# Пластинка

Виктор Николаевич Нечипуренко

Мне однажды довелось услышать историю, которой тесно в любой форме - и потому она то становится путевыми заметками, то переходит в сцену, то вдруг выдает сухой перечень чисел, будто числа способны стыдить нас лучше, чем исповедь.

Жил-был в окрестностях звезды, которую наши мореплаватели вряд ли бы решились назвать именем святого, один молодой мыслитель по имени Агуан. На его родине не делали различия между "учёным" и "колдуном": тот, кто умел доказать теорему, умел и заставить камень отвечать на вопросы, если вопрос задан правильно. У них, впрочем, считалось неприличным задавать вопросы "ради победы"; там вообще многое считалось неприличным, но по странным причинам - не то, что у нас.

Ростом Агуан был таков, что если бы он лег на ровной поверхности, то двумя вдохами мог бы согреть луг; однако я не стану называть точных мер. Я видел, как мера превращается в дубину: ею охотно размахивают те, кто никогда ничего не взвешивал, кроме собственной важности. Скажу только: его рука, сложенная лодочкой, могла бы принять дождь так, словно дождь - это гости, которых нельзя обидеть.

Он рано научился считать не только предметы, но и способы восприятия. На их языке слово "чувство" означает одновременно орган, привычку и предубеждение. Поэтому, когда Агуан говорил: "у нас их девятьсот", это звучало не хвастовством, а почти жалобой: девятьсот дверей - и за каждой находится отдельная причина ошибаться.

В четыреста с небольшим оборотов их холодного света он написал трактат о существах, которые живут на границе между пылью и водой. Трактат был нежным и опасным: в нем мельчайшее существо описывалось как достойное не только рассмотрения, но и уважения. И вот тут в дело вмешался их Верховный Толкователь - человек, который всю жизнь чтит порядок, не замечая, что путает порядок с привычкой. Толкователь заявил, что автор "подрывает основы": мол, если признать достойной внимания пыль, то кто удержит юношей от дерзости спорить о духе, материи и прочем? Словом, Агуану запретили появляться у двора на срок, который сам по себе был бы неплохой философской шуткой: достаточно долгий, чтобы забыть обиду, но недостаточно долгий, чтобы забыть причину.

Агуан не стал просить помилования. Он усмехнулся так, как улыбаются люди, внезапно увидевшие механизм собственной жизни. И вместо того, чтобы сочинять покаянные речи, сочинил небольшую песню, столь насмешливую, что её никто при дворе не понял; а непонятое редко бывает опасным. После чего отправился путешествовать.

Путешествовал он не в корабле. Их корабли - это скорее договор с силой притяжения. Агуан умел договариваться. Он мог "подсаживаться" на струи света, как дети подсаживаются на телегу; мог кувыркаться рядом с бегущим камнем, который мы назвали бы кометой, но его народ называл "письмом, отправленным без адреса". С ним полетел и спутник - не ученик и не слуга, а именно спутник: маленький по меркам Агуана, но достаточно большой, чтобы обладать собственным упрямством. Звали его Тиррен.

Тиррен был из мира, где любят перечисления. Он носил в голове аккуратные списки: сколько у чего свойств, сколько у кого лет возраста, сколько у кого поводов для скуки. Он был неплох, пока не пытался измерить живое. Живое в его списки не помещалось и начинало скандалить.

- Природа, - сказал однажды Агуан, когда они скользили между двумя тусклыми планетами - не любит наших объяснений.

- Зато любит сравнения, - обрадовался Тиррен. - Она как рынок, где...

- Как рынок - это уже про нас, - перебил Агуан. - Я хочу знать, а не украшать.

Тиррен обиделся, но ненадолго: обида у него была из тех, что быстро распадаются на любопытство.

Так они добрались до одного мира, который по всем меркам должен был быть неприметным. Он и был неприметным - настолько, что Тиррен сразу заявил:

- Здесь никто не живёт.

Он сказал это с облегчением: пустой... нет, не пустой - просто не занятый никем мир казался ему честнее. Мир без жителей не спорит с твоими выводами.

- Ты слишком доверяешь своим глазам, - ответил Агуан. - А твои глаза слишком доверяют твоей привычке.

Они опустились не на берег моря и не на вершину горы: Агуан выбрал место, которое у нас назвали бы "складкой". Каменные уступы, сухой воздух, редкие травы, и далеко внизу - узкая лента воды, которая так и не стала рекой. Ночь была холодная, но не безучастная: где-то под ногами шевелилась земля, как живот, который видит сон.

Тиррен ходил кругами, топал, приседал, прижимал ладони к камню.

- Гладко, - сказал он. - Всё либо слишком твёрдое, либо слишком рыхлое. Слишком угловатое. И эти выступы! Кто так строит?

Он ругался на форму мира, как ругаются на плохо сшитый костюм, забывая, что костюм шьют под тело, а не наоборот.

Агуан не спорил. Он просто молча вынул из-за пояса то, что у них называется "связкой вниманий". Это было похоже на простую верёвку, но верёвка эта не держала груз - она держала степень. На ней были узлы - не для памяти, а для переключения масштаба.

Он сделал один узел - и их слух стал тоньше. Сделал второй - и пальцы начали различать то, что прежде казалось единым камнем. Сделал третий - и Тиррен вздрогнул.

- Меня... щекочут, - прошептал он.

Агуан улыбнулся.

- Мы слишком велики, чтобы заметить местных жителей без усилия. А усилие - вещь редкая. Большинство существ во вселенной предпочитает считать, что усилие уже сделано кем-то другим.

Тиррен, который любил верить в свои выводы, внезапно стал верить в чужие.

- Значит, они есть! - торжествующе сказал он.

Агуан осторожно поднял с земли крупинку - для него крупинку, для нас булыжник - и положил на ладонь. На этой ладони оказалось множество крошечных движений: ходьба, суета, сцепление, разъединение. И среди них - нечто особенное: прямые линии действий, не похожие на бегство и охоту.

- Они строят, - сказал Агуан.

Тиррен прищурился, пытаясь разглядеть. Он был упрям в том смысле, в каком бывают упрямы добрые люди: ему хотелось быть правым не ради победы, а ради ясности.

- Строят что?

Агуан вздохнул. Потом снял с шеи тонкий обруч, служивший ему в качестве инструмента. Обруч дрогнул, как живая струна, и в воздухе над ладонью родилось звучание, которое нельзя назвать ни музыкой, ни речью: оно было ближе к тому, как мысль ищет себе форму.

И тогда они услышали.

Голоса были невероятно тонкие, но упрямые. Местные жители - маленькие, как зерно смысла в голове чиновника, - спорили. Спорили горячо, перебивая друг друга, не слушая, но всё же удерживая общий предмет, как удерживают круговую пляску: никто не помнит, кто начал, но все боятся остановиться.

- Я говорю вам, - пищал один, - что источник мысли - в движении соков, и не более того!

- Невежество, - отвечал другой. - Мысль нисходит извне и лишь пользуется телом, как ездок пользуется конём.

- И то и другое - метафоры, - вмешался третий. - А метафоры годятся для песен, не для истины.

Агуан слушал с таким вниманием, будто эти крошечные голоса могли открыть ему что-то, чего не открывали девятьсот его собственных способов восприятия. Тиррен же всё время пытался уловить "кто прав", как будто истина обязательно чья-то добыча.

Вскоре Агуан догадался, где они. Это была не "страна" и не "город". Это было то, что у нас назвали бы экспедицией: несколько людей, вышедших в горы ради измерений. Они тащили металлические штуки, которые, по их мнению, приближали их к устройству мира. Они называли себя исследователями и ссорились о том, что именно они исследуют: устройство небес или устройство собственных голов.

- Удивительно, - сказал Тиррен. - Они так малы, а у них есть спор о главном.

- У спорящих о главном обычно нет согласия о малом, - ответил Агуан. - Иначе им было бы скучно.

Он наклонился ближе. И произнёс, стараясь, чтобы голос не стал для местных жителей ураганом:

- Существа, которые умеют делить мир на понятия... вы слышите меня?

Люди замолчали так резко, что один из них уронил свой прибор и выругался. Другой начал шептать молитву. Третий, наоборот, вскочил и стал диктовать: "Наблюдение: слышим голос без видимого источника...". Ему, видно, хотелось лишить происходящее чудесности, превратить в протокол, потому что протокол успокаивает.

Агуан улыбнулся.

- Не бойтесь, - сказал он. - Мы здесь не для того, чтобы вас судить. Мы сами слишком часто ошибались, чтобы иметь право на суд.

- Кто вы? - спросил человек, который молился. Он говорил так, словно обращался к небу.

- Путники, - ответил Агуан.

Тиррен не выдержал и вмешался. Он всегда вмешивался слишком рано.

- Сколько у вас чувств? - спросил он. - Назовите число.

Люди переглянулись. Потом один - с лицом, которое, наверное, многие находили неприятным, потому что оно слишком честно выражало сомнение, - сказал:

- Пять, если вы про зрение, слух, вкус, обоняние и осязание. Но если вы про способы познания - то их столько, сколько у нас привычек и страхов.

Тиррен замер. Он ожидал арифметики, а получил признание.

- А живёте вы сколько? - продолжил он, спохватившись, словно спасался за счёт следующего пункта списка.

- Мало, - ответил другой человек, молодой. - Настолько мало, что мы большую часть жизни тратим на то, чтобы убедить себя, будто впереди много.

Тиррен удовлетворённо кивнул: "мало" - это уже похоже на число, только ленивое.

Агуан же спросил другое:

- Что вы делаете, когда знаете, что живёте мало?

Люди ответили каждый по-своему, и в их ответах было столько несовместимости, что любой небесный геометр мог бы сойти с ума, пытаясь свести это к системе.

- Мы строим, - сказал один. - Дома, дороги, законы.

- Мы ищем, - сказал второй. - Формулы, причины, начало.

- Мы воюем, - сказал третий, и сказал это спокойно, словно назвал профессию.

- Мы спим, - вдруг произнёс четвёртый, до этого молчавший. - Мы спим даже когда глаза открыты.

Слова его не прозвучали ни жалобой, ни позой. Он произнёс их так, как констатируют температуру воздуха. Агуан сразу повернулся к нему.

- Объясни, - сказал он. - Как это - спать и говорить?

Человек усмехнулся.

- Это просто, - сказал он. - В нас много "я", и каждое живёт минуту. Одно хочет истины, другое - похвалы, третье - супа, четвёртое - власти. Они сменяют друг друга, как стража у ворот, и ни одно не помнит, что обещало предыдущее. Мы называем это характером, а на деле это толкотня. Если бы во мне сейчас было одно "я", оно бы либо молилось, либо записывало, либо бежало. Но мы умеем делать вид, что это один человек.

Тиррен фыркнул:

- У нас тоже так бывает. Но мы это лечим воспитанием.

- Воспитание, - мягко сказал человек, - часто учит не просыпаться, а красиво видеть сны. Нас учат быть "приличными". Приличие удобно: оно заменяет усилие.

Агуан слушал, и его лицо становилось всё более сосредоточенным. Он спросил:

- И вы знаете это - и всё равно...

- ...всё равно забываем, - закончил человек. - Потому что помнить себя неприятно. Это как держать тяжёлый предмет вытянутой рукой: сначала ты горд, потом устаёшь, потом убеждаешь себя, что предмет не нужен.

Слова эти не были ни проповедью, ни исповедью. Они были сообщением о внутренней механике - почти инженерным.

- Тогда почему вы спорите о душе? - спросил Тиррен, которому было трудно терпеть разговор без победителя.

- Потому что спор - это способ не делать, - сказал человек. - Если мы спорим о душе, мы не обязаны менять жизнь. А если начнём менять - окажется, что мы не так свободны, как любим думать.

Тут вмешался самый гордый из группы - седой, в странной шляпе, похожей на квадратную крышу маленького дома. Он поднял палец так, словно и пальцем хотел быть крупнее остальных.

- Всё сотворено ради человека, - произнёс он с торжеством. - Любой разум во вселенной - лишь подтверждение нашего достоинства. Если вы говорите с нами, значит вы признали первенство человеческого вида.

Тиррен расхохотался. Смех его мог бы разнести горный склон, но Агуан мгновенно потянул узел на своей связке вниманий, и смех стал едва слышным.

Агуан же не смеялся. Он только спросил седого:

- Ты правда так считаешь?

- Разумеется.

- Даже если сейчас ты помещаешься на моей ладони?

Седой замялся. Потом нашёл выход, достойный профессора:

- Величина тела ничего не значит для величия духа.

- С этим, - сказал Агуан, - я почти согласен. Почти - потому что величие духа чаще всего выражается не в словах, а в умении сомневаться в собственных словах.

Седой покраснел и отвернулся, делая вид, что занят прибором.

Тиррен, однако, не унимался. Он любил доводить нелепость до конца - как дети любят трясти дерево, чтобы убедиться, что яблоко действительно упадёт.

- Если всё ради вас, - сказал он людям, - объясните: почему вы убиваете друг друга?

Люди переглянулись с неловкостью, как будто вопрос был о чём-то неприличном, хотя сами они часами могли говорить о смерти в отвлечённых выражениях. Наконец молодой сказал:

- Из-за слов на бумаге. Из-за линий на земле. Из-за того, что один назвал другого неверным. Из-за того, что кто-то хочет казаться великим.

- А вы сами хотите казаться великими? - спросил Агуан.

- Иногда, - ответил молодой честно. - Это легче, чем быть внимательным.

Агуан поднял с земли тонкую пластинку - не камень, не металл, не дерево; материал был такой, что не хотелось давать ему название. Он провёл по пластинке пальцем, и на ней возникли знаки: не буквы и не рисунок, а что-то промежуточное, как когда мысль ещё не оформилась в стих или формулу.

- Я могу оставить вам одну вещь, - сказал он. - Это не объяснение мира и не ответ на ваш спор. Это скорее ключ, который открывает только ту дверь, к которой вы подойдёте.

- Как им пользоваться? - спросил тот, что говорил про сон.

Агуан посмотрел на него внимательно.

- Вам придётся приложить усилие, - сказал Агуан. - Но не такое, какое вы любите: не усилие победить, не усилие доказать, не усилие подчинить. Другое. Оно скучное, и потому редкое.

Тиррен наклонился к пластинке:

- Они хотя бы увидят, что там написано?

Агуан пожал плечами.

- Это зависит от того, кто будет смотреть.

Люди взяли пластинку с осторожностью, как берут раненую птицу: страшно не столько пораниться, сколько своей неловкостью причинить боль. Они пытались рассмотреть знаки при свете своих фонарей, но знаки то появлялись, то исчезали, будто материал выбирал, с кем говорить.

Седой профессор объявил:

- Там ничего нет.

И произнёс это с облегчением: ничто так не радует догматика, как возможность назвать непонятное несуществующим.

Молодой же вдруг побледнел и сказал почти шёпотом, но я не употреблю слова, которое у нас обозначает отсутствие звука; скажу иначе: он сказал так, словно боялся спугнуть собственную мысль.

- Там есть... - начал он и замолчал, потому что не нашёл слов.

Тот, что говорил про сон, посмотрел и тоже замолчал, но его молчание было другим: не от бессилия, а от того, что он вдруг понял, что слова сейчас станут легковесными.

Тиррен беспокойно переступил с ноги на ногу.

- Ненадёжная штука, - сказал он. - У нас ценят ясные инструкции.

- У вас, - ответил Агуан, - ценят ясность как замену усилия. У них - тоже. Видишь? Разные миры, одинаковые уловки.

Они собрались уходить. Потому что вселенная не терпит задержек: всё движется, даже когда кажется, что стоит. Агуан поднялся, и горы под ним показались ещё более скромными.

- Скажи нам, - крикнул вдруг молодой человек. - Есть ли где-то существа, которые довольны тем, что знают, и счастливы тем, что живут?

Агуан задумался. И эта задумчивость была длиннее их человеческой жизни, но короче его собственной привычки к ответам.

- Я встречал тех, кто говорит, что доволен, - сказал он наконец. - Я встречал тех, кто умеет быть спокойным. Но чтобы желания совпали с возможностями, а возможности - с потребностями... это редкая геометрия. И если она где-то есть, то, возможно, держится на таком усилии, которое не любят описывать.

- Значит, смысла нет? - упрямо спросил Тиррен, которому всё ещё хотелось подвести итог.

- Смысл, - сказал Агуан, - это не предмет, который находят. Это способ идти. Но я не уверен, что тебе понравится такой ответ.

Тиррен поморщился: действительно, не понравился. Ему хотелось, чтобы смысл был как камень: поднял - и унес.

Они ушли так же, как пришли: договорившись с гравитационным притяжением и светом, сойдя с земли не шагом, а переменой степени. Люди ещё долго стояли, сжимая пластинку. Профессор повторял, что "там ничего нет" - и чем чаще повторял, тем сильнее дрожал голос. Молодой пытался что-то записать, но рука не слушалась. А тот, что говорил про сон, вдруг предложил странное: не спорить, не измерять, не молиться, а просто на минуту вспомнить себя - как он выразился, "быть здесь". Остальные посмотрели на него, как смотрят на человека, который предлагает выйти из привычной игры: вроде не преступление, но неприятно.

Позже пластинку отвезли в город и показывали людям - учёным, богословам, любителям чудес. Одни уверяли, что она подделка. Другие - что это знак избранности. Третьи предлагали продать её в частную коллекцию. И почти все сходились на одном: там либо ничего нет, либо там "слишком много всего".

Я же думаю - хотя это и не мысль, а скорее слух внутреннего порядка, - что пластинка делала с каждым то, что тот делал с собой всю жизнь. Для кого-то она была, как гладкий камень в кармане: можно носить и забыть. Для кого-то становилась предметом спора. А кому-то, в редкую минуту, давала почувствовать, что знание не обязано быть добычей, а может быть отношением - строгим, требовательным, но живым. И если вы спросите, что же было написано на ней "на самом деле", я отвечу честно: я не знаю. У меня слишком много привычек и слишком мало усилия. Но, возможно, именно поэтому история и пришла ко мне - не как урок, а как странное напоминание, что у вселенной есть чувство юмора, и оно редко совпадает с нашим масштабом.