# В.Н.Турбин. Мир, открытый заново: Заметки о фильме "Тени забытых предков" (Комсомольская правда, 1964, N 304, 27 декабря)

Алексей Юрьевич Панфилов

Неизбежность странного мира - мы знаем, так говорят о проблемах и перспективах современной физики. О вторжении разума в нечто, находящееся за пределами видимого и представимого, и о странностях, с которыми сталкиваются люди на этом пути: жизнь полна странностей, и тут уж ничего не поделаешь. Но мир странен, мир загадочен не только тогда, когда перед нами отверзаются врата, ведущие к законам движения элементарных частиц или к тайнам передачи наследственной информации; странное - всюду, странное окружает нас, оно одухотворяет своим присутствием повседневность; и до тех пор, пока мы способны осознавать необычность окружающего, бытие не может утратить в наших глазах ни своей притягательной силы, ни своего обаяния.


"Тени забытых предков" - фильм о странном. С первых же кадров камера начинает вести себя необычно: то она летит, устремляясь на землю сверху вниз, пикируя, в полете своем запечатлевая кроны и стволы пихт, снег и распростертого, придавленного к земле лесоруба; то, вторгаясь в сознание, в мысль умирающего, убитого ударом топора бедняка-крестьянина, она заливает экран пламенным, ало-багровым светом, и алое цветовое пятно постепенно превращается в ясно очерченный силуэт каких-то красных коней, плавно несущихся по полотну; то, наконец, она тревожно, словно влетевшая в комнату птица, мечется по убогой деревенской корчме, будто предчувствуя беду, подстерегающую героя.


Камера звучит музыкой. Нервно выкрикивает или доверчиво шепчет нам слова, грубоватые и в то же время полные нежности и тревоги за судьбу человека, слова гуцульского говора - признания в любви, искренне или равнодушно заученные причитания, сетования, волшебные заговоры и заклинания. Звезды и горные провалы, легенды и липкие деревенские сплетни, рождение и смерть человека - камера как бы рвется к тому, чтобы понять и запечатлеть весь мир и сделать так, чтобы мы, как бы ни было нам иной раз тяжело следить за происходящим, порадовались или по крайней мере удивились бы миру. Самому обыкновенному удивились бы: горам, земле, пастбищам, речкам, труду человеческому. Огню в пастушеском шалаше. И любви, ибо новая работа украинских кинематографистов - это легенда о любви. Легенда, в основу которой положена удивительная повесть классика украинской литературы Михаила Коцюбинского, повесть "Тени забытых предков" - о вековечной вражде двух крестьянских родов и о том, как Иван и Маричка, украинские Ромео и Джульетта, перешагнули через родовые распри и бросили вызов обычаю и традиции, жестоко поплатившись за дерзостную естественность своего поведения.


Ромео и Джульетта. Иван и Маричка. Шекспир? Да, в повести Михаила Коцюбинского многое от Шекспира. Но уж никак не подражание Шекспиру и не наивное продолжение его написал в десятых годах нашего столетия Коцюбинский. Он спорил. Не с Шекспиром, конечно, а с приглаженным, напомаженным и благообразным вариантом трактовки Шекспира. С Шекспиром стерилизованным. С театром, отнимавшим у Шекспира его природную угловатость и грубость, его мудрое стремление сочетать высочайшего полета мысль с буффонадой, с шутками, с пародией и с балагурством. И постановщики фильма поняли это. Поняли все - и режиссер Сергей Параджанов, и художник Георгий Якутович, и артисты Иван Миколайчук и Лариса Кадочникова. Но в то же время фильм наряден так, как нарядна и многоцветна сама жизнь.


Но, оставаясь наглядным, запечатлевая красоту гуцульского праздника, ярмарки, святочных шествий и тризн, фильм в то же время в чем-то груб. Мудро груб. Груб, как груба речь крестьянина. И трагические ситуации перебиваются в нем и фарсом, и площадной шуткой. Камера в "Тенях" бывает и строга, и деликатна, но она никогда не бывает ханжески чистенькой, она может остановиться на грязной рубахе, которую стирает в ручье опустившийся, одичавший после смерти Марички Иван, на безобразном лице полусумасшедшей бабы, деревенской колдуньи. Камера говорит и о том, что у нас, людей, есть не только душа, но и грешное тело, и сцены трех омовений Ивана: юноши в горном озерце, перед свадьбой, потом, наконец, перед положением во гроб; или проход нагой женщины через пойму реки в утреннем тумане - это сильнейшие сцены фильма. Нетрудно предположить скептические ахи и охи. Будет, может быть, и гогот какого-нибудь подвыпившего лоботряса в задних рядах: "Гы-гы, чего показывают!" Но правда есть правда, искусство есть искусство, и начни оно робеть перед ржаньем двух-трех болванов, в развитии своем оно бы ушло не очень далеко. Камера верит в нашу чистоту. Она не боится нас. И она просит о том, чтобы мы тоже верили ей и не шарахались от суровой правды воссозданных ею легенд.


Мир, открывающийся нашему взору в "Тенях забытых предков", необычен, но от кадра к кадру растет всепобеждающее чувство правды, естественности происходящего на экране. И пронизывающее фильм чувство естественности резко отграничивает его от натужной изысканности, от монтажных судорог модернистского кино, в то же время придавая ему характер последовательной художественной новизны, делая его несомненной кинематографической новостью и позволяя говорить о нем как о вещи по-настоящему современной. Современной, хотя действие фильма происходит давным-давно, и авторы его поступили опрометчиво, в одном из эпизодов своей картины ни с того ни с сего прилепив на стене деревенской корчмы... портрет австрийского императора Франца-Иосифа: мол, это все было при нем. В повести Коцюбинского ничего подобного нет, и время, в течение которого развертываются охваченные ею события, можно обозначить лишь в самых неопределенных выражениях: "когда-то", "некогда", "давным-давно"...


Давным-давно полюбили друг друга Иван и Маричка. Маричка погибла, когда она, решив идти к Ивану, сорвалась в горную пропасть. Иван ушел в себя. Он одичал, опустился. Потом он попытался спасти себя, забыться ненастоящей, поддельной любовью - новой любовью. Но призрак Марички приходил к нему под окно, и забыться было невозможно. Иван погиб так же, как когда-то погиб его отец: в стычке, в драке; и когда он покидал мир, вереница причудливых видений пронеслась перед его глазами. Справляют тризну, и восемь мальчиков смотрят в окошко хаты, где эту тризну справляют; фильм кончается тем, что камера разглядывает их лица - лица маленьких односельчан Ивана, наследников его борьбы и его подвига. Мальчики улыбаются. Да, все это было давно. Когда-то.


А фильм современен. И современен он, наверное, не только потому, что это фильм о любви, которая всегда была и будет современна. Фильм полемичен. Насквозь полемичен. Полемичен с первого и до последнего кадра.


Не говорю уже о том, что он полемичен по отношению к ханжеству и унылому целомудрию - это ясно. Но дело обстоит сложнее. Он полемичен ко всему одностороннему, ко всему неестественному. Он, например, несомненно полемичен по отношению к скудости, к искусственной рационалистичности технократического мышления, возводящего культ современных знаний в степень некоего языческого верования - этому язычеству ХХ столетия он противопоставляет веселый хаос красок, буйство страстей, переливающиеся через край чувства. Он полемичен по отношению к псевдореалистическому, натуралистическому правдоподобию, которому он противопоставляет свой странный, романтический мир. Он агитационен, несомненно. При всей своей сложнейшей художественности, при всей утонченности - агитационен.


Как бы странно и, на первый взгляд, необъяснимо ни вела себя камера в "Тенях забытых предков", в ее кажущихся причудах есть строго определенная логика: она ведет нас к тому, чтобы мы увидели, уловили некую первооснову всего, что окружает нас - страстей, событий или, наконец, обычных вещей. Вещи в фильме постоянно возникают, рождаются на наших глазах, рождаются каждый раз впервые, наново. Когда, например, карпатские пастухи, придя на летнее пастбище, добывают огонь так, как добывали его предки, какие-нибудь первобытные люди, - трением дерева о дерева, потому что только такой огонь, по их убеждению, может быть действен и могуществен. И в эпизоде с огнем, по-моему, ключ к пониманию сложности и современности и повести Михаила Коцюбинского, и фильма Сергея Параджанова: все происходящее в мире опирается на вековечные традиции, но в то же время каждый из нас, вступив в жизнь, призван наново, по-своему, неповторимо переживать то, что уже было пережито другими.


Добывать огонь первобытным способом - не прихоть, не суеверие и не причуда, а акт, дисциплинирующий человека и постоянно напоминающий ему о том, что призвание его - творить, созидать, не полагаясь на устойчивую премудрость готовых решений, сложившихся традиций и апробированных рецептов. Сила любви Ивана и Марички - в том, что они любят друг друга так, как, должно быть, любили друг друга легендарные Адам и Ева: без оглядки на педанта-бога, всецело отдаваясь зову природы (идиллические сцены первых частей фильма откровенно пародируют библейский рай; нагие юноша и девушка на фоне буйно расцветающей природы - точно ожившие фрески какого-нибудь средневекового живописца). Их любовь сродни огню, который добывают из двух деревяшек пастухи в горах. Неземной огонь. А женитьба Ивана - огонь, который не может принести счастья. В ней нет борьбы, преодоления родовых предрассудков. Нет творчества. В этой любви нет ничего необычного, странного, и она мертва.


Да, "Тени" - фильм агитационный. И он - за то, чтобы мы ни на минуту не гасили в себе веселое и мудрое любопытство к жизни.


За то, чтобы мы не боялись ее сложностей. Ее странностей. Ее необычности.


За то, чтобы мы понимали закономерную необходимость, неизбежность этих странностей. И не прятались от них, а учились их постигать и разгадывать.


Сложный это фильм - "Тени забытых предков". Смотреть его будет трудно, так же как трудно бывает слушать сложную и непривычную музыку. Его, быть может, надо посмотреть не один раз. Наблюдая. Сравнивая. Думая.


В.Н.Турбин. Мир, открытый заново: Заметки о фильме "Тени забытых предков" (Комсомольская правда, 1964, N 304, 27 декабря)


Неизбежность странного мира - мы знаем, так говорят о проблемах и перспективах современной физики. О вторжении разума в нечто, находящееся за пределами видимого и представимого, и о странностях, с которыми сталкиваются люди на этом пути: жизнь полна странностей, и тут уж ничего не поделаешь. Но мир странен, мир загадочен не только тогда, когда перед нами отверзаются врата, ведущие к законам движения элементарных частиц или к тайнам передачи наследственной информации; странное - всюду, странное окружает нас, оно одухотворяет своим присутствием повседневность; и до тех пор, пока мы способны осознавать необычность окружающего, бытие не может утратить в наших глазах ни своей притягательной силы, ни своего обаяния.


"Тени забытых предков" - фильм о странном. С первых же кадров камера начинает вести себя необычно: то она летит, устремляясь на землю сверху вниз, пикируя, в полете своем запечатлевая кроны и стволы пихт, снег и распростертого, придавленного к земле лесоруба; то, вторгаясь в сознание, в мысль умирающего, убитого ударом топора бедняка-крестьянина, она заливает экран пламенным, ало-багровым светом, и алое цветовое пятно постепенно превращается в ясно очерченный силуэт каких-то красных коней, плавно несущихся по полотну; то, наконец, она тревожно, словно влетевшая в комнату птица, мечется по убогой деревенской корчме, будто предчувствуя беду, подстерегающую героя.


Камера звучит музыкой. Нервно выкрикивает или доверчиво шепчет нам слова, грубоватые и в то же время полные нежности и тревоги за судьбу человека, слова гуцульского говора - признания в любви, искренне или равнодушно заученные причитания, сетования, волшебные заговоры и заклинания. Звезды и горные провалы, легенды и липкие деревенские сплетни, рождение и смерть человека - камера как бы рвется к тому, чтобы понять и запечатлеть весь мир и сделать так, чтобы мы, как бы ни было нам иной раз тяжело следить за происходящим, порадовались или по крайней мере удивились бы миру. Самому обыкновенному удивились бы: горам, земле, пастбищам, речкам, труду человеческому. Огню в пастушеском шалаше. И любви, ибо новая работа украинских кинематографистов - это легенда о любви. Легенда, в основу которой положена удивительная повесть классика украинской литературы Михаила Коцюбинского, повесть "Тени забытых предков" - о вековечной вражде двух крестьянских родов и о том, как Иван и Маричка, украинские Ромео и Джульетта, перешагнули через родовые распри и бросили вызов обычаю и традиции, жестоко поплатившись за дерзостную естесттвенность своего поведения.


Ромео и Джульетта. Иван и Маричка. Шекспир? Да, в повести Михаила Коцюбинского многое от Шекспира. Но уж никак не подражание Шекспиру и не наивное продолжение его написал в десятых годах нашего столетия Коцюбинский. Он спорил. Не с Шекспиром, конечно, а с приглаженным, наопмаженным и благообразным вариантом трактовки Шекспира. С Шекспиром стерилизованным. С театром, отнимавшим у Шекспира его природную угловатость и грубость, его мудрое стремление сочетать высочайшего полета мысль с буффонадой, с шутками, с пародией и с балагурством. И постановщики фильма поняли это. Поняли все - и режиссер Сергей Параджанов, и художник Георгий Якутович, и артисты Иван Миколайчук и Лариса Кадочникова. Но в то же время фильм наряден так, как нарядна и многоцветна сама жизнь.


Но, оставаясь наглядным, запечатлевая красоту гуцульского праздника, ярмарки, святочных шествий и тризн, фильм в то же время в чем-то груб. Мудро груб. Груб, как груба речь крестьянина. И трагические ситуации перебиваются в нем и фарсом, и площадной шуткой. Камера в "Тенях" бывает и строга, и деликатна, но она никогда не бывает ханжески чистенькой, она может остановиться на грязной рубахе, которую стирает в ручье опустившиийся, одичавший после смерти Марички Иван, на безобразном лице полусумасшедшей бабы, деревенской колдуньи. Камера говорит и о том, что у нас, людей, есть не только душа, но и грешное тело, и сцены трех омовений Ивана: юноши в горном озерце, перед свадьбой, потом, наконец, перед положением во гроб; или проход нагой женщины через пойму реки в утреннем тумане - это сильнейшие сцены фильма. Нетрудно предположить скептические ахи и охи. Будет, может быть, и гогот какого-нибудь подвыпившего лоботряса в задних рядах: "Гы-гы, чего показывают!" Но правда есть правда, искусство есть искусство, и начни оно робеть перед ржаньем двух-трех болванов, в развитии своем оно бы ушло не очень далеко. Камера верит в нашу чистоту. Она не боится нас. И она просит о том, чтобы мы тоже верили ей и не шарахались от суровой правды воссозданных ею легенд.


Мир, открывающийся нашему взору в "Тенях забытых предков", необычен, но от кадра к кадру растет всепобеждающее чувство правды, естественности происходящего на экране. И пронизывающее фильм чувство естественности резко отграничивает его от натужной изысканности, от монтажных судорог модернистского кино, в то же время придавая ему характер последовательной художественной новизны, делая его несомненной кинематографической новостью и позволяя говорить о нем как о вещи по-настоящему современной. Современной, хотя действие фильма происходит давным-давно, и авторы его поступили опрометчиво, в одном из эпизодов своей картины ни с того ни с сего прилепив на стене деревенской корчмы... портрет австрийского императора Франца-Иосифа: мол, это все было при нем. В повести Коцюбинского ничего подобного нет, и время, в течение которого развертываются охваченные ею события, можно обозначить лишь в самых неопределенных выражениях: "когда-то", "некогда", "давным-давно"...


Давным-давно полюбили друг друга Иван и Маричка. Маричка погибла, когда она, решив идти к Ивану, сорвалась в горную пропасть. Иван ушел в себя. Он одичал, опустился. Потом он попытался спасти себя, забыться ненастоящей, поддельной любовью - новой любовью. Но призрак Марички приходил к нему под окно, и забыться было невозможно. Иван погиб так же, как когда-то погиб его отец: в стычке, в драке; и когда он покидал мир, вереница причудливых видений пронеслась перед его глазами. Справляют тризну, и восемь мальчиков смотрят в окошко хаты, где эту тризну справляют; фильм кончается тем, что камера разглядывает их лица - лица маленьких односельчан Ивана, наследников его борьбы и его подвига. Мальчики улыбаются. Да, все это было давно. Когда-то.


А фильм современен. И современен он, наверное, не только потому, что это фильм о любви, которая всегда была и будет современна. Фильм полемичен. Насквозь полемичен. Полемичен с первого и до последнего кадра.


Не говорю уже о том, что он полемичен по отношению к ханжеству и унылому целомудрию - это ясно. Но дело обстоит сложнее. Он полемичен ко всему одностороннему, ко всему неестественному. Он, например, несомненно полемичен по отношению к скудости, к искусственной рационалистичности технократического мышления, возводящего культ современных знаний в степень некоего языческого верования - этому язычеству ХХ столетия он противопоставляет веселый хаос красок, буйство страстей, переливающиеся через край чувства. Он полемичен по отношению к псевдореалистическому, натуралистическому правдоподобию, которому он противопоставляет свой странный, романтический мир. Он агитационен, несомненно. При всей своей сложнейшей художественнсти, при всей утонченности - агитационен.


Как бы странно и, на первый взгляд, необъяснимо ни вела себя камера в "Тенях забытых предков", в ее кажущихся причудах есть строго определенная логика: она ведет нас к тому, чтобы мы увидели, уловили некую первооснову всего, что окружает нас - страстей, событий или, наконец, обычных вещей. Вещи в фильме постоянно возникают, рождаются на наших глазах, рождаются каждый раз впервые, наново. Когда, например, карпатские пастухи, придя на летнее пастбище, добывают огонь так, как добывали его предки, какие-нибудь первобытные люди, - трением дерева о дерева, потому что только такой огонь, по их убеждению, может быть действен и могуществен. И в эпизоде с огнем, по-моему, ключ к пониманию сложности и современности и повести Михаила Коцюбинского, и фильма Сергея Параджанова: все происходящее в мире опирается на вековечные традиции, но в то же время каждый из нас, вступив в жизнь, призван наново, по-своему, неповторимо переживать то, что уже было пережито другими.


Добывать огонь первобытным способом - не прихоть, не суеверие и не причуда, а акт, дисциплинирующий человека и постоянно напоминающий ему о том, что призвание его - творить, созидать, не полагаясь на устойчивую премудрость готовых решений, сложившихся традиций и апробированных рецептов. Сила любви Ивана и Марички - в том, что они любят друг друга так, как, должно быть, любили друг друга легендарные Адам и Ева: без оглядки на педанта-бога, всецело отдаваясь зову природы (идиллические сцены первых частей фильма откровенно пародируют библейский рай; нагие юноша и девушка на фоне буйно расцветающей природы - точно ожившие фрески какого-нибудь средневекового живописца). Их любовь сродни огню, который добывают из двух деревяшек пастухи в горах. Неземной огонь. А женитьба Ивана - огонь, который не может принести счастья. В ней нет борьбы, преодоления родовых предрассудков. Нет творчества. В этой любви нет ничего необычного, странного, и она мертва.


Да, "Тени" - фильм агитационный. И он - за то, чтобы мы ни на минуту не гасили в себе веселое и мудрое любопытство к жизни.


За то, чтобы мы не боялись ее сложностей. Ее странностей. Ее необычности.


За то, чтобы мы понимали закономерную необходимость, неизбежность этих странностей. И не прятались от них, а учились их постигать и разгадывать.


Сложный это фильм - "Тени забытых предков". Смотреть его будет трудно, так же как трудно бывает слушать сложную и непривычную музыку. Его, быть может, надо посмотреть не один раз. Наблюдая. Сравнивая. Думая.