# У моста

Виктор Николаевич Нечипуренко

После весеннего паводка мост через Снитьку снесло. Два бревна выкинуло на луг, третье застряло в ивняке ниже по течению, и казалось, именно на нём, на этом третьем, покоилась теперь вся их беседа, хотя ни один не произнёс ни слова о нём.


Ефим Кузьмич, высокий, сухой, с лицом, обожжённым ветрами так, что оно казалось обтянутым не кожей, а берестой, стоял по колено в мутной воде и ощупывал поверхность первого бревна. Григорий Семёныч сидел на берегу, на перевернутой телеге, вытирал тряпкой рыжую бороду и смотрел не на воду, а куда-то в сторону, на гумно, которое ещё вчера было чьим-то, а сегодня - уже ничьим, хотя бумаги ещё не подписаны.


- Крепкое, - сказал Ефим Кузьмич, стукнув кулаком по бревну. - Ещё стоить будет.


- Стоить-то будет, - ответил Григорий Семёныч, и он сказал "стоить" как-то особенно, с такой остановкой, словно прикинул в уме - и не о бревне думал.


Помолчали. Вода булькала вокруг Ефимовых сапог, несла щепу, какой-то мокрый пучок соломы. Где-то далеко за гумном показалась телега - наверное, волостной ехал.


- На том месте, где стояло, - продолжил Ефим Кузьмич, не поднимая головы, - дно крепкое. Камень. Я ещё осенью приметил, когда раколовки ставил.


Григорий Семёныч медленно свернул тряпку и положил её на обод.


- Осенью приметил, - повторил он. - Это хорошо, что осенью приметил. А не весной. Весной-то многие примечают. Весной люди глазастые бывают.


Ефим Кузьмич выпрямился. Вода стекала с его рук. Он посмотрел на Григория Семёныча так, как смотрят на человека, который сказал что-то не про воду и не про бревно, и оба это знали, и оба делали вид, что не знают.


- Да то весной, - сказал Ефим Кузьмич тихо. - А я осенью.


- Осенью, - согласился Григорий Семёныч и вдруг улыбнулся, но так, что глаза не улыбнулись, - осенью Прохор ещё жив был. Осенью многие ещё живы были.


Вода булькала. Щепа крутилась. Ефим Кузьмич снова опустил руку в воду и стал ощупывать бревно, хотя уже знал, что оно крепкое, - он же стукал, проверял, - ведь руки должны были быть заняты, потому что если руки не заняты, то они незаметны, а заметные руки - это руки, которые что-то делают, и Григорий Семёныч это видел, и оба это знали.


- Прохор, - сказал Ефим Кузьмич, - Прохор сам пошёл. Никто не посылал.


- Сам пошёл, - кивнул Григорий Семёныч. - На тот мост. Который снесло. Сам.


- Сам.


- Только мост-то, - Григорий Семёныч поднял глаза, - мост-то осенью крепкий был. Ты же сам говорил. Камень. Дно крепкое.


Ефим Кузьмич вытащил руку из воды. Рука была красная, холодная.


- Бревно, - сказал он, - надо тащить. Поможешь?


Григорий Семёныч сидел, сидел, потом слез с телеги, подошёл к воде и остановился на берегу: не входил, стоял, смотрел на мутную воду, и было в этом что-то такое, что Ефим Кузьмич вдруг почувствовал, как ему стало холодно не только в руках, а везде, даже там, где уже давно ничего не чувствовалось, - в том месте, где осенью, в темноте, когда Прохор шёл через мост, а мост был крепкий, камень, дно крепкое, - в том месте, где что-то стукнуло


- Помогу, - сказал Григорий Семёныч. - Конечно, помогу. Мы же с тобой люди вахдат.


Он сказал "одни" по-татарски, как говорили в их селе, и это было странно, потому что ни он, ни Ефим Кузьмич татарами не были, но в этом слове была такая точность, что Ефим Кузьмич не смог бы подобрать русского.


Они втащили бревно. Потом второе. Третье так и оставили в ивняке - и оба снова сделали вид, что это просто потому, что далеко, что тяжело, что времени нет, и ни один не сказал, что оставляют потому, что на нём, на этом третьем, ещё видна царапина - от сапога, от Прохорова сапога, - и оба это видели, и оба делали вид, что не видят.


Когда шли назад, Григорий Семёныч сказал:


- Бумаги-то, слышал, в пятницу.


- Слышал.


- Дорога, значит, пятница.


- Дорога.


- Ну, значит, дойдём.


И Ефим Кузьмич подумал - не сказал, а подумал, а Григорий Семёныч, видимо, тоже подумал, потому что они на мгновение посмотрели друг другу в глаза, - подумал, что дорога в пятницу ведёт мимо волостного, а волостной осенью ничего не примечал, весной глазастый, а осенью - нет, осенью волостной слепой, но бумагами он теперь владеет, и гумно его, и Прохорова смерть его, потому что кто владеет бумагами - тот владеет и тем, что написано между строк, а между строк у них с Григорием Семёнычем написано столько, что хватило бы на целый роман, который никто никогда не напишет.


- Дойдём, - сказал Ефим Кузьмич.

И они пошли, и за ними шла вода, и в ивняке, в тёмной воде, лежало третье бревно, и на нём, если бы кто-нибудь посмотрел, можно было бы прочесть всё, но некому было смотреть, потому что дорога в пятницу шла мимо волостного, а мимо волостного люди идут с глазами, опущенными в грязь.