# Лесная школа

Елена Прогонова

Правда о лучшем образовании в СССР. Первая учительница, первая психическая травма. Мёртвые не расскажут.

## Лесная школа.


Сколько тёплых слов и песен про первую учительницу я слышала, столько же раз удивлялась: неужели это искренне? Не из желания задобрить, выслужиться, польстить, оправдать? Неужели не все школы были похожи на концлагерь, а первая учительница не была заслуженной надзирательницей гестапо в прошлом?


Даже прохождение моих двоих детей через школу не убавило это чувство, а наоборот, привело к тревоге: как ты там, в школе, держись, нужно пройти через это необходимое зло и не сломаться.


Моя первая учительница окрасила чёрным самые светлые годы моей начинающейся жизни. Я пришла в первый класс умея читать, что было редкостью. Кроме меня читала только Света Сорокина, которая впоследствии стала моей подругой.


Так вот, Света была звездой класса. На всех показных уроках при различных комиссиях из Гор-Рай-Обл-ОНО учительница приглашала её к доске, продемонстрировать успехи. Меня не приглашали никогда, и спустя много-много лет я начала догадываться, почему.


Света была всегда нарядно одета, красиво причёсана, аккуратна, послушна и являла собой образцовый пример октябрёнка, а впоследствии и пионера - всем ребятам примера.


Я же была её противоположность: дерзкая, руки в чернилах, одета не пойми как, растрёпана. Фото того времени это подтверждали: Света сфотографирована за партой с поднятой рукой, а я со сложенными руками, чтобы скрыть чернильные пятна.


Света была единственной дочерью, а моя мать ходила беременной сестрой, и ей было не до меня особо. На фоне Светы я выглядела непрезентабельно.


Я видела разницу в отношении к ученикам со стороны учительницы, но не понимала причин этому.


Однажды, когда мы переходили из письма в тетрадях с узкой линейкой к письму в тетрадях с широкой линейкой - весь класс, а нас было сорок человек оставили переписывать после уроков, потому что все нахватали троек и двоек.


Учительница произнесла: у кого четыре, можете идти домой. Света встала, собрала портфель и вышла из класса.

- А у кого пять, что делать? - спросила я.

- Что пять? - Зло фыркнула на меня учительница.

- Ну, у меня пять, оценка. - Вжимая голову в плечи промямлила я.

- Не может быть. Покажи! - Учительница повелительным жестом, очертив правой рукой круг и уперев указательный палец в стол, пригласила меня к своему столу.


Я, взяв тетрадь, понуро плелась, будто на эшафот. Она выхватила у меня из рук тетрадь и вылупила глаза на саморучно же поставленную оценку, не веря, что так промахнулась. Мы вдвоём смотрели на мои ровненькие, буква к букве, идеальные строчки, на её пятёрку, снова на мои буквы, на пятёрку.


Недовольно захлопнув тетрадь и сунув её мне в руки, учительница прошипела:

- Можешь идти.


Весь класс следил за мной одними глазами, не поднимая головы от тетрадей.


Эту привычку - вжимать голову в плечи, все сорок человек обрели именно тогда, в первом нашем классе, с незабвенной Валентиной Ильиничной Крутик, заслуженной учительницей РСФСР, не к ночи будь упомянутой.


Валентине Ильиничне оставалось шесть лет до пенсии, и наш класс оказался её предпоследней жертвой.


Тем, кто сидел на уроках, как истуканы, Валентина Ильинична ставила за поведение "Отл". Мне же ставила всё время "Удовл", а несколько раз даже "Неуд", как отпетым хулиганам и двоечникам.


Другая моя подружка, Наташа, научилась спать с открытыми глазами прямо на уроках. Она сидела за мной, и всегда в одной позе примерной ученицы: сложив руки одна на другую. Я однажды повернулась к ней попросить ручку или карандаш, а она никак не реагировала. Вот тогда я и поняла значение слова "истукан".


Кстати, Наташа к третьему классу "сошла с ума", она ходила и извинялась перед всеми: "Извините, я вас кажется задела". Вот тогда я и поняла, что лучше "удовл" и даже "неуд", чем такое.


Первый "неуд" у меня появился в конце первого класса, когда пришло время менять учебники. Перед Валентиной Ильиничной стояли стопки "Русского языка" 2 класс. Она выбирала учебники получше и давала их своим любимчикам.


Я видела, как исчезает стопка учебников почти новых, и как остаются экземпляры всё потрёпаннее и потрёпаннее. И вот когда осталось два или три самых потрёпанных учебника, Ильинична назвала мою фамилию.


Перед моими глазами тридцать с чем-то учеников выходили и получали учебники от новеньких до в хорошем состоянии, а мне дают, что осталось: потрёпанный и исписанный, с разлетающимися страницами.


- Мне такой не надо. - Положила я Ильиничне на стол потрёпанный учебник и поплелась за свою парту.

У меня внутри разверзлась какая-то пропасть. Я чувствовала себя, летящей прямиком в ад. Этот жест для меня был равносилен последнему слову перед неминуемой гибелью.


Все тридцать девять учеников тоже понимали это и поэтому смотрели на меня расширенными от ужаса глазами. Валентина Ильинична что-то громогласно орала. Вскочив со своего места, она схватила учебник и как фурия понеслась за мной следом.


Я стояла уже у своей парты, она стояла над моей головой с занесённым учебником. Я подняла голову и так на неё посмотрела, что она охолонулась немного и грохнула учебником по моей парте.

- Других учебников для тебя нет!


Тридцать девять учеников непроизвольно подпрыгнули на своих местах.


Я почти забыла про этот случай, мне о нём рассказала моя одноклассница, когда нам было примерно по двадцать три года.

- А помнишь? Мы тогда офигели все.


Я поняла, почему Валентина Ильинична поставила мне тогда "неуд" за четвёртую четверть и вызвала мать, чтобы та ругала меня ещё и дома. В моём взгляде она прочитала ясно: "Если ты меня тронешь, я тебя загрызу".


Она могла спокойно двинуть учебником не по парте, а по моей голове. Она и не такое позволяла себе с другими.


Любимым приёмчиком её было: вытащить жертву за шиворот из-за парты и толкнуть к доске по проходу изо всех сил. Один раз кто-то даже врезался в доску головой и оставил на ней вмятину.


Она безумно любила расхаживать между рядами с деревянной указкой. Когда она это делала, крайние ученики просто вжимались в парты и зажмуривались.


Так она выбирала жертву для ответа, прикасаясь указкой к парте. Иногда она стучала этой указкой кому-то по голове, если ответ был не правильный. Несколько раз эта указка ломалась, но Валентину Ильиничну это не останавливало. Она складывала кулак, выдвигала костяшку среднего пальца и лупила этой костяшкой по голове, по парте и снова по голове, вколачивая вместо знаний ненависть и страх.


Меня она не трогала. Как я теперь понимаю - боялась. Но это не помешало ей однако использовать мою мать, чтобы доставать дефицитную еду.


Моя мама работала в столовой, и я периодически носила учительнице свёртки. Я не знала, что там, на каких условиях - меня использовали в тёмную.


Меня удивляет даже не тот факт, что учительница вымогала продукты. В магазинах к тому времени уже начало оскудевать советское разнообразие, масло давали по талонам, а за колбасой все ездили в Москву. Меня удивляет, что моя мать не могла выторговать для меня никаких "плюшек".


Ильинична так и продолжала гнобить меня, занижала оценки и ставила "удовл", иногда "неуд" за поведение, но я приспособилась: стала реже ходить в школу и больше читать, притворяясь больной.


Ко второму классу я научилась легко симулировать болезнь, а к третьему мы с девочками научились подделывать справки о болезни, меняя числа.


Можно сказать, что я отделалась лёгким испугом от начальной школы. Другим повезло меньше.


Был у нас мальчик - Эдик, симпатичный и тихий. Но пропал во втором классе, и я его больше никогда не видела.


Почти тридцать лет я думала, что его съели волки в лесной школе, куда Валентина Ильинична хотела его упечь, да и не только его, а и всех нас.


Она стращала нас этой лесной школой, и я была уверена, что кирдык нашему Эдику, пал смертью храбрых в каком-то непроходимом лесу, что ещё больше давало поводов для ненависти к "Гестапо", как мы между собой называли Валентину Ильиничну.


Однажды моя знакомая в разговоре упомянула, что несколько классов училась в лесной школе.

- Да ты что? Над тобой издевались?

- В смысле, издевались?


Оказалось, что у знакомой были проблемы со здоровьем и её отправили в лесную школу. "Это как пионерский лагерь, только с уроками. Нас кормили, у нас был тихий час и время для игр. Мне так нравилось: свежий воздух, еда вкусная", - говорила она, а я тихо офигевала, вспоминая свой детский кошмар наяву. Значит, Эдик жив и можно порадоваться, что он благополучно вырвался из концлагеря.


Наташа, вот, так и не смогла прийти в себя, и не смотря на то, что получила высшее образование, оно не пошло ей впрок.


Был у нас ещё мальчик, он умер в тридцать лет от рака яичков. И я только в тридцать лет узнала, что "Гестапо" не разрешала ему ходить в туалет, и он три года писался прямо за партой. Это рассказала девочка, которая сидела рядом с ним эти три года.


Неудивительно, что к четвёртому классу мы дружно матерились, как извозчики, которые вышли на свободу после отсидки на зоне.


А когда наша незабвенная учительница, выйдя на заслуженный отдых, решила навестить родную школу, завуч, расставив руки в стороны, пыталась отловить нас, бывших её учеников, в коридоре для встречи с любимой учительницей. Но мы, как опытные рыбы, выскальзывали из сетей и убегали в разные стороны. Никому не хотелось видеть эту мразь ещё раз.


Мне сейчас на год больше, чем Валентине Ильиничне, когда она вышла на пенсию. И только сейчас я могу открыто сказать: "Гори в аду, Валентина Ильинична! В том самом аду, в котором горели мы, дети, которым не посчастливилось с выбором первой учительницы".


20.02.2026.