# Средняя

Аноним Рдест

Мне сказали, что если я отвечу на ваши вопросы, мое положение здесь изменится к лучшему. Нет, я не тешу себя напрасными надеждами, и вы меня вряд ли разочаруете. Конечно же, не в вашей власти убрать все эти решетки, или снять с меня все эти вериги, или хотя бы сесть поближе, чтобы нам не пришлось перекрикиваться. Но вы принесли мне подарок, прекрасный подарок, и я вам за это благодарна, пусть даже вы отдадите его не прежде, чем услышите мои ответы. Полагаю, подробности инцидента вас не интересуют. Я помню: вы были там, были вместе с остальными. Вместе - и все-таки не с ними. Это не вы прикончили Старшую, и за Младшим погнались тоже не вы. Вас занимало нечто иное. Я помню: вы собирали образцы, просвечивали кровавые лужи фонариком, вы помешали остальным меня добить, когда я осталась совсем одна.

Полагаю, вы хотите узнать предысторию. Что ж, я расскажу - в той мере, в какой знаю ее сама.

Наш Отец мертв - по-настоящему мертв. Нет, не так: уничтожен, ведь мертв он был давным-давно, и наше собственное существование тоже началось с мертворождения, если вы позволите мне столь смелую аналогию. Его смерть нас поработила, его уничтожение - освободило, но учиненная бойня, к сожалению, была прямым следствием обретенной свободы. И тем не менее я попробую вступиться за Старшую, которая теперь тоже бесповоротно мертва, с гарантией уничтожена и потому никогда не повторит своего чудовищного поступка. Я попробую объяснить. Или, быть может, выслушав мой рассказ, всё объясните мне вы?

Имена, говорите вы, начните с имен. Но никаких имен нет. Да, при мне были документы - с моим лицом, а значит, и с моим именем, скажете вы, однако это не так. Бумаги вторичны, бумаги лгут. Истина вот в чем: Отец не давал нам имен. Мы всегда были Старшей, Средней и Младшим, и никак иначе.

Любил ли он нас? Сложно сказать с уверенностью. Я думаю, что поначалу, задолго до моего появления, он очень любил Старшую. Более того: что вторым, а потом третьим ребенком он обзавелся лишь затем, чтобы привести ее в чувство. Поверьте мне, Старшая не была такой, какой вы видели ее в ту ночь. Скорее она была безучастной. Безжизненной - не только телом, но и духом. Покорной, что бы с ней ни делали - и что бы Отец ни заставлял ее делать собственноручно. Мы прожили бок о бок долгие годы, но я при всем желании не смогу вам поведать, каковы были ее привычки, или пристрастия, или антипатии. Она редко говорила, она редко покидала дом, даже свою комнату не покидала, если Отец ее не принуждал. Если Отец ее не принуждал, она неделями, месяцами лежала в постели - так неподвижно, что кровь собиралась под кожей трупными пятнами и глаза разжижались до белого гноя. Когда распад заходил чересчур далеко, Отец кормил ее насильно, и в такие минуты обстановка приобретала вид той самой бойни, свидетелем которой вы стали. Выбора у него не было, но каждая насильственная трапеза оставляла от Старшей все меньше и меньше. Вы ведь понимаете, не правда ли? Я готова поклясться, что Старшая не была такой изначально, что на первых порах она отчаянно жаждала свободы. Все дети жаждут свободы, к какой бы семье они ни принадлежали. Все дети стремятся к самостоятельности, это естественный порядок вещей, вот только в нашем существовании ничего естественного не было: мертворождение, как я уже говорила. Мы не растем и не меняемся, мы не взрослеем, пока у нас есть Отец, и никакой свободы нам не положено. Как мог поступить со Старшей Отец, чтобы в корне пресечь неповиновение? Только подавлять ее волю - вновь и вновь, без всякой пощады, с каждым разом усугубляя нажим. Сколько это продолжалось? Кому-то хватает пары ночей, кто-то держится годами. Но исправить потом ничего нельзя. Иногда во время принудительного кормления Старшая по небрежности ломала себе пальцы или глубоко надрывала углы рта. Кости срастались, раны заживали, но ее воли теперь не хватало даже на то, чтобы беречь собственное тело.

Мне жаль, что в конечном итоге я любила не Старшую, заботилась не о Старшей - она была лишь оболочкой, движимой Отцом. В сущности, она была Отцом, потому что больше не была никем, и эта мысль внушает мне отвращение не меньшее, чем подлинный инцест.

Как вам объяснить, что такое Отец? Это власть - полная, всеобъемлющая власть над детьми. Никто из нас не мог противиться его приказам. Его слова были законом - физическим законом, и я нисколько не преувеличиваю, лишь констатирую факт. Если бы он велел мне броситься с колокольни, я бы подчинилась без колебаний, даром что безумно боюсь высоты. Если бы ему надоела извечная болтовня Младшего, тот стал бы навеки немым. Отец никогда не грозил нам страшными карами, он вообще нас пальцем не трогал - потому что самые наши тела и без того были в его власти. Души - нет, но тела...

Вам не понять, ведь вы мужчина, хотя, думаю, Младший сумел бы неплохо просветить вас на этот счет. Когда Отец что-то запрещал, например прикасаться к его вещам, мне было легче - я просто пребывала, подобно Старшей, в апатии, не испытывая ни недозволенных желаний, ни преступных побуждений. Я не чувствовала себя вполне собой, я не вполне собой владела, но и от Отца во мне было не слишком много - или, во всяком случае, так мне казалось. На что это похоже? На частичный паралич, я думаю. Тело вам не повинуется, но оно против вас не восстает. Вы с ним заодно, вы единое, пусть и не совсем целое, между вами нет никого третьего. Однако если Отец принуждал не к бездействию, а к действию...

Вы мне сочувствуете? Не стоит. В конце концов со мной и Младшим Отец, наученный горьким опытом, обходился довольно бережно. Определенная свобода у нас была - мы поодиночке выходили в свет, чему нимало не мешало его отсутствие, мы без помех добывали себе пищу. Впрочем, в любой момент Отец мог призвать нас обратно - и призывал, в последние годы все чаще и чаще, почти каждую ночь, не успевали мы ступить за порог. Быть может, он опасался, что мы без его ведома обзаведемся друзьями, которые помогут нам бежать. Если так, то его опасения были беспочвенны. О побеге мы не помышляли.

Вы спрашиваете, были ли у Отца другие дети. Этого я не знаю - ведь я даже не знаю, сколько лет он прожил - ни на свете, ни на свету. Однако с воспроизводством Отец справлялся превосходно, и это наводит на мысль, что Старшая не была его первенцем. Однако тут я осведомлена мало, и никакого иного примера у меня перед глазами нет. Вы утверждаете, что наш Отец не единственный в своем роде, что мы, его дети, тоже не единственные, и я склонна вам поверить: если форму можно воспроизвести, она не уникальна. Но как бы то ни было, свести знакомство с себе подобными Отец не стремился. Не избегал, пожалуй, хотя здесь я ступаю на зыбкую почву предположений, поскольку мы часто снимались с места и нигде не останавливались подолгу. Ничего удивительного: наш образ жизни не располагал к оседлости. Рано или поздно все повторялось: слухи, подозрения, планы мести. Люди очень наблюдательны, тем более когда речь идет об их безопасности. Мы переезжали снова и снова - без особой системы, но не ограничивая себя конкретными территориями, и ни разу не встретили сородичей.

Да, другие дети. Если вас устроит мое мнение, то я считаю, что они в любом случае мертвы. Прошу прощения - уничтожены. Кем? Боюсь, выбор невелик. Или они погибли по собственной неосторожности, или с ними расправился Отец. Порой это единственный выход: помните, я говорила, что подавить чужую волю не так-то просто? Кто-то сдается через неделю, кто-то держится год за годом. Одних не слишком смущает еженощное насилие, другие бесповоротно теряют себя. Однако некоторых можно лишь убить, но не поработить. К сожалению, мы трое к этим счастливцам не относились. Мы были самыми обычными, и мы не надеялись сбежать.

Наш Отец мертв, наш Отец уничтожен - не знаю, кто даровал ему смерть, но уничтожили его мы. Он не учил нас ничему, кроме начатков выживания, но я сомневаюсь, что кто бы то ни было на его месте стал посвящать детей в собственную уязвимость. Мы разгадали эту загадку без его подсказок. Есть два надежных способа, которые вряд ли составляют для вас тайну, поскольку ваши соратники прибегли к обоим: отделить голову от тела или сжечь дотла. Мы сделали ставку на второй, и эффект превзошел любые наши ожидания. Можно было подумать, что у Отца в жилах текла не кровь, а нефть. Вы говорите, я попала в точку и мое сравнение - больше, чем сравнение? Если так, то не рискну даже предположить, в каком возрасте он превратился в пепел - и мыслимо ли допустить подобное. Как мы посмели? Что ж, Отец запрещал нам многое - брать его книги, читать его переписку, уходить без предупреждения и возвращаться с опозданием, говорить друг с другом наедине - но он никогда не запрещал нам напрямую покушаться на его жизнь, вернее - на его смерть.

Быть может, он хотел этого. Хотел нас освободить. Если он действительно любил Старшую, то вполне мог надеяться, что свобода исцелит ее, вернет ей желание - нет, не жить, но действовать. Увы, надежды Отца не оправдались. Связь порвалась, как только его охватило пламя, но отдача была так сильна, что мы с Младшим лишь чудом устояли перед внезапным соблазном. Со Старшей чуда не произошло.

Вы правы: когда связь рвется, мы обретаем свободу воли. Наши помыслы чисты от Отца, в нас его больше нет... но и нас самих в нас нет тоже. Мы все равно уже не мы. Мы чудовища ему под стать, и эта свобода - свобода чудовищ. Мы владеем собой, но себе не принадлежим - по крайней мере в первые минуты. Поверите ли вы мне, если я скажу, что мы пытались остановить Старшую, а не присоединиться к ней? Сколько драгоценных мгновений ушло у нас на внутреннюю борьбу? Недопустимо много, ведь мы ее упустили. Вы оказались быстрее. Я слышала, что у Старшей, когда ее схватили, были надломлены пальцы и грубо разорван рот. Вы здесь ни при чем, я знаю. Смерть Отца не спасла Старшую, вот и все: власть перешла к чудовищу, которое породил в ней Отец. Рабство сменило рабство. Нам с Младшим повезло чуть больше - или не повезло, потому что со временем вы, разумеется, избавитесь от меня, как избавили мир от него, и ни под каким предлогом не отпустите меня с миром.

Последний вопрос? Хорошо, я отвечу, хотя, признаться, он ставит меня в тупик. Создать из детей послушную армию, повести детей в новый, гораздо более успешный, чем когда-то, крестовый поход? Если у Отца были подобные планы, он не слишком-то спешил с их воплощением. Нас было трое - нас очень долго было трое, но даже Младший был по большому счету нежеланным ребенком. Не исключаю, что трое - это предел. Единый в трех лицах - скорее бог, нежели мертвец, и меня по-прежнему терзает навязчивое ощущение, что мое собственное лицо принадлежит мне не полностью. Что же тогда говорить о сотне или о тысяче лиц? Впрочем, если вы захотите проверить мою догадку на практике, я нисколько не удивлюсь и, пожалуй, не стану протестовать. Однако предупреждаю: я не повторю ошибок Отца, я постараюсь быть доброй Матерью своим отпрыскам. А теперь, прошу вас, передайте мне наконец мою награду. Поставьте на пол, да, вот там, я заберу ваш подарок, как только вы уйдете. Ну что вы, я подожду, терпения мне не занимать. И потом, кровь есть кровь: не беда, если она чуточку свернется.