# Культиватор смыслов

Виктор Николаевич Нечипуренко

Я встретил его не в оранжерее и не в лаборатории - а в читальном зале городской библиотеки. Он сидел у окна, в пальто, которое не снимал даже возле батареи, и выписывал из старого каталога названия растений.

- Вы ботаник? - спросил я, потому что это было вероятнее всего.

Он поднял глаза и улыбнулся.

- Я культиватор смыслов, - сказал он и тут же смутился собственной фразе. - Простите. Я просто выращиваю то, что люди обычно носят в себе и не замечают.

Звали его Аркадий Савельевич Неретин. Имя звучало как справка. В библиотеку он ходил по средам, и каждый раз уходил с одной и той же тонкой тетрадью, переплетённой в серый картон. Я видел, как библиотекарша ворчала: "Опять он, со своей "Флорой губернии"", - но выдавала без споров, будто знала, что спорить бессмысленно.

Я тогда писал заметки для местной газеты и находился в состоянии тихой профессиональной тоски: всё, о чём меня просили, было либо "праздник двора", либо "планы на реконструкцию". Неретин оказался редкостью, похожей на найденную в кармане забытую монету: не решает проблем, но приятно звенит.

Мы разговорились. Он говорил без нажима, без модной мистики - как человек, который устал объяснять и потому выбирает точные слова.

- У вас есть теплица? - спросил я.

- Есть помещение. Теплицей это называть нескромно. Приходите. Вы ведь любите смотреть, как из ничто появляется хоть что-то.

Фраза задела. Я и правда любил: как из пустой полосы рождается абзац, как из вечера - чужая история. Я согласился.


Его "помещение" находилось на окраине, в бывшем цеху мелкой промышленности, где раньше клеили коробки. Снаружи - кирпич, грязный снег, ржавая дверь с табличкой "Склад No 3". Внутри - аккуратно и неожиданно тепло. По потолку тянулись трубы, под ними - ряды стеллажей, на каждом - горшки. Но не те, что продают в магазинах для дачников. Горшки были одинаковые, тёмные, без рисунка. И никаких ярких цветов: зелёное в десятках оттенков, от почти чёрного до светлого.

- Вы тут что выращиваете? - спросил я.

- Поводы, - ответил он. И сразу добавил, будто извиняясь: - Не для поступков. Для мыслей.

Я усмехнулся: слишком легко было счесть это поэтической манерой. Но Неретин не играл в загадочность. Он включил настольную лампу над одним горшком, и я увидел растение, похожее на обычный базилик. Только листья у него были не гладкие, а с тонкой, как рукописная строка, прожилкой, будто кто-то пытался вписать туда текст.

- Красивое, - сказал я.

- Оно не красивое. Оно внимательное, - ответил он. - Подойдите ближе.

Я наклонился. Запаха почти не было - слабый, горьковатый, как у чернильницы. И вдруг мне показалось, что внутри листа движется тень. Не насекомое. Скорее - колебание, как в горле перед словом.

- Это... нормально? - спросил я.

- Нормально. Оно реагирует. На вас. На то, что вы сейчас удерживаете.

Мне стало неуютно: я удерживал, если честно, раздражение. Не на него - на себя, на то, что пришёл, что соглашаюсь играть в эту странную экскурсию, что, вероятно, завтра всё равно напишу из этого заметку, сделаю из человека чудака, и читатель скучно улыбнётся. Я удерживал цинизм, как привычную шапку.

Лист слегка потемнел по краю.

- Видите? - тихо сказал Неретин. - Вы можете не верить, но не вы один так реагируете. В каждом человеке есть такое напряжение, которое он называет "характером". Я просто нашёл способ его подсветить.

Мы прошли дальше. У одного стеллажа стояла миска с водой, рядом - пакет с песком, рядом - стопка бумажных конвертов.

- Вы что, письма поливаете? - спросил я.

Неретин кивнул.

- Бумага - хорошее удобрение. Там много человеческого. Мы думаем, что смысл живёт в словах, а он, скорее, оседает на них, как пыль. Пыль - вещь питательная.

Он сказал это так буднично, что я поверил не словам - его спокойствию. Это был не шарлатан. Скорее, человек с опасной привычкой доводить метафоры до конца.

- И что получается? - спросил я.

- Получается зеркало, - сказал он. - Но зеркало, которое не льстит.

Он остановился у растения, похожего на тонкий кустик с узкими, почти игольчатыми листьями. Листья дрожали, хотя сквозняка не было.

- Это растение я называю "сожаление", - сказал Неретин. - Его трудно выращивать. Оно любит тишину, но питается словами, которые не были сказаны.

- А как вы узнаёте, что именно оно? - спросил я.

Он посмотрел на меня странно - не свысока, а как на человека, который спрашивает, почему вода мокрая.

- Я не узнаю. Я соглашаюсь. Я позволяю этому названию лечь на него. И оно либо принимает, либо нет. Как человек.

Его взгляд задержался на моих руках.

- У вас есть что-то своё? - спросил он.

Я не понял сразу.

- Что-то, что вы бы хотели увидеть в виде растения. Не как символ. Как живое.

Я хотел пошутить, но вдруг вспомнил - совершенно некстати - свою мать. Как она в моём детстве выращивала на подоконнике лук в банке. Корни, как белые нитки, уходили в мутную воду. Мать говорила: "Видишь? Он тянется. Даже из ничего". Она умерла быстро и тихо, и я тогда не сказал ей ничего важного - не потому что не любил, а потому что у меня всегда находились дела.

- Есть, - сказал я наконец.

Неретин кивнул, будто этого и ждал.

- Тогда напишите. Любые слова. Можно даже плохие. Главное - чтобы ваши.

Он дал мне конверт и карандаш. Руки у меня дрожали от злости на себя: я взрослый человек, а меня заставляют писать признание, как на школьном конкурсе. Но я всё равно написал. Не красиво. Я написал, что не умею прощаться. Что я откладываю важное, как будто оно не портится. Что иногда мне кажется: если я скажу, что люблю, это станет обязательством, а обязательства я боюсь больше одиночества.

Я сложил лист в конверт. Неретин взял его осторожно, как берут чужую боль - не потому что страшно, а потому что нельзя мять.

- Оставьте здесь, - сказал он. - И приходите через неделю.

- Что вы с этим сделаете? - спросил я.

- То же, что вы делаете со своим внутренним, - ответил он. - Попробую дать ему форму.


Неделя прошла, как обычно: звонки, редакционные просьбы, разговоры о мелочах. Но внутри всё время зудела мысль: там, на окраине, лежит мой конверт, как зерно, которое я посеял не в землю, а в чужие руки. Я ловил себя на том, что слушаю людей внимательнее - будто ищу в их словах удобрение.

Когда я пришёл, Неретин встретил меня молча. Он подвёл к отдельному столу, накрытому стеклянным колпаком. Под колпаком стоял горшок. Из земли торчал росток - тонкий, бледный, с двумя листочками, похожими на раскрытые ладони.

- Это оно? - спросил я и тут же почувствовал стыд от детского ожидания чуда.

- Это то, что получилось, - ответил он. - Оно ещё не решило, кем быть.

Я наклонился, и мне показалось, что от ростка идёт слабый запах - не чернил, не земли, а чего-то домашнего, как от старых полотенец. Память имеет запахи, которые нельзя купить.

- Оно выглядит... уязвимым, - сказал я.

- Потому что вы не привыкли видеть своё уязвимое, - сказал Неретин. - Вы привыкли прятать его под умными словами. А оно растёт без слов. Оно просто растёт.

Я хотел спросить, не опасно ли это - выращивать из чужих признаний живое. Но вопрос вдруг развернулся в другую сторону: не опасно ли вообще хранить в себе то, что не имеет формы?

- Вы делаете людям лучше? - спросил я.

Неретин усмехнулся.

- Я не врач. И не судья. Я, если хотите, переводчик. Перевожу внутреннее на язык листьев. Но, знаете, многие, увидев свой "перевод", пугаются. Потому что думали: у них внутри благородная трагедия, а оказывается - обычная жадность. Или наоборот: думали, что там пустота, а там - тихая верность.

Он снял колпак.

- Хотите забрать? - спросил он.

- Зачем? - сказал я, и это было честно. - Чтобы поставить на подоконник и время от времени вспоминать, какой я человек?

- Не какой, - поправил Неретин. - Каким вы становитесь. Растение - не портрет. Оно не фиксирует. Оно требует ухода. Вы можете его засушить. Можете пересадить. Можете забыть. И это будет не "плохой поступок". Это будет факт о вас. Без оправданий.

Я смотрел на росток и чувствовал странное: будто мне предложили не вещь, а ответственность, лишённую драматизма. Никакой судьбоносной музыки. Просто горшок. Просто жизнь. И рядом - моя привычка всё откладывать.

- А если я его погублю? - спросил я.

- Тогда вы увидите, как умирает то, что вы обычно считаете бессмертным, - ответил Неретин. - Мы думаем: мысль можно держать годами. Можно носить сожаление, как медаль. А оно, оказывается, тоже живое. Оно требует света. Иначе оно гниёт.

Я взял горшок. Росток был лёгкий, но в руках он чувствовался как что-то, что нельзя бросить на заднее сиденье.

На выходе я оглянулся. Неретин стоял между стеллажами, и в его фигуре было что-то от библиотекаря: хранитель, который не навязывает книгу, но знает, что вы вернётесь.

- Скажите, - спросил я уже у двери. - Почему вы этим занимаетесь?

Он подумал, и в этом раздумье было больше правды, чем в любом готовом ответе.

- Потому что люди слишком любят объяснять себя, - сказал он. - А объяснение - это способ не менять ничего. Вы говорите: "Я такой, потому что..." - и будто ставите печать. А жизнь не любит печатей. Она любит рост.

Я вышел на улицу. Снег хрустел под ногами, город был серым, фонари - тусклыми, машины - раздражёнными. Ничего не изменилось, кроме того, что у меня в руках был горшок с крошечной зеленью, и я почему-то шёл осторожно, как будто нёс не растение, а возможность.

Дома я поставил его на подоконник. Долго смотрел. И впервые за много лет поймал себя на простом, почти смешном желании: не понять, не описать, не превратить в текст - а просто не забыть полить. И в этом было больше философии, чем в десятке статей: мир не требует от нас правильных слов. Он требует, чтобы мы иногда делали маленькое действие вовремя. Всё остальное - комментарии, которые мы пишем на полях собственной жизни, надеясь, что аккуратный почерк заменит честный уход.