# Глава 11. Генерал Зима

Генри, Перевод: Кассиди

## Глава 11.


Генерал Зима.


От Москвы до фронта было всего около ста миль. Я ехал два дня и не спал две ночи, пытаясь преодолеть это расстояние — и мне не удалось. Это был мой первый урок, который преподнёс мне старый Генерал Зима. Он многое поведал мне о том, почему немцы, сражаясь как с Красной армией, так и с зимой, не могли преодолеть такое же расстояние от фронта до Москвы.

Из этого урока я также узнал, что Генерал Зима не принадлежал Красной армии. Если бы это было так, его следовало бы расстрелять за измену, потому что он противостоял русским так же, как и немцам. Он сражался только за себя.

В Москве, в первую зиму войны, мы слышали, что распространилась странная идея, будто зима была полностью на стороне русских; что все беды немцев были исключительно из-за погоды, а не из-за Красной армии. Было бы очень трудно убедить в этом тех, кто стоял насмерть, сражаясь с немцами под Москвой, а затем пробирался сквозь снег и пронизывающий холод, чтобы отогнать врага. Они тоже страдали и умирали от рук Генерала Зимы.

Но два фактора действительно благоприятствовали русским в первой зимней кампании. Погода была менее суровой для защитников, чем для нападающих, и поскольку немцы были в наступлении в решающий момент кампании, так как основной вопрос заключался в том, возьмут ли они Москву или нет, они оказались в невыгодном положении. Затем русские были полностью подготовлены к зиме — с валенками, утеплёнными куртками, меховыми шапками и белыми маскхалатами, с лыжами, санями и возами, в то время как немцы были совершенно не подготовлены — ужасающая, почти невероятная ошибка со стороны, казалось бы, блестящего высшего командования.

Итак, победа в первой зимней кампании досталась русским — не решающая и даже не столь далекоидущая победа, потому что Генерал Зима всё ещё был там, сражаясь только за себя и против контрнаступления Красной армии, но, тем не менее, это была отчётливая победа.

Этот поворот в войне стал очевиден в холодный вечер ранней зимы 29 ноября, когда было объявлено, что юго-западные силы маршала Тимошенко, включая 9-ю армию Красной армии генерала Харитонова и 56-ю армию Красной армии генерала Ремизова, освободили Ростов. «Удар по врагу», — так начиналась эта сводка. Десять дней спустя, 9 декабря, последовал ещё один удар по врагу. Силы генерала К. А. Мерецкова с северо-запада освободили Тихвин, заднюю дверь Ленинграда. Три дня спустя последовал величайший удар из всех предыдущих. В ночь на 12 декабря было объявлено о поражении немцев под Москвой и начале контрнаступления западных сил генерала Жукова.

Мое личное знакомство с Генералом Зимой состоялось на следующее утро, в субботу, 13 декабря. Комиссариат иностранных дел отправил сообщение в Гранд Отель, Куйбышев, поздно ночью, почти сразу после того, как было выпущено коммюнике, уведомив корреспондентов, что утром они вылетают в Москву. Мы часто возмущались бюрократией, которая задерживала наши запросы на поездки так долго, что они, как правило, уже становились неактуальными, если и когда нам их в итоге разрешали. Но в этот раз, или в любой другой, когда советские власти хотели, чтобы мы отправились в путешествие, не было ни дюйма красной ленты, зарытой под самым глубоким снегом. В тот день, когда было опубликовано коммюнике о победе в битве за Москву, мы уже были в столице, писали репортажи, которые были для нас одними из самых вдохновляющих за всю войну и которые должны были стать такими же для союзников, одной из лучших пропагандистских побед войны.

По пути мы встретили Генерала Зиму в воздушном бою.

В Куйбышеве было ясное, холодное утро. Снег был сложен и заморожен в кучи гротескных форм вокруг аэропорта, скрывая огромный открытый парк самолетов. Внутри, среди истребителей и бомбардировщиков, носы которых были остро направлены в сторону ветра, стоял двухмоторный транспортный самолет «Дуглас» советской сборки, его боковая дверь была открыта, а пропеллеры беззвучно вращались. Это был наш самолет.

Генерал Зима атаковал немедленно, сжав нас в самом холодном захвате, который я когда-либо ощущал. Это был такой холод, который не заставляет тебя дрожать, но парализует; такой, как я предположил, который замораживает людей насмерть. Мы натянули наши ушанки и перчатки, пальто и одеяла, но это не помогло. Холод был внутри нашей одежды. Он был внутри наших костей.

Мы импровизировали свои собственные защитные меры от холода. Филип Джордан помахал бутылкой водки в мистической манере как кадилом в церемонии православной церкви, вероятно, пытаясь изгнать дьявола. Холод лишь приблизился. Ларри Лесуэр прыгал вверх и вниз, хлопая руками, как большой черный пингвин. Уолтер Керр сидел на полу, сняв туфли и носки и растирал ноги. Роберт Магидофф и я пытались прижаться друг к другу, но нас разделял друг от друга по крайней мере фут слоёв нашей одежды. Роберт плохо себя чувствовал. Я некоторое время наблюдал за ним, а потом решил, что и я чувствую себя плохо. Никогда до и после этого у меня не было воздушной болезни, но в тот раз я её почувствовал. Я винил в этом атаку Зимы. Я пал в жалком поражении.

Словно этого было мало, Зима нанес ещё один удар. Недалеко от Москвы небо растворилось в тусклой серой жидкости, смывая горизонт снегом. Видимость, как и температура, должна была быть около сорока градусов ниже нуля — по Фаренгейту или по Цельсию. Снижаясь сквозь снег, самолет начал пролетать над верхушками деревьев. На одном перекрестке мы сделали несколько кругов. Мне казалось, что пилот заблудился и пытается прочитать дорожные указатели. Он летел достаточно низко, чтобы это сделать.

Если это покажется преувеличением, я могу подкрепить свои несколько смутные доказательства фактом: следующий самолет, выполнявший тот же рейс, столкнулся с железнодорожным поездом. Выполняя трюк скольжения над верхушками деревьев, он задел груз стальных труб на грузовой платформе поезда, развернулся и задом врезался в сугроб, удачно находящийся поблизости. Командующий ВМС США Самуэль Франкель, находившийся на борту, завершил то путешествие на поезде — с шишкой на лбу.

Наш самолет не нашёл грузовых платформ, но заметив железнодорожную линию, полетел полетел над ней к Москве. Один из членов экипажа вышел из кабины пилота, взобрался на стол и стал наблюдать за вражескими самолетами через верхнюю турель. К сожалению, он никого не обнаружил. К сожалению — подумал я — потому что к тому моменту я бы с радостью встретил тёплый залп пулеметного огня и несколько футов падения в комфортабельный снежный сугроб.

Каким-то образом среди дымоходов и телеграфных столбов, которые казалось возвышались над нами, пилот пробрался к аэропорту, сделал круг и пошёл на посадку. Именно в тот момент, когда наши колеса уже парили над взлетной полосой, я направил свой мутный взгляд в окно и увидел пару истребителей, мчавшихся под прямым углом к нам. Эти истребители выглядели так, будто у них срочный вылет и они вовсе не собираются останавливаться ради какого-то «Дугласа» с корреспондентами на борту. Через несколько секунд, подумал я, мы сделаем ужасное месиво друг из друга. Но наш пилот тоже их заметил, снова поднялся на привычную высоту в несколько футов, сделал еще один круг в снегу и холоде над аэропортом — и на этот раз мягко приземлился.

С тех пор, как мы вылетели из Куйбышева, прошло пять часов. Я чувствовал себя постаревшим на пять десятилетий.

Москва, должно быть, представляла собой великолепное зрелище в тот день. Говорю «должно быть», потому что я был совершенно не в состоянии воспринимать это как следует. Я уловил взглядом лишь несколько мимолётных видов маленьких ёлочек и слегка разросшихся кукольных домиков, установленных посреди Ленинградского шоссе, чтобы с воздуха дорога выглядела как городок в лесу. Затем — высокие современные здания и низкие древние постройки города, всё ещё стоящие рядом после двух месяцев боёв. Меня удивило количество пешеходов, а особенно — женщин, терпеливо сгребавших снег в грузовики, так как будто они делали это на протяжении многих веков, когда ещё не было войны на востоке.

Только когда мы добрались до тёплой, материнской груди отеля "Метрополь", я начал понемногу приходить в себя. Меня разместили в комнате 285, в заднем крыле второго этажа. Пока я сидел там, до меня постепенно дошло, что это — уютная комната с голубыми стенами, двумя окнами, под каждым из которых стоял радиатор, и от каждого радиатора исходило тепло. За окнами поднималась коричневая стена старого Китай-города, а за ней — серый каменный массив Лубянки. Я заглянул в ванную комнату с белой плиткой и обнаружил там ванну. Я вспомнил — с лёгким шоком — что в Гранд-отеле в Куйбышеве ванна была всего одна на весь отель и она не работала.

Вдруг я почувствовал большое облегчение за себя и немного жалости к немецким лётчикам, которым приходилось летать в такую погоду, а затем возвращаться в казармы — в каком-нибудь городе, который им пришлось разрушить и оккупировать, куда менее уютные, чем даже Гранд Отель в Куйбышеве.

Я почувствовал себя ещё лучше, когда «Метрополь» сотворил настоящее чудо, подав на обед икру, закуски, горячую ветчину с зелёным горошком и кофе, с графины с водкой, с красным и белым вином и с пивом, и горы хлеба и масла в придачу.

В комнату 285 вбежала Чижова, словно не пропустила ни одного рабочего дня — бросила сумочку и стала складывать газеты одну за другой, как делала всегда, пока всё не оказалось разложенным в надлежащем порядке, и начала читать мне сводки новостей:


-----«Действующая армия, "Красная звезда", 12 декабря — Битва с каждым днём разгорается всё сильнее. Сегодня части Н нанесли чувствительный удар по противнику и заняли несколько населённых пунктов исключительной важности. Вражеская авиация пытается сдержать наше наступление, но её фугасные бомбы имеют лишь несомненное значение...»------


Её редкий словарный запас наполнил теплотой и красками этот день героической победы над немцами.

Я начал думать, что Генерал Зима, в конце концов, не так уж и страшен. В первом раунде он, конечно, побил меня, но я снова поднялся. Я тогда ещё не знал, что второй раунд уже не за горами.

Гонг прозвенел два дня спустя, и нас повезли прямо на участок фронта, где хозяйничал Старик Зима. Это должен был быть сектор генерала Беловa, но ещё до того, как мы туда добрались, мы снова пересеклись с Генералом Зимой — и на этот раз он отправил нас в полный нокаут.

Мы покинули «Метрополь» прямо перед полуднем 15 декабря на трёх больших автомобилях ЗИС, советской версии «Бьюика», производившихся на заводе Сталина в Москве. Первая поездка на фронт, всего три месяца назад, была совершена на маленьких М-1, что-то вроде «Форда», собиравшихся на заводе Молотова в Горьком. М-1 сильно подпрыгивал и трясся, но в конце концов провез нас через грязь. ЗИС же обеспечивал комфорт, который был слишком приятен, чтобы продлиться долго.

Филип Джордан и я устроились на заднем сиденье машины, предназначенной нам, вытянули ноги и развалились в полном комфорте, пока ЗИС двигался на юг. Сначала мы направлялись в Каширу, но по какой-то причине, известной лишь гиду, сидевшему впереди с водителем, или, возможно, Пальгунову, ехавшему в машине позади, мы поехали не по шоссе Москва–Кашира, а по дороге Москва–Коломна, которая шла параллельно, чуть западнее. Незадолго до наступления темноты мы достигли Коломны — тихого городка, который ещё совсем недавно был непосредственной целью боёв и до сих пор был закрыт баррикадами. Там мы остановились, чтобы найти просёлочную дорогу, ведущую на тридцать миль юго-западнее — в Каширу. Там же одна из машин ЗИС решила, что дальше не поедет.

Пока водители собрались обсудить эти две проблемы, Пальгунов — с безошибочным чутьём на еду — выбрал тёмный дом с закрытыми ставнями, постучал, и нас впустили в ресторан. Внутри оказалось светло, тепло и по-домашнему гостеприимно. Нам подали миски с дымящимся супом, блюда с горячими тефтелями и варёным картофелем. А на десерт Пальгунов извлёк из своего багажа маленький синий глиняный кувшин с жёлтым ликёром «Шартрёз», которым мы подсластили чай.

Выйдя после ужина, мы обнаружили, что опустилась хмурая, зловещая темнота, и были найдены причины двух наших проблем. Первая — в том, что просёлочная дорога, ведущая на запад, через поля и леса, была в лучшем случае грунтовкой, но вдоль неё стояли телеграфные столбы, по которым можно было ориентироваться. Вторая — пассажиров из сломавшегося ЗИСа пересадили в оставшиеся две машины. Чолертон втиснул своё крупное тело на откидное сиденье передо мной. Эрик Маклафлин из Sydney Morning Herald развалился на сиденье перед Филипом. Наш комфорт ушёл.

Мы свернули из безмятежной цивилизации Коломны, с размеченной московской дороги — в дикую, пустынную степную окраину. Машина аккуратно нащупывала путь по едва заметной в снегу колее. Фары поочерёдно выхватывали из темноты серые, избитые погодой телеграфные столбы, стоявшие как маяки в кромешной тьме.

Внезапно снова пошёл снег — так, как это часто бывает в России, — словно атмосфера, измученная перенасыщением, больше не может сдерживать свою ношу и обрушивает на землю тяжёлую, удушливую массу. Лучи наших фар отражались, как будто перед ними повесили плотную белую простыню. Дорога исчезла в бездорожных полях.

Мы двинулись вперёд к следующему телеграфному столбу. Дальше, за ослепляющими вихрями снега, ничего не было видно . Водитель остановился, пошёл вперёд пешком, чтобы определить направление, нащупывая ногами под снегом дорогу и вглядываясь в темноту в поисках следующего столба. Осмотревшись, он снова попытался продолжить путь.

Внезапно машина съехала с дороги, зарывшись правым боком в канаву и осев по самые ступицы в мягком снегу. Скрежет и крик сзади дали понять, что и второй ЗИС постигла та же участь.

Водители сделали несколько вялых попыток выбраться обратно на дорогу. Это было бесполезно.

«Посмотрим правде в лицо, друзья, — сказал Филип, — мы ночуем здесь.»

Вдалеке,казалось, была видна тонкая чёрная линия деревьев, а перед ней — лишь сплошной, нетронутый покров снега. Нигде не было ни малейших признаков человеческой жизни.

Я подумал, что, наверное, так чувствовали себя немецкие моторизованные пехотинцы, застрявшие в транспортёрах, пытаясь добраться до Москвы. По крайней мере, нам не нужно было беспокоиться о личных врагах, подкрадывающихся с гранатами и автоматами. Мы были в безопасности за линиями Красной армии. Нашим единственным врагом был безликий Генерал Зима.

Он был очень реальным врагом там, за пределами машины,странно завывая, яростно атакуя любое живое существо, оказавшееся на его пути в степи, делая казалось бы, существование невозможным. Ветер, визжа и царапая двери и окна, начал проникать в машину. Снег засыпал всё выше и выше. Холод подкрадывался всё ближе и ближе.

Однажды молодой репортёр написал статью о зиме в России и получил жестокое замечание от своей редакции, в которой ему сказали, что не имеет смысла говорить о снеге и холоде, если он не уточнит, насколько холодно и насколько глубок снег. Тут было невозможно сказать. Это могло быть пятьдесят семь градусов ниже нуля по Фаренгейту, о чём позже жаловался Гитлер, а может быть, температура была только на полпути к этому рекорду. В сугробах могло быть десять футов снега, а на продуваемых участках — только один. Но было ужасно холодно, и снега было много.

Некоторое время мы говорили и о людях, замерзающих насмерть, и о волках, бродящих по этим степям стаями. Это напомнило Маку о животных на его родине, и он заговорил о эму, вомбатах и валлаби. Мы обменивались шутками, но вскоре дошли до точки, когда обговорили всё, что кто-либо из нас мог вспомнить.

Мы ерзали и крутились на своих тесных сидениях, сидя прямо, и наконец чутко задремали, пока бледно-серый рассвет не просочился через горизонт. Пальгунов пробрался к нам через снег с коробкой шоколадок и ещё одной бутылкой Шартреза на завтрак. Скоро по дороге проехал армейский грузовик, легко пробиваясь через сугробы. Солдаты выскочили, вытолкнули наши машины из канавы на дорогу и проложили для нас путь до шоссе Москва-Кашира. На день позже мы достигли нашего первого места назначения, с тем же опозданием, какое сорвало график немецкого наступления.

На следующий вечер мы выехали из Каширы в сторону штаба генерала Белова. На этот раз ночь была ясной, звёздной. Ветер сдувал снег с дороги, обнажая коварный слой льда. Мы проехали четыре мили на юг, почти до Пятницы — самой дальней точки немецкого наступления на левом фланге московской обороны. Там дорога круто спускалась в долину. Машины юзом скатились вниз и начинали подниматься в гору, но не могли добраться до вершины. Несколько раз мы скатывались назад и штурмовали подъём снова, шины визжали по льду, но каждый раз не хватало трения — и машины буксовали на месте. Оставалось только развернуться и ехать в Каширу. Но спуск, по которому мы только что съехали, был таким же непроходимым. Мы застряли ещё на ночь.

— Признаем честно, друзья… — начал было Филип.

— Честно, нечестно — идём пешком, — перебил Мак.

Так мы решили идти обратно в Каширу пешком, вместо того чтобы снова сидеть в машинах. Ветер хлестал в лицо, ноги вязли в снегу, а звёздный свет отбрасывал зловещие тени и странные миражи от далёких деревьев. Мы шли, скользя, иногда падая, и говорили шёпотом, чтобы держаться вместе и не привлечь внимания, теперь возникал риск, что часовой примет нашу иностранную речь за немецкую и откроет огонь.

Наверное,подумал я, именно так себя чувствовала немецкая пехота, пытаясь дойти до Москвы.

Мы дошли до тёмной, затемнённой громады Каширы, внятно объяснили часовому причину нашей прогулки и пошли по безмолвным улицам к зданию городского совета. Дверь распахнулась, выпустив в ночь клуб пара и полоску света, и мы нашли здесь приют. Эту ночь мы провели, не ложась, за конференц-столом в главном кабинете каширского Совета, под неизбежными литографиями Сталина, Молотова и Калинина, которые взирали сверху на, пожалуй, самую странную сессию, какую им когда-либо доводилось наблюдать.

На следующее утро мы с позором отказались от поездки и вернулись в Москву, преодолев за несколько часов то же расстояние, на которое у нас ушло два дня в дороге туда. Мы так и не добрались до фронта. Но мы на личном опыте — пусть и в меньшей степени — прочувствовали, с чем пришлось столкнуться немцам в их наступлении на Москву, даже против одного противника — Генерала Зимы. Страшно было представить, что они испытывали, когда против них были не только погодные условия, но и Красная армия.

К тому времени это была уже не битва за Москву на передовой. Это была битва за зимнюю линию. Немцы объявили о своём отступлении к линии, которую Гитлер позже назвал Таганрог-Ладога, а русские начали преследование.

Целью немцев было удержать позиции как можно дальше вперёд, насколько это практически возможно, чтобы использовать их как плацдарм для весеннего наступления на Москву, которая по-прежнему оставалась их главной целью. Задачей русских было отбросить немцев назад как можно дальше, чтобы создать большую глубину для весенней обороны. Красная армия не продвинулась настолько, насколько ей бы хотелось. Ни одна армия этого не делает до одержания окончательной победы, а иногда и после, как это было с союзниками в 1918. Но и немцы не удержали тех рубежей, на которых им хотелось бы остаться. Практический итог кампании — Москва, спасённая в 1941 году, стала защищённой в 1942-м.

Хотя главная ставка делалась на Москву, игра велась по всей линии фронта длиной в тысячу двести миль — от Чёрного до Балтийского моря. Следом за первыми успехами под Ростовом, Тихвином и Москвой, русские завершили 1941 год геройским возвращением в Крым. Гарнизон Севастополя под командованием генерал-лейтенанта И. И. Петрова, последний оставшийся на территории Крыма, неожиданно устоял под ударами семи немецких дивизий и был в состоянии сообщить 26 декабря, что его положение стабильно — гарнизон готовится к осаде. В тот же день Красная армия Кавказа высадилась на Керченском полуострове, северо-восточной оконечности Крыма, а четыре дня спустя-новый десант на юго-востоке Феодосии . Немцы отбили Феодосию в январе, но Керчь и Севастополь оставались в руках Красной армии всю зиму и стали основными целями для немцев следующей весной.

На Украине русские дошли до самых стен Таганрога — южной опоры немецкой зимней линии. Они приблизились настолько, что могли видеть заводские трубы этого индустриального города сквозь туман над мутным Азовским морем. Взять Таганрог не удалось, но севернее они прорвали немецкую линию у Лозовой, угрожая Харькову обходным манёвром, который так и не был реализован, но всю зиму оставался постоянной и раздражающей угрозой для немцев.

В районе Москвы русские расчистили дальние подступы к столице вплоть до Калуги, в ста милях к юго-западу, в конце декабря. Они оттеснили немцев от реки Нара и 20 января взяли Можайск, в семидесяти милях к западу от Москвы. 18 января они пересекли реку Ламу, в семидесяти пяти милях к северо-западу от Москвы, а 20 января вышли к Торопцу — в двухстах сорока милях на северо-запад столицы.

Мне довелось увидеть одну из фаз сражения северо-западнее Москвы. В этот раз, оснащенные лопатами для снега и сопровождаемые тягачом, чтобы вытаскивать нас из ям, в конце декабря мы поехали на север, в Клин, а затем на запад по дороге Клин-Волоколамск. Там я понял: это была не разгромленная немецкая армия, отступающая на запад. Это всё ещё была мощная военная машина, которая заглохла и откатывалась назад для нового рывка. И я также понял: перед немцами стояла не измождённая Красная армия, из последних сил преследующая поверженного врага. Это была армия, всё ещё наращивавшая силу, только начиная ощущать свою наступательную мощь и активно преследующая отступающего врага.

Клин ночью напоминал комнату ужасов. Когда мы прибыли туда после наступления темноты 19 декабря, город лежал во мраке — мраке сожжённых домов и домов без света. Он был начинён минами — такими, что взрываются от одного неверного шага за пределы узкой тропинки, проложенной сапёрами Красной армии, или от малейшего движения двери, окна, стула или ящика. В окрестностях всё ещё скрывались вражеские банды, изолированные от их основных сил, прятавшиеся в лесах и ждавшие возможности прорваться обратно через линии Красной армии. В ту ночь, пока мы спали в пустой избе, на окраине Клина раздалась стрельба. Как нам сообщили утром, группа немцев приблизилась к городу — видимо, в поисках еды. Двоих убили часовые, остальные отступили назад в своё укрытие.

Шоссе на запад производило ещё более жуткое впечатление. В первой деревне — Бакланово — ещё дымились обугленные руины среди которых лишь четыре из оригинальной коллекции пятидесяти изб уцелели. Здесь у немцев было достаточно времени, чтобы поднести свои факелы ко всему перед их отступлением. Следующая деревня — Петровское — была нетронутой. Сотни машин стояли во дворах, на дорогах и в полях — перевёрнутые, искорёженные огнём или взрывами, но все повернуты на запад, будто их направил сильный ветер. Здесь немцев настигли. От этого места дорога извивалась, как узкий тоннель, через покрытые инеем сосновые леса, заваленные останками когда-то грозных немецких 6-й и 7-й танковых дивизий. На двадцать пять миль растянулось это кладбище панцеров, размеченное грудами обугленной техники, замёрзшими телами, свалками личных вещей. Я насчитал до тысячи уничтоженных танков, бронемашин, транспортёров, грузовиков, легковых автомобилей и мотоциклов — и устал считать. Сотни тел солдат, когда-то управлявших этой техникой, лежали в снегу в жутких позах. Ещё сотни скрывались в сугробах или под белыми берёзовыми крестами.

Было любопытно сравнить мою собственную цифру уничтоженной техники с официальными данными Совинформбюро — семьсот пятьдесят машин на этом участке. Позже я указал одному офицеру Красной армии на очевидную недооценку.

«Мы предпочитаем недооценивать», — сказал он. — «Немцы переоценивали — и посмотрите, чем это для них закончилось».

Мне также было интересно отметить собственную реакцию на всё это. Войны в Испании, Франции и России так и не закалили мой чувствительный желудок и не притупили отвращения к виду насильственной смерти. Здесь тела — в небольших группах по двенадцать, по пятьдесят — замёрзшие в странных позах, многие с согнутыми руками, будто всё ещё пытающимися отразить неизбежное, казались скорее восковыми фигурами, чем людьми. Снег и лёд покрывали их смерти благостной чистотой.

Среди несомненных признаков разгрома немцев бросались в глаза и следы того, что даже в поражении они оставались хорошими солдатами. Танки стояли через равные промежутки — на возвышенностях и поворотах дороги — с пушками, по-прежнему направленными на восток, чтобы прикрывать отступление. Казённики у крупных орудий были сняты. Брошенные машины сами немцы набивали сеном, обливали бензином и поджигали.

Русские восстанавливали жизнь в этом пропитанном смертью пространстве. Женщины, вернувшиеся из лесов в свои дома, терпеливо раскапывали пепелища того, что было сожжено, убирали комнаты, крыльца и дворы, что уцелели от огня. На некоторых верёвках уже висела стирка. Дети играли вокруг немецкой техники в полях. Рабочие расчищали дорогу, хоронили мёртвых, разжигали костры под замёрзшими немецкими машинами и разделывали павших лошадей, чтобы накормить людей.

Ближе к концу той дороги мы прибыли в деревню Нагорное — временный штаб Генерал-лейтенанта Василия Ивановича Кузнецова, который со своей стремительно движущейся армией делал много однодневных остановок. Нагорное представляло собой деревню из одной улицы с живописными срубами. Штаб Генерала Кузнецова находился в гостиной одной из таких изб, ничем не выделявшейся от соседних. Сам генерал Кузнецов был невысоким светловолосым мужчиной средних лет с русыми усами и мягкими манерами, которые могли бы называться мышиными, если бы не его подвиги, сначала на московском фронте, а год спустя на Сталинградском фронте. Он пригласил нас к себе в комнату и на своей карте, под тремя сияющими окладами с иконами, изложил обстановку. Волоколамск, сказал он, вот-вот падёт. Когда мы позже вернулись в Москву, то из сводок узнали, что в тот момент, когда он говорил — он уже пал.

Все указывало на то, что немцы готовили последовательные линии обороны, опираясь на Гжатск, Вязьму и Смоленск. По мере того как силы противников вновь приходили в равновесие, а зима начинала в полной мере сказываться на ходе советского контрнаступления, фронт под Москвой стабилизировался. Немцы потеряли часть своей первой линии обороны вокруг Можайска, но сумели удержать Гжатск. Этот клин оказался слишком узким, чтобы использовать его в следующей кампании как направленный удар на Москву. Севернее, на Калининском фронте, русские удерживали глубокий выступ через Торопец. Он оставался острым шипом в боку немцев на протяжении всего следующего года.

Красная армия предприняла ещё одно крупное зимнее наступление с северо-западного фронта против Старой Руссы. Началось оно с таким же стремительным успехом, как и удары южнее. В середине февраля 16-я немецкая армия была окружена. Эта операция Красной Армии закончилась провалом. Немецкое командование применило тактику, которую оно впоследствии использует и под Сталинградом: оно оставило окружённые силы на передовых позициях, снабжая их с воздуха, и надеясь, что они впоследствии будут ведущей силой в последующих операциях. 16-я армия понесла потери, но удержала позиции и в итоге вышла из окружения.

Объявление об окружении, к слову, впоследствии было признано ошибкой. Это был один из редких случаев, наряду с повторным захватом и последующей потерей Феодосии, когда советское командование преждевременно,себе во вред, сообщило о ходе операции, исход которой ещё оставался под вопросом. Операцией под Старой Руссой руководил генерал-лейтенант Павел Алексеевич Курочкин, в то время сорокадвухлетний профессиональный военный, командовавший ранее 17-й Красной армией во время финской кампании, а затем Забайкальским и Орловским военными округами. Он сменил маршала Ворошилова на посту командующего Северо-Западным фронтом. Позже Курочкин был замещён маршалом Тимошенко.

По мере того как зима старела, а сводки становились всё менее информативными, советский народ с нетерпением ждал 23 февраля — двадцать четвёртой годовщины создания Красной армии — в надежде услышать об очередных великих победах, которые, как он верил, ковались на фронте. В этот день они услышали приказ Сталина как наркома обороны, предупреждавшего, что враг всё ещё силён. В сводке того дня сообщалось лишь о занятии Дорогобужа — продвижении юго-западнее Вязьмы, которое не увенчалось успехом в деле отсечения этой немецкой крепости.

С этого момента верховное командование на всех полях сражений перешло к Генералу Зиме.