# Я знала, что меня убьют

Мария Шейд

Я знала, что меня убьют.


Это было ясно с той самой секунды, как я появилась на свет - туго, тяжело, практически насильно. Меня выгнали из по-юнгиански архетипического рая, в который человечество испокон веков стремится вернуться, схватив мою крохотную беззащитную тушку и не отреагировав на мой до хрипоты истошный протестующий крик. Противный склизкий скрип перчаток, разворошивших чрево моей матери, обжигающая белизна халатов, вознамерившихся пойти против сакрального, непостижимого для нашей заскорузлой рациональности, но мудрого графика и достать меня раньше, чем, согласно ему, мне было уготовано выйти самостоятельно, неприветливый холод в операционной и такой же неприветливый металл в гудевших в ней репликах - всё это было вшито в меня багровыми стежками как первое и потому особенно пугающее рандеву с гибелью, которая подкарауливает нас за каждым углом и точит ножи, перерезает провода, строит затейливые маршруты и сеет недобрые наклонности в наиболее легковозбудимых головах. Всё было предрешено, обратный отсчёт начался: в момент моего рождения тёмной фигурой на горизонте выросла моя смерть. И хотя тогда я ещё была не в состоянии её увидеть, в тот же самый момент этот горизонт водянисто-скользящей походкой принялся приближаться ко мне всё больше и больше.


Я знала, что меня убьют, когда серьёзно болела в том возрасте, в котором ещё положено быть здоровой, - точнее, ощущала каким-то филигранно отрегулированным чутьём, которое тупится и всё чаще сбоит по мере взросления. Детское сознание почти стёрло кадры того зябкого весеннего безвременья и оставило мне в качестве сувениров лишь блёклые, расплывчатые всполохи; зато тело, пусть немощное в этом полукоматозном пограничьи, вобрало в себя мельчайшие детали: как по щелчку пальцев схлопнувшееся до больничной палаты пространство, бродивший в нём морозный хлористый запах, кисловатость яблочного сока на языке, сваренные пельмени в полуторалитровой банке - вкусные и сытные весточки из моей отчей колыбели, которые не давали мне забыть о ней и настраивали на триумфальное - непременно на своих ногах - возвращение. И, конечно, другие пациенты, мои соседи и товарищи по несчастью, чуть старше и младше, тоже заклеймённые печатью, которая красноречиво сообщала о путешествии в другое измерение, - краткое, но полное неистребимых впечатлений. Настолько неистребимых, что отныне, даже в краях свежего воздуха и необъятных просторов, когда я откручивала крышку с бутылки яблочного сока, мне в нос каждый раз ударяло едкое амбре лекарства, наименование которого я не запомнила. Я выкарабкалась. А горизонт, казавшийся заоблачно далёким, лукаво подмигнул мне золотистой вспышкой и сделал пару крадущихся шагов в мою сторону.


Я знала, что меня убьют, когда была посмешищем из-за того, что не могла изменить или проконтролировать. На протяжении многих лет толпа обделённых извилинами подонков с неподдельным наслаждением преподавала мне урок на тему "Что случается с теми, кто отличается от других". Мне не повезло - я отличалась по нескольким фронтам, причём в диаметрально противоположных плоскостях: на линию огня меня поставили чрезвычайно заметный внешний изъян и не менее очевидный высокий интеллект. Я одновременно была слишком хороша и слишком плоха для преобладающего примитивного большинства, и одного этого обстоятельства было достаточно, чтобы приговорить меня к публичной казни. Унижения и обзывательства, оскорбления за моей спиной и мне в лицо, вынужденная изоляция и отсутствие приятелей, когда они были так нужны, - всё это вонзалось в меня острыми, как бритва, клыками и с алчностью оголодавшего хищника жрало меня, отгрызая целые клочья и делая меня похожей на обкусанное со всех аппетитных боков яблоко. Хрупкая, ничем не заслонённая сердцевина боязливо корчилась, стыдясь собственной наготы, и ёжилась от впитавшегося в каждую её молекулу убеждения "Со мной что-то не так" - но прикрыться ей было абсолютно нечем. Такой она в итоге и осталась - хлипкой, прозрачной, стеклянной, трепещущей от самого тихого шёпота и самого лёгкого дуновения ветра и не желающей ничего, кроме того, чтобы уменьшиться до размера самой микроскопической букашки. А между тем жестокий горизонт лишь ухмылялся, аплодировал неутомимости и запалу моих истязателей и с каждой их атакой оккупировал всё бо́льшую площадь в области моей видимости.


Я знала, что меня убьют, когда люди, которые должны были обеспечивать мою безопасность, подвергали её риску. Идиллическая семейная гавань, призванная дарить безмятежность и уют, превратилась в театр военных действий, где постоянно нужно было быть начеку: одна-единственная заминка или минута слабости могла стоить мне жизни. Блаженная тишина раскалывалась от ругани и криков, вместо весёлых бесед от стен отскакивали надтреснутые от слёз вопли и скандалы, лица, которым вроде бы следовало выражать довольство и негу, таяли и тускнели до почти трупной серости, на фоне которой углублялись и чернели не по дням, а по часам размножавшиеся морщины. Режим выживания никак не выключался, будто где-то в психике заклинило один из рубильников, из-за чего каждый мускул был предельно напряжён, глаза высматривали малейшие изменения в обстановке, а уши улавливали любые выбивавшиеся из спектрограммы звуки - просто потому, что никогда не знаешь, откуда прилетит на этот раз, поэтому нужно заранее, каким-то нечеловеческим инстинктом, унюхать начало грядущего акта этого катастрофического спектакля ещё до того, как поднимется занавес. Это выматывало, это отнимало энергию, которую можно и нужно было потратить на то, что было важно и приводило в восторг, это стирало румянец со щёк, озорство с взора и раскованность с жестов, низводя красивый свободный венец творения до бледной, немой, раболепной тени. Саморазвитие, исследование вселенной вокруг и внутри себя, определение своего пути и реализация идей - всё, чем предназначено заниматься в эту пору, - ушло на второй план, предоставив первый параноидальной, невротичной заботе о собственном существовании. И каждый такой элемент моей личности, убранный в непонятно насколько долгий ящик, смиренно увядал и в конце концов отмирал, в хаотичной рутинной суете даже не удостоившийся заслуженных проводов. И с каждым таким отмиранием горизонт подкатывался ко мне ещё на сантиметр-два.


Я знала, что меня убьют, когда мне внушали, что мои чувства не имеют значения, какими бы интенсивными и обоснованными они ни были. До жути травматичное падение с башни собственных иллюзий случилось, когда на меня навалилось всё и сразу, а я была слишком незрелой и неокрепшей, чтобы вывезти это без удручающих последствий; мой не до конца сформировавшийся хребет надломился, и я не оправдала чужих ожиданий. И тогда те, кто обучал меня и моих сверстников, сковырнули с себя приторно миленькие маски и обнажили свои свирепые, перекошенные от гнева морды. Меня костерили, мне читали нотации, на меня выливали ушаты брани, но ни одну из этих горгулий не озарила крамольная мысль спросить, всё ли у меня в порядке и что вообще со мной происходит. Им было - нет, даже не наплевать - насрать, что я могла потерять самого близкого человека и каждый день изводила себя переживаниями о нём, параллельно молясь, чтобы самый страшный диагноз не подтвердился. Никого не волновали мои вылинявшие от плача радужки, мой дрожащий голос, ненормальное синее излучение моих сосудов: всем, что их интересовало, был результат, который я обязана была выдать и не выдала. Так я поняла, что для этих людей и уродливой системы, в которой они работали, я была всего лишь машиной, обездвиженной железякой, которую программировали на выполнение показателей, придуманных за неё и совершенно без учёта её технических характеристик, и которой не пристало иметь эмоции, потребность в отдыхе и другие типичные признаки живого создания. Меня не видели как человека, сотканного из дыхания, пульса и ритмичных сокращений; наоборот - мне настойчиво отказывали во всём человеческом, таком тёплом, отзывчивом и мягком, и ваяли из меня робота, непоколебимого, жёсткого и послушного. Лоскутки моей сути ножницами отпарывали от меня один за другим, делая горизонт всё более досягаемым с очередным визгливым контактом двух лезвий.


Я знала, что меня убьют, когда меня использовал тот, кому я полностью доверилась. Мою искристую неиспорченность окунули в грязь и оставили запятнанной и померкшей, мою невинность украли, вырвав с кровью, и поместили на полку, как трофей, которым по привычке лениво хвастаются перед гостями, мою честность цинично стравили с обманом - и он победил в неравной борьбе, имея баснословное преимущество. Меня вывернули наизнанку, выпотрошили и выкинули, бросив лежать на полу в собственных ошмётках, как растерзанную собакой в пылу её грубой забавы тряпичную куклу. Зияющую, исходящую сукровицей пустоту заполонили сводящая в судорогах оторопь и хмурая подозрительность, а сама она отрастила панцирь - непрошибаемый да ещё и утыканный шипами, чтоб наверняка. Ибо я слишком дорогой ценой усвоила, что, как только ты максимально широко раскрываешь свои объятия, с поразительной синхронностью обязательно материализуется стадо досужих зевак и пара-тройка по-животному скалящихся чудовищ-энтузиастов, которые начинают готовить гвозди, верёвки и деревянные доски - причём готовить вальяжно и не спеша, купаясь в садистском экстазе. В этом смысле, увы, у меня был великолепный, опытный, весьма популярно объясняющий учитель, который пододвинул горизонт ещё на несколько метров ближе ко мне; горизонт запачкался зловеще неровными малиновыми гематомами.


Я знала, что меня убьют, когда любила того, кого не должна была любить. Над нашей замороченной, парадоксальной, окутанной маревом связью дьявольски красным пламенем горела неоновая вывеска "НЕЛЬЗЯ", однако мы оба не были настолько подчинены нашему общему наваждению, чтобы пробовать её отодрать и потом затоптать совместными усилиями четырёх задних лап. Эта бешеная, испепеляющая страсть ядовитой химией кипела в моих венах, распространяясь от гноившейся раны в сердце, в которой застряла стрела крылатого древнегреческого лучника. Этот беспринципный манипулятор явно разбирался в сортах издевательств, иначе как ещё ему могло взбрести в кучерявую башку развлекаться подобным образом? Как же он, наверное, хохотал, изображая гиену и спятившего психопата в одном флаконе, пока это губительное вещество - плод соприкосновения упругой мышцы и его слепого снаряда - затапливало меня от макушки до пят и не находило спасительного выхода вовне. Я не могла излечиться от этой инфекции, не могла выпустить эту жидкость наружу и избавить себя от её тлетворного влияния - моё положение было безнадёжным, и я лишь разрешала ей меня разрушать, рассыпаться жгучей рябью от грудины до самых кончиков моих конечностей и разъедать мои внутренности. Покоряться этому первобытному, звериному импульсу было строжайше запрещено - и всё из-за того, что архаическая общественная структура, сконструированная поборниками ханжеской морали, задавливала своим авторитетом любые проявления искренности, особенно если они противоречили её опутывающим дух правилам. Наше бурлящее необузданным потоком вожделение колотилось о возведённый между нами невидимый барьер из лжи, робости и нелепого фарса, изнуряя наши души и обрекая нас на безумие. А горизонт тем временем неумолимо мчался по направлению ко мне, будто чтобы получше разглядеть эту до абсурдности скорбную вакханалию.


Я знала, что меня убьют, когда место, которое я воспринимала как обетованную землю, оборачивалось филиалом ада. Я долгие годы грезила этим, судя по привлекательной обложке, волшебным приютом для таких же, как я, где я рассчитывала продемонстрировать свои способности, найти друзей до гроба и посадить семена блестящего будущего. Однако реальность оказалась зла и гигантским трактором проехалась по моим оптимистичным чаяниям, никчёмным удобрением захоронив их в почву под моими ботинками. Вместо смышлёных, мотивированных и дружелюбных ровесников меня окружили такие же гадкие, безалаберные идиоты, от которых я нахлебалась ещё в детстве, вместо харизматичных, эрудированных и при этом эмпатичных наставников меня встретили закомплексованные ботаники, сгружавшие во всех доступных бедолаг свои обиды, жалобы и просто бессодержательное нытьё, а вместо справедливой похвалы я получала лишь безосновательные придирки, желчные комментарии и внезапную беспричинную неприязнь - в общем, нарисованная до заключительного штриха картина представляла собой полный антипод эскизу, который я начеркала в своих фантазиях. Новый раунд уничтожения моего утопического космоса покалечил меня намного сильнее, чем предыдущий, - не исключено, что из-за исступлённого упования и целого города воздушных замков, сооружённых лично мной и позорно рухнувших, как карточные домики. И вновь мне не с кем было пооткровенничать, и вновь мне досталось не на шутку надоевшее амплуа изгоя и прокажённой, несмотря на все старания вылезти вон из своего мясного костюма, чтобы доказать, что я находилась здесь по праву и не была самозванкой. Вот только неуёмное тщеславие и отчаянная решимость любым способом одолеть зацикленность на собственной ущербности мешали мне понять: самозванкой я, может, и не была, но вот прописанным на другой планете и не гармонировавшим с ландшафтом пришельцем - ещё как. Я не принадлежала этому географическому и социальному пласту, пусть и хотела заякориться в нём как на более благополучной ступени лестницы под названием "Земная жизнь". Таким, как я, здесь не покровительствовали, не расщедривались на шансы показать себя, не подносили роскошно сервированные на блюдечках с голубой каёмочкой возможности и предложения - я была просто временным неудобством, которое нужно было перетерпеть и без сожаления выкорчевать из биографии после того, как оно рассосётся. Горизонт же рассасываться вовсе не собирался; он раздувался, густел и укоренялся, и попытки его проигнорировать были абсолютно напрасны.


Я знала, что меня убьют, когда впервые лишалась того, кто был мне во всех отношениях родным. Льдистый, одевающий всё в мертвенный иней поцелуй лёг на лоб любящего меня и любимого мной существа, прекратив его агонию и наградив вечным покоем, а меня даже не было рядом в этот роковой, торжественный миг, и я не могла его поддержать, чтобы ему было не так страшно совершать финальный - на данном этапе - переход. И пусть все с умным видом миллион раз, как заевшие пластинки, твердят, что мы рождаемся одинокими и умираем одинокими, для меня это никогда не было утешением или аргументом: всё-таки умирать в пустой комнате и умирать в присутствии тех, кто дорог, - это совсем не одно и то же, даже если ты прекрасно осознаёшь, что те самые дорогие тебе люди исполнят лишь обязанности свидетелей, а не сопровождающих, и навсегда застынут в твоей угасающей памяти именно такими. Тем не менее и этого бывает достаточно для обретения умиротворяющей уверенности в том, что у тебя было своё племя и своя стая, независимо от того, насколько многочисленными они были, тебя берегли, тебя уважали, в тебе нуждались, твоё лицо были рады видеть, а твои слова - слышать; и это было до кома в горле взаимно, и это вас объединило. А ещё вас объединил зов колокола, который, как известно, звонит не по кому-то конкретно, а по всем сразу, напоминая о великом неизбежном, которое уравнивает нищих и королей, художников и нефтяных магнатов, негодяев и святых. И этот дребезжащий траурный звон наводнил саднящую полость, которую оставил во мне после себя тот ушедший из моей жизни - и из жизни вообще, - и с того самого мгновения обитал в ней по-хозяйски вольготно и прихотливо, то оглушительными децибелами добираясь аж до самых барабанных перепонок, то затухая до низкочастотного, угрюмого гула где-то между рёбрами и позвоночником. Он никогда не замолкал и отражался акустической волной от горизонта, предвкушающе потирающего руки и без стеснения штурмующего меня всем своим колоссальным массивом.


Я знала, что меня убьют, когда мой собственный мозг классифицировал меня как угрозу мне же самой и каждый вечер, когда тьма крупными, неаккуратными мазками марала пейзаж за окном, улучал момент, чтобы застать меня врасплох и подтолкнуть к этому же проклятому окну и трагически эффектному прыжку из него. Горизонт, который до этого иногда лишь осторожно звал к себе, теперь беспардонно соблазнял, как обольстительная сирена, нырнув в душные восточные благовония, ласкающие ноздри и туманящие разум. Моё естество влекло к этому чарующему аромату, оно жаждало проникнуть в него и раствориться в нём, перестать быть обособленным от него объектом, потому что разлука с ним причиняла неимоверное страдание, - и лишь на последних секундах что-то внутри било тревогу, обволакивавшую меня дрожью и приклеивавшую к кровати. Это "что-то" отрезвляло ужасающей догадкой по поводу того, какую непоправимую ошибку меня заставляли допустить, и яростно сражалось с утратившей всякую волю частью меня, одурманенной горизонтом и заманиваемой его сияющим всеобъемлющим совершенством в ловушку, из которой не выбираются. Мне же ничего не оставалось, кроме как со спазмом под ложечкой ждать, как нарочно, никогда не опаздывающих сумерек и наблюдать за тем, как эти соперники-недотёпы кромсают друг друга до изнеможения, даже не мечтая об адекватном сне. Выспаться я могла позже: что для меня было актуально, так это не поддаться порыву и не пересечь черту, проведённую между подлунным и надлунным мирами, роль которой играл подоконник. Восемнадцатый этаж помогал ему играть эту роль крайне убедительно и не позволял усомниться в самой пессимистичной кульминации, которая бы точно не миновала, если бы я не смогла совладать с той своей жалкой, заражённой лютой чумой составляющей. Горизонт грациозно танцевал, мерцал, изгибался в своих гипнотических па и лоснился всеми цветами спектра, то приближаясь, то отдаляясь, и в итоге замер на таком опасно маленьком расстоянии от меня, как никогда раньше.


Я знала, что меня убьют, когда моё тело начинало меня предавать. И какая к чёрту разница, что это предательство было на все сто процентов предсказуемым, да и вряд ли было предательством вовсе, учитывая, через что нам с ним пришлось пройти и что преодолеть, - я всё равно злилась на него за то, что оно посмело развенчать юношеский миф о всемогуществе и громогласно заявить, что мои ресурсы не безграничны, а сама я - конечна, как всё, что карусельно циркулирует в этом круге воплощений. Кожа была больше не в силах прятать следы усталости, накопившейся во мне до пикового уровня и теперь беспрепятственно просачивавшейся на её восковую поверхность, фиолетовые полумесяцы под нижними ресницами плавно перетекали в фазу первой четверти, нудная боль вялыми всплесками булькала то тут, то там, а сплошная перламутровая пелена куполом накрывала череп, вызывая головокружение и подвешивая меня в неприятной невесомости. Я больше не была лихой, пуленепробиваемой небожительницей с фляжкой оживляющего зелья за пазухой и неиссякаемым запасом маны - мой божественный потенциал был мной сильно переоценён, и истинные боги наказали меня за высокомерие и безрассудство, макнув меня в собственную человечность и потребовав признать мою смертность. Я слишком долго и упрямо держала веки сомкнутыми, поэтому мне одним рывком их разлепили и со всего маху грохнули горькую правду перед моими оголёнными зрачками - ни отвернуться, ни отвертеться. Увиденное не могло понравиться никому, тем более такой деятельной, неугомонной девушке, как я: я брыкалась, как дикая лошадь, я выла, я воспаряла до какого-то невообразимого градуса подросткового бунта, уже совершенно не свойственного индивиду моих лет, но всё же сдалась и осела - потому что поняла, что это бессмысленно и такое истерическое капризничанье из вредности только истощает мой и без того прилично исхудавший соматический кошелёк. Принятие моей печальной судьбы по степени болезненности было хуже четвертования, а горизонт стал для меня действительно чётким и настоящим: я обвела его кристально чистым взглядом, не замутнённым паникой или эротическим угаром, а он лишь улыбнулся мне в ответ, как давней знакомой, и перенёсся ещё ближе, чтобы впредь всегда располагаться в поле моего зрения.


Я знала, что меня убьют, когда корпоративная сфера зажимала меня в своих тисках. Куда бы я ни попадала, в какую бы компанию ни встраивалась новым фрагментом пазла, в какой бы индустрии ни искала себя, в одном со мной кабинете или отделе всегда возникала какая-нибудь мерзкая тварь, у которой будто в трудовом договоре стоял пункт о доведении моего пребывания в коллективе до кондиции ночного кошмара наяву, - естественно, за дополнительную плату. Я мучилась от пассивно-агрессивных ремарок, пренебрежения моим участием в общих проектах, перекладывания на меня чужих полномочий, гнусных пакостей и ехидных шпилек - и каждый такой эпизод был для меня, как первый. Ибо, когда ты только вступаешь в ряды рабочей силы, никто не говорит тебе, что в любой организации тебя будет подстерегать тошнотворно глупая курица-наседка, надменная самодурка с претензией на льготы и привилегии или просто глумливая маразматичная карга с запущенным синдромом вахтёра, которая до печёночных колик возненавидит тебя за молодость, обаяние, перспективность и многообещающие задатки и пропустит мимо своих близоруких ментальных глазок тот факт, что в фундамент этой ненависти замурована банальная зависть. А ещё никто никогда не скажет тебе, что в профессиональной среде ты перестаёшь быть человеком из нежной, уязвимой плоти, и сплющиваешься до математически выверенной функции, канцелярской последовательности чисел и набора параметров в таблице, - и, если хоть одна цифра не устроит того, кто дал тебе эту должность, он без лишних раздумий прикажет вышвырнуть тебя на улицу. И неважно, сколько недель, кружек пота и тонн нервных клеток ты возложил на алтарь этого периода своей карьеры - все твои дары беззастенчиво захапают себе во имя некоего общего блага и даже не почешутся тебя отблагодарить. Этот огромный монстр с тысячей щупалец запихнёт тебя в свою пасть, пережуёт с костями, как инфернальная чавкающая мельница, и выплюнет, вытянув из тебя твои живительные соки - таланты, вдохновение, усердие, любовь к своему ремеслу и желание сделать что-то полезное. И всё это тебе придётся испытать на собственной шкуре и протащить на своём горбу, как неподъёмный крест, который вомнёт тебя в асфальт как минимум по колено. И с каждым таким конфликтом горизонт бесшумно подползал ко мне, как коварный змей, а его эфирное полотно мрачнело на два-три оттенка.


Меня убивали методично и постепенно - люди, события, моя физическая оболочка и суровые законы самой природы. Они умерщвляли меня по кусочку, по атому, по миллиметру, шокирующе резко выдёргивая или паразитически медленно выпивая жизнь из моего организма, пока от него не остался иссушённый, скукожившийся, пергаментно тонкий кокон, вместо витальной влаги испускающий только песок и пыль. И легчайшего касания старчески затвердевшего ногтя той самой тёмной фигуры на горизонте, который вдруг впился своей знобяще ледяной, гладкой гранью мне в затылок, хватило, чтобы он раскрошился и обратился в кучу праха.


Я знала, что меня убьют. Просто не знала, что это займёт так много времени.