# Лакуна

Влад Пауль

Глубоко под песками Ливии спит камень, которому полмиллиарда лет. В нем - не нефть, не ископаемая жизнь. В нем - свидетельство той реальности, которой никогда не было.

ЛАКУНА

Глава I.

Зной был не стихией, а свидетелем. Немым, всевидящим свидетелем, впитывавшим в свою раскалённую плоть бесчисленные восходы и закаты над каменным плато. Октябрь двадцать первого года лишь приглушил его ярость до тлеющего, монотонного гнёта, под которым воздух дрожал, как над горном. Здесь, на южной оконечности Ливийской пустыни, там, где власть генерала Хафтара заканчивалась у горизонта, начиналось иное владычество безмолвное, минеральное, длящееся с тех пор, как мир был юн и пуст. Двое солдат у своего пикапа, приземистые и сонные, не охраняли этот покой. Они были его малозначительной подробностью, случайным узором на вечном лике.

А против вечности, лишь четверо. Четверо людей, чьи тени, отбрасываемые низким вечерним солнцем, казались смешно короткими на фоне нескончаемой, плоской громады плато. Их лагерь, две пыльные машины да брезентовая палатка, напоминал не островок, а скорлупку, занесённую сюда капризом ветра, готовую вот-вот расколоться.

Георгий Матвеевич Орлов сидел у стола, и сама поза его прямая, несуетливая говорила о династии. О династии людей, чьим домом были разломы земной коры, а языком молчание пород. Его лицо, обветренное до цвета старой меди, хранило отпечаток не столько лет, сколько расстояний: холодных якутских ущелий, вязких джунглей Индокитая, солёных брызг Охотского моря. Он был выпускником Московского геологоразведочного, и нёс в себе ту особую, несуетную убеждённость, что рождается только у тех, кто долго смотрит в бездну геологических времён. Сейчас его пальцы, толстые и цепкие, обхватили последний керн цилиндр тёмного сланца, извлечённый из чрева земли на полуторакилометровой глубине. Это был финальный аккорд в симфонии полевого сезона.

Владимир Николаевич, прислонившись к крылу УАЗа, наблюдал за ним. Жвачка во рту двигалась с ритмом метронома. Он был геофизиком, человеком измерений и графиков, и его скепсис был профессиональной деформацией: мир для него состоял из аномалий, и каждая требовала проверки. Но эта проверка всегда упиралась во что-то твёрдое, в цифру, в закон. Сейчас он смотрел на привычный ритуал, осмотр керна, с ленивой отрешённостью, ожидая лишь краткого резюме: пусто или есть признаки.

Алексей, техник, уже отмыл до блеска стальные части бурового снаряда. Его мир был миром железа, податливого усилию, и точного сопряжения деталей. Работа была сделана чисто, скважина стояла, как памятник их труду. Он курил, сплёвывая пыльные крошки табака, и его взгляд был пуст разряжен после долгого напряжения.

А Семён, практикант с лицом, ещё не тронутым пустыней, уже мысленно возвращался в цифровые вселенные. Его ноутбук, последняя модель,был упакован в противоударный кейс. Он ловил последние проблески спутника, думая не о возрасте сланца, а о скорости соединения.

Молоток в руке Орлова не инструмент, а продолжение воли. Небольшой, с поперечным бойком, отполированный до матового блеска руками. Он примерился, найдя линию напластования слабое место в монолите, шов между эпохами.

Щелчок.

Звук был негромкий, сухой, лишённый эха. Но в немой пустыне он прозвучал как хруст ломающейся кости.

И в тот миг, когда расколотые половинки камня чуть разъехались, открыв свежий скол, всё переменилось. Прагматичная цель поиска нефти, вся логика экспедиции, вся усталая уверенность в известных законах всё это обратилось в прах, в ненужный хлам. Работа не просто закончилась. Она была отменена. Перечёркнута.

Ибо в сердцевине сланца, в самой его древней, немой сути, лежало нечто.

Оно было гладким, как отполированная галька, и чёрным, как межзвёздная пустота. Его геометрия безупречный параллелепипед кричала об ином происхождении, о другом порядке вещей. Оно не принадлежало этому камню. Оно было в него вмонтировано, как глаз в черепную кость чудовищного идола.

Георгий Матвеевич не двинулся. Только глаза его, цвета выцветшей джинсы, сузились, вбирая в себя невероятное. Медленно, с преувеличенной осторожностью археолога, расчищающего хрупкую фреску, он снял очки, протёр их о рукав куртки, снова водрузил на переносицу. Пинцет, предназначенный для нежных раковин аммонитов, дрогнул в его пальцах, коснувшись поверхности находки.

- Володя, голос его был приглушённым, будто в храме. Иди сюда. Смотри.

Владимир оторвался от машины, неспешно подошёл, заглянул через плечо.

- Ну? Кремень? Или самородок какого металла? в его тоне сквозила профессиональная скука, уже готовая смениться на разочарование.

- Хуже, выдавил Орлов, и в этом слове прозвучала вся тяжесть немыслимого. Несоизмеримо хуже.

Он извлёк предмет. Он лежал на его ладони, и это было кощунством современный, матово-чёрный USB-накопитель, холодный и безликий, на кожаном, потёртом от времени холме его руки.

Тишина, наступившая вслед, была иного качества. Она не была отсутствием звука. Она была его вымиранием. Далекий рокот генератора словно ушёл под землю, заглушённый громким стуком собственной крови в висках у каждого.

- Оп выдохнул Владимир, и его жвачка замерла во рту. Это откуда?

- Оттуда же, откуда и камень, голос Орлова был монотонен, как заклинание. Из глубины. Вросшее в породу. Вмурованное.

Подбежали Алексей и Семён. Алексей, увидев, присвистнул коротко, резко, как от внезапной боли.

- Не может быть. Это же флешка. Обычная. Такая, как в магазине.

- Она не могла там быть, Семён говорил быстро, сбивчиво, его пальцы непроизвольно сжимались в воздухе, будто тыкая невидимые клавиши. Механически химически радиологически Это невозможно

Он перевернул её. Ни пылинки. Ни малейшей деформации. Совершенная, стерильная новизна, словно её только что достали из блистера, а не из каменноугольного пласта.

- Может, обман? голос Алексея был хриплым. Кто-то подкинул. В лагере. Или, когда керн грузили.

- В герметичный алюминиевый пенал? В монолит породы, который мы сами бурили и извлекали? Орлов медленно покачал головой. Нет. Это не подлог. Это явление. Оно здесь. И оно смотрит на нас.

Он положил флешку на стол. Она лежала на потрёпанной карте, и её чёрный прямоугольник казался провалом в самом полотне реальности.

- И что же нам с этим делать? спросил Владимир. Его скепсис растаял, сменившись холодной, щемящей тревогой.

Орлов перевёл взгляд с флешки на лица товарищей.

- Ну что, сказал он просто. Воткнуть и посмотреть. Он ткнул пальцем в сторону ноутбука.

- Посмотреть? Семён аж подпрыгнул. То есть прямо

- Прямо сейчас, кивнул Орлов. Раз уж судьба подкинула. Семён, твой агрегат. Выдерни из него всё, что торчит.

Семён, не говоря больше ни слова, принялся отсоединять кабели. Движения его были резкими, точными.

Они вошли в палатку. Тесное пространство наполнилось дыханием четырёх мужчин, запахом пыли, пластика и немого ожидания. Ноутбук, теперь абсолютно автономный, мерцал в полумраке, как единственный источник света в пещере. Семён, с бледным от концентрации лицом, взял флешку. Пластик был холодным, странно невесомым. Лёгкий щелчок и она исчезла в щели порта.

В тишине палатки прозвучал знакомый, бытовой, до дроби обыденный звук тыдынь сигнал распознавания USB-устройства.

И на экране, на фоне пустого рабочего стола, появилась иконка. Одна-единственная папка. Без названия.

Сердце Семёна заколотилось так, что он услышал его стук в ушах. Он почувствовал, как за его спиной смыкается круг тяжёлое дыхание Алексея, неподвижная тень Владимира, и взгляд Георгия Матвеевича, упёршийся ему в затылок, взгляд, полный древней, как сам сланец, тяжести.

Палец на тачпаде дрогнул. В этом мгновении, в этой брезентовой клетке, они перестали быть геологами. Они стали людьми, нашедшими бутылку с запиской на незнакомом берегу.

Семён щёлкнул.

Глава II.

Звук тыдынь всё ещё висел в наэлектризованном воздухе палатки, как эхо от брошенного в колодец камня. На экране ноутбука папка без названия была черным прямоугольником, идентичным тому, что лежал в сланце. Окно в окне. Дыра в дыре.

Семён щёлкнул. Внутри десяток файлов. Пронумерованные, с датами. Первый: DRV_20260915.mov.

Две тысячи двадцать шестой? выдохнул он, обернувшись к остальным. Его лицо в голубоватом свечении экрана казалось маской. Это глюк. Баг. Не может быть.

Запускай, сказал Орлов. Голос был тихим, но в нём не было места возражениям.

Семён дважды щёлкнул.

Экран заполнился качкой, резким ветром и белизной. Съёмка велась с какого-то судна, небольшого, обледенелого исследовательского катера. Голос за кадром, женский, ровный, говорил на чистом английском:

Expedition log, ArctoScan-Seven, September fifteenth, twenty-six. Dr. Eleanor Chadwick. With me is Professor James Chadwick. Our current coordinates are

Владимир, знавший язык лучше всех, переводил шепотом обрывки фраз, но суть и без того была понятна и леденила душу. Имена. Даты.

Оксфордский Институт полярных исследований, пробормотал он. Двадцать шестой год. Они изучают аномалии магнитного поля Рутина.

Видео сменилось. Учёные, муж и жена, в каюте. Она худая, с острым, умным лицом, он коренастый, с окладистой рыжей бородой. Говорили спокойно, о пробах льда, о показаниях приборов. Элеонора упомянула странные резонансные помехи в низком диапазоне, Джеймс отшутился. Всё было буднично, скучно даже. Слишком нормально для того, что хранилось в камне возрастом в полмиллиарда лет.

Семён, бледный, пролистывал файлы. Их было немного, будто кто-то отобрал лишь ключевые. Ещё несколько дней рутины, замеров, шуток. И последний файл. DRV_20261003.mov.

Дата третье октября двадцать шестого. Изображение прыгало от ветра. Джеймс, в тяжёлом полярном костюме, почти кричал в камеру, его слова рвало порывами:

El, look! Dead ahead! Do you see that?

Камера резко повернула. И там, на стыке свинцового неба и стального моря, висело нечто.

Вначале просто смутная белесая дымка, контрастирующая с общей серостью. Но дымка не плыла по ветру. Она была статичной. И в её размытых очертаниях угадывалась структура. Не корабль. Не айсберг.

Fata Morgana, прозвучал за кадром голос Элеоноры, но в нём уже не было уверенности, лишь попытка цепляться за известное. Atmospheric mirage

Фата-Моргана, тихо, сам для себя, проговорил Орлов. Мираж. Когда в воздухе несколько слоёв разной температуры, они работают как линзы. Могут искажать, приподнимать предметы за горизонтом. Иногда создавать целые фантастические города в небе. В пустынях и над холодными морями обычное дело.

Но на экране мираж не расплывался. По мере того, как катер медленно, преодолевая волны, приближался, видение не таяло. Оно кристаллизовалось, обретая чудовищные, невыносимые для разума формы.

И то, что открылось их взглядам, заставило кровь стынуть в жилах даже здесь, в жаркой ливийской палатке.

Это были строения. Или то, что можно было с чудовищной натяжкой назвать строениями, если бы само понятие строительства не предполагало логики, цели и законов физики, которые здесь были попраны. Они возвышались из воды и тумана, как гнилые зубы некогда великого, но абсолютно безумного чудовища.

Их геометрия была кошмаром для глаза и рассудка. Стены изгибались под углами, которых не могло существовать в трёхмерном пространстве острые грани плавно перетекали в вогнутые поверхности. Создавалось ощущение перманентного, мучительного коллапса, застывшего в один момент. Острые шпили, больше похожие на окаменевшие вопли, торчали из основной массы под такими направлениями, что, казалось, должны были сломать собственное основание, но не ломались, вызывая лишь приступ пространственного головокружения.

Материал не отражал свет, а поглощал его, отливая цветом мокрого пепла и старого, грязного льда. Под его поверхностью, словно в толще мутного стекла, угадывалось медленное, чуждое движение пульсация, не имеющая ничего общего с жизнью. По стенам шли барельефы или просто трещины сложные, несимметричные, образующие гипнотические и отталкивающие узоры. Они напоминали то ли спонтанные мутации кристаллической породы, то ли чёткую, геометричную схему чёрной плесени. Словно сам камень был болен неестественной, разумной болезнью, и эти узоры были её диагнозом, высеченным в вечности.

Если смотреть на них слишком долго, края узоров начинали мерцать и плыть, вызывая тошнотворное головокружение. Ни окон, ни дверей. Лишь чёрные, глубокие щели, которые казались не проёмами, а разрывами в самой ткани реальности, ведущими не внутрь, а куда-то ещё, в иную, невыносимую для человеческой психики геометрию.

God Almighty прошептал на записи Джеймс. Его голос сорвался.

Its not a mirage, констатировала Элеонора, и в её тоне не осталось ничего, кроме леденящего, чистого ужаса. The refraction index its wrong. The parallax is consistent. James, its real.

It cant be real! почти выл Джеймс. You cant build this! It defies everything! Everything!

Камера дергалась, приближаясь. Чужеродность объекта не уменьшалась она нарастала, давя на сознание физически, как шум за гранью слышимости. В одной из чёрных щелей на миг мелькнуло и исчезло смутное движение многоногое, скользкое, ушедшее вглубь со скоростью убегающего паука.

Элеонора вскрикнула коротко, резко, от острой боли непонимания.

What was that? A shadow? From what?

Джеймс что-то забормотал, его рука в толстой перчатке потянулась к объективу, словно желая закрыть его, защититься.

И тут изображение резко дернулось, накренилось. Раздался не звук, а его полная противоположность глухой, всасывающий хлопок тишины, поглотивший на мгновение даже вой ветра.

И в жуткой, невозможной синхронности, где-то снаружи, в реальном мире, захлебнулся и умер рокот их генератора, но в палатке, затаившей дыхание от ужаса, этого никто не заметил.

Камера упала, показав на последнюю секунду обломки какого-то прибора на палубе, чьи-то ботинки, лужицу воды, дрожащую от вибрации, которая шла не от двигателей, а извне.

А потом резкая, абсолютная, финальная чернота.

И тишина.

Файл закончился.

В палатке стояла гробовая тишина, более глубокая, чем пустынная ночь за брезентом. Теперь и снаружи было тихо. Было слышно только прерывистое дыхание, стук собственного сердца в ушах.

Повтори последние тридцать секунд, хрипло приказал Орлов, и этот голос, полный древней, каменной твердости, на мгновение заглушил немой крик, поднимавшийся в глотке у каждого.

Семён, с трясущимися пальцами, тыкнул в тачпад на чистом автоматизме, отрешённо.

Падение. Хлопок беззвучия. Чернота.

Глава III

Тишину после черноты разорвал не крик, а звук сухой, щелкающий. Семён, лицо которого в свете экрана было похоже на посмертную маску, автоматически ткнул пробел, остановив повтор. Звук оказался стуком его же зубов.

Повтори, сказал Орлов. Голос у него был прежний, начальственный, каменный, но в нём появилась микроскопическая, едва уловимая трещина. Как в граните перед морозным рассветом.

Семён повторил. Падение. Хлопок беззвучия. Чернота.

В палатке снова стало тихо. Но теперь это была иная тишина не шоковая, а натянутая, как струна, готовая лопнуть от первого неверного слова.

Первым не выдержал Семён. Он резко встал, задел коленом стол, ноутбук подпрыгнул.

Это не монтаж, выпалил он, и его голос, обычно такой уверенный в цифровых дебрях, срывался. Я не о художественном смысле. Я о коде. О метаданных. Это .mov-файл, снятый на камеру профессионального формата, который в массовом производстве ещё не появился. Биты, временные метки это не вшито поверх. Это костяк. Или или невероятно качественная подделка.

Орлов медленно поднял на него глаза.

Кому нужно подделывать гибель двух никому не известных британских учёных и вмуровывать флешку в кембрийский сланец? Для чего? Чтобы напугать четверых засыпанных пылью геологов в Ливии?

Я не знаю! Семён провел руками по лицу, оставив красные полосы. Но это бред! 2026 год! Этого ещё нет!

Владимир не отрывал взгляда от чёрного экрана, будто пытался разглядеть в нём отражение чего-то невыразимого, он тихо спросил.

А что, если оно есть?

Семён замер.

Что оно? Камера? Технология?

Не технология, Владимир произнёс это без пафоса, как констатация факта, и от этого стало ещё страшнее. Реальность. Параллельные миры. Старая гипотеза. Бесконечное число вселенных на каждое возможное событие. А что, если их разделяет не только вероятность? Что если у них разная физика? Своя геометрия. Та, что мы видели. И иногда границы истончаются. Происходит протечка. Информационная. Как эта флешка.

Семён покачал головой.

Звучит как сюжет для сериала. Но если уж фантазировать есть версия и попроще для моего цифрового мозга. Что если всё вокруг не настоящий мир, а очень сложная игра. Или программа. Как фильме Матрица, только не с проводами в затылке, а с чем-то посерьёзнее. Мы внутри неё.

Орлов слушал, тяжело опершись локтями о стол. Его профиль напоминал барельеф на скале.

В юности я, как и многие, увлекался философией науки, сказал он глухо, не глядя ни на кого. Бросил, поняв, что настоящие знания в камне, а не в книгах. Но кое-что засело. Пифагор считал, что мир состоит из чисел. Что реальность это математическая гармония. Мы видим её следы: в кристаллических решётках, в симметрии снежинок. А что, если он был прав не метафорически? Если числа это и есть фундамент? И если в этом фундаменте возникает ошибка вычисления Он махнул рукой в сторону экрана. Получается такое. Безумие цифр, ставшее камнем.

Владимир вдруг резко встряхнулся, словно очнулся от транса.

Погодите. Мне ваша гипотеза с числами даже ближе, он кивнул в сторону Орлова. Но если на записи 2026-й год Значит, эти люди существуют сейчас. В нашем 2021-м. Джеймс и Элеонор Чедвик. Мы можем их найти.

Эта мысль, такая простая и человеческая, на миг развеяла метафизический мрак. Дать предупреждение. Спасти живых людей от того, что уже видели на записи как свершившийся факт. Это был якорь в безумии.

Университет, сказал Семён, уже хватая ноутбук. Оксфордский Институт полярных исследований. И адрес. В одном из первых файлов была запись их онлайн-лекции. Элеонор Чедвик выступала прямо из домашнего кабинета, на фоне окна. Она отвлеклась на шум, взглянула в сторону и пробормотала, почти про себя, но микрофон поймал: Опять эти проклятые голуби с площади Святого Албана Весь сквер усеяли. Я запомнил. Хэмпстед. Лондон.

Работа закипела. Семён, как заправский OSINT-специалист, запустил поиск по научным базам, архивам, реестрам. Орлов молча наблюдал, его неподвижный взгляд был тяжелее любого слова.

Сначала надежда. Потом недоумение. Наконец нарастающая, леденящая тишина.

Нет, монотонно произносил Семён, листая страницы. Нет такого института в Оксфорде. Есть в Кембридже. В Рединге. Не то.

Может, откроется позже? К 2025-му? предположил Владимир, но сам не верил.

Учёные с такими именами, с публикациями по полярной геофизике Ноль. Полный ноль. Их нет.

Адрес, потребовал Орлов.

Карты. Панорамы улиц. Старые планы застройки. Район Хэмпстед был. Но площади Святого Албана с небольшим сквером и характерными викторианскими домами с остроконечными крышами, которые были видны в том самом окне во время лекции не существовало. Никогда.

Ужас пришёл не волной. Он приполз. Тихий, беззвучный, всасывающий.

Это был не ужас перед чем-то. Это был ужас перед ничем. Перед идеальным, бесшовным отсутствием. Доказательства рассыпались не в прах, а в вакуум. Люди, только что кричащие с экрана, чьи лица они видели, чей ужас разделили никогда не рождались. Не жили. Не имели адреса. Они были стёрты не из будущего. Они были стёрты из самой ткани здесь.

Наступила тишина, окончательная и бесповоротная. Ужас перешёл в фазу холодного, клинического принятия. На столе, на потрёпанной карте, лежал тот самый чёрный параллелепипед. Он выглядел столь же новым, безмятежным и невозможным.

Что дальше? спросил Владимир. В его голосе не было паники, только крайняя усталость от неподъёмного знания.

Орлов ничего не ответил. Он смотрел на флешку, но взгляд его был обращён внутрь, в глубь тех пластов смысла, что только что обрушились.

И тут Владимир вдруг встал. Резко, как от удара током. Он прошёлся по тесной палатке, сжав кулаки, и снова остановился, уставившись в пустоту.

Стойте. Мы всё время думаем как археологи. Нашли древнюю вещь. Ломаем голову как она сохранилась? Он говорил быстро, сдавленно, словно мысли рвались наружу под давлением. Но мы не археологи? Гоша! Что происходит с породой в самом эпицентре тектонического разлома? В момент разрыва?

Орлов медленно поднял на него глаза.

Динамический метаморфизм. Ударное, мгновенное преобразование. Энергия выделяется не в виде тепла, а в виде перестройки решётки. Рождаются новые минералы.

Да не минералы! Владимир отмахнулся, его глаза горели холодным, почти лихорадочным светом. Сам принцип! Ты получаешь чудовищный, точечный, мгновенный выброс энергии. И она не разрушает материал она впечатывает в него информацию. Как молния, ударяя в песок, сплавляет его в фульгурит. Форма молнии навсегда в стекле!

Он схватил со стола флешку, и все вздрогнули, будто он взял в руки живую змею.

Мы думаем, она пролежала тут полмиллиарда лет? Бред! Она не лежала. Она отпечаталась. В тот самый миг, когда там, на записи, прозвучал этот хлопок беззвучия! Слушайте, его голос упал до шёпота, но от этого слова стали только весомее, а что, если это не два события? Не они исчезли тогда и мы нашли артефакт сейчас. Это один удар. Одна молния. Их исчезновение в их времени и материализация этого этого свидетельства в нашем камне это два конца одной искры, бьющей сквозь ткань реальности! Мы не выкопали реликвию. Мы поймали на руки свежий, дымящийся шлак от короткого замыкания между мирами!

В палатке стало тихо. Тише, чем было до этого. Казалось, даже пыль в луче фонаря замерла.

Алексей первым выдохнул:

То есть нашим бурением мы как бы притянули её?

Не притянули, прозвучал голос Орлова. Он не повысил тона, но все обернулись к нему, как к единственной твёрдой точке в рушащемся мире. Он смотрел на флешку в руке Владимира, и его лицо было подобно лицу судьи, выносящего приговор. Мы вскрыли. Этот сланец он был не могилой для неё. Он был коркой. Струпом, который затянул рану. Рана это разлом. А мы мы ткнули в этот струп буром. И пошёл гной.

Он указал пальцем на чёрный прямоугольник.

Вот он. Первый гной. Доказательство, что рана не зажила. Что она свежа. И что она инфицирована чем-то, от чего нет антибиотиков в нашем мире.

Семён сглотнул. Его цифровое мироздание рухнуло, и теперь на его обломках вырастал новый, куда более страшный пейзаж пейзаж болезни, а не ошибки.

Но Алексей всё это время молчал. Он стоял, прислонившись к стойке палатки, его лицо, обычно такое простое и сосредоточенное на деле, теперь было похоже на застывшую маску замешательства, граничащего с отвращением.

Короче пробормотал он наконец, и его голос, всегда хриплый от ветра и табака, прозвучал странно хрупко. Всё это, Георгий Матвеевич, слова. Про разломы, про миры... Я их в уме переворачиваю и ничего. Пусто. А вот это он кивнул на флешку, оно вот, материя. Её можно взять. Она холодная.

Он оттолкнулся от стойки и сделал шаг к столу. Но шаг получился каким-то неправильным. Не коротким, не длинным а смазанным. Как будто пространство между ним и столом на миг дрогнуло, как желе.

Все это заметили, но промолчали.

Алексей наклонился над флешкой.

Ты говоришь, её там не было миллиард лет, сказал он Владимиру. А я тебе вот что скажу. Я сегодня, перед самым закатом, буровой снаряд смазывал. На том же месте, где вчера. И наткнулся взглядом на скалу, на выступ над лагерем. И мне показалось, что она не там. Не на том сантиметре. Я тогда подумал глаза замылились. Сейчас думаю а если это не глаза?

Он поднял на них взгляд, и в этом взгляде было что-то животное ощущение территории, которая перестала быть надёжной.

Я всю жизнь с железом. Я чувствую вес, баланс, упругость. А тут тут я с утра чувствую, как место ноет. Не голова. Не мышцы. А само место.

Орлов замер.

Что ты имеешь в виду, ноет место?

Вот стоишь ты в знакомой квартире, в темноте. И точно знаешь: до стула три шага, до порога пять. А тут тут я вышел покурить. Сделал свои обычные два шага от палатки до камня. А камень оказался ближе. На полшага. Я чуть носом не ткнулся. Я подумал спьяну. Но я же не пил.

Он замолчал, вглядываясь в свои собственные ощущения.

А теперь, после всего этого Я, может, глупость скажу А что, если пространство здесь прохудилось? Как старый брезент. И оно не держит воду. Оно течёт. Сбивается в складки. Или или сшито из кусков, которые криво подогнаны.

Сшито? переспросил Орлов, и в его голосе впервые прозвучал интерес, глубже простого удивления.

Ну да, Алексей провел рукой по воздуху, будто ощупывая невидимую ткань.  Как когда криво зашиваешь порыв на палатке. Шов корявый, ткань стянута. Со стороны вроде цело. А если ткнуть пальцем рядом всё расползается. Тот город на записи это и есть такой порыв. Только не на палатке, а на ну, на всём. Место, где все нитки расползлись. И наш бур мы им не в порыв ткнули. Мы ткнули рядом, в этот кривой шов. И теперь всё ползёт. Эта штука не причина. Она  первая нитка, которая вылезла. Как стружка из-под ножа, когда деталь криво зажата.

Владимир молча закрыл ноутбук. Звук защёлки был похож на щелчок предохранителя.

Их нет, констатировал он, глядя в пустоту. Никогда не было. Значит, и та реальность, откуда эти файлы её тоже нет.

Орлов медленно поднял голову. Его лицо, в котором обычно читалась только твёрдая уверенность, теперь было лицом человека, увидевшего призрака в своем доме.

Всё правильно, сказал он. Его голос был сухим, лишённым интонаций, как скрип пересыпаемого песка. Они были. И их нет. И в этом нет противоречия. Потому что здесь, на этом плато, противоречия и есть закон.

Он обвёл их взглядом, и в его глазах горел холодный свет, с которым смотрят на обречённого пациента, сообщая диагноз.

Алексей всё понял правильно. Только назвал это пространством. Это не пространство. Это Великое несогласие.

Орлов сделал паузу, собираясь с мыслями, подбирая слова.

В геологии есть реальный, установленный факт, который так и называется Великое несогласие. Не метафора. Конкретный термин. Представьте разрез земной коры, как слоёный пирог. Внизу древнейшие кристаллические породы, возрастом в миллиарды лет. А прямо на них, без всякого перехода, лежат осадочные слои, которые на целый миллиард лет моложе. Между ними ничего. Ни песчинки. Ни сантиметра промежуточных отложений. Как если бы планету в какой-то момент просто перестали записывать. Стерли целую эпоху из летописи камня. Геологи всего мира ломают голову: куда делся этот миллиард лет? Глобальная эрозия, стиравшая континенты до основания? Или что-то ещё?

Он посмотрел на их напряжённые лица.

Это научный парадокс. А теперь Орлов перевёл взгляд на чёрную флешку, и его голос стал тише, но твёрже. А теперь представьте, что это несогласие касается не только горных пород. Что камень лишь пассивный свидетель. Что сам континуум, сама ткань, в которой существуют и время, и пространство, и причина со следствием вот в этом конкретном месте имеет такой же шов. Такую же идеальную лакуну. Кто-то или что-то взяло и вырезало из реальности не сотни миллионов лет осадков. Оно вырезало целый вариант бытия. Тот, где были Чедвики, их институт, их площадь с голубями. Вырезало и склеило края. Мы не находим следов катастрофы, потому что её не было. Был акт редактуры. Само мироздание было отредактировано. И этот плато, этот сланец он не причина. Он след. Геологический симптом той операции.

Орлов указал на чёрный прямоугольник, лежавший перед ним.

Мы всё думаем линейно. Они исчезли потом мы нашли. Нет. Их гибель в 2026-м и этот предмет в камне, которому полмиллиарда лет, это не две точки на линии. Это два края одной пропасти. Понимаете? Их момент катастрофы момент, когда ткань разорвалась, был таким чудовищным событием, что оно не просто случилось. Оно отпечаталось в вечность. Как удар молнии, который навсегда оставляет свой канал в горной породе. Их сейчас не исчезло. Оно, как пузырь воздуха в толще льда, вмёрзло в наше здесь и всегда. Этот сланец не могила. Это фотопластина. А наш бур... он проявил скрытое изображение.

Орлов посмотрел на Алексея.

Алексей чувствует это не в голове, а в мышцах потому что мы стоим не просто на древнем камне. Мы стоим на хирургическом рубце вселенной. На том самом шве, где сошлись края после ампутации целого мира. И наш бур он не нашёл артефакт. Он ковырнул зажившую, но нежную ткань этого шва. Эта штука не послание. Это информационный гной. Выпот из той, удалённой реальности. Стружка, застрявшая между склеенными страницами книги, которую кто-то решил сократить. Именно стружка, Алексей. Ты был прав.

Орлов посмотрел на флешку.

Не кто, сказал он глухо, отвечая на немой вопрос Семёна. Не кто, а что. Процесс. Как само Великое несогласие в скалах. Ты же не спрашиваешь, почему нет того миллиарда лет. Его просто нет. Потому что был сдвиг. Тот самый, абсолютный сдвиг, что зовётся Великим несогласием.

Он ткнул пальцем в пустоту перед собой, туда, где несколько минут назад висела чернота финального кадра.

Это фундаментальный изъян. В самой основе. И мы только что обнаружили, что стоим на его грани.

Молчание длилось бесконечно. Его прервал Семён. Его голос звучал глухо, как у человека с похмелья.

Что мы будем с этим делать?

Орлов оторвал взгляд от флешки. Он посмотрел на каждого на бледного Семёна, на Владимира с его лихорадочным взглядом теоретика, на Алексея, чувствующего мир костями. Взгляд его был не мудреца, а бесконечно уставшего полевого начальника, которому нужно принять решение по техногенной аварии, масштабы которой не поддаются расчёту.

Делать? Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. Да ничего.

Как ничего? выдавил Владимир.

Выбросим. Забудем. Сочтём галлюцинацией от зноя и переутомления. Орлов говорил методично, как зачитывая инструкцию по выживанию. Если мы доложим, то про нас подумают, что мы тут все перепились. Или что нам здесь нечего делать, и мы от безделья фантазируем. Значит, надо подгрузить ещё работой.

Он провёл ладонью по лицу, жест был усталым и окончательным.

Вот и весь протокол на случай встречи с дырой в реальности. Игнорировать. Работать дальше. Потому что альтернатива признать, что ты стоишь на рубце, и ждать, когда он разойдётся. Так и с ума сойти можно.

Его пальцы легли на стол рядом с чёрным прямоугольником, но не касались его.

Любая другая версия Орлов махнул рукой в сторону закрытого ноутбука. Любая. Давай напиши рассказ об этом. Выложи на какой-нибудь популярный сайт для чтения. Флешка из кембрия. Может, кому-то и понравится. Наберёт лайков. Это безопасно. Это способ забыть, превратив в слова.

Он замолчал. Его предложение повисло в воздухе жалкое, смешное, человеческое.

Оно не отменяло ни плывущего горизонта, ни ноющего в костях чувства иной геометрии, ни того, что перед ними лежал предмет, которого не могло быть. Оно лишь набрасывало на эту пропасть тонкое, бумажное покрывало из нормальности.

Но другого покрывала у них не было.