# "Устроение дома" в мистическом эротизме "Зоара"

Виктор Николаевич Нечипуренко

Есть книги, которые читаются глазами, и те, что читаются кожей, позвоночником, дрожанием в кончиках пальцев. "Зоар" - именно такая. Когда я погружаюсь в этот текст, чувствую не сухую схоластику средневековых комментаторов, а жар, исходящий от строк. Здесь происходит нечто чудовищное по своей смелости: человек перестаёт быть просто зрителем в партере божественной драмы и становится её соавтором, актёром, а в моменты наивысшего напряжения - режиссёром.

Мы привыкли думать о мистике как о бегстве от мира, о вознесении в холодные, безвоздушные высоты, где плоть - лишь оковы, от которых нужно избавиться. Но текст, лежащий передо мной, переворачивает эту привычную картину с ног на голову. Здесь само творение, само поддержание мироздания зависит от того, как два человека - мужчина и женщина - касаются друг друга в полумраке своей спальни.

Начнём с Древа. "Древо, которое есть всё". Эта фраза уже сама по себе - лабиринт. В "Бахире" это ещё символ, архитектура мира. Но в "Зоаре", в этой Книге Сияния, символ оживает, обретает плоть и кровь, превращаясь в Адама Кадмона - первочеловека, небесный прототип человечества. Это не просто ангел в облаках; это гигантский космический организм, позвонки которого - это сефирот, божественные эманации. И этот организм, этот Вселенский Человек, не является застывшей статуей. Он живёт, дышит, и главное - он любит. Его божественность сексуальна в самом корне слова.

Представьте себе масштаб этой дерзости. Каббалисты не просто говорят, что Бог создал человека по своему образу и подобию. Они открывают нам секрет, переворачивающий причинно-следственную связь: человеческая страсть - это отпечаток, слепок божественной страсти. И более того, этот отпечаток имеет обратную силу. Когда мужчина и женщина соединяются, они не просто подражают небесам; они заставляют небеса дрожать в унисон с ними.

Как современные исследователи это интерпретируют? Хью Урбан, например. Мне видится этот учёный как человек, стоящий на краю вулкана и пытающийся измерить температуру лавы термометром. Он констатирует факт: : "Зоар" даёт первые на иврите ритуальные инструкции для человеческого подражания сексуальным взаимодействиям сефирот. Инструкции! Как будто это руководство по сборке шкафа, а не карта сокровищ, ведущая в самое сердце священного огня. Но остановитесь и почувствуйте: это не механика. Это магия в самом исконном смысле - способность влиять на ход вещей через глубочайшее, сокровенное знание связи макрокосма и микрокосма.

Что же происходит в этом ритуале? Текст говорит о "Доме". "Верховная Мать появляется... когда дом устроен". В древней мудрости - и в Талмуде, и в каббале - "дом" часто означает жену. Но это не просто метафора подчинения. Нет: это глубокое метафизическое утверждение. Женщина - архитектура бытия. Она не просто сосуд; она - пространство, в которое входит божественность. Без "устроенного дома", без приготовленного внутреннего пространства, без тишины и готовности принять гостя Верховная Мать - Бина, великая океаническая глубина понимания и структуры - не нисходит.

Представьте эту сцену. Это не просто секс в общепринятом смысле. Это строительство храма внутри храма. Мужчина подходит к женщине, и в этом сближении, в этом физическом акте, который в обывательском сознании часто снижен до уровня физиологической потребности или развлечения, вдруг раскрываются врата в вечность. Текст говорит, что Бина входит, а Нижняя Мать - Шехина, присутствие Божественного в этом мире - изливает благословения.

Но здесь есть ключевой момент, который превращает всё это из магического ритуала в чистый мистицизм, - и именно здесь моя душа особенно напряжённо вслушивается в слова. Это медитация. "Есть огонь, поедающий огонь..." Вот он, парадокс пламени. Каббалисты смотрят на свечу, на уголь - и видят в этом секрет всего сущего.

Я вижу перед внутренним взором этот мерцающий свет. Пламя не может подняться в пустоту. Ему нужна опора. Ему нужен "грубый материал": фитиль, воск, масло. Огонь - это дух, это мудрость, это свет, но он не "бежит" от материи: он питается ею и потому горит. Точно так же и человеческая страсть в этом контексте - не просто выброс гормонов, а алхимия. "Грубая субстанция" наших тел, нашего желания, нашего "я" становится горючим материалом для пламени, которое возносится к небу. Мы сознательно сжигаем свою телесность в акте любви, чтобы высветить мудрость.

Это и есть "огонь, пожирающий огонь": божественный огонь внутри нас питается огнём человеческой страсти - и оба они не исчезают, не превращаются в пепел; они преображаются и поднимаются.


И вот здесь мы подходим к тончайшей грани - к лезвию, на котором балансирует не просто мистический опыт, но сама жизнь и смерть. Текст предупреждает с пугающей ясностью: это не игра. Огонь, о котором я говорил, - не костёр в камине, где можно погреть руки и потом спокойно уснуть на диване. Это пламя, которое может испепелить, если не знать правил обращения с ним.

Требование ритуальной чистоты звучит для современного уха как архаичная прихоть, как набор устаревших гигиенических или социальных запретов. Но давайте посмотрим на это глазами автора "Зоара". Ритуальная нечистота здесь - не просто "грязь" в физическом смысле. Это состояние энтропии, разрыва, хаоса. Если человек вступает в священный союз, будучи внутренне расколотым, если его "дом" не приведён в порядок - не только физически, но и метафизически, - то он не соединяет небо и землю. Напротив, он создаёт короткое замыкание.

Представьте себе два оголённых провода. Если они соединены правильно, ток потечёт и даст свет, энергию, жизнь - те самые благословения, о которых говорит текст. Но если изоляция пробита, если контакт происходит в состоянии "нечистоты", в состоянии беспорядочном, то искра не поднимется вверх, к Богу. Она ударит вниз, в землю. Текст использует страшное слово - "деволюция". Это не просто падение: это движение вспять, эволюция наоборот, к неорганизованной материи, к смерти. И это смерть не физическая, а метафизическая: Шехина, Божественное Присутствие, которое обещало никогда не покидать праведника, отворачивается.

Этот момент превращает сексуальный акт в сакральную ответственность. Внезапно постель становится алтарём, а каждое движение - литургией. Здесь нет места легкомыслию, потому что в этой драме вы играете козырями самой вечности. Или вы возносите мир, или низвергаете его в бездну. Такой вес способен раздавить - но именно он придаёт действу тот невероятный накал драматизма, который почти исчез в нашей расслабленной современности.

Но не думайте, что эта мистика - лишь холодное искусство созерцания, сухие практики визуализации пламени и свечи. "Зоар" мудрее многих аскетических учений. Он знает, что человек - существо не только мыслящее, но и чувствующее. И здесь мы переходим к следующей, захватывающей дух части этого гимна плоти - к "Песни Песней".

Если первая часть, о которой мы говорили, касалась интеллекта и мудрости (Бины, Верховной Матери), то "Песнь Песней" втягивает нас в область аффекта - эмоции, чистого, дрожащего желания. Здесь меняется тональность. Голос становится мягче - и одновременно острее. Акцент смещается: с медитации на огонь свечи - на огонь, горящий в венах.

Текст приводит слова, которые могут показаться кощунственными строгому моралисту, но для поэта они звучат как музыка небес: "Когда мужчина прилепляется к своей подруге и его желание - принять её, он поклоняется Святому Царю". Остановитесь на этом. Дайте этой формуле осесть. Поклонение через желание. Мы привыкли, что поклонение - это колени, наклонённая голова, шёпот молитвы, сдержанный и смиренный. Но "Зоар" говорит: твоя страсть, твоя жажда близости, твоя физическая, плотская, горячая потребность в другом человеке - это и есть поклонение.

Это радикальный переворот теологии. Бог здесь не монах, отворачивающийся от земной "грязи". Бог - Жених, жаждущий соединения со своей Невестой. И человеческая пара, в пылу своей страсти, становится зеркалом, в котором Бог видит собственную любовь. Текст говорит, что желание Святого, благословен Он, - "прилепиться к общине Израиля". Здесь звучит тот же корень, что и для описания теснейшего союза мужа и жены. Это не просто риторический приём. Онтологически - на уровне самой ткани реальности - человеческое наслаждение объявляется топливом космического двигателя.

Представьте, как это меняет ощущение себя. Ты не просто "предаёшься страсти". Ты - участник величайшего теургического акта. Твоё удовольствие не исчезает без следа в пустоте. Оно резонирует. Оно ударяет по струнам вселенной. Суламита "Песни Песней" - это Кнесет Исраэль, "Собрание Израиля" (то есть душа народа, понимаемая как Невеста): "На моём ложе я молила его... чтобы он возлежал со мной и дал мне наслаждение". Это молитва - но какая! Молитва-признание в любви, молитва-требование близости, молитва, в которой стыд отброшен: в высшем единении нет места стыду - есть только блаженство.

Это, пожалуй, самый головокружительный и вместе с тем самый утопический момент в каббалистической мысли. Наше маленькое, интимное, часто сопровождающееся стыдом удовольствие вдруг наделяется космическим масштабом. Текст говорит, что в результате "сожительства Царя с Собранием Израиля" огромное число праведников приходит в своё "священное наследие", и множество благословений изливается на мир.

Вспомните старую метафору бабочки, машущей крыльями в Амазонии и вызывающей ураган в Японии. Здесь этот принцип доведён до предела - но с положительным знаком. Взгляд любовника, дрожь пальцев, вздох удовольствия - это не просто эхо в пустой комнате. Это камертон, задающий частоту всему хору вселенной. Когда мужчина и женщина находят это "совершенное наслаждение", они высвобождают энергию, необходимую для исторического спасения. Праведники прошлого и будущего получают своё "наследие", словно ключ в двери рая поворачивается именно в момент вашего экстаза.

Звучит безумно? Возможно. Но в этой "безумности" есть грандиозная поэзия. Она означает, что мир держится не на усердии канцеляристов - и даже не только на молитвах аскетов, уединённых в пещерах. Мир держится на любви. На настоящей, горячей, взаимной любви, которая не боится быть телесной. В этом - глубочайший оптимизм "Зоара". Он не требует от нас уйти в пустыню. Он требует вернуться в постель - но вернуться туда с поднятым забралом, с осознанием того, что вы совершаете таинство.

И здесь кроется тонкость, которую легко упустить, но которая жизненно важна для понимания разницы между "магией" "Зоара" и теми многочисленными "камасутрами" или тантрическими пособиями, которыми пестрят полки New Age. Внимательно вчитайтесь в то, о чём умалчивает текст.

В инструкциях этого великого "рецепта сексуальной магии" нет ни слова о позах. Нет подробностей о том, где ставить руку, как сгибать колено, какой ритм выбрать. Для автора "Зоара" геометрия тела вторична. Важна не анатомия, а топология духа. Важна не механика секса, а метафизика намерения.

Это коренное отличие от сухой технической эротики. "Зоар" не учит нас, как двигаться. Он учит нас, как думать и как чувствовать в момент движения. Требования предъявляются исключительно к уму и сердцу: медитация на пламя, сознание божественного присутствия, чистота намерения, глубина желания. Тело следует за душой. Если внутренний "дом" устроен, если огонь разгорелся в созерцании, то плоть найдёт верный путь сама по себе. Это мудрость, которая доверяет инстинкту - но инстинкту, одухотворённому вниманием.

Именно это делает текст не порнографией, а высокой литературой мистического опыта. Порнография фиксирует тело и его функции, игнорируя дух. "Зоар" фиксирует дух, используя тело лишь как исходный материал - как тот самый "грубый элемент" для огня. Это алхимический брак, где свинец телесности превращается в золото единения.

Подводя итог этой медитации над строками, написанными столетия назад, я чувствую, как передо мной разворачивается грандиозная панорама: от Древа, которое есть всё, - к пламени свечи; от холодной структуры сефирот - к горячей страсти "Песни Песней". Это путь интеграции. Каббала не отвергает мир; она берёт его самую земную, животную сторону - секс - и преображает её.


Что же остаётся нам, читающим это сегодня? Не просто информация о странных ритуалах средневековых мистиков. Остаётся вызов. Вызов - пересмотреть своё отношение к собственной телесности: увидеть в ней не источник греха и не игрушку для развлечения, а потенциальный алтарь. Потрясающий и страшный алтарь, где каждый может стать участником работы, которую древние называли исправлением связи между мирами.

Конечно, можно сказать, что всё это утопично и несет мессианский посыл. И правда: мечта о том, чтобы человеческая любовь питала божественную, а божественная любовь наполняла человеческую, - величайшая утопия всех времён. Но разве не ради таких утопий стоит жить? Разве не ради того, чтобы в какой-то момент, в какой-то комнате, двое людей, держась за руки, могли бы ощутить: через них течёт ток, питающий звёзды, - и от этого их сияние становится хотя бы на крупицу ярче?

"Зоар" даёт нам рецепт, но ингредиенты в нём - не травы и не камни. Ингредиенты - мы сами. Наше внимание. Наше желание. Наша готовность превратить "огонь, пожирающий огонь" в свет, разгоняющий тьму. И стоит нам только раз зажечь это пламя правильно - как благословения, эти неуловимые дары, прольются на нас, как дождь на сухую землю, и Шехина не покинет наш дом. В этом, возможно, и есть весь секрет сияния - Зоара, - который мы так отчаянно пытаемся разгадать.