлианна. - Во мне теперь живут многие голоса. Это неприятно, но иногда полезно: слышишь то, чего не слышат чистые.

Слово "чистые" прозвучало у нее как упрек - не ему, а чему-то прежнему в себе самой.

На следующий день Юлианна уехала в город, к епископу. В деревне начали говорить, что это великое благословение: такая честь - служить при высоких лицах. Люди любят называть удачей то, что просто неизбежность, потому что так легче спать.

Эйрик остался. Он ходил к морю, пытался снова стать тем, кем был до всего, но не выходило: в нем поселились вопросы, которые теперь не отпускали. Он хотел поехать за Юлианной, вырвать ее оттуда, но понимал: вырвать можно человека из комнаты, а из слов, которые в него вложили, - сложно.

Иногда он думал о Северане и хотел вернуться, вытащить его. Но как вытаскивают людей из мест, которые построены именно для того, чтобы их не вытаскивали? На островах, если кто-то тонет, ты прыгаешь и плывешь. Здесь утопающий сидит за дверью, а дверь охраняет закон, написанный теми, кто умеет плавать только в золоте.

Прошло еще время. Однажды вечером приехал гонец. Он привез письмо от Юлианны - короткое, без лишних чувств, будто писала не девушка, а человек, которому дали учителя с линейкой.

Она сообщала, что Северана переводят в другое место, что интендант доволен ее службой, что в городе говорят о войне и о налогах, что епископ проповедует смирение, а сам торгуется за землю. И еще: "Не приезжай. Тебя используют как повод. Лучше стань таким, чтобы тебя не могли использовать".

Эйрик перечитал письмо несколько раз. В нем не было признаний, но каждое слово звучало так, словно за ним стояла Юлианна и говорила не то, что хочет, а то, что можно.

Он вышел из дома и пошел к берегу. Море было спокойным, как будто тоже научилось скрывать настроение. Эйрик сел на камень и долго смотрел на линию, где вода соединяется с небом. Он не пытался угадать, что будет дальше. Он впервые понял: мир не обязан быть понятным, чтобы в нем можно было действовать.

В ту ночь он решил уйти. Не бежать и не мстить - эти слова слишком простые, они быстро становятся чужими. Он решил идти туда, где слова еще не успели стать клеткой: в город, в столицу, в любую точку, где можно научиться говорить на языке противника так, чтобы не стать им. Ему хотелось обрести новую ловкость - не ту, что прячется, а ту, что умеет проникать.

На рассвете он попрощался с Кернами без слез. Госпожа Марта пыталась благословить его, но губы дрожали.

- Береги душу, - сказала она.

Эйрик ответил:

- Я берегу человека. Душа, если она есть, сама справится.

Он шел по дороге, и земля под ногами была то твердой, то вязкой - как сама жизнь среди людей. Иногда ему казалось, что он слышит Юлианну - не голосом, а тем особым чувством, когда думаешь о человеке и вдруг ловишь себя на том, что меняешь походку, будто он идет рядом. Иногда казалось, что рядом идет Северан и улыбается своими усталыми глазами. Иногда - что рядом идет сам мир, невидимый и тяжелый, и пробует надеть на него очередное имя.

И вот здесь рассказчик, если бы он был честным, должен бы признаться: ни одна история не знает, чем она кончится, пока ее не закончат. Люди любят концовки, потому что в концовке можно сделать вид, что смысл найден. Но смысл - штука не из ряда тех, что лежат на столе. Он живет в движении, в ошибках, в поцелуях, которые не случились, в письмах, где сказано не то, что думаешь, и в словах, которые вдруг оказываются опаснее ножа.

Эйрик уходил, неся в себе странное сочетание: простоту, которую у него пытались отнять, и сложность, которую ему навязали. Он уже не был "дикарем", как его назвал маркиз, и не был "нашим", как сказала Юлианна у церковного крыльца. Он становился человеком, которому придется каждый день заново решать, что он принимает, а что - только изображает ради выживания.

Где-то далеко, в городе, Юлианна, возможно, в этот же час сидела на стуле и слушала, как важные люди обсуждают милосердие, прикидывая, сколько оно принесет дохода. Возможно, она улыбалась - правильно, как портрет, - а внутри у нее шла борьба не между добром и злом (эти слова слишком удобны), а между памятью о живой прямоте и необходимостью жить среди тех, кто боится прямоты больше, чем смерти. Эйрик не знал этого наверняка. Он знал только одно: море выбросило его на берег не ради того, чтобы он стал чьим-то украшением или для кого-то предупреждением. Его выбросило - как выбрасывает любой океан - не объясняя. А объяснения, если они нужны, человек должен добывать сам, иногда ценой того, что ему приходится менять не только дорогу, но и собственный голос.