# В.Н.Турбин. Алик Деткин пишет роман (Дружба народов, 1969, N 8)

Алексей Юрьевич Панфилов

Анатолий Алексин. Очень страшная история. Повесть. "Юность" N 1. 1969


Начну с того, чем, наверное, кончить следовало бы, - с предупреждения, с мольбы даже: не надо продолжения! Повесть Анатолия Алексина "Очень страшная история" - вещь, которая должна... мелькнуть, что ли. Появиться и скрыться на литнебосводе, не оставив после себя никаких придатков. Никаких вариаций, никаких ответвлений, хотя ее очень легко поставить в начало какого-нибудь цикла - цикла школьных повестей о похождениях Алика Деткина и его товарищей, об их учителях, родителях, братьях и дедушках (намек на то, что за одною повестью может последовать и продолжающий ее цикл, здесь есть).


А в цикл повесть так и просится: сначала в "Очень страшной истории" Алик Деткин обнаруживает себя как следопыт-детектив, Шерлок Холмс в масштабе своего класса. Тут же набросаны характеры его сподвижников - и необходимый для детективного жанра добродушный простак (Круглов, он же Принц Датский), и запутавшийся в собственных хитросплетениях интриган-честолюбец (Глеб Бородаев), и дама-вдохновительница (Наташа Кулагина). Несколько особняком - Генка по прозвищу Покойник и исполнительная, всегда готовая подчиниться старшему и повелевать младшими Миронова. Сейчас, в "Очень страшной истории", они поехали на электричке за город осматривать дачу знаменитого писателя Бородаева, оказались запертыми в подвале, истомились, натерпелись страху, выбрались наконец на свет божий, бежали из плена и, благополучно распутав хитросплетения, учиненные мальчиком Глебом, вернулись домой. Потом... Я отлично понимаю, что здесь, казалось бы, просто-таки должно быть некое "потом": новые приключения, новые похождения. Новые встречи - ответ на вопрос: а что было дальше? Но как ни симпатична вещь Анатолия Алексина, никакого "потом" почему-то не хочется.


Не хочется и потому, что жанр цикла повестей все же не прививается у нас. Где столь ярко начатый цикл повестей Павла Нилина о Вениамине Малышеве? Где цикл исторических повестей Веры Пановой "Лики на заре"? Тоже казалось когда-то, что цикл повестей в этих случаях - прямая литературная необходимость. Однако "Испытательный срок" и "Жестокость" Нилина не образовали цикла так же, как не образовали его хорошие повести Пановой. Законы жанра оказались сильнее художнических намерений: "Испытательный срок" и "Жестокость" блеснули в литературе, оставив в ней по-своему глубокий след. А что было дальше? Как сложилась судьба друзей и врагов Вениамина Малышева? Вопросы эти не нашли ответа. И хорошо, что не нашли. Что-нибудь было, наверное, ибо должно же с человеком что-нибудь быть. Но что именно было, неизвестно; да оно и лучше, что неизвестно. А теперь - Алексин...


"Очень страшная история" рассказана языком тринадцатилетнего школьника, осваивающего, освоившего уже язык взрослых, язык, конечно, не только в узколингвистическом смысле, но шире, язык нравственный, язык понятий. В том, что школьник Деткин рассказывает историю, по фабуле своей очень ребячью, а по логике взрослую, - сила этой истории; но да не будет она, повторяю, превращена в начало цикла. Очень славная вещь Алексина может как-то распасться, раствориться в других, ей подобных.


"Очень страшная история" - школьная повесть. Дело не в теме только. Дело и не в той атмосфере школы, которая, как говорится, разлита по ее страницам: первые "любови", стихи, смешные прозвища, пикировка школьников с учителями, сенсационное появление новой молодой учительницы. Все это в "Очень страшной истории" есть; но школьная повесть - это не просто повесть о школе. Я убежден, что жанр школьной повести имеет истоки более глубокие, нежели просто интерес к тому, что происходит в школе; призвание жанра - утолять нашу потребность знать свою родословную. Общественную, социальную родословную. Знать, откуда мы. Знать, как мы образовались, знать истоки нашего "я".


У истоков школьной литературы стоит Пушкин - у него, правда, была "школьная лирика", стихи о лицее, цикл "19 октября". Был Л.Н.Толстой. Был Помяловский. Был Гарин-Михайловский. Был Чехов и его "предшкольная" повесть "Степь" - классический случай повести-одиночки, повести, исключающей ответ на вопрос: а что было дальше? И всегда было исследование того, откуда взялся человек. Откуда ведет он свой род. А у нас тяга к познанию своей родословной усилилась, естественно, ибо мы - не аристократы, как известно. Не аристократы, знающие предков своих до XII века.


Школьная повесть - жанр сугубо "интеллигентский": школьник всегда интеллигент, интеллектуал. Надо лишь помнить, каких усилий требовало от нас в свое время усвоение таблицы умножения. И важно, что школа - поприще первых усилий человека в интеллектуальной области, поприще, на котором уже появляются и непокорные новаторы, и консерваторы-зубрилы (старательная девочка Миронова у Алексина).


В школе человек осознает свою идеологическую родословную; свою связь с тем, что было познано и сделано до него. Но не менее важно и то, что школьная повесть это повесть и о более непосредственной родословной человека: присутствие здесь детей непременно требует присутствия и отцов, хотя бы, как минимум, одного - учителя. В школьной повести должна присутствовать и бабушка какая-нибудь (у Алексина - дедушка, знаменитый в области писатель Глеб Бородаев-старший). Словом, школьная повесть - жанр устойчивый в своих конструктивных признаках; жанр, обладающий своими нормами. И хотя все мы, быть может, и не очень любим соблюдать нормы в искусстве, зная, что ниспровергать их куда более лестно, от этого никуда не денешься; а такая классическая повесть, как знаменитая "Республика ШКИД" Белых и Пантелеева, не опровергает моего маленького теоретического построения, а как раз лишний раз подтверждает его: дети в республике ШКИД - безродны; это беспризорники, не знающие, кто они и откуда. Однако такая негативная родословная - тоже родословная все-таки: род, предки присутствуют здесь как нечто безвозвратно утраченное, но тем более желанное.


Но повесть Анатолия Алексина осложнена одним обстоятельством, которое, по-моему, и делает ее обаятельной: тревога, восхищение, словом, те переживания, которые вызывает у нас теперь раннее повзросление подростков, все это нашло в ней свое веселое отражение. "Очень страшная история" - повесть, успокаивающая умы. Смысл ее я свел бы к не сказанным в ней словам: "Ну, а уж это мы как-нибудь да переживем".


Однако успокоению должно предшествовать волнение; и повесть об Алике Деткине ориентирована на большое и серьезное волнение больших и серьезных людей по поводу того, что же, в самом-то деле, творится: первоклассники, изучающие алгебру, явление, вызывающее сложные и далеко не всегда однозначно восторженные упования. И дети в повести Алексина как-то... взрослее взрослых. Во всяком случае, в ситуации "один волнуется, а другой успокаивает" успокаивающим началом выступают они, дети. И не только тогда, когда они оказались на заброшенной даче за городом и им приходится звонить по телефону домой. Они все время, на протяжении всей книги уравновешеннее как-то. Как-то степеннее: взрослые больше суетятся, больше горячатся, принимают больше опрометчивых решений.


Старый учитель Святослав Николаевич затеял устроить в школе музей знатного областного писателя Бородаева. Затея эта и трогательна в чем-то, и надуманна, и по-детски непосредственна. Отношение же к ней ребят чисто взрослое: снисходительность взрослого к подростку; готовность подыграть ему, помня в то же время, что кругом тебя только игра; готовность пойти навстречу, но так, чтобы все-таки не дать зовущему тебя поиграть усесться тебе же на шею. А что касается потомка писателя, милого мальчика Глеба, почти мгновенно развращенного лучезарной славой деда, то он и вовсе эксплуатирует затею учителя с рационализмом взрослого, выжимающего пользу из бесхитростных лирических порывов.


Идут два процесса: повзросление и омоложение. Омолаживается класс: однажды здесь появляется новая учительница, сменившая прежнего учителя, того самого, который придумал затею с музеем. Ей двадцать пять лет. Она играет в теннис, и ребята едут на стадион смотреть, как она тренируется. Она переезжает в новый дом, как во всякой хорошей художественной вещи, в "Очень страшной истории" нет ничего несущественного, и переезд молодой учительницы в новый дом, косвенно послуживший причиной смешных злоключений ее питомцев, факт тоже достаточно важный: школа омолаживается, молодеет город. Да и то, что на родительское собрание вместо папы и мамы Алика Деткина отправляется его брат, студент Костя, - штрих, работающий на тот же мотив, омоложение. Словом, мир становится моложе.


Но мир и взрослеет; забавное, смешное в повести - от путаницы двух этих процессов, совмещающихся постоянно, постоянно набегающих один на другой. Взрослеют дети, подростки - явление, заставляющее социологов глубокомысленно пожимать плечами, педагогов повергающее в недоумение, а у Анатолия Алексина вызывающее чувство, о котором я уже говорил: "Ну, а уж это мы как-нибудь переживем!"


Живут дети по-детски, а мыслят по-взрослому.


Роман, романное мышление - мышление сугубо, конечно, взрослое. Даже читать романы человек обычно начинает так, что роман в его духовном обиходе увенчивает иерархию жанров, на низшей ступени которой стоит все-таки, пожалуй, сказка. Но писать роман, мыслить в жанре романа... Юноша-поэт - это как-то естественно, в известной мере даже стандартно, эталонно. А представить себе юношу-романиста трудно, почти невозможно: стихи - да, поэма - да, но роман...


Здесь же - не юноша, а подросток. Подросток, пишущий роман. Сказать, что в "Очень страшной истории" повествование ведется от лица Алиика Деткина, значит, ничего не сказать. Бессмысленно и пересказывать повесть: поехали школьники на дачу давно умершего писателя Бородаева... Запер их там в подвале какой-то болван, этот двадцатипятилетний болван тоже, кстати, оказался очень инфантилен, его амплуа в повести - чисто детское амплуа этакого шалуна, проказника, последствия глупых шалостей коего вынуждены расхлебывать взрослые... Выбрались они оттуда... А уже, сидя в подвале, один из них, Алик Деткин, начал распутывать хитроумную интригу своего одноклассника...


Да, от лица Деткина ведется повествование. Но все дело в том, что ведется оно на языке романа. В стиле романа. В жанре романа - детективного романа, который оказывается включенным в школьную повесть.


Школьную повесть пишет Алексин. А его герой, Деткин, находясь в этой повести и живя, естественно, по ее жанровым законам, пишет роман. С характерными атрибутами романного стиля: достаточно интересный, закрученный сюжет, портреты, пейзажи, словом, истинный роман.


Крестьянский мальчик в папанькином, батькином пиджаке - фигура, хорошо известная русской литературе, социально значимая, душевная, трогательная. Герой Алексина - интеллигентный вариант такого мальчика: мальчик, прикидывающий на себя "папанькин" стиль освоения действительности. "Папанькину" речь. "Батькин" взгляд на мир. Получается это достоверно очень и смешно.


Да, "Очень страшная история" - вещь умно успокаивающая. В конце концов даже начинает казаться, что главный герой повести мог бы быть даже и серьезнее. Заговори он еще и о современной физике, скажем, или же о бионике и, главное, начни он говорить на языке современной физики или бионики, еще больше дух захватывало бы. А впрочем, и так захватывает.


"Очень страшная история" - вещь уникальная. И я начал мольбой, а кончу молитвой: сохрани ее, всевышний, от инсценировок в ТЮЗах и от экранизаций в творческих объединениях, выпускающих фильмы для юношества. От продолжения. От варьирования, словом, от всяческого, всяческого разжижения. Хорошая ведь она, эта повесть, и назначение ее - быть единственной в своем роде.