# А.Посохов "Проза любви или наоборот"

Александр Николаевич Посохов

Александр Посохов


Проза любви или наоборот


Москва

2026 г.


О любви принято говорить красиво, песни петь, стихи читать. Однако, если есть поэзия любви, то должна быть и проза любви. Поэтической, так сказать, любви в нашей жизни немного, и она зачастую быстро проходит, а вот прозаической любви сколько угодно. Вся наша жизнь, в основном, это и есть проза любви или наоборот. О ней и рассказы в данном сборнике.


Моё башкирское счастье


Сижу на подгнившей лавочке, в каком-то подозрительно-ничейном закутке на Рублёвке, крапива по сторонам. И подходит ко мне старик весьма респектабельного обличия. Я-то ладно, тут мне и место вроде. А он-то чего забрёл сюда? Да ещё с тростью, бывшей когда-то частью ствола небольшого деревца. Кривая, пегая, сверху набалдашник из сучков раздвоенных, а снизу почти полностью истёртая резиновая набойка.

- Позволите? - говорит старик и садится рядом.

Минута проходит, молчим. Не по мне это. Пожрать не очень, а поржать сильно охота.

- Набойка-то сотая по счёту? - спрашиваю, кивая на трость.

- Тысячная, - смеётся. - Я её ещё в девяностых сделал.

- Зачем, чтобы слепого изображать?

- Чтобы от бандитов отбиваться. Бедренную кость запросто перешибает.

- Ого! - делаю вид, что поверил. - Но сейчас ведь другие времена.

- Другие, - соглашается. - И защитник сейчас у меня есть. Но добрая палка в руках никогда не помешает.

- А защитник кто?

- Сын, генерал. В Башкирии, правда. Но всё равно, если что, разберётся.

- Генералов у нас везде хватает. А в Башкирии-то почему? -спрашиваю, чтобы беседа не прерывалась.

- А у него мама оттуда, - отвечает. - И фамилия башкирская.

- Да вы что! - снова обозначаю великое удивление. - А ну-ка рассказывайте. Старики живут, пока лепечут.

- Это дети лепечут, - возражает. - А я расскажу всё, как было. А было это в семьдесят четвёртом. Послали меня в Уфу расследовать кое-что. Там бригадира одного в трубе заварили.

- Как чай, что ли?

- Ну и шутки у вас! - сердится. - Запихнули, а стык заварили. На строящемся газопроводе. За то, что своих обворовывал. А трассовики народ суровый, многие с уголовным прошлым. Так он целых семь километров до выхода полз. А, когда выполз, ослеп.

- А мама башкирская тут при чём?

- А при том, что я днём с делом вожусь, а вечером по городу гуляю. В одном магазине раз булочку взял, другой раз. А продавщица - чудо чудное, диво дивное. Колпак на головке беленький, волосы чёрненькие, глазки горят, ямочки на щеках. Смотришь на неё и словно воспаряешь куда-то.

- Не куда-то, а в рай, - уточняю.

- Хотите, чтобы я вас палкой огрел? - угрожает и улыбается одновременно.

- Не хочу, - признаюсь. - Считайте, что перед вами одно большое ухо.

- Так вот, ничего подобного до этого со мной не случалось. Влюбился и всё тут. Воспылал страстью, втюрился, втрескался, как хотите. Да ещё имя у неё музыкальное - Реляфа.

- На гармошке такие ноты точно есть, - подтверждаю, отодвигаясь подальше. - Продолжайте, пожалуйста.

- Продолжаю. Позвал в кино, согласилась. Обнял в подъезде, не заартачилась. После работы жду проводить, чуть не плачет от радости. А мне-то что делать, не тащить же её в гостиницу. Ей семнадцать, а я вдвое старше. Короче, посчитал я это знакомство сказочным приложением к командировке и вернулся домой. С другом поделился, а он, не вздумай связываться, говорит, у них многожёнство.

- Не многомужество же!

- И я ему то же самое сказал. А он, ищи себе подругу жизни в столице.

- Где-е-е! - восклицаю, аж лавочка пошатнулась. - Найти хорошую жену в Москве - то же самое, что за мороженым на солнце слетать.

- Вот именно. Полгода я выждал и поехал в Уфу свататься. Первым, кто прикоснётся к груди моей дочери - это муж её, а потом ребёнок.

- Так у вас дочь или сын? - спрашиваю в полном недоумении. - И грудь чья?

- Да это отец её мне так при встрече сказал. Здесь, говорит, по конкурсу в институт не прошла, пусть в Москве поступает. И фамилию пусть нашу оставит.

- И всё?

- Всё. А чего ещё! Не знаю, как вы, а я свою подругу жизни нашёл. Вернее и преданнее моей Реляфы никого нет.

И, надо же, именно в этот торжественный момент зазвучала в кармане у старика волнующая мелодия из кинофильма "Мужчина и женщина".

- Ну, вот она, полюбуйтесь!

Мелодия повторяется, а я глаз оторвать не могу от фотографии абонента на экране смартфона под надписью "Моё башкирское счастье". Только ангелы на небесах могли создать такой божественный образ. Единственное, что выдаёт его земное происхождение - это голубая косынка, повязанная так, как предпочитают восточные женщины.

- Я такие манты приготовила, как тебе нравится, - щебечет образ канареечным голосочком по громкой связи. - С мясом и картошкой.

- Спасибо, любимая! - благодарит старик. Встаёт, перешибает зачем-то пару веток крапивы и удаляется. А мне так жрать захотелось.


* * *


Толстой и Анна


Приехал Толстой умирать на станцию Астапово. Присел на скамейку и стал о жизни своей великой думать. Смотрит, по перрону Анна Каренина слоняется, на рельсы как-то странно поглядывает.

- Ты чего это удумала, паршивка? - строго спросил её Толстой.

- Да вот, - ответила она дрожащим голосом. - Порешить с собой хочу.

- Из-за Вронского, что ли?

- Из-за него, - со слезами на глазах подтвердила Анна.

- Подумаешь, хлыщ какой! - сердито проворчал Толстой. - Да я его просто вычеркну из романа, и дело с концом.

- Действительно, - обрадовалась Анна. - Вычеркните вы этого кобеля, пожалуйста, Лев Николаевич. И этого ещё, прыща старого.

- Каренина, что ли?

- Его самого, тоже козёл тот ещё. Сколько раз говорила ему, купи виагру. А он, разрешение у государя надо получить. Вот и получил рога на рога.

- Нет, - отказался Толстой. - Тогда название всего романа менять придётся, фамилия-то у тебя от мужа. Хотя ты права, конечно, оба они хороши. Хлыщ да прыщ, ну какие это герои.

- Главное, читать про них противно, - взмолилась Анна. - Нафиг они вообще нужны, чтобы из-за них под поезд бросаться.

- Ладно, - сжалился Толстой. - Название поменяю, а их вычеркну и анафеме предам. И тебя анафеме предам. Слаба ты оказалась по женской части и тоже на героиню не тянешь.

- А это возможно? - удивилась Анна. - Вы же не член Священного синода.

- Возможно! - воскликнул Толстой, вставая со скамейки. - Раз я отлучён от церкви, значит, я всё могу. Ленин вон почти всю страну анафеме предал, и ничего. Кстати, я слышал, что он статью про меня написал. Будто зарос я, как простой русский мужик, потому что в зеркало на себя не смотрю. А я же знаю, что в зеркале революция. Давай уедем отсюда. Что-то не по себе мне тут.

И они уехали. Купили домик на окраине Москвы и стали жить вместе. Но не как муж с женой, а как автор с придуманным образом в виде красивой молодой женщины. Сыночка Анны, Серёжу, Толстой не вычеркнул, и он стал жить вместе с ними. После революции Анна Каренина вышла замуж за начальника Московской уездной ЧК, который по блату устроил её на работу в локомотивное депо диспетчером. Лев Николаевич вначале Серёжу воспитал, а затем и других детишек Анны. Все они живы до сих пор. Лев Николаевич каждое лето наведывается инкогнито в Ясную Поляну. Снимет толстовку, натянет джинсы, очками тёмными прикроется и вперёд с группой туристов. Походит, посмотрит, порадуется тому, как содержит Россия его усадьбу, осенит крестом потомков, пару яблочек сорвёт украдкой и обратно.


* * *


Рая


Тёплое июньское солнышко, и она идёт в лёгком платьице. Он за ней, она улыбнулась. Он назвал своё имя, она своё. Он говорил, она смеялась. Дошли до её дома с колоннами. Она показала окна квартиры, в которой жила вместе с родителями. Договорились встречаться, только вечером. Днём он работал на заводе.

Ему было очень хорошо с ней, такая юная, нежная и наивная. Под глазками крохотные веснушки. Ей тоже было хорошо с ним, такой уверенный, весёлый и сильный. Правда, старше на четыре года. Зато смело проходит сквозь строй местных ребят и спокойно провожает её по чужому двору до самого подъезда.

Через месяц имя Рая означало для него всё самое прекрасное на Земле. И на небе тоже. Раньше он предполагал, а теперь точно знал, зачем надо жить, учиться и добиваться цели. Затем, чтобы сделать её счастливой. Затем, чтобы прикасаться к её хрупким плечам и целовать её лицо, не пропуская ни одной веснушки.

Но он простой рабочий, рос без отца, живёт на окраине города. А она школьница, из интеллигентной семьи, и живёт в самом центре. Если продолжать встречи, да ещё у всех на виду, его бы не поняли, её бы осудили. И он расстался с ней. Он взрослый и умный. Рая была против разлуки, осталась стоять на месте и долго смотрела ему вслед.

Он любил, но на самом деле не знал, что делать дальше со своей любовью. У неё впереди девятый и десятый классы, обеспеченное будущее, приличное окружение, а у него работа слесарем и призыв в армию, если не окончит вечернюю школу и не поступит в институт. И потому он решил проявить настоящее мужское благородство и больше пока не тревожить Раю.

Конечно, он пожалел потом о своём придуманном благородстве. Ни дня не проходило, чтобы он не думал о ней и не представлял её рядом. Никто ему не нужен был, кроме Раи. Чтобы она была всегда с ним, он изготовил медальон с её именем на одной стороне, а на другой с признанием в любви к ней. И часто поздними вечерами гулял возле дома с колоннами, поглядывая на её окна.

Он любил и ничуть не сопротивлялся этому. Наоборот, он рад был страдать, сознавая, что такое яркое чувство украшает и обожествляет его жизнь. Любя, он относился к себе с уважением и очень надеялся, что всё ещё изменится к лучшему. Рая превратиться в прекрасную девушку, и он подойдёт к ней тоже другим человеком.

Минуло два года. Вечернюю школу он окончил, в институт поступил. Но к Рае не подошёл. Она вышла замуж за сына директора завода и уехала с ним в Москву. Узнав об этом, он крепко выпил, захмелел, погоревал, попрощался, но ангельский облик девочки в лёгком платьице никуда не исчез для него. И медальон с её именем и признанием в любви он не снял.

Он снял его только через пять лет, после окончания института. И вместе с рукописным трактатом о своей самозабвенной и неизбывной любви закопал его в лесу под корнями высоченной сосны. Он всё ещё надеялся, что жизнь непременно сведёт его с любимой. Они вдвоём отыщут эту раскидистую сосну, откопают этот сокровенный тайник, и он действительно расцелует свою Раю, не пропуская ни одной веснушки.

Потом и он перебрался в столицу, женился, стал отцом и большим начальником. Благодаря своему высокому положению он мог всё узнать о Рае. Но не хотел, боялся разрушить образ. Её имя по-прежнему означало для него рай на Земле и по-прежнему сильно волновало его. Он даже сборник своих стихов издал с посвящением ей, указав только её чудесное имя.

Каждый год он отмечал день рождения своей любимой, она назвала его, когда познакомились. Фотографии её у него не было. Но он и без того всегда отчётливо видел её перед собой. Ту самую Раю, в те самые годы, когда из всех окон громко звучала песня про королеву красоты, а они шли мимо, постоянно шутили, выдумывали всякие небылицы и любовались друг другом.

После отставки по возрасту у него заболело сердце. Он терпеливо лечился, соблюдал правильный режим, и всё будто наладилось. Он очень хотел задержаться на этом свете, с внуками повозиться. Но в день семидесятилетия своей Раи он, как и прежде, налил рюмку коньяка, посмотрел куда-то вверх, тихо произнёс "с юбилеем, любимая, спасибо тебе, что ты была в моей жизни", выпил, прилёг и умер.


* * *


Вот, блин!


Две сестры из Сочи, окончив среднюю школу, уехали в Москву. Одна быстро женила на себе состоятельного эфиопца, родила ему чернявого пацана и жила себе припеваючи на Кутузовском. Муж со временем почти вовсе перестал приезжать в Россию, подросшего сына забирал часто к себе в Африку, и сестра эта, ничему и нигде не выучившись, вела довольно свободный и разнообразный образ жизни. А другая сестра, окончив МГУ, затем аспирантуру, нуднейшим образом трудилась в каком-то НИИ растениеводства. Замуж не вышла, ни с кем не встречалась и совершенно естественно к сорока годам превратилась в старую деву с черепашьей наружностью.

И тут вдруг умирает в Сочи их мать. И старая дева остаётся жить в своём родном городе с твёрдым намерением обрести женское счастье. Тем более, что это не тот город, где можно разгуливать по улица в хмуром одиночестве. Тут все ходят парами, демонстрируя, что жизнь у них в полном ажуре. И кандидатка наук решила пригласить к себе домой весьма серьёзного на вид мужчину из Сыктывкара, который заговорил с ней в летнем театре на концерте Евгения Петросяна. При этом, не сознавая, что совершает трагическую ошибку, она спросила у него, чем его угостить. И он прямо так, добродушно улыбаясь, ответил, что очень любит блины с маслом.

И вот стоит наша образованная дама за час до визита драгоценного гостя у плиты и гадает, а как же их печь-то, блины эти проклятые. Никогда раньше не пекла, и мать в своё время не научила. А позвоню-ка я, думает, соседке по этажу, та всё знает. И та, бывшая таксистка из Владивостока, пышнотелая и хитроглазая здоровячка под пятьдесят, действительно всё знала. Как, например, вовремя выйти замуж за старого сочинца, который благополучно умирая, оставляет вдове квартиру в центре города.

- Эльвира Илларионовна, - обращается к ней по телефону озабоченная кулинарным искусством и предстоящим свиданием старая дева. При этом первый блин на сковородку, как указано в интернете, она уже положила, испуганно уставилась на него и, что говорит, понятно ли другим, не соображает совсем. - Ко мне сейчас мужчина должен прийти. Скажите, пожалуйста, а его надо переворачивать?

- А он инвалид у тебя, что ли? - удивляется соседка.

- Кто инвалид?

- Да мужик твой.

- Ой, извините, я про блин спрашиваю. Вот не знаю, как блины испечь. Он попросил.

- Я знаю. Сейчас подойду.

Через полчаса, когда расфуфыренная помощница допекала последний блин, то есть в самый неподходящий момент, как оказалось, и появился на пороге сыктывкарский гость с бутылкой коньяка и букетиком цветов. И сразу на кухню, в пучину обалдевающего блинного аромата. И как же только он ни хвалил вмиг сбросившую замызганный фартук Эльвиру Илларионовну, какие же только комплименты он ни высказывал в её адрес. А та хихикала, жеманилась, колыхалась и успела-таки шепнуть ему что-то завлекающее на ушко перед уходом. Ещё через полчаса и он исчез. Все блины под коньячок умял и исчез, будто и не было его вовсе.

А утром, они встретились на лестничной площадке. Любитель блинов как раз выходил из квартиры Эльвиры Илларионовны. От серьёзного вида его и следа не осталось. Скукожился как-то, буркнул чего-то и через ступеньку помчался вниз.


* * *


Уроки английского


Ему семьдесят, ей шестьдесят. Его зовут Алексей Афанасьевич, её Зинаида Петровна. Жили они душа в душу. И вот как-то он рассказывает ей:

- Стою сегодня на остановке, автобус жду. Слышу, бабка одна рядом ворчит. Как вы тут в Москве живёте, говорит, скука страшная. А другая бабка спрашивает её ехидно, а вы откуда такая сюда явились. А та докладывает во всеуслышание и с гонором, из Англии. Сын мне квартиру здесь купил. Сказал из-за международной обстановки не могу я больше к тебе в Лондон ездить каждый месяц. А третья бабка встревает и советует англичанке участливо, а вы запишитесь в московское долголетие, там разные занятия для пенсионеров проводятся, по танцам, по рисованию. А та ей брезгливо так, а я уже записалась и сходила раз. Пришла, говорит, а там одни старухи сидят и чай пьют. А вторая бабка спрашивает, а вам-то сколько лет. Восемьдесят пять, отвечает. Представляешь!

- А я тоже уже записалась, - заявила Зинаида Петровна. - На английский. У меня в школе по нему пятёрка была. И тебе надо чем-то заняться для саморазвития. Там, например, даже на гитаре играть учат.

- Зачем! - с удивлением воскликнул Алексей Афанасьевич. - Чтобы похоронный марш выучить?

- Да ну тебя. Как хочешь. А я завтра иду.

И вот возвращается Зинаида Петровна после первого занятия.

- Хаудуюду, дорогая, - встречает её Алексей Афанасьевич.

- Да ты хоть знаешь, что это такое? - спрашивает с улыбкой Зинаида Петровна. - Так сейчас никто не говорит.

- И дорогая не говорят?

- Эх, дурачок ты у меня. Ничего не знаешь.

- Хорошо. Если ты всё знаешь, тогда ответь мне, как сказать по-английски извини?

- У них два варианта этого слова, - забыв на минуту, что муж почти всё и всегда превращает в шутку, принялась объяснять Зинаида Петровна. - Первое, это экскьюзми. Это как бы ты спрашиваешь у человека, можно или разрешите. А второе, это сори. Это уже как бы умоляешь простить тебя за что-то ужасное.

- Спасибо! - поблагодарил жену Алексей Афанасьевич за такое краткое и толковое объяснение. - Это, допустим, приглашаю я к себе домой ту англичанку с остановки, помнишь, вчера рассказывал, и говорю ей, экскьюзми, а можно я вас, ну сама понимаешь, что. А, когда у меня ничего не получилось, тогда я ей говорю уже, сори, мэм. Правильно?

- Правильно, - вдоволь насмеявшись, подтвердила Зинаида Петровна. - А на самом деле что бы ты ей сказал?

- По-английски или по-русски?

- По-английски, конечно.

- На иностранные языки это не переводится.


* * *


Родненькая


Умер Иван Трофимович - месяц всего до восьмидесяти пяти не дотянул. Крепкое здоровье и довольно долгое присутствие своё на Земле объяснял он всегда тем, что родился в посёлке Боровое на севере Казахстана. Говорил, озёра там глубокие, горы высокие, леса хвойные, воздух чистый - рай, одним словом, и даже лучше. Потом армия, институт, работа, Москва.

На поминках жена Ивана Трофимовича, в состоянии вдовы уже, всё гадала вслух и со слезами, что означали последние слова его "Тебя-то я не посчитал, родненькая". Случилось это рано утром. Услышав тревожные хрипы, она подошла к мужу, склонилась над ним, а он посмотрел на неё ласково, улыбнулся едва заметно, произнёс эти самые загадочные слова и умер. "Родненькая" - понято, это было его любимое обращение к жене. А вот, почему он её не посчитал, так и осталось тайной.

А ничего таинственного и не было в том, если знать, кого же считал Иван Трофимович всю ночь перед смертью. Женщин он считал. Тех, с кем у него было. До боли напрягал память и считал. Не по порядку, конечно, а по тому, что всплывало по времени, по событиям, по случаям. Драматических ситуаций, связанных с любовными похождениями, у него не было. Ибо человеком он был достаточно осторожным, и голова у него была на месте, как и всё остальное. Но не это главное. А то, что он всю свою долгую жизнь действительно любил только свою жену.

Никакого учения о христианском браке при этом Иван Трофимович не признавал и с самого начала семейной жизни сохранять верность жене не собирался. А с кем, сколько и как у него было до свадьбы вообще никого не касается. А после, рассчитывая, как повести себя, он взвешивал всё со всех сторон и вспоминал частенько, что сказал ему когда-то давно старый еврей в электричке: "Налево ходить по уму надо, никто ничего знать не должен. Встречайся, с кем хочешь, но жену не бросай. Я вот в лагере долго сидел, а жена честно ждала меня". Насчёт ума, огласки и бросания Иван Трофимович тогда в принципе согласился, а вот насчёт честного ожидания категорически нет.

И были на то у него свои основания. Так, например, девяносто седьмая по ходу его воспоминаний, проводив на выходные мужа-охотника за добычей в другую область, оставляла дверь в квартиру открытой для Ивана Трофимовича. Который терпеливо томился за домом в ожидании, когда погаснет свет в вожделенном окне. Девяносто восьмая сама спешно и радостно звонила Ивану Трофимовичу по случаю отъезда мужа-альпиниста в очередную экспедицию в Гималаи. А девяносто девятая предпочитала встречаться с Иваном Трофимовичем в поле за военным городком. Причём не под стогом сена, а на нём. И специально в те дни и часы, когда у мужа-лётчика полёты были. Да ещё напевая страстно и с издевательским восторгом "...следить буду строго, мне сверху видно всё - ты так и знай!"

К рассвету девяносто девять женщин Иван Трофимович кое-как насчитал. Но ему сто хотелось. Для достойного подтверждения того, что прожил он на этом свете не зря. Пусть, дескать, другие мужики завидуют. "Вспомню последнюю и помру, - думал он, задыхаясь. - Ну, кто же она, кто, почему не является?" Тут и подошла к нему его родненькая...


* * *


Любовь по паспорту


Очередной раз, слава Богу, у пожилой супружеской пары, шибко интеллигентных москвичей, опять всё получилось. Почти так, как в их лучшие молодые годы. А почти, потому что жене как-то не по себе было. По завершении навязанного природой процесса муж спросил у жены заботливо:

- Что-то ты, любимая, заприохивала сегодня?

- Заприохиваешь тут, когда ты удержу не знаешь, - проворчала жена, потягиваясь. - Выгибаешь меня, как вздумается, будто мне двадцать лет или я гимнастка какая. Все мышцы болят.

- Ну, знаешь, раз в неделю и потерпеть можно, - возразил муж.

- А ты в паспорт давно заглядывал?

- По этому поводу никогда, - ответил муж и добавил после некоторого раздумья. - Ладно. Намёк понял. В следующий раз учту.

Прошла неделя. Жена в полумраке привычно устраивается на кровати, зная о предстоящем событии. Подходит муж и перед тем, как приступить к вожделенным действиям, он что-то старательно кладёт на подушку, рядом с головою супруги.

- Что это? - спрашивает жена, оборачиваясь.

- Как это что, паспорт, - отвечает муж. - В раскрытом виде. Буду заглядывать иногда.

- А ты чей паспорт принёс?

- Твой, конечно.

- Нет уж, и свой неси тоже. Положишь его с другой стороны...

Как там получилось у них в этот раз, неизвестно. Но смеялись они долго и с обоюдным удовольствием.


* * *


Без огласки


- Он известный спортсмен, депутат, его вся страна знает. И мои родители известные люди. Поэтому, ваша честь, если можно, сделайте всё без огласки.

- Главное, чтобы обе стороны помалкивали. А теперь ответьте мне на следующие вопросы. Сколько вам лет и когда вы познакомились с ответчиком?

- Двадцать семь. С ответчиком я познакомилась три года назад в Швейцарии. Он там отдыхал, а я материал для кандидатской диссертации собирала.

- В течение этих трёх лет были у вас интимные отношения с другими мужчинами?

- Нет, я люблю только его. Если честно, то я даже в мыслях не допускала измены.

- Предполагаемый ответчик предлагал вам выйти за него замуж?

- Ни разу. И для меня самой это загадка.

- Вы предохранялись от беременности?

- Нет. Наоборот. Я хотела, но всё не получалось. И вот, наконец, получилось. И я хочу, чтобы у моего ребёнка был законный отец. Вы же сама женщина и понимаете меня.

- Я-то понимаю. Только я не понимаю, почему он этого не понимает и отказывается признавать своего ребёнка. Может, он сомневается, что это его ребёнок?

- Такого не может быть. Мы практически не расставались. Я почти всегда была у него на виду, и он точно знал, что никого кроме него у меня нет.

- Ладно. Я обязана ещё раз спросить. Вы настаиваете на своих требованиях о признании указанного вами гражданина отцом вашего ещё не родившегося ребёнка?

- Да, настаиваю.

- Вы подтверждаете, что вам известно о предварительном характере делопроизводства, и что рассмотрение вашего заявления в любом случае будет отложено до рождения ребёнка?

- Подтверждаю. Но мне подсказали, что лучше подать такое заявление заранее, чтобы у отца было достаточно времени принять правильное решение.

- Хорошо. Через час ко мне должен явиться ваш друг на такое же собеседование. А дальше посмотрим. До свидания.

Прошёл час. Тот же кабинет одного из районных судов Москвы.

- Объясните, гражданин, вам уже сорок лет, у вас безупречная репутация, солидное положение в обществе, а признавать ребёнка и жениться отказываетесь. Почему?

- Потому, что уважаю женщин и не хочу делать их несчастными.

- То есть, как это?

- Дело в том, что я не могу быть отцом из-за того, что переболел в детстве свинкой. Я знал, зачем вы меня пригласили, поэтому предоставляю суду такое вот официальное заключение. Если дата на нём вас не устроит, я принесу свежее. Или вы можете сами сделать запрос об этом в любое учреждение. Я готов пройти соответствующее обследование, где угодно. Мне искренне жаль заявительницу, она замечательная, умная, образованная, из приличной семьи, аспирантуру закончила, кандидат политических наук. Но я никогда ничего ей не обещал, о длительных отношениях не просил и в свободном поведении не ограничивал. А её заявление для меня как удар. В смысле того, на что, оказывается, способны женщины. Я не измену там какую-то имею в виду, а попытку через суд повесить на мужчину чужого ребёнка.

- Почему же вы ей сами об этом не сказали, когда она поставила вас в известность, что беременна?

- А что я должен был сказать ей? Начать допытываться, когда и от кого? Я подумал, что она сама про себя всё знает и поведёт себя достойно.

- Значит, так. Того, что вы мне передали, пока достаточно. Видимо, мне на днях предстоит ещё раз встретиться с вашей подругой.

- С бывшей подругой.

- Ну, это, как вам угодно.

И встреча такая состоялась. Дословно очередной диалог я излагать не буду. Скажу только, что заявительница после ознакомления с врачебным заключением о невозможности иметь детей от ответчика расплакалась и призналась судье, что некоторое время назад, совпадающее с началом срока беременности, она съездила на неделю в Крым и там познакомилась с одним армянином. Имени его она не помнит. А поездка была связана со сбором материалов для докторской диссертации. От требований своих обратившаяся за судебной защитой отказалась, произнесла тихо "Извините, ваша честь" и удалилась.


* * *


Брошка


Тридцать два года Руслану, а он один. Вне дома общения ему хватает, работа такая. И с женщинами у него всё в порядке, меняет их регулярно. А что, вся прелесть в разнообразии вкуса, как говорил Мопассан. А, может, и не говорил. Но дома Руслан всегда один. Поговорить не с кем, заботиться не о ком. И решил он завести маленькую собачку, какую ему всегда хотелось. И обязательно девочку. Чтобы одиночество скрашивала. Почитал Руслан объявления, позвонил и поехал выбирать. Эта заводчица русских той-терьеров жила в частном доме на окраине Москвы. Когда выбежали в гостиную пять щеночков, он растерялся. Девчонок было четыре. Взял он одну - рычит, вырывается. И другая такая же вертлявая, и третья. А вот четвёртая, самая маленькая, песочного окраса с отливом, сама запросилась на руки. Смотрит на незнакомца глазками-смородинками, хвостиком виляет, лапками передними на ботинок встала. Поднял её Руслан, прижал к груди, да так она и прилипла. Как брошка с клеймом на животике, подумал он. Вот и пусть она будет Брошкой.

- А почему Хохотунья из Малаховки? - спросил он у заводчицы, заглянув в ветеринарный паспорт.

- Да это просто для регистрации, - ответила женщина. - А дальше можете звать свою собачку, как хотите.

- А я уже придумал как, - уверенно заявил Руслан. - Брошка.

- Подходит, - согласилась заводчица. - Вон она как прижалась к вам. Только будьте внимательны, тойчики очень не любят шума. Гром, например, салюты и другие подобные звуки. Пылесоса может испугаться или громкого крика. Такая вот у них эмоциональная нестабильность. Бывает даже, на малейший шорох лаять начинают и не сразу успокаиваются. Зато умницы и никогда ничего не забывают. Берегите её.

И зажил Руслан дальше с Брошкой. Любили они друг друга действительно так, как ни в сказке сказать, ни пером описать. А я и пытаться даже не буду. Потому, что это не сказка и потому, что собачью любовь словами выразить невозможно. Замечу только, что дела свои Брошка делала с первого же дня в прихожей на газетке или на прогулке. Спала она исключительно с Русланом, где-то у него под боком или в ногах. Других людей и собак она к себе не подпускала. Хозяин был для неё всем на свете.

Через год Руслан решил отметить свой день рождения дома. Не один, конечно. И пригласил он в гости некую Альбину, коллегу из своего риэлторского агентства. А вдруг он на ней остановится, тридцать трио года всё-таки, возраст знаковый. С Альбиной у него ничего ещё не было по той лишь причине, что на работу он принял её всего пару недель назад. Она, разумеется, согласилась и сказала, что принесёт чего-нибудь вкусненького.

И принесла - пиццу из Перекрёстка, что напротив. Сели за стол на кухне. Брошка, как обычно, на коленях у Руслана. Когда он за компьютером, она тоже на коленях. Скомкается и посапывает себе.

- Ну что, Руслан Олегович, за ваш день рождения! - предложила Альбина и подняла бокал шампанского.

В этот момент Брошка вдруг встала и протянула мордочку к тарелке с пиццей. Незнакомый запах её увлёк, что ли?

- Куда! - истошно закричала Альбина и даже ногой топнула. - Фу, дрянь такая!

Брошка тут же ослабла как-то, посмотрела на Руслана преданным взглядом, вздрогнула судорожно, вытянулась у него на коленях и умерла.

Похоронил Руслан свою маленькую собачку в ближайшем лесу. А помянул он её уже дома, один. Выпил и заплакал.


* * *


Не надо врать!


Она уехала в столицу на преддипломную практику, а он продолжал работать в родном городе и ждал её возвращения. Месяц не виделись. За время разлуки он твёрдо решил предложить ей руку и сердце. И это при том, что дружили они всего полгода, и кроме скромных поцелуев другой близости между ними не было. А, если будет в этот раз, решил он, то пусть будет. Всё равно ведь он на ней женится. Только пусть это случится как-то романтично и незабываемо. В лесу, например, поздним вечером, у костра, с бутылкой вина. Подготовился он к предстоящему событию основательно, бутербродики сварганил, колечко купил. Она на необычное свидание согласилась сразу, посмеялась даже.

- Ну что, за нас! - предложил он.

- За нас! - поддержала она.

Выпив шаманского, они слегка прикоснулись губами.

- Ну что, попрактиковалась, узнала чего-нибудь новенького?

- Узнала. Но лучше бы вообще никуда не ездила.

- А что случилось?

- Изнасиловали меня.

- Кто, где?

- В гостинице, куда нас с девчонками поселили. Там рядом в номере иностранцы какие-то жили, ну мы их сами и пригласили попрощаться.

Он снова наполнил бокалы.

- Но я смотрю, с тобой всё нормально. Хохочешь, как ни в чём не бывало.

- А что делать, плакать, что ли? Утром уехали и всё.

- Ну, раз всё хорошо, тогда давай ещё!

- Давай!

Выпив, она достала из сумочки пачку импортных сигарет, закурила и потянулась к нему, чтобы поцеловаться. А он вдруг поднялся, распинал горящие поленья и почти уже в полной темноте стал складывать в портфель бокалы и коврик.

- Всё, хватит!

- Ты обиделся?

- Конечно, я же говорил тебе, что ненавижу курящих женщин. Могла бы и потерпеть.

- Ну извини, пожалуйста, я больше не буду. Это я там начала.

- А я сказал, пойдём. Не надо врать, когда не надо!

От леса до окраины жилого массива было несколько километров. И всю дорогу он шёл впереди, а она бежала за ним, как собачонка. Когда он, не проронив больше ни слова, свернул на свою улицу, она воскликнула:

- Господи, какой же ты всё-таки правильный!


Прошло тридцать лет. Та же неизвестная страна и тот же провинциальный город с низенькими домами.

По телевизору показывают в прямом эфире экстренное заседание правительства. Какой-то министр, пыхтя и заикаясь, говорит о чём-то таком, что явно не соответствует действительности. Премьер-министру это не понравилось, и он властным голосом прерывает докладчика: "Всё, хватит! Не надо врать, когда не надо!"

- Господи, какой же он всё-таки правильный! - громко восклицает сидящая на табуретке перед экраном пожилая дама с растрёпанными волосами и сигаретой в дрожащей руке.

- Кто это он? - с удивлением спрашивает лежащий на обшарпанном диване небритый кавалер в мятых брюках и рваных носках.

- Да так, один политический деятель.

- Я его знаю?

- Его все знают.


* * *


Имена и судьбы


- И как вам жилось там? - спросил я очень старенькую соседку по дому, сидя с нею на лавочке во дворе напротив детской площадки.

- Весело, - ответила Екатерина Варфоломеевна. - Мы же молодыми были. Сказали, целину надо осваивать, мы и ломанулись.

- А вы прямо из Москвы туда, в Казахстан?

- Ну да, вызвали в райком комсомола, оформили путёвку и вперёд. Но это шут с ним. Я же там чуть замуж не вышла.

- Почему чуть?

- А ты не спешишь?

- Нет. Посижу тут с вами немножко на солнышке.

- Тогда слушай. Он с Украины был. Высокий такой статный парубок, как у них говорят. Звали его Анатолий. Привязался ко мне, как банный лист. Хотя там и бань-то как таковых не было. И всё бы ничего, да вот называл он меня специально не по имени, а только по отчеству. Фотография моя на доске почёта висела, он и прочёл. Подойдёт со мной к дружкам и говорит, вот познакомьтесь, это моя Варфоломеевна. Или полезет с поцелуями и говорит, дай-ка я тебя обниму, Варфоломеевна. Мне восемнадцать лет, а он ко мне будто к тётке с семечками на рынке обращается. Скажет и ржёт, как дурак. Такое, видите ли, отчество у меня смешное.

- Ну и вы бы его по отчеству называли в отместку, - предложил я возможный на тот момент вариант поведения.

- Любила я его сильно, - призналась старушка. - Обидеть боялась. Да и отчество его я не знала, на кой оно бес мне нужно было.

- Понятно. А замуж-то почему не получилось?

- Ты слушай и не перебивай. Поехали мы прямо со стана в посёлок расписываться. А перед тем, как подписи поставить, регистраторша и спрашивает Анатолия, согласен ли он, Ананий, взять в жёны Екатерину. А он, как ни в чём ни бывало, отвечает, согласен. Представляешь. Я очумела прямо. Какой ещё Ананий, спрашиваю. А он объясняет, что это он по жизни Анатолий, а по документам Ананий. Такое, мол, родители ему имя дали. Ах ты, паразит, говорю. Варфоломеевна, значит, смешно, а Ананий лучше. Это что, говорю, получается, дочку мою, например, будут звать Ананьевна. Нет уж, сказала я твёрдо, проваливай, дорогой, с таким именем, куда подальше.

- А потом?

- Потом я домой вернулась. Но замуж так и не вышла.

- А дочка с внучкой и правнучкой откуда? Я же их знаю.

- От другого мужчины, которого я не любила. Зато имя у него было шикарное.

- Какое?

- Ну ты же говоришь, что всех нас знаешь.

Именно в этот момент вышла из подъезда и подошла к нам дочь Екатерины Варфоломеевны, пожилая женщина восточной наружности.

- Добрый день, Татьяна Рашидовна! - поздоровался я.


* * *


Любовь в трёх эпизодах


Зимний морозный вечер. Санька стоит перед музыкальной школой в Сокольниках, постукивая носками ботинок о крыльцо. Открывается дверь и на пороге появляется Таня. В руках у неё большая папка с нотными тетрадями и скрипка в коричневом футляре.

- Пошли скорее, чтобы она не замёрзла, - говорит Таня.

- Подожди, дай завяжу, а то ты вперёд замёрзнешь, - останавливает любимую одноклассницу Санька и заботливо завязывает у неё под подбородком верёвочки от белой меховой шапки. Затем он берёт у Тани футляр, и они вместе то идут, то бегут по одной из улиц района.


Просторная, богато обставленная квартира на Кутузовском. В квартире Саша и Таня.

- Я очень рада, что ты меня нашёл, - говорит Таня, доставая из шкафчика бутылку вина и бокалы. - Где же ты пропадал всё это время?

- Служба, - уклончиво отвечает Саша.

- Исчез и даже не попрощался.

- Ну ты же сама в восьмом классе сказала, что замуж выйдешь за того, кто старше и у кого всё есть.

- А тебя не узнать, ты сильно изменился.

- В лучшую или в худшую сторону?

- Да ты всегда хорошо выглядел. А сейчас вообще обалденно. Роскошный мужик. Открывай, выпьем за встречу.

После выпитого бокала Таня приближается к Саше и предлагает:

- Давай поцелуемся, что ли. Первый раз, между прочим.

Саша и Таня целуются, не сдерживая себя, страстно и долго.

- Кстати, муж сегодня может вернуться раньше, - жеманно выбравшись из Сашиных объятий, предупреждает Таня. - А тайное свидание должно быть оправданным.

Таня в лёгком халатике, с растрёпанными волосами, и Саша прощаются у дверей в прихожей.

- Ну и медведь же ты, измял меня всю, - в голосе Тани слышатся одобрительные нотки. - Но я довольна и не протестую. Встречаться будем, когда захочешь и когда я смогу. Наверстаем упущенное. Двадцать лет потеряли. Согласен?

- Надо подумать, - отвечает Саша.

- Не ломайся, тебе это не идёт, - говорит Таня и перед тем, как закрыть дверь, чмокает Сашу в щёку. - Завтра обязательно позвони и я скажу, где. Дома у меня больше нельзя. Я сама всё организую. Если не позвонишь, я обижусь.

Саша уходит. Выйдя из подъезда, он тут же сплёвывает, будто что-то горькое побывало у него во рту.

- Да хоть заобижайся, - произносит он вслух. - Просто бабу себе я и без тебя найду.


"Пятёрочка" на выезде из Люберец. Небольшая очередь к кассе.

Вдруг кто-то тюкнул Александра слегка по плечу. Он обернулся - старушка какая-то в поношенном зимнем пальто и грубой вязаной шапке. Глаза влажные, бордовые прожилки на лице. В корзине батон и пакет кефира.

- Пожалуйста, проходите, - сказал Александр. - Я пропускаю.

- А ты не узнаёшь меня? - тихо спросила его старушка.

- Извините, но нет, - уверенно ответил Александр.

- Это же я, Таня, - призналась старушка и вроде как улыбнулась даже.

Какая такая Таня Александр не понял, но, когда расплачивался за десять рулонов туалетной бумаги и поджидал старушку на выходе, то смутно предположил, что это та самая Таня, которую он любил всю жизнь.

- Теперь узнал, - не веря глазам своим, почти наугад, заявил Александр уже на улице. - А ты почему здесь?

- А я теперь здесь живу. Муж умер, он же намного старше меня был, академик. Деньги кончились, и я ту квартиру давно продала. А ты почему тогда не позвонил и снова исчез?

- Служба.

- А куда тебе столько бумаги, семья большая?

- У меня дом в деревне. Вот заехал и взял про запас. Тебя подвезти? Холодно ведь, замёрзнешь.

- Не надо, сама дойду. Только воротник подними мне, а то рука болит.

Александр заботливо исполнил просьбу старушки, попрощался ответным "пока", сел в Мерседес и укатил под Коломну. Всю дорогу до своего уединённого особняка не мог унять он душевный трепет, жалость и грусть.


* * *


А я почём знаю


Кабинет судьи в одном из районных судов Москвы. Собеседование в порядке подготовки дела к судебному разбирательству.

- И как долго ваш муж пьёт? - спросила судья, миловидная дама с плохо скрываемой иронической ухмылкой на благородном лице.

- Несколько лет уже, - ответила истица, на вид затюканная бытовыми заботами женщина средних лет. - Как начал пить, так остановиться не может. Каждый божий день закладывает. И всё за нашу победу. Когда победим, говорит, тогда брошу.

- Так, ответчик, - обратилась судья к мужу истицы. - Поясните суду, почему вы каждый божий день закладываете?

Но ответчик в ответ изобразил лишь нечто похожее на равнодушный взмах руки, промычал что-то запойным голосом и нервно почесал взъерошенный затылок.

- Он же спился совсем, - жалобно всхлипнула истица. - Вы же сами видите.

- А дети у вас от него?

- От него, конечно. Здоровых мужиков у нас в доме давно нет, одни старики никудышные остались.

- Ладно, хоть старики, - заметила судья. - Я вон в особняке живу, так даже поговорить не с кем. Тишина, как на кладбище. Вздрагиваю только, когда шишка на крышу с дерева упадёт.

- А что, правда, тошно одной? - забеспокоилась вдруг истица.

- Хоть в петлю лезь! - решительно заявила судья. - Но это лирика. Так мы разводимся или нет?

- Я уж и не знаю теперь, - вместо подтверждения своего требования поделилась сомнениями истица. - А нельзя его без развода просто наказать по всей строгости закона?

- За что? - искренне удивилась судья. - За то, что пьёт за нашу победу? И по какому такому закону? Вы что, хотите, чтобы с меня мантию сняли?

- Нет.

- А чего вы тогда хотите?

- Неужели не догадываетесь? Он ведь ничего не может.

- Догадываюсь, - ответила судья. - Но это обстоятельство к делу не относится.

- Ещё как относится, - возразила истица.

- Хорошо, пусть так, - согласилась судья. - Но я должна выслушать ответчика, а он мычит. Поэтому подготовку к разбирательству вашего заявления по существу я откладываю на неопределённый срок.

- И сколько же ещё он так пить будет?

- А я почём знаю.


* * *


Полёт в будущее


Явился Иван домой ровно в полночь. Минут десять не мог ключ в замок вставить. Но жену будить не хотел. Когда всё же противная дверь в квартиру открылась, Иван зашёл и сразу рухнул у порога. Не раздеваясь. Силы для вертикального положения покинули Ивана окончательно. Ещё бы, столько выпить: бутылка водки, две бутылки пива, или три, да без закуски путёвой, головка лука - не мясо в горшочке. Короче, очередной недельный запой подкосил Ивана под корень. И он мгновенно заснул. Успев, правда, подложить под голову мятый сапог жены.

Ноги Ивана, как и остальные конечности, блаженно расслабились. Но могучий богатырский мозг его продолжал работать. На самом деле в дымину пьяный он валялся в прихожей, а во сне он летел из Москвы на Марс. В каком-то вагоне типа старого трамвая. Народу много, и все какие-то однополые, ни мужики, ни бабы. И он такой же. Только беременный, сидит и смотрит на своё огромное пузо. Чувствует, подошло, рожать надо. Помогите, кричит, схватки у меня. А народ его успокаивает, потерпи, дорогой, долетим скоро. А он в ответ кричит, давайте на Луну завернём, там роддом, говорят, хороший, у меня уже воды отошли. И чувствует при этом, что его кто-то реально в бок пинает и тряпкой по спине охаживает.

Открывает Иван глаза - жена рядом в сорочке стоит.

- Опять обмочился, - говорит. - Ну вот что мне с тобой делать!


* * *


Свидание с королевой


1965 год. Москва. Пятница. Время 16.15. Иду с завода после укороченной смены для рабочих, обучающихся в вечерней школе. Через дорогу от проходной кинотеатр. Взял билет на 16.30. Название фильма не помню. Очень пожилая контролёрша проверила, пропустила, ничего не сказала. В просторном фойе люди спокойно ходят, портреты артистов разглядывают. Двери в зал открыты, свет горит, и там уже сидят зрители, совсем немного, правда. Звучит звонок, захожу, сажусь на своё место. Двери закрываются. Люстры гаснут. Всё, как обычно. Но дальше... Засветился экран, на нём какой-то мужик, спиной к камере, отъезжающий паровоз, на ступеньках вагона какая-то тётка с растрёпанными волосами, которая истошно кричит этому мужику: "Прощай, Федя!" "Прощай, моя королева", - трагическим тоном произносит мужик, не оборачиваясь. Паровоз с дымящей трубой удаляется в маленькую точку посредине экрана, из которой, всё увеличиваясь, наезжает на зал большое слово "Конец". Длилось это зрелище минуту, не больше. Включили свет. Ну, думаю, сапожники, с обратной стороны плёнку зарядили. Ладно, подождём. Но, что я вижу - зрители все встают и молча дисциплинированно направляются к выходу из зала, в углу возле сцены. И я встал, оглянулся, позади меня уже никого нет, я один остался, двери в фойе закрыты. Помешкал чуть и тоже вышел. Стою на другой улице, за кинотеатром уже, и гадаю, что за случай такой. Пару раз провернулся на месте и в полном недоумении потопал, куда и не надо было пока. Через минут десять, однако, я решил вернуться и выяснить, за что же я отдал целых 50 копеек. Даже матюкнулся про себя, как умел. Тем более, что я тогда уже мечтал стать назойливым адвокатом. Вернулся, выяснил. Оказывается, в кинобудке перед самым концом предыдущего сеанса вырубили электричество. Кто-то из зрителей ушёл, а кто-то остался досмотреть, так как им пообещали быстро устранить неполадки. Вот я и попал в число этих недосмотревших свой фильм зрителей.

- Оставайся на следующий сеанс, - предложила контролёрша. - У меня всегда есть в запасе одно свободное место на всякий случай.

- Нет уж, спасибо, - ответил я. - В 18.30. у меня тут рядом свидание со своей королевой.

- С какой ещё королевой? - удивилась добродушная сотрудница советского кинопроката.

- С настоящей, - уточнил я. - Магомаевской.

Моя королева явилась вовремя. Молоденькие фрезеровщицы тогда не позволяли себе опаздывать на встречу с парнем. Особенно слегка рыженькие, с чудными веснушками, искренней улыбкой и преданным взглядом.


* * *


Печёнка


Расскажу вам коротенько одну историю. Давно, правда, это было. Но было, даже не сомневайтесь. Семья: муж, жена и трое детей. Супругам по сорок лет. Жена иногда работала по выходным. И вот приходит она как-то зимним вечером домой с работы. В доме порядок, дети накормлены. Заботливый хозяин и жену решил накормить. Подал ей на ужин жареную говяжью печёнку. Жена попробовала и давай недовольно фыркать да замечания делать. Не вымочил, пересолил, пережарил. Думать, говорит, надо, а потом делать. Да ладно бы раз сказала. А то ведь и во время еды, и после ужина, и перед сном. Ни словечка нормального. Муж не вытерпел, молча оделся и вышел из дома. Только дверь громко хлопнула. Вышел и пропал. Совсем, окончательно пропал. Никто и нигде его больше не видел - ни в Москве, где он родился, ни в других городах. И ничего о нём неизвестно. Хотя много лет уже минуло. Вот так вот тогда женщина лишилась мужа, а дети отца. И всё из-за никчёмной бабьей сварливости. Так или иначе, но история эта, как и многие подобные, к сожалению, подтверждает одно грустное, почти афористичное, соображение. Мужчина женится для того, чтобы у него была женщина. А женщина выходит замуж для того, чтобы у неё было всё. Но поскольку всего всегда не хватает, то женщина всегда всем недовольна.


* * *


Фигуральная любовь


Помню, лет четырнадцать мне было. Сидим за столом в гостиной большой московской квартиры: я, отец, мать, сестра, её жених Петя, его друг Сева и невеста друга Юля. И ещё с нами были: кот Васька на коленях у отца, попугай Попка в клетке на шкафу и бабушка Клава на кухне. Все, кроме меня, кота и бабушки немного навеселе уже по случаю просто встретились, воскресенье, солнышко, салатики, пельмени, пироги с яйцами, зефир в шоколаде и тому подобное.

- Ну, дочка, так ты выходишь замуж за Петю или нет? - спросил отец, потянувшись за закуской.

- Нет, - решительно и гордо, будто отрекаясь от старой веры, ответила сестра.

- Почему? - удивился отец и положил солёный огурчик обратно в банку.

- Потому, что я люблю Севу.

- А Сева кого любит? - спросил я, чтобы прервать наступившее молчание.

- А я люблю Юлю, - ответил Сева.

- А Юля кого любит? - снова спросил я подстрекательски.

- А я люблю Петю, - ничуть не подыгрывая моему шутливому тону, ответила Юля.

- А Петя кого любит? - деликатничать я уже не стал из принципа, да и любопытно же было.

- А я тоже люблю Севу, - с обречённым видом ответил Петя. - Только не подумайте ничего плохого, просто люблю и всё.

- Так это не треугольник, а загадочная фигура какая-то получается, - весело произнёс я, не оценив тогда по малолетству всю пикантную глубину объявленных вслух сокровенных признаний.

- А ты-то сам кого любишь? - неожиданно спросила меня мать.

- Папу, - не раздумывая ответил я, видя, как отец мрачно упёрся взглядом в одну точку. И тут же спросил его: - А ты кого любишь, пап?

- А я Ваську люблю, - буркнул отец, поглаживая кота, а тот взял вдруг и перепрыгнул на колени к матери.

- Понятно теперь, кого Васька любит, - сказал я. - А ты, мама, кого любишь?

- А я бабушку Клаву люблю.

- Бабуль, а ты кого любишь? - крикнул я в кухню.

- А я вон Попку люблю, - заходя в комнату с большим чайником, спокойно ответила бабушка.

- А ты, Попка, кого любишь? - обратился я к попугаю.

- Попка хороший, - невпопад ответил попугай игрушечным голосом и, подозрительно взглянув на кота, громко добавил, - А Васька дурак.


* * *


Рога и копыта


Месяц назад поженились и на тебе - тёща разводится. Попросила зачем-то дочку приехать, будто без неё в загс не пустят. А дочка - жена моя, наивная и доверчивая, как ребёнок. На тринадцать лет моложе меня. Не знает ещё, какими мужики могут быть хитрыми и коварными. Заболтают, выпить дадут, попробовать вроде, угостят чем-нибудь вкусненьким, опять рюмочку, приобнимут слегка, а потом... Хорошо, что я у неё не такой. Никогда бы не стал приставать с плохими намерениями к незнакомой девушке.

Заходим, значит, на Казанском в купе, а в нём уже трое сидят. Молодые, здоровые, улыбаются по-армянски. Конечно, поезд ведь в Сочи идёт, где у них все свои. Один аж засиял весь. Вскочил, сумку с поклажей выхватил у меня, на полку поставил. А жену мою сладострастненько так на место усадил. Чуть ручку ей не поцеловал, иуда. Двое других тоже засуетились. А на столике, вижу, коньяк стоит, шоколадочка рядом.

Не помню я, как в метро очутился, как до Выхино доехал, как в квартиру вошёл. Откуда только берутся эти тёщи. Купаться она, видите ли, не может без супруга. С дельфинами может, а без мужа никак. А тот на балконе сидит с утра до вечера, курит, как паровоз. Чёрное море грязное, говорит. Как будто Белое чище. Вот что с ней сейчас происходит? Это я сейчас о жене уже. Содом и Гоморра! А впереди ночь. Боже ж ты мой, Калигула отдыхает! От армян этих всего ожидать можно. Те ещё петросяны. Так рассмешат, что не только рога, но и копыта вырастут!

Вот влип, так влип! Чёрт-те что в голову лезет. Несчастный я человек, кончился мой медовый месяц! А с ним, похоже, и жизнь моя. И всё из-за этой тёщечки злополучной. Представить страшно, что там сейчас в купе твориться! Закрыли дверь на защёлку и всё. После такого нам уже не быть вместе. Прощай, милая. Разошлись наши пути. Тебе - в вечный порок, а мне - в вечное разочарование. Напьюсь, точно напьюсь, как сантехник. Одну муть другою залью.

На следующий день звонок из Сочи.

- Ты почему не отвечаешь? - спросила она.

- А ты звонила? - ответил я вопросом и посмотрел на пустую бутылку.

- Несколько раз. С тобой всё нормально?

- Со мной да. А как ты доехала, как попутчики?

- Отлично. Очень вежливые ребята попались, врачи из Бурятии. На какое-то совещание в Рязань ехали. Через два часа вышли. А потом бабушка одна подсела и женщина, болтунья ужасная. Так и ехали втроём всю дорогу.

Они втроём, буряты втроём, а мне тридцать три уже. Возраст Христа. Я проповедовать должен, а не водку пить без причины и без закуски. Не ревность это, а чертовщина какая-то. Никогда больше не буду представлять себе то, чего сам не вижу. Вот смотрю в зеркало и не вижу пока никаких рогов с копытами.


* * *


Логика олигарха


Он был оттуда - из девяностых: суетился, рисковал, выдумывал, пробовал, учился, терпел, создавал, торговал, добывал, строил, обманывал, прятался, притворялся, друзей растерял, семью не сберёг. Но никогда при этом ни о чём не жалел, не унывал и всё время мечтал. А мечта его сводилась к одному - стать богатым.

И стал ведь, к пятидесяти годам. Денежки за сдачу коммерческих помещений поступают, проценты по разным вкладам тикают, за рубежом кое-что имеется, квартира в центре Москвы, дом под Балашихой. А дом-то какой, туристов водить можно: колонны, картины, люстры, рояль, бассейн, биллиард, бультерьер и домработница.

Именно с этой домработницей он познакомился специально. Выследил её в музыкальной школе, пришлось как-то самому явиться туда по акции своего благотворительного фонда. Обглядел молодую учительницу со всех сторон и твёрдо решил, что такая здоровая и постоянно манящая к себе женщина под боком не помешает. Приставать к ней можно будет, когда захочется, без лишних приключений и обязательств. А хотелось ему почти всегда, сам порой удивлялся этому.

И сыграл он свою партию любителя музыки и порядочного мужчины, как по нотам. Ни с каким сопротивлением морального или иного характера он не столкнулся. Деньги определили всё. Однако через полгода воскресным утром возник у него в доме шибко взволнованный муж этой самой домработницы. Который, как выяснилось, был абсолютно убеждён, что жена его получает очень хорошие деньги не только за то, что кофе варит и пыль протирает. Хотя в действительности на пыль она могла не обращать никакого внимания.

- Я против! - заявил ревнивец с видом участкового полицейского. - Думаете, если вы богатый, то все женщины ваши. А вы не учитываете, что у чужой жены муж есть, ребёнок маленький. Не всё продаётся, господин олигарх. Так что, увольняйте. Она сюда больше не придёт.

- Погоди, - успокоил его "олигарх". - Давай рассуждать логически. Вот несколько посылок или вопросов. Ты доволен зарплатой жены?

- Допустим.

- Супружеские отношения у вас продолжаются?

- Допустим.

- С сынишкой всё в порядке?

- Допустим.

- "Ладу" на "Мерседес" менять собираешься?

- Допустим.

- Да это не "допустим", любезный, а замыкание терминов в бесспорное заключение о наличии положительных данных. Ты знаком с формальной логикой?

- Конечно.

- Тогда продолжаем. Жена твоя возвращается домой вовремя?

- Да.

- В хорошем настроении?

- Да.

- Выходные она дома?

- Да.

- Дачу начали строить?

- Да.

- Это не просто "да", любезный, а обобщающее отрицание в форме среднего заключения об отсутствии семейных проблем. Так?

- Выходит, что так, - наморщил лоб муж домработницы.

- Теперь между нами, - вкрадчивым тоном предупредил хозяин роскошного дома. - Лет мне уже много, здоровье ни к чёрту, и для баб я давно мертвец. Соблазнять чьих-то жён мне ни к чему. Раньше я девок себе заказывал, на час или на ночь. Зашла в ванную, вышла, обслужила и с глаз долой. А твоя жена у меня работает, пашет по-чёрному, понимаешь. Как крепостная у барина. Она в моей ванной не моется, а чистоту в ней наводит. Потом бельё стирает, полы драит, мусор выносит, цветы поливает, собаку кормит, ногти мне подстригает. Ты ногти на моих ногах видел?

- Нет, - честно признался муж домработницы.

- И не надо, - с брезгливым выражением лица, предостерёг щедрый работодатель. - За такую мерзкую процедуру я твоей жене отдельно плачу. И как вот ты себе это представляешь. Она ухайдакается за день до полного изнеможения, посидит устало на кухне, потом подходит ко мне в фартуке замызганном, с мылом хозяйственным, с порошком стиральным, с ведром помойным, с вантузом в руках, а я, значит, к ней приставать начинаю. Не хочу, не могу, но пристаю. Так, что ли? Где логика-то, сам посуди!

- Согласен, нету.

- Вот и не забивай себе голову разными бесполезными фантазиями. Как работала твоя жена у меня, так пусть и работает, пока силы есть. Всё равно таких денег она нигде больше не заработает. Давай лучше выпьем за знакомство.

- Извините, я за рулём.

- Тогда прими от меня подарок, дома с женой выпьете, - ободряюще улыбаясь, произнёс "олигарх" и вручил незваному гостю бутылку дорогущего коньяка. - Учись рассуждать логически.


* * *


Северное сияние


Давно это было. В те далёкие уже времена, когда, переезжая, люди забирали с собой весь свой скарб, вплоть до шатающейся табуретки.

Итак. Новый район столицы, новый добротный дом. Большая грузовая машина, пятитонный контейнер. Мебели и прочего имущества под самую крышу. Шофёр в кузове возле открытого контейнера. Задний борт кузова опущен. Один грузчик стоит рядом с машиной, а другой беседует с хозяйкой багажа, очень симпатичной молодой женщиной.

Бригада грузчиков выезжала тогда по адресу согласно наряду, в котором указывалось количество мест и наименование предметов. Соответственно этому производилась оплата услуги при оформлении заказа. Размер оплаты зависел также от удалённости района, высоты этажа и наличия лифта. От общей суммы заказа рассчитывалась официальная зарплата грузчиков. Но она получалась настолько унизительной, что ни один уважающий себя мужик за такие деньги близко не подошёл бы к машине с контейнером.

Люди всё понимали, и очень редко кто оставлял тогда грузчиков без дополнительного вознаграждения. Старички и те обычно бутылку водки подсовывали. Тем более, что на месте, при доставки груза, обязательно что-нибудь для законного вымогательства да обнаруживалось. То содержимое вообще не то, то запрещённые к перевозке материалы, то горы неупакованной посуды, то автомобильные колёса надо сразу в гараж отнести, то живой таракан в каком-нибудь кухонном ящичке притаился, а грузчики усатых насекомых таскать не подписывались. Если заказы попадались солидные или трудиться приходилось дотемна, то вознаграждения за месяц складывались в весьма достойную кучку. За год можно было и на "Запорожец" накопить. Правда, здоровье при этом страдало существенно. Поднять несколько раз вдвоём "балалайку" и переместить её на высокий этаж без лифта - визит к проктологу в будущем обеспечен. А большим составом поднимать тяжёлые грузы или попеременно - денежек меньше получалось на каждого.

Саша Чёрный был молодым и сильным. Если поднял на плечи телевизор или взвалил на спину холодильник, то ни за что не уронит их. Никто из постоянных сотрудников контейнерной станции не знал, кто он такой и откуда он брался последние годы на период с июня по октябрь. Трансагентство присылало его и всё, как временного рабочего. И звали его все именно так, по-свойски, Саша Чёрный. Кто-то думал, что он сидел, кто-то думал, что он от алиментов скрывается. А кто-то ничего не думал, а просто старался быть рядом с ним. Самые выгодные заказы почему-то всегда ему давали, и с клиентами он умел ладить - доплачивали без конфликтов и благодарили ещё на прощание. Со стороны неотёсанный работяга вроде, в штормовке и кепке, а разговаривал с интеллигентными людьми на равных. Один раз известная на всю страну актриса даже в гости его пригласила. Он приглашение принял и несколько раз поздравил её с новосельем. Открыв для себя при этом любопытный феномен - на экране женщины выглядят куда аппетитнее.

А далее уже собственно о том, что же произошло. Привожу дословно предварительную беседу между Сашей и хозяйкой багажа.

- Зовут меня Александр, а вас?

- Инга.

- Чудесное скандинавское имя. Смотрю на вас и северное сияние вижу. И ещё я вижу, что в контейнере пианино, а в наряде его нет. Что делать будем?

- Не знаю.

- А кто заказ оформлял?

- Муж.

- А он знал о "балалайке", извините, о пианино?

- Знал, конечно.

- Тогда он просто решил сэкономить. Потому, что за пианино заплатить надо было отдельно. Потом, в наряде указана всего одна коробка с книгами, а у вас их больше десятка. Вон они и все с пометкой "литература".

- Да, это я сама писала.

- А куда вам столько книг, они же тяжелее кирпичей?

- Но я не могу без книг.

- Вообще не можете?

- Вообще не могу.

- А вы устройтесь в библиотеку работать и целыми днями рядом с ними будете.

- Я и так уже там работаю.

- А в какой, если это не военная тайна?

- В самой большой.

- Даже если больше некуда, то всё равно столько коробок с книгами у нас в наряде не значится. И как нам поднимать их, все руки порезать можно. Потолще чем-нибудь нельзя было перевязать что ли?

- Извините, не учла.

- Да я-то извиню, но как с оплатой быть. Муж ваш и на книгах сэкономил. Плата ведь за каждое место взимается.

- Ну, я готова заплатить, сколько скажите.

- Тогда идём дальше. В наряде указано, что первый этаж.

- Почему первый, квартиру нам на шестом дали. Все вещи туда надо занести.

- А лифт работает?

- Нет.

- Зашибись! А раньше работал?

- Когда раньше. Дом абсолютно новый, лифт ещё не подключили. Но мы ждать не можем, поэтому решили так заехать.

- Выходит, и на этом ваш муж сэкономил. За каждый этаж тоже отдельная плата берётся. Это обман государства, Инга. Причём, в крупном размере.

- Согласна.

- И грузчики в накладе остаются. Вот посудите сами. Если мы всё сделаем без поощрения, то мы же почти даром отработаем. Потому, что зарплата наша от суммы заказа зависит. Ради вас я готов горы свернуть, но ребят оставить без денег я не могу. Какой же я тогда бригадир.

- Всё ясно. Сколько?

- По тридцать рублей каждому. Итого, стольник.

- А с арифметикой у вас всё в порядке, бригадир?

- И со всеми другими науками тоже. Я, например, знаю, что стольник это должностное лицо. Но в нашем случае это сто рублей.

- Ладно, договорились. Только давайте быстрее, а то, не дай бог, муж подъедет.

- А что он у вас тигром в зоопарке работает?

- Хуже, в райкоме партии инструктором.

- Смешно.

- Мне не очень.

- Тогда вперёд.

Муж Инги действительно подъехал. Через час и точно в тот миг, когда шофёр грузовика закрыл пустой контейнер, а Инга открыла кошелёк, чтобы рассчитаться.

- Ты кого это благодарить собралась! - зарычал "тигр" на жену, выскочив из новеньких "Жигулей".

- Вот ребят, - испуганно ответила Инга. - Они всё сделали, как я просила. Даже мебель по своим местам расставили.

- Обойдутся! - отрезал муж Инги и выхватил у неё из рук кошелёк. - Это же быдло!

- Ты не прав, - попыталась возразить Инга.

- Замолчи, дура! - успел ещё раз рявкнуть партийный работник и, скрючившись от боли, повалился на тротуар.

- Это тебе за то, как ты с женщиной разговариваешь, - сказал Саша и подобрал кошелёк, который, падая, выронил муж Инги. - Не тигр ты, а козёл вонючий.

- Я посажу тебя, - едва отдышавшись, пробекал "козёл".

- А пока полежи тут маленько, удар в печень болезненный, - спокойно посоветовал ему Саша и обратился к Инге: - Отсчитайте мне сто рублей и мы уедем.

В возбуждении уголовного дела против грузчика Чернова Александра инструктору райкома КПСС было отказано в связи с отсутствием события преступления. Факта грабежа с применением насилия никто из свидетелей не подтвердил. На отказ повлияло и то, что дознаватель по делу решил, что ему, рядовому сотруднику милиции, вообще лучше не связываться с кандидатом юридических наук, преподавателем права в нескольких учебных заведениях. Ладно бы ещё жена потерпевшего дала нужные показания, так она, наоборот, категорически заявила, что ничего подобного не было, и вообще попросила не называть её его женой, так как разводится с ним.

Библиотека имени Ленина. По широким ступенькам поднимается Саша Чёрный. Но работа над докторской диссертацией - не главная причина того, что с октября он почти каждый день является в это самое крупное в стране учреждение, собирающее и осуществляющее хранение произведений печати и письменности для всеобщего пользования. Пользование-то всеобщее, а завораживающее свечение верхних слоёв атмосферы видел там только он один.


* * *


Обман за обман


В кабинет заведующего хирургическим отделением одной из столичных больниц вошла очень красивая женщина лет сорока.

- Здравствуйте, - обратилась она к хозяину кабинета. - Я по поводу отца, вас предупредить должны были.

- Присаживайтесь, - ответил на приветствие доктор, не отрывая лысой головы от карты больного. - Слушаю.

- Что у него?

- Рак прямой кишки.

- О, господи, - с испугом произнесла женщина и тяжело опустилась на стул.

- Но, может, ещё только начало?

- Нет, у вашего отца последняя стадия онкологии, это приговор.

- Неужели ничего нельзя сделать?

- Можно, - уверенно заявил доктор. - Но для того, чтобы вытащить его оттуда, нужны дорогие приспособления, которые есть только в Израиле.

- Кого его?

- Рака, - всё также, не поднимая головы и сверкая лысиной, ответил доктор. - Образно говоря, клешни его надо оторвать от здоровых тканей. А как он вообще залез туда, я не знаю.

- Понятно, - дрожащим голосом вымолвила родственница приговорённого. - И сколько стоят эти приспособления?

- Миллион.

- Долларов?

- Ну не шекелей же.

- У меня нет таких денег, даже рублей,- обречённо призналась женщина.

- А должны быть, - суровым тоном возразил доктор, подняв, наконец, голову. - У тебя ведь муж из князей вроде.

Чуть опешив, посетительница взглянула внимательно на доктора и воскликнула с удивлением:

- Лёвка, ты что ли! А мне и в голову не пришло, что это ты, фамилия-то у тебя самая обычная, русская.

- Я это, я. А это мы с тобой, жених и невеста двадцатилетней давности. Я твоего отца сразу узнал. Читаю, такой-то такой, майор в отставке. А сейчас вот и ты сама явилась. Из Тбилиси?

- Оттуда. И никакая я не княгиня, сказки всё это. Работаю просто художником по керамике. Я же в Строгановке училась, если помнишь. А ты, вижу, в отличие от меня институт свой окончил.

- Я всё помню, Таня, - с явным осуждением в голосе произнёс Лёвка. - Помню, как ты в загсе тайком от меня побывала и отказалась от нашей регистрации. Помню, как ты упорно не давала до свадьбы переспать с тобой, а я так хотел этого. Помню, как ты говорила, что девочка ещё, а сама беременной была уже от своего грузина. Обманывала ты меня по-чёрному. Зачем?

- Честно?

- Честно.

- Боялась, что он сбежит и не женится на мне.

- А я, значит, на всякий случай был?

- Ну, типа того.

- Тогда и я скажу тебе честно. Положение отца твоего критическое, рак буквально дожирает его. Без специальных импортных приспособлений не обойтись. Кроме того, во всей стране только я умею пользоваться этими приспособлениями.

- И что же делать?

- Я не князь, Таня, зато еврей, - гордо продекламировал Лёвка. - У меня в Израиле филиал частный, и я могу всё достать. Операция предстоит чрезвычайно сложная. Сам буду делать. Чудес, говорят, не бывает, но ради тебя я совершу такое чудо. Отец твой выйдет из больницы, как новенький, своими ногами. А расплатишься ты за мою доброту следующим образом. Сегодня же предоставишь мне то, чего я так хотел получить от тебя когда-то. Согласна?

Минуту, другую бывшая невеста будущего хирурга помолчала, помолчала и согласилась.

Расплата получилась длинной, на всю ночь, медицинско-художественной, так сказать. Главное, что она доставила обоим изысканное удовольствие. Особенно, должнице, похоже. Иначе, отчего она поутру, прощаясь, перед самым уходом, так долго не могла отлипнуть от кредитора и даже уронила ему на лысину несколько слезинок.

А что с её отцом? Да ничего страшного. У него действительно была последняя стадия так называемого генеральского... геморроя, на все четыре стороны по кругу. На все четыре стороны и ушёл из больницы своими ногами его обладатель после самой обычной плановой операции, сделанной рядовым хирургом.


* * *


Вставай, дед!


- А ну-ка, дедушка, станцуй нам, как ты умеешь, - попросила бабушка в субботу вечером, чтобы рассмешить слегка приболевшую внучку, которая училась в первом классе.

- А я никак не умею, - заартачился дед.

- Вставай давай! - приказала бабушка. - Не догадываешься, что ли, зачем.

И грузный, приземистый, седовласый дед, абсолютно лишённый ещё с младенчества каких-либо способностей к танцевальным телодвижениям, встал из-за кухонного стола и начал страстно изображать некий плясотряс или трясопляс в виде несуразного дрыгоножества и тщетных попыток продемонстрировать хореографическую гибкость в районе полностью отсутствующей талии.

- Э-э, кумаба-кумба-кумба-кумбанчеру, - и запел ещё при этом, не успевая вилять привередливым задом в такт зажигательной мелодии. - Э-э, бонга-бонга-бонга-бонгасэру!

На громкие звуки и топот из комнаты тут же выскочила Мышка, рыженькая такая собачка, глянула испуганно на хозяина, хвост поджала и убежала обратно от греха подальше.

Больше минуты танцевал дед, сколько сил было. Очень уж он хотел, как и бабушка, чтобы внучка не разболелась. Она же у них одна.

- А что это за песня? - нахохотавшись вдоволь вместе с бабушкой, поинтересовалась внучка.

- Не знаю, - ответил дедушка, едва отдышавшись. - В детстве слышал несколько раз по радио. Латиноамериканская какая-то. Я вот только эти слова и запомнил из припева. И то неточно.

На следующий день, в воскресенье, внучка проснулась совершенно здоровой. А после обеда за ней приехал папа. В понедельник ей надо было в школу. Она, папа и мама жили на севере Москвы, а дедушка с бабушкой на юге. А это очень далеко.

Перед тем как попрощаться дед и предложил внучке:

- А давай мы будем обращаться друг к другу по паролям. И знать их будем только мы с тобой.

- Как это? - удивилась внучка.

- Ну вот смотри. Вспомни вчерашнюю песенку. Я буду называться, например, Кумбанчеру, а ты Бонгасэру. И забьём эти зашифрованные имена в телефонах. Вижу, звонит Бонгасэру, значит, внучка. А ты видишь, Кумбанчеру, значит, дедушка. И представляться будем так. Стучу в дверь и говорю, Кумбанчеру, а ты отвечаешь, Бонгасэру.

Внучке такая выдумка понравилась. Так они и сделали.

Шло время. У жизни свои законы. Внучка взрослела. Дел и забот у неё, далёких от предков, всё прибавлялось. Бабушке с дедушкой оставалось лишь классы считать. Виделись они с любимой внученькой очень редко, в Новый год да в день рождения. Или в другой раз по исключительному поводу. А звонки вообще сошли на нет. Несказанно скучали они по ней, до глубокого уныния доходило. Сотовые телефончики остались в прошлом. Но абонента Бонгасэру дед в смартфон свой забил. А был ли Кумбанчеру в смартфоне внучки, он не знал.

И вот уже внучка школу оканчивает, а дедушка заболел. Ноги отнялись, особенно левая. Царапает её дед, массирует, но всё равно не чувствует. Врачи ничего не говорят. Да и что говорить, когда девятый десяток давно. Лежит дед на кровати и думает, не встать мне, наверно. И вдруг звонок. Посмотрел он на экран - Бонгасэру. Растерялся, опешил, чуть смартфон не выронил.

- Привет, Кумбанчеру!

- Привет, дорогая, то есть, извини, Бонгасэру!

- Как ты себя чувствуешь?

- Нормально, лежу.

- Вставай давай!

- Сейчас встану.

- Всё, я завтра проверю. Пока!

- Э-э, кумаба-кумба-кумба-кумбанчеру, - запел дед, вставая, будто и не болел вовсе. - Э-э, бонга-бонга-бонга-бонгасэру!

Старенькая Мышка даже залаяла от радости. Бабушка из кухни поспешила. А дед и танцевать уже начал, упрямо пытаясь поизгибаться в талии и повилять задом.

- Что с тобой? - не веря глазам своим и невольно улыбаясь, спросила бабушка.

- Внучка позвонила и приказала, чтобы я встал, - задорно, по-молодецки ответил дед. - Эх-ма, тру-ля-ля!


* * *


Серебряный век


Поздний московский вечер. Жена старательно гладит рубашки мужа. Муж сидит на диване и делает вид, что сочиняет новое стихотворение. На самом же деле он поглядывает на молодую ещё и здоровую во всех отношениях супругу в ожидании того, когда она освободится, чтобы увлечь её в спальню.

- Сколько раз я тебе говорила, ешь за столом нормально, - сказала жена. - Шестую рубашку доглаживаю и все в пятнах.

- А что они не отстирываются, что ли?

- Нет, конечно.

- Значит, ты просто стирать не умеешь.

- Так не я же стираю, а машина.

- Вот именно, - согласился муж. - А ты сходи на рынок, купи стиральную доску, мыло хозяйственное и постирай, как бабы на Руси раньше стирали.

- Ты это серьёзно?

- Куда уж серьёзнее, - не подавая виду, что шутит, ответил муж.

- Тогда я тебе как русская баба вот что скажу, - посчитав совет мужа упрёком, громко произнесла жена. - Ты тоже стирать не умеешь.

- Что ты имеешь в виду?

- Всё.

- Что всё-то?

- А всё.

- А если конкретно?

- Пожалуйста, - запальчиво сказала жена, взмахнув тяжёлым утюгом, будто веером. - Все всё могут, а у тебя одно на уме, какую бы такую рифму найти. Трус несчастный.

- А при чём здесь трус? - удивился муж, пожалев уже о своём шутливом совете. - Ты же говоришь, стирать не умею.

- Сам должен знать.

- Ничего не могу понять, чего я не стёр-то? - решительно вставая с дивана, воскликнул муж.

- Дурь свою поэтическую из башки не стёр до сих пор. Лысина вон уже на макушке, а всё туда же.

- Куда туда же?

- В серебряный век, наверно. Поэты там разные без дела слоняются и ты среди них. Очнись, никому твои стихи не нужны. У каждого сейчас смартфон в кармане, а не томик Марины Цветаевой.

- Да ты соображаешь, что говоришь!

- Не хуже тебя соображаю.

- И обзываешься ещё, - обиженно заявил муж. - Я же тебя не обзываю ворчуньей.

- А почему это я ворчунья?

- А почему это я трус?

- А потому, что все бизнесом в столице занимаются, деньги куют, а ты боишься. Тьфу!

- А ты не тьфукай, растьфукалась тут. Думаешь, легко правильную рифму подобрать. Вот подбери, например, рифму к слову спальня.

- Наковальня, - не задумываясь, ответила жена.

- Надо же, правильно, - удивился муж. - Интересные у тебя словечки сегодня. Тогда уж пойдём и займёмся кузнечным делом, а то поздно уже.

- А с молотом у тебя всё в порядке? - улыбаясь, спросила жена. - А то что-то кузнец уставать стал в последнее время.

- Неправда! - с тревогой в голосе возразил муж. - Когда это я жаловался на усталость. Ковал и буду ковать.

После этого смелого утверждения он подкрался к жене сзади, нежно обнял её, поцеловал в затылок и, слегка подталкивая, увлёк... в кузницу.

Потом так и повелось у них: спросит муж про дела кузнечные - и всё понятно жене.


* * *


Толковище


Сам бы я ни за что не употребил такое слово, имея в виду не блатных, а обычных русских женщин из небольшого районного центра недалеко от Москвы. Это Любка так назвала некие посиделки, на которые пригласила трёх своих закадычных подружек. Я знаю, что вы не поверите ни одному моему слову - уж больно мудрёная она, главная героиня. Но всё равно рассказываю - не как есть, а покороче и поприличнее.

- Чем больше естественного в жизни, тем она более счастливая, - начала свою речь Любка. - Мужик, умирая, жалеет, что мало баб любил, красивых и разных. А баба жалеет, что не попала в прайд к настоящему царю зверей, охотнику и защитнику. Просто люди по вине своего невесть откуда взявшегося ума столько условностей и правил наворотили, что быть счастливой по-людски невозможно. Поняли?

- Нет, - ответила Евдокия. - Это ты здоровенная такая, как статуя с мраморными грудями. Вот мужики и лезут к тебе.

- Не поэтому, - возразила Глафира. - Титьки у всех у нас уже в конопушках. Лезут потому, что сидела. Интересно ведь с бывшей зечкой пощупаться.

- Ой, нашли уголовницу, - захихикала Зинаида. - Подумаешь, старого педофила с кнутом в коровьей лепёшке утопила. Был пастух и нет пастуха. Лезут потому, что даёт.

- Ну, началось! - не выдерживает Любка. - Не соблазняю я ваших кобелей. Вы же мне доверяете, в гости зовёте. Крыса я, что ли. Я для того и собрала вас, чтобы объяснить, почему замуж не выхожу. И чтобы вы больше не ревновали своих ко мне.

- Потом объяснишь, - хором потребовали подружки. - Выпить давай.

- Ладно, - согласилась Любка и полезла в погреб за сливовым самогоном.

Выпили. Старинная прабабушкина бутыль на четыре стакана убавилась.

- То-о не ве-е-тер ве-е-е-тку клонит... - затянула вдруг Зинаида.

- Да погоди ты! - прервала её Любка. - Я вас на толковище позвала, а не застольные выть.

- Мы не воем, а поём, - вступилась за подругу Евдокия.

- Что хотим и когда хотим, - уточнила вдогонку Глафира.

- Господи, какие же вы дуры! - воскликнула Любка. - Вы и в школе такими же были. За курами ухаживаете, а свои клювы почистить некогда. Вот ты, Дуня, когда последний раз у зубника была?

- Не помню.

- А ты, Глаша?

- Не помню.

- А ты, Зинуля?

- Не помню.

- То-то и оно! - подытожила Любка. - И удивляетесь ещё, что мужья от вас морды воротят. Хотя на кой хрен они вам сдались, и сами они и морды их. Вот в чём вопрос. Об этом я и хотела покалякать. Я же знаю, что вы специально спать ложитесь тогда, когда они уснут. Потому, что вам уже не нравятся их объятия. Каждую ночь один и тот же мужик рядом. А другого только во сне видите. Не возраст, а обиды на мужа и нищий быт гасят в вас оставшиеся сексуальные желания. И вы ведь сами хорошо знаете, что дальше будет ещё хуже и что отдельно жить лучше. Но развестись боитесь. Дети, скотина. Вот у тебя, Дуня, пьёт он?

- Пьёт.

- А у тебя, Глаша?

- Пьёт.

- А у тебя, Зинуля?

- Пьёт.

- А бьют?

- Бывает, - в один голос признались подружки. - Храпят ещё.

- Ну вот! - торжествующе произнесла Любка. - А вы им подштанники стираете, борщи варите. Всё, детей вырастили и пошли они эти мужья в гузно. Кстати, о детях. Вот ты, Дуня, сыночку своему безработному в город денежки высылаешь?

- Высылаю.

- А ты, Глаша, доченьке свой беременной помогаешь?

- Помогаю.

- А про тебя, Зинуля вообще нечего говорить, у тебя их трое. И тоже бездельники все. Правда, младший учится ещё. А у меня никого, ни супруга обрыдлого, ни отпрысков избалованных. И не бьёт меня никто, попробовал бы только, и рядом не храпит. Всё, девоньки, поиграли в старую любовь и хватит. Сейчас другое время. Даже если нынешний олигарх сватается, всё равно сто раз подумать надо. Пришёл мужик, разделся, оделся, ушёл. А в качестве современного мужа, эгоиста бездушного, он мне не нужен. И дети, лоботрясы неблагодарные, мне не нужны. В наши дни одной лучше. Дом у меня в полном порядке, розы под окнами. Обижаться мне не на кого. Вот и получается, что в отличие от вас я естественно счастливая женщина. А вы несчастные бабы. И пусть хоть что говорят про меня в посёлке. Главное, чтобы вы обо мне дурного не думали. Теперь поняли?

- Поняли, - ответили враз подружки. - Наливай!

- И-извела-а меня-а-а кручина...


* * *


Криминальный поцелуй


Почти все как-то вянут, кукожатся утром после честного и желанного свидания на одну ночь. Глаза виновато отводят, смотрят куда-то мимо, спешат поскорее исчезнуть, будто грех какой совершили. Спасибо друг другу не скажут, не спросят о самочувствии, кофе не попьют вместе. Не пожелают удачи и не намекнут даже на возможное продолжение знакомства. А у этих всё наоборот.

- Я провожу тебя до остановки, - сказал он.

- Хорошо, - согласилась она.

Вышли на Пролетарскую. Раннее воскресное утро. Тихо, безлюдно. Нормальные люди спят ещё. А ненормальные, типа вот этой маленькой сгорбленной старушки с двумя сумками, стоят и ждут первого трамвая. А сумки большие, туго забитые чем-то и не застёгнуты даже от избытка содержимого.

Зная, что предстоит скорое расставание и, не зная, что будет с ними дальше, он нежно поцеловал девушку в губы.

- Безобразие! - прервала сладостное мгновение старушка. - Ни стыда, ни совести! При всём честном народе! Ай-я-яй!

- А честной народ это вы? - поинтересовался парень у старушки. - Никого же нет.

- А я что, не человек, что ли!

- А не на барахолку ли намылился этот честной человек?

- А ты почём знаешь?

- А чего тут знать-то. Вон он утюг ржавый из сумки торчит. Ни стыда, ни совести!

- Сам ты ржавый! - отмахнулась старушка. - С такой пенсией и трусы рваные продавать понесёшь.

- Неужели купят?

- Купят, - заверила старушка. - Мигранты всё купят. Я вон сорок лет в школе учительницей отработала, а денег и мне ни на что не хватает. Соседи избавятся от чего-нибудь, я и везу на рынок. Всё лишняя копеечка.

- А самой вам сколько лет?

- Восемьдесят пять.

- Ого! - воскликнули в голос молодые люди. - Как же вы там одна, бабуля?

- Почему одна! - с достоинством возразила старушка. - У нас там коллектив.

- Коммунистического труда?

- Ну, посмейся, посмейся, коли шибко охота, - беззлобно заметила старушка. - Мы там праздники отмечаем, дни рождения, Зимой выпьем, бывает. Для сугреву, как говорится.

- Песни про Ленина, поёте, наверно? - и парень запел, вытянув правую руку вперёд, как на памятниках вождю. - Ленин всегда живой. Ленин всегда с тобой. В горе, надежде и радости.

- Дурачок ты! - обозвала парня старушка и обратилась к его спутнице. - Как ты с ним живёшь только?

- Вот так и живу, - отшутилась девушка. - Люблю потому что.

В этот миг за дальним поворотом послышался стук трамвая, на рассвете далеко его слышно.

- Можно? - попросил разрешения у старушки парень, прижимая к себе девушку.

- Да целуй уже. Только сумки помоги поднять.

Поцеловав подружку и шепнув, что позвонит, парень галантно помог ей войти в вагон, затем легко поднял увесистые сумки и вместе со старушкой поставил их на пол, подальше от двери, отступил немного назад, и трамвай поехал. Но девушка успела всё же грустно улыбнуться на прощание. Парень-то оказался добрым и с юмором. Чего так не хватает многим мужчинам.

Я думаю, они встретятся ещё и обязательно вспомнят, сколько бы лет не прошло, свой криминальный поцелуй на остановке, за который их отчитала старенькая учительница со ржавым утюгом.


* * *


Раз в неделю


Ресторан на дальнем юго-востоке Москвы. За столом Он и Она.

- А помнишь, ты большую премию получил?

- Помню.

- Так вот, я тогда намекнула тебе, что у меня шубы нет, а ты и ухом не повёл, - взволнованно упрекнула Она.

- И не поведу, - спокойно отреагировал Он. - У меня есть, кому одежду покупать. Они всё-таки в столице живут и тоже должны соответствовать.

- Да они ещё маленькие!

- Какие же маленькие? Старшей уже четырнадцать.

- А было тринадцать, когда мы с тобой познакомились. И что я от тебя получила?

- Любовь.

- Любовь свадьбой заканчивается! А мы с тобой как встречались раз в неделю у меня дома, так и встречаемся.

- Вот именно, заканчивается. Но не в этом дело.

- А в чём?

- А в том, что, когда мы с женой разводились, я пообещал дочкам, что никогда не приведу им чужую маму. Поэтому они обе и заявили в суде, что хотят жить только со мной и чужой папа им не нужен.

- И сколько ты будешь жить один?

- Пока замуж их не выдам.

- Так они, может, до самой твоей смерти замуж не выйдут!

- Значит, так и буду жить один.

- А я?

- А что ты?

- Да я на тебя целый год потратила! А ещё через год мне за сорок.

- Вот уж не думал, что мление от удовольствия, это какая-то трата для женщины. Я дочерей не предам.

- Господи, опять они!

- Опять и всегда. Я отец! И, если потребуется, я жизнь за них отдам. А ты радоваться должна, что одна у меня. Если бы не дочери, то на раз в неделю у меня три таких как ты было.

- Ну, знаешь!

- Знаю.

- Да пошёл ты! - И Она, нервно сдёрнув сумочку со спинки стула, удалилась.

- Да и ты иди! - произнёс Он вослед, дотягиваясь через стол до её недопитого фужера. - Про премию не забыла, крохоборка. Шубу ей подавай и в загс веди за раз в неделю. Ишь, размечталась!


* * *


Колониальный поэт


- Святого привели, товарищ полковник.

- Заводи, только сам постой у двери, мало ли что, - приказывает начальник исправительной колонии своему помощнику. - А сержант пусть за дверью покараулит.

- Я так и сказал ему, - отвечает капитан.

- Ну, на кой бес я тебе понадобился? - обращается полковник к вошедшему заключённому. - Всё ведь уже решено, документы твои вот они на столе.

- Я оду хочу написать. На злобу дня, так сказать.

- Зачем?

- Затем, что они на нас накладывают, а мы на них наложим. Они экономически, а мы поэтически.

- Кто и чего накладывает, говори толком?

- Америка на нас санкции накладывает.

- Прямо на тебя, что ли? А ты, капитан, не хихикай там, стой смирно.

- Да не обращайте вы на него внимания, гражданин начальник, пусть лыбится, молодой ещё.

- Вот ты ещё будешь указывать мне, на кого внимание обращать. Старик нашёлся. Отойди от стола. Тебе десять лет не хватило, что ли? Припёрся, понимаешь, ровно за неделю до освобождения.

- Так я на прощание колонию вашу прославить хочу.

- Ну прославляй, кто тебе мешает?

- Так мне четыре дня без работы надо и пачку бумаги. По замыслу ода большая должна получиться. Ни дня без строчки.

- Скажите пожалуйста, замыслы у него ещё какие-то. Ну хватит ржать, капитан! Вот разжалую в рядовые, будешь знать.

- Правильно, - одобряет Святой.

- Опять указываешь! Так ты поэт, что ли?

- Самый настоящий. Даже в Российской государственной библиотеке книжка моих стихов имеется. Можете проверить.

- Как, в Москву съездить?

- Никуда ехать не надо. Я сейчас напишу реквизиты, а капитан посмотрит в интернете.

- Пиши.

Святой начеркал чего-то на подсунутой полковником бумажке, капитан взял её и удалился в приёмную.

- Так, пока он там ищет, расскажи-ка мне лучше другое. Зачем ты всё-таки попа на тот свет отправил?

- Да он сам отправился. У меня как раз в этот момент нимб над головой засветился. Поп увидел его, рот открыл от удивления, крестом осенил себя и грохнулся на пол.

- Ты кому-нибудь рассказывал об этом?

- Всем рассказал.

- Так вот почему у тебя прозвище такое. А лампадку старинную зачем спёр?

- Для интима. Меня же попова дочка там в укромном месте ждала. Я к ней и пришёл. На паперти в пасху договорились. Представляете, церковь замшелая, иконы скорбящие, тишина гробовая и лямур в полумраке! В вашей жизни наверняка ничего подобного не было.

- Всё везде было.

- И на вышке охранной?

- Скажи ещё на колючей проволоке. Дальше давай.

- А что, оригинально. Пробираюсь я, значит, по алтарю к дочке, а тут батюшка её иконостас раздвигает и смотрит на меня.

- А к ней-то ты пробрался?

- Разумеется. Она уже лежала там в специальном закутке ко всему приготовленная, в чём мать поповская родила. Ну точно кающаяся Магдалина перед грехопадением. На белой простынке, волосы у неё...

- Разрешите?

- Входи, капитан, вечно ты не вовремя. Показывай.

- Так, - читает полковник вслух выписку из интернета. - Избранные стихи, автор такой-то, издательство такое-то, шифр хранения такой-то, международный стандартный книжный номер такой-то. - А ты, Святой, и на самом деле поэт, официально.

- Да, я всемирно известный колониальный поэт.

- В телогрейке, - добавляет капитан.

- Тогда ладно, - говорит полковник. - Хрен с тобой, пиши! Даю тебе четыре дня, на работу можешь не выходить. А оду положишь мне лично вот сюда. До меня никому её не показывай. Понял?

- Понял.

- А теперь дальше. Пусть капитан тоже послушает.

- Так вот я и говорю, волосы у неё водопадом растекаются, грудь вулканами поднимается...

- Как на Камчатке? - перебивает без разрешения капитан.

- Действительно, Святой, давай без этих подробностей, - ворчит полковник. - Про деву Марию я уже слышал.

- Про Магдалину.

- Да какая разница.

- Ну вы, гражданин начальник, даёте! Может, тогда и дьявол с ангелом одно и то же?

- Может быть.

- Ну, как хотите. Так вот, она трясётся вся от страсти порочной, а я не могу. И лампадка интимная не помогает.

- Чего ты не можешь, трястись?

- Ребёночка не могу сделать.

- Как так, тебе же всего двадцать пять лет было? Ну ты урод!

- Хуже, бычара с мочалом. Был бы тогда серп рядом, я бы точно себя кастрировал.

- Успеешь ещё. А поп, значит, в это время мёртвый лежит? А, если девка в закутке тёмном была, чего ж она призналась на суде, что сама видела, как ты отца её за бороду по престолу возил.

- Да какая там борода, в носу и то больше волосинок бывает. А вы бы на её месте что сказали, если бы с вами такое произошло? Она же попёнка гениального от меня хотела родить. А не вышло. Вот она и решила отомстить мне за грёзы несбывшиеся.

- Так, погоди маленько. Давай полюбуемся, как капитан от смеха давится, лопнет сейчас.

- Товарищ полковник, но Святой кого угодно рассмешит. Весь контингент об этом знает.

- Тогда всё. Проводи его и распорядись там насчёт освобождения от работы и бумаги. Всё равно оставшиеся дни проку от него, как от солдата перед дембелем. А так хоть ода какая-то останется. Знать бы ещё, с чем едят её.


Прошло четыре дня. Тот же кабинет начальника исправительной колонии и те же лица.

- Никому не показывал?

- Да боже упаси.

- А то перепишут ещё и за своё выдадут. Давай сюда.

Святой вынимает из кармана телогрейки скомканную бумажку, сам разворачивает её и кладёт на стол, как и было указано.

- Не лезь к России, успокойся, - читает полковник с выражением. - И не дыши ты на неё поганым ртом. Ещё хочу сказать тебе при том, как говорят у нас на зоне, бойся! - Что это?

- Обращение к Америке.

- И всё?

- Всё.

- Грандиозно! Ты чего-нибудь понял, капитан?

- Понял, товарищ полковник. Это четверостишие такое.

- Точно, - подтверждает Святой. - Ни дня без строчки, как обещал.

- Да я с тобой знаешь, что сделаю за такое фуфло!

- Знаю. Ничего не сделаете. Поздно уже и засмеют ведь. Капитан вон снова хохочет. Да и вы тоже улыбнитесь и дело с концом. Не поэт я никакой. Вот только эти строчки и сочинил вчера. Да и вообще я прошлый раз просто дурака валял, на ходу всё придумывал. И про нимб, и про лампадку, и про серп. И кликуху такую мне ещё в школе дали. Потому, что я слово свататься через я написал.

- А как же сборник стихов в библиотеке?

- Это правда. Тут такая история, гражданин начальник. Когда-то на Арбате я с одним нищим поэтом познакомился. Хотя в поэзии он вообще ни бум-бум. Кстати, на вас чем-то похож, брови такие же хмурые.

- Ну ты посмотри, Святой, у капитана опять рожа улыбается!

- Вы только не наказывайте его. Подчинённых с чувством юмора нельзя понижать в должности.

- Поучи ещё.

- Короче, бабок у этого чмошника не было, а у меня были. Вот я и купил у него право на издание его стихов под своим именем. Правда, редактор честно предупредила, что это не стихи, а муть голубая. Но за деньги у нас любой отстой напечатают. Подумал я тогда, а вдруг пригодится. И надо же, как в лужу глядел.

- Ладно, проехали. А чем ты четыре дня занимался?

- В порядок себя привёл, побрился, помылся, отвальную с кем и как надо организовал.

- Да знаем мы, - замечает капитан.

- Ну, и весточку ещё на волю передал.

- Дочке поповской?

- Ага, как раз. Это же она подставила меня. А отца её религиозного я пальцем не трогал. Он уже лежал на полу кем-то по башке тюкнутый. А я, как дурак, нарисовался там по зову природы. Шерше ля фам, короче. Только фам эта мокрой крысятницей оказалась. Приход в области, а ей в центре Москвы захотелось жить. От отца, который был против, избавилась, денежки молебные присвоила и в столицу перебралась.

- Вот такие шалавы и едут туда. Совсем бабы от рук отбились. А ты как считаешь, капитан?

- Так точно, отбились, товарищ полковник! Не знаешь, как и прибить их обратно.

- Ладно, Святой, проваливай. Сам знаешь куда. На свободу с чистой совестью. А стишок у тебя злой получился, пусть думает.

- Ладно, гражданин начальник, желаю вам на пенсию выйти без происшествий. А помощнику вашему до полковника дослужиться. Только людей зря не обижайте.


* * *