# Снова Париж

Аноним Сысоев

События и встречи сменяют друг друга как в калейдоскопе - и вот Алик снова летит в Париж. Его сопровождает сильфида Анастасия. Сбудется ли предсказание Златы Лилиной?

Снова Париж


## Глава 2 Части второй "Повести без названия"


В сообщении значилось, что первого мая в гавань с дружественным визитом на две недели войдет какой-то французский эсминец, что на его борту будут в числе прочей команды трое вербовщиков Легиона и что при желании и возможности я смогу там продолжить контрольные тесты, если соблаговолю заранее появиться в консульстве и получить там особый пропуск, якобы как представитель прессы. "Везде махинации, - раздражённо подумал я. - Вот если бы этот текст показать комитетчикам - что стало бы с "дружественным визитом" эсминца?"

Репортаж с французского военного судна - это был настоящий журналистский успех. Но я решил не звонить Светлане пока у меня на руках не окажется пропуск.


Автору часто снится как будто бы он слегка левитирует - без фанатизма, конечно, а не как птицы или, к примеру, козявки: какие-то мухи и мотыльки.

Мухи вообще, по моему мнению, настоящие пассионарии безгласной природы, наравне разве что с лососем, плывущим тысячи миль по океану, чтобы сдохнуть затем на нересте в какой-то малозначительной безымянной камчатской речушке. Ни семейных альбомов, ни мемуаров у них нет и в помине, а жажда жизни всё же имеется, да еще и какая.

То же и мухи. Эти даже без всякого нереста носятся у тебя под носом или же просто туда и сюда по комнате, чешут самозабвенно свои хрупкие лапки, обгаживают зеркала, жрут очевидную дрянь - а потом, через несколько дней, просто гибнут без славы и почестей, прометавшись неделю по воздуху непонятно зачем... А уж их битьё головой о стекло - это, по-моему, вообще предел проявления законов эволюции.

...Но оставим животных.

Обычно автор идет по какой-то дорожке внутри приятного сквера, а затем вдруг немного наклоняется вперёд, делает еле заметное движение мышцами ног и крестца - и "воспаряет", как это говорится, то есть повисает невысоко над землёй, как это делал Коровьев на Патриарших прудах у Воланда.

Высота полёта у автора ограничена: он редко и только с трудом добирается до уровня проводов на столбах, то есть примерно до третьего этажа знаний, и там сразу начинает беспокоиться, что его может ударить током.

Свойство это не кажется ему во снах какой-то диковиной, оно давно стало привычным и органичным. Иногда автор прогуливается по парку в компании, и если кто-то из собеседников его раздражает, он предлагает внезапно: "А может быть полетаем?" и тут же приподнимается невысоко над землёй. Лица у присутствующих вытягиваются, но автор улыбается окружающим приятной мягкой улыбкой и вскоре снова опускается на землю. Все продолжают любезно беседовать.

Сонник Ванги толкует свободный полет над землей как повышенную ответственность за судьбы близких людей. Сонники Нострадамуса, Миллера, Фрейда и Цветкова в один голос сообщают о духовном росте, успехах в карьере, о лидерстве - и только исламский сонник указывает на появление новой жены. Самому же автору кажется, что у него непорядок с позвоночными дисками и именно их нейронные сигнальчики наводят в мозгу фантастические видения.


В постели Анастасия показала себя так же непосредственно, таким же подростком, каким была и на улице вместе со стайкой сильфид: ей всё было так интересно, что временами она забывала о простых движениях, характерных для плотской любви, и принималась болтать, хохотать, щипаться и щекотаться.

- А почему он багровый, ты знаешь? - прощебетала она, когда мы уже немного вспотели.

- Кто? - удивился я.

- Ну, внук... Помнишь, я тебе говорила?

- Заснул, может быть, на пляже, - пришло мне в голову, - ну и обгорел на солнце.

- Аа-а... А почему у него маленький цветочек? - продолжала она. - Мне просто не у кого спросить: мама посменно скользящим графиком в лаборатории на пивзаводе, а папа шофёром в таксопарке, им всё это вообще не интересно. Как и нашим девочкам. Не Кузю же спрашивать...

- Ты, наверное, просто читала с конца, - предположил я.

- Да, - подтвердила она. - Я всегда так читаю.

- Там в конце у Аксакова сказка, и она называется "Аленький цветочек". А вся эта книжка - про детство Багрова-внука, через чёрточку. Багров - это его фамилия, этого мальчика-персонажа.

- Ну вот теперь мне всё ясно, - со светлой улыбкой произнесла она, одной рукой почёсывая себе плечо, а другой нос. - Нас заставляют читать всё это старьё, чтобы вживаться в образ.


- А можно я быстренько сделаю об тебя секс? - осторожно улыбаясь, спросила она, возвратившись утром в одной маечке из уборной. - Еще ведь не очень поздно, мы не опаздываем? - Она мельком взглянула в окно на косое рассветное солнышко. - Это правда быстро, ты даже ничего не почувствуешь. - И она ужом ввернулась ко мне под одеяло.

"Отличная будет тебе супруга, - прокомментировал ситуацию внутренний голос. - Вы хотя бы предохраняетесь?"


- Ну и пожалуйста, - процедила Людмила, когда мы случайно оказались рядом у кофеварки, а всё прочее население канала как раз горячо обсуждало что-то в помещении для записи.

- Что "пожалуйста"? - изобразил я удивление.

- А то! Я что, не заметила, думаешь, как вы отстали от нас вместе с этой Анастасией - или как ее там?

- И ничего мы не отстали, - попытался я отшутиться.

- И не думай, что с тобой было прямо уж так интересно, - продолжала она. - Света вообще говорит что ты бесперспективный, понял?

- Всё в деснице Господней, - повторил я свою поговорку, вспомнив про эсминец и левитацию.


Приближались майские.

Пропуск на судно давно лежал у меня в кармане, сильфиды вовсю репетировали в нанятом нами зале - надо было снова брать отпуск хотя бы на две недели, чтобы без помех пройти тесты на эсминце.

- Десять дней максимум... - строго проговорила Света, связавшись насчет моего заявления с нашим невидимым шефом. - И приготовься - с середины мая у нас начинается хозрасчет. Вот, познакомься: это Лиза Фавнова, экономист и бухгалтер из отдела культуры. Она за всем у нас тут будет следить.

Из дальнего угла кабинета мне непринуждённо, но и без особого интереса кивнула шатеночка лет к тридцати с уложенными по бокам головы волосами - ее я в полумраке Светкиной комнаты просто не заметил.

"Вполне в твоём вкусе, - тут же сообщил мой двойник. - Загадочная".

"И ничего загадочного..." - неслышно проворчал я в ответ.

- А что это за хозрасчет? - уточнил я скорее из вежливости.

- Это когда гонорары рассчитываются от продаж номера и от числа включений в эфире, - грубо ответила Света.

- Ну... - протянул я. - И в номере, и в эфире несколько материалов сразу идут блоком... Как же определить, чей именно материал дал продажи и рейтинг?

- Не беспокойтесь, - тихо, но отчётливо заверила меня экономист Лиза. - Всё это мы со временем посчитаем. Метод Эбра... слышали про такой?

- И Кадэбра, - добавила Светка и кивком указала мне на дверь.


"Эбра...кадэбра..." - завертелось у меня в голове, когда я снова уселся за свой стол и углубился в бумаги. "Да это абракадабра! - тут же пришло само собой озарение. - Просто в английском произношении. Они издеваются надо мной, сучки..."

Мне лично французский, в котором я еще новичок, гораздо приятнее английского, даже при всех лишних галльских письменных буквах. Ну и что же, что "Хеннеси" читается по-французски просто "анси"? Зато он вкусненький и отлично идет на деловые подарки партнёрам.

Про неприятность употребления английского, кстати, отзывался еще Гончаров, хронист фрегата "Паллада", которого царь направил в Восточную Азию осмотреться. Англичане тогда царили там как какая-нибудь саранча и задавали тон везде - где надо и где не надо. "...Всюду этот образ английского купца носится над стихиями, над трудом человека, торжествует над природой! - вот как выражается про британцев литератор в своей хронике. И добавляет: - Сволочь эти aceи!" Так называли англичан тогдашние матросы от употребляемого беспрестанно в английской речи "I say" - "Я говорю, послушай". "Я разрезал плод, - продолжает Иван Александрович, - под красною мякотью скрывалась белая, кисло-сладкая сердцевина, состоящая из нескольких отделений с крупным зерном в каждом из них. Прохладительно, свежо, тонко и сладко, с легкой кислотой. Это мангустан, а по английскому произношению "мангустэн". Англичане не могут не исковеркать слова". Так что "тайтэник" вместо титаника или же Светкина и Лизина "эбрэкадэбрэ" - это всё в тренде с древних всремён, деваться от этого некуда, можно лишь замкнуться в себе и презирать внутренне британское глумление над звуками.


Елизавету, как вскоре выяснилось, прислали к нам из отдела культуры не столько в связи с нашими скорбными выручками от радио и журнала, сколько из-за Кузиного спектакля, который в мэрии был на особом контроле. До этого Лиза служила бухгалтером в театре у Додина и, видимо, хорошо там продвинулась - во всяком случае Хромов уверял, что видел ее даже на сцене, в спектакле "Скамейка" - правда, в какой-то бессловной роли статистки.

У Фавновой была немного искривлена шея, но это нисколько не уменьшало подвижности ее поясничной области, как мы довольно скоро выяснили в ходе совместных экспериментов. Как дошло до это этого дело... - но к плотскому я еще собираюсь вернуться немного ниже.

Вообще Фавновы и Феноменовы - птицы как бы одного помёта, это я сообразил сразу. Маша Феноменова имела у нас полставки музредактора, служа на самом деле полный день в Капелле, кажется тоже музредактором. А кем еще прикажешь служить молодой привлекательной женщине, окончившей в консерватории дирижёрское отделение?

Машин абсолютный слух поражал воображение: иногда, к несчастью довольно редко, она появлялась у нас на канале, и если в этот момент по радио вдруг звучала какая-нибудь пустяковая песенка, которую мне самому охота было потом сыграть, я всегда просил жалобным голосом: "Маша, пожалуйста..."

Маша подхватывала со стола какую-нибудь страничку, ручку - и вот уже в руках у меня оказывалась гармония песенки, записанная изящной цифровкой, причем с такими, как говорится, субдоминантами, которые не придут в голову подворотенному гитаристу, любимцу гопоты, даже если он сперва хорошенько побьётся ею о замызганную кирпичную стенку.

Маша вообще была вся сплошная гармония - это я выяснил для себя давно и окончательно. Конечно, встречаются порой интересные девушки и без диплома консерватории, но с дипломом гармония как-то надёжнее, и проявляется она буквально во всём, даже в чистке картошки, если внезапно доходит дело и до этого. Так вот: гармония в Лизе почти сравнивалась с Машиной гармонией, несмотря на диплом Финэка - тоже, в общем-то, престижного и вожделеемого многими питерского вуза.


Утверждают, что все необычные фамилии - цветочные, рыбные, греко-мифические и прочие - указывают на то, что в прошлом ребенка подкинули или же крестили из иной веры и поп давал такому крещёнышу фамилию по своему разумению и фантазии. Фавны - сугубо мифические существа; как еще объяснить Лизину фамилию, если не поповским произволом? Естественным путём - из названий деревень или речек - она никак не могла возникнуть.


Всю внешнюю сторону правого бедра Лизы покрывали шрамы - следы довольно глубоких порезов: и давних, и сравнительно свежих.

- Это чего? - спросил я однажды, когда мы, потные и липкие, отдыхали от наших спортивных занятий.

- Режу себя, когда депрессняк реально зашкаливает и не на что больше отвлечься, - спокойно пояснила она.

- Можешь приезжать ко мне, - предложил я. - Будет тебе альтернатива.

- Ловлю на слове, - улыбнулась Елизавета, и мы опять подкатились друг к другу поближе.

- Тебя вероятно уволят, - продолжила она, прижимаясь. - Хромов считает, что как техперсонал ты не нужен. А Света, наоборот, хвалит тебя как репортёра.

- Боже, как страшно жить, - с глумливой ухмылочкой процедил я, и мы вернулись к нашим "простым движениям", как назвали однажды в песенке это занятие девушки Тату, кажется Юля и Катя - или же Лена, но опять-таки Катина.


Следующие две недели, то есть мой якобы отпуск, прошли ураганом, не оставляя свободными ни одной минуты.

Эсминец - не такой уж большой пароход, но всё же на нем размещается около трёхсот человек команды, так что местечко для продолжения тестов для меня и легионских вербовщиков на корабле конечно нашлось. Были и еще претенденты на договор с Легионом, но нас строго разводили в стороны, чтобы мы не смогли узнать и запомнить друг друга: анонимность у легионеров если не норма, то вполне массовое явление. "Познакомитесь в бою, - проворчал в ответ на мой вопрос один из вербовщиков. - Когда подпишете контракт".

Все трое наших кураторов сносно говорили по-русски, да и среди команды, с которой я вовсю завязывал контакты в связи со своим репортажем, то и дело попадались понимавшие русский - к "дружественному визиту" моряки-французы серьёзно подготовились.

К началу второй недели материал по эсминцу был практически собран, а все возможные на борту военного судна тесты сданы - к некоторому моему недоумению.

- Годичный срок активации вам никто не изменял, - сообщил мне главный вербовщик. - Результаты у вас хорошие, но решения принимаются, конечно, не здесь, на борту, а в Обани или в Париже, в Фонтэне-су-Буа - туда вам и надлежит явиться.

Мы распрощались, и я поехал домой переваривать случившееся и обрабатывать собранный о моряках материал. А вечером без предупреждения отправился к Светке и позвонил ей уже прямо в домофон.

- Заходи уж, раз явился не запылился, - ответил динамик у двери в подъезд.

Я поднялся в лифте на Светкин этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта, хозяйка чем-то бренчала на кухне.

- Садись на диван в гостиной, - послышался ее голос. - Я сейчас.

На журнальном столике лежала раскрытая книга. "В.Н. Пипуныров, - прочел я, взглянув на обложку. - История часов с древнейших времен до наших дней". "Вот она всё-таки непростая, эта ваша шефиня", - недовольно хмыкнул внутренний голос.

- Чего надо? - грубо спросила Света, появляясь в проёме двери.

- Хочу уяснить себе перспективы... - туманно ответил я.

- Перспективы херовые, - честно созналась моя бывшая пассия. - Нас реорганизуют, эфира будет всё меньше. - Она грустно улыбнулась. - Но это тебя не очень касается, даже наоборот: печатного материала потребуется больше, а ты неплохой репортёр, как я тебе уже не раз говорила. Хоть и без журналистского образования.

- Мерси, - сделал я двусмысленную гримасу. - Тогда, может, попробуем еще раз?

- Что попробуем? - не поняла она.

- Ну... Париж и всё прочее, - радушно заулыбался я.

- Ты что, срубил где-то денег на стороне? - недоверчиво воззрилась на меня Светлана.

- Не в деньгах счастье, - без запинки ответил я.

- А в чём, котик? - презрительно скривила она губы.

- Ну... - слегка растерялся я. - Может быть, в благочинии? Помнишь, как у Некрасова, в "Кому на Руси жить хорошо"? Кстати, если осовременить - то это готовый цикл передач: хочешь по радио, а хочешь печатно.

Света открыла рот.

- А еще у меня есть репортаж с французского эсминца, понятно?

- Блять... - прошептала она. - Да ты реально классный работник. Я в тебе не ошиблась.

- Ну, то-то же, - довольно ухмыльнулся я. - Так как? Попробуем? Раз уж я всё равно здесь.

Дальше писать становится неудобно, и так этот текст перегружен деталями плотского настолько, что читатель может себе что-то подумать. Говорят, кстати, что общая тревожность бытия, перемены в социуме и всякая бытовая неразбериха именно и способствуют возрастанию либидо - так, дескать, природа защищает нас от банального вымирания.


- Не дождались даже поздней осени, как планировалось, - шутливо проговорила Света, когда мы, закончив с плотским и ополоснувшись затем под душем, снова сошлись в ее кухне. - Но теперь ты всё же иди. Не надо форсировать. Это ни для чего не полезно.

- Как скажете, королева, - бодро ответил я и отправился в прихожую собираться.

- Репортаж по эсминцу мне послезавтра на стол, - попрощалась она со мной в прихожей и даже чмокнула меня в щёку.

"Ну и зачем тебе Легион?" - хмыкнул внутренний голос, когда я нажал на кнопку вызова лифта.


...Незаметно пролетели май, прохладный не по сезону июнь, и наконец наступило лето - по-питерски душное и влажное. Вечерами на неделе я ездил с Лизой на залив или же попросту к Петропавловке, и мы грелись там на вечернем солнышке, а в выходные с середины субботы встречался с Анастасией на Финляндском, и мы уезжали до понедельника к моим родственникам, на дачу, где были по большей части предоставлены сами себе - владельцы настолько боготворили балет, что стеснялись лишний раз заговорить с Настей, так что порою за них даже бывало неловко. Официально я на все выходные уезжал в Тихвин к бабке - якобы последствия разлива воды из-за плотины на речке всё еще требовали моего регулярного там присутствия.


Прошли генеральная репетиция и премьера на эрмитажной сцене. Кузя справился с постановкой спектакля в рекордные сроки: видно, они его давно уже репетировали.

Нас с Людочкой на премьеру конечно не пригласили: зал в дворцовом театрике вмещает всего двести с небольшим зрителей, а в Питере слишком много престижной публики, чтобы вспоминать о каких-то там кнехтах, всего лишь нашедших для труппы зал для репетиций, требовавшийся буквально на пару месяцев.

- Не расстраивайся, котик, - проговорила Света, вызвав меня по селектору к себе в кабинет. - Меня тоже не пригласили, если тебя это как-то утешит. Да и не слышала никогда, чтобы ты интересовался балетом... - ну, помимо Анастасии.

- Я и Анастасией-то не очень интересуюсь, - подыграл ей я. - Там нечем интересоваться...

"А ты предатель... - тут же влез внутренний голос. - Тебе в Легионе за это достанется".


В конце июня неожиданно уволился Хромов, скоропостижно и без объяснения причин. На эфир, которого стало совсем немного, взяли на полставки приятную девушку, и вскоре всё на канале снова потекло по-прежнему.

Хромова я вскоре встретил на Невском, на переходе у Гостиного двора.

- Какие люди!!! - заорал он.

- Люди всё те же, - в тон ответил я. - А вот ты раздобрел и заматерел.

- Тружусь теперь в ритуальных услугах, - пояснил он. - Ценят за строгий вид и проникновенный голос.

- Отправляешь трудящихся в последний путь? - хмыкнул я, поражаясь непредсказуемости человеческой судьбы.

- И не только, дружок, - заулыбался Хромов. - Утешаю их близких... отличные встречаются тётки.

- Да ну! - удивился я.

- Для таких у меня всегда в кармане пакетик с разовыми соплевиками. Салфетки пахнут ландышем или фиалкой, а внутрь вложена моя визитная карточка.

- И что? - всё еще не понимал я.

- Вот тебе и "что"! - осклабился он. - Недели не проходит, чтобы какая-нибудь не перезвонила - то типа забыла зонтик, нельзя ли поискать, то требуется совет по жизни и не к кому обратиться...

- И что ты? - заулыбался я хромовской неутомимости.

- Да полно у нас зонтиков оставляют. Всегда находим несчастной что-нибудь подходящее - по ее вкусу.

- Даже не сомневаюсь... - закивал я. - А что же Катя?

- Давай, чувачок, про это сейчас не будем, - тут же посуровел он. Затем зажёгся зелёный, Хромов рванулся на переход, а я отправился дальше, в Капеллу - в наплечной сумке у меня лежало кое-что вкусненькое для дирижёрки и музредактора Маши.


- А меня сократили... - вдруг прохныкала мне в трубку Анастасия, когда я, закончив на канале утренние делишки, как раз собирался на обед. - Представь: спектакль так попёр, что в него теперь просятся артистки из первых составов. Отказать им Кузя не может, и нас всех постепенно выдавливают...

- Ты где сейчас? - уточнил я. - У меня как раз обед.

- Ой, это было бы здорово! - оживилась она. - Может, ты что-то придумаешь. А то я вся буквально в соплях...

Мы договорились встретиться в "Катькином садике", и я бодрым шагом отправился туда, подхватив с лотка по пути пару хот-догов, которые тогда только начали появляться и как вновь вводимый на рынок продукт стоили копейки. "А сдачу-то, мужчина!" - прокричала мне вслед продавщица. В ответ я только махнул рукой.


Меня можно спросить, откуда у меня денежки - это при моей-то зарплате звукооператора на малозаметном радиоканале и вовсе не частых гонорарах за репортажи.

Отвечу: время от времени я продаю золотые монеты.

Бабка в Тихвине у меня действительно существует, пусть и слегка двоюродная, и дому ее не менее сотни лет, а то наверно и больше.

Дом завещала ей в шестидесятых какая-то дальняя родственница, бабка была тогда крепкой, весёлой тёткой кровь с молоком - в общем, поэтому, когда я нашёл у нее в погребе этот полупрогнивший сундучок с царскими червонцами, я ничего не сказал ей: завещание родственницы касалось строения, а не запрятанных в нём кладов - текст я сам видел и тщательно прочитал, чтобы успокоить свою совесть.

Не следует думать, что высокая цена николаевского червонца это такое уж большое его достоинство, как раз наоборот. От каждой сделки с такой монеткой пахнет реальной опасностью, даже кровью, поэтому начал я тогда весьма осторожно: просто сообщил Песьеловскому, что нашёл под скамейкой в парке монетку и предложил поискать на нее покупателя.

Феликс уже тогда крутился где только можно, и сделка состоялась довольно быстро, хотя и пришлось нанять двух быков для охраны и заплатить им из вырученных денег. В общем, если кто-то в связи с полётами в Париж или еще там куда-то подумал, что у меня подпольная нарколаборатория или вообще что-нибудь криминальное - то это не так.

Про монетку я, кстати, наврал тогда, что нашёл ее именно в Катькином садике, к которому сейчас приближался со своими хот-догами.


Мне показалось уже, что я различаю среди пешеходов у входа в сквер стройную фигурку Анастасии, когда у меня на поясе запиликал пейджер.

"Это Легион", - уныло подумал я - и оказался прав.

- Садись, питайся, - предложил я ей, когда мы нашли в сквере пустую скамейку.

- А поцеловать? - заулыбалась сильфида. Глаза у нее были заплаканы.

- Ешь пока что вражескую сосиску, - продолжал я. - А я посмотрю сообщение. Это важно.

- У тебя всегда всё на пейджере важно, - заныла она, откусывая приличный кусок. - А Настюша - неважно...

- Ешь, не мешай, - нахмурился я.

"Приказом Командования Легиона сокращена продолжительность отсрочек по не заключенным договорам добровольцев". Дальше стоял номер приказа и дата его выхода. "В Вашем случае крайний срок явки для подписания контракта 15-е августа сего года".

- Блять... - пробормотал я. И продолжил, повернувшись к жующей Насте: - Ты говоришь по-французски?

- Естественно! - зачавкала она. - Единственное, что я еще умею помимо этих прыжков по сцене.

- А не хочешь метнуться со мной на на пару недель в Париж? - предложил я, откусывая от своей сосиски.

Ресницы ее распахнулись.

- А разве такое можно? - Она реально растерялась от моего предложения.

- Можно, - респектабельно подтвердил я. - Шенгенская виза, надеюсь, у тебя тоже имеется?

- Ну да, - закивала она. - Нам всем открывают на случай какой-то подмены с гастролями заграницей.

- Это деловая поездка, - продолжал важничать я. - И будет логично, если не только я буду работать, но и ты обойдёшь там все известные труппы и попытаешься трудоустроиться.

- А жить мы будем на что? - вдруг погрустнела она. - И где?

- Не бойся, - улыбнулся я. - Я тебя пригласил, я тебя и кормлю. Ты в общем-то классная, если я тебе еще про это не говорил.

- Не говорил... - эхом подтвердила она.

- Есть у кого спросить про парижские труппы?

Она радостно закивала головой.

- Есть. У нас одна девочка как раз недавно оттуда вернулась, пять лет там скакала по разным площадкам.

- А чего вернулась? - забеспокоился я.

- Семейное что-то, не знаю, - легко отмахнулась Настя. - Недвижимость или деньги.

- А может быть из-за пенсии, - предположил я. - У вас же рано выходят на пенсию, а для этого нужен стаж - и не парижский, а здешний.

- Тоже возможно, - согласилась моя очаровательная спутница.

Обед подходил к концу, мы успели еще заскочить на Невском в кафешку, чтобы запить хот-доги, а затем, расцеловавшись на зависть спешащим мимо прохожим, помчались каждый по своим делам.


Монет у меня в тайнике оставалось еще немало - о деньгах беспокоиться было нечего. В остальном, однако, положение представлялось совершенно не радужным: я не хотел вступать в Легион и в то же время опасался упустить этот шанс, я понимал, что без постоянной работу скоро начну вызывать подозрения, и понимал, что навечно монет из погреба мне не хватит. Надо было на что-то решаться. "Может быть, рассказать всё Хромову?" - подумал я, озираясь.

- Только не Хромову! - прозвенел в ответ приятный женский голос, и передо мной из обтекающей нас по Невскому публики во всей своей революционной стати образовалась Злата Евновна Лилина, она же Бернштейн, Радомысльская и Зиновьева.

- Только не Хромову, - повторила она. - Уже поверьте моему опыту бывалой подпольщицы.

- Не подействовало попово заклятье? - поддержал я наш внезапно возникший разговор.

- Я убеждённая атеистка, - хмыкнула Зиновьева. - Мне поповское пенье до одного места.

На вид ей было чуть больше тридцати пяти, меньше чем Светке. Платьице сарафанчиком с пёстрыми крупными цветами и с узкими лямками, из-под которых выглядывали вторые лямочки, поуже и полузаметного телесного цвета, стройные икры, округлые и аппетитные коленки, летящая на ветру прическа - на революционерку оборачивались прохожие, и это было приятно.

- А вы неплохо у нас адаптировались, - наконец выдавил из себя я, всё еще не в состоянии взять правильный тон.

- И с Легионом вы напрасно так паритесь, - не слушая, продолжила Лилина. - В день подписания контракта вас собьёт машина и вам будет не стыдно отказаться наконец от этих ваших мальчишеских планов. - Она уверенно кивала головой в такт собственным словам. - Смело поезжайте в Париж. И берегите Настеньку, она чистая, хорошая девочка. Хотя и простолюдинка, конечно.

- Как вас можно найти, Злата Ионовна? - проговорил я, весь как-то внутренне подбираясь.

- Я вас сама найду, когда это будет нужно, - ответила революционерка. - У меня на вас еще большие планы.

- А куда вы сейчас? - вдруг неделикатно сорвалось у меня.

- В гороно, конечно, куда же еще? - Она улыбнулась, сделала мне прощальный салют ладошкой - и вскоре растворилась в толпе спешащих по Невскому петербуржцев.

- Большие планы... - хмуро передразнил я ее вполголоса. - Это, что ли, как у мифической Зинаиды на поэта Чердынцева? Тогда я, наверно, не против...

Обед давно кончился. Я опаздывал в студию.


Дверь в кабинет Светланы стояла открытой, а сама она просматривала какие-то листики, разложенные перед ней на столе, и бормотала: "Непотопляндия... Спел голубельную... Голень - голенище, кисть - кистище...".

- Ты что? - озабоченно спросил я.

- А ты что? - тут же подняла она на меня начальственный взгляд. - Опаздываешь с обеда чуть не на полчаса... Решил уволиться?

- Да, - просто ответил я.

- Скатертью дорога, - грубо ответила Света. - Я была о тебе лучшего мнения.

- В чём же лучшего, королева? - покрутил я головой. - Считала, что я вечно буду сидеть здесь на незначительной должности за копейки, состарюсь, а потом выйду на пенсию? Да с чего бы?!

- Извини, - тут же поправилась она. - Просто без тебя мне станет реально тяжелее работать. Девки пока еще совершенно не самостоятельны.

- Понимаю... - кивнул я.

- И куда же ты собираешься? - поинтересовалась Светлана.

- В Париж ненадолго, - ответил я. - Есть там одно дельце...

- Я могу чем-то помочь? - На лице ее появилось странно-серьёзное выражение.

- Конечно, - тут же подхватил я эту идею. - Командировка мне, понятно, не светит - но было мило иметь какое-то приглашение из Франции. От культурного фонда или что-нибудь в этом роде.

- Возможно, удастся сделать даже командировку, - задумчиво проговорила она. - Но не от нас, а от управления культуры.

- Ого! - я даже потёр руки от удовольствия.

- Не обольщайся особенно, - продолжала моя королева. - Это будет максимум на неделю, а уж когда ты вернёшься - это твоё дело... Не забывай про ноябрь: ты мне кое-что обещал.

- Замётано! - бодро воскликнул я. - С первого ноября переселяюсь к тебе на всю зиму. То есть до женского дня восьмое марта.

- Пиано... - осадила она меня, улыбаясь. - Обойдёмся без фанатизма. В феврале у меня горный курорт в Швейцарии с... - Она замялась. - В общем, тебе совершенно незачем знать, с кем именно едет кататься на лыжах твоя божественная начальница.

- Ты реально крутая, Светка! - почти искренне поддержал ее я.

- Я тебе не Светка, чудище, - снова улыбнулась она. - А теперь пошёл вон работать. Гэть! - как выражается наш хромой хореограф. И кстати... - Она пролистала у себя на столе несколько бумаг. - С августа увольняется Феноменова, и у нас нет теперь музредактора. - Она подняла кверху указательный палец. - Да и твой уход будет безусловно заметен и пробьёт брешь в текущей работе. Так что пока поищи кого-то на полставки музредактора и на полную ставку редактора литературного - можно двоих по полставки, чтобы было повеселее. И креативные чтобы были люди - ты меня понял?

- Будет сделано, моя королева! - в обычной моей ефрейторской манере отсалютовал я Светлане, развернулся на каблуках и направился к своему столу - звонить Песьеловскому.


С Лизой мы иногда сталкивались на работе, но появлялась она редко и ненадолго и кинуться из-за стола за ней следом мне мешала какая-то внутренняя скованность, незнамо откуда взявшаяся. А может это была неловкость из-за Анастасии, про контакты с которой Лизе наверняка настучали другие балетные. Странно: отслеживать возможных Лизиных воздыхателей мне самому даже не приходило в голову - но парадигма у женщин иная, это давно доказали специалисты.


- Готово дело, - проговорил в трубку Феликс. - Сразу четверо, включая консерваторского музыканта, всё как ты и просил. Люди проверенные, настоящий кошер, как в песенке про Антошку.

- В каком смысле? - удивился я.

- Когда и куда их подогнать? - перебил меня Песьеловский.

- Сейчас, - ответил я. - В смысле, сейчас согласую с начальством и перезвоню.


Креативщики должны были появиться к одиннадцати.

- И кто они? - настороженно скривилась Светлана, в полдесятого, как и положено начальству, появляясь на канале.

- Аранжировщик и с ним какие-то литераторы, - пояснил я. - Как мне сказали - Рыжий, Пыжий и Конопатый... Убил дедушку лопатой.

- В "убил" у тебя по метру ударение выходит на "у" - неужели не чувствуешь? - скривилась она. - Немыслимый моветон! Заводские частушки...

- Это не у меня, - возразил я. - Это из мультика.

- Вот именно, - процедила Светлана и исчезла за дверью своего кабинета.


- Пришли! - осторожно постучал я в ее дверь ровно в одиннадцать: креативщики явились все разом и минута в минуту.

Лидировал среди них очевидно рыжий, с обильною сединой, потрёпанный дядька в шляпе и с сизоватым носом винного пьяницы. Его сопровождала троица таких же потрёпанных мужичков, одетых хотя и с претензией, но в целом напоминавших завсегдатаев полуподвальной распивочной-автомата, которых в те времена по городу открылось не перечесть.

- Проведите товарищей в звукостудию! - послышался из-за двери строгий начальственный голос.


Света успела основательно напудриться в кабинете и нарумянить щеки, ибо вплыла в студию настоящей красоткой.

- Не нужно вставать, - величаво приподняла она руку, усаживаясь во главе длинного стола - единственного внушающего уважение предмета меблировки у нас на канале, служащего обычно для предварительной вёрстки полос журнала.

- Представьтесь, пожалуйста, - проговорила она, одёрнув под столом юбку на коленях и строго оглядывая присутствующих.

- Исай Незабудкер, - важно представился Рыжий. - Аранжировщик со стажем, выпускник Римского-Корсакова. - И он слегка склонил голову набок, как бы приготовляясь слушать. - А что тут у вас?

- У нас тут, знаете ли, звуки, - напустила форсу Светка, возбуждаясь от обилия мужчин. - И музыка.

- Звуки это хорошо, - закивал головой Незабудкер. - Звуки это восхитительно.

- А вы, граждане? - повернулась к троице начальница.

- Романист Серафим Промежуткин! - гордо представился Конопатый. Всё лицо у него было в кавернах и рытвинах. - Свободный публицист.

- Поэты-почвенники Аминодав Азалиенберг и Мозес Бирнбаум-Грушенштамм, - в один голос, но в терцию продекламировали Пыжий и некто, кому Феликс не подобрал прозвища.

- И в чем же, простите, состоит почвенность ваших текстов? - делано заинтересовалась начальница.

- Во всём! - уверенно и снова в терцию отрапортовали поэты.

- Прочтите нам что-нибудь, - предложила литераторам Света.

- Пожалуйста, - заулыбался Пыжий.

- Минуточку, - подхватил почвенник без прозвища и, вскочив и выставив вперёд по-ленински руку, продекламировал:


В лугах, в раздолье сочных трав

Стада кочуют тучных крав...


- Это пахнет Херасковым, - мрачно отреагировала Светлана.

- И Сумароковым, - поддержал ее я. - Приблизительно каменный век.

- О нет! - уверенно возразил Грушенштамм. - И именно сейчас, когда руководством страны взят курс на единение и национальное самоопределение в одном флаконе, такие штуки идут на ура. Этот стишок взяли в тридцать четыре издания по всей нашей необъятной родине. И примерно от половины я уже получил гонорар.

- Вас на кривой кобыле не объедешь, - уважительно, хотя и отчасти иронически проговорила Света.

- Нет, - подтвердил литератор без прозвища.

- А вам не тесно будет у нас вчетвером? - поинтересовалась она.

- Нисколько! - горячо воскликнул Незабудкер. - Вот если б еще добавить полставочки... - Он принялся нахально подмигивать Светлане. - Ну, чтобы все четверо были, так сказать, наполовину трудоустроены. А так мы и появляться можем у вас только раз в месяц, к зарплате - это уж как вы, уважаемая, прикажете. Ведь надо же где-нибудь числиться... а то могут возникнуть вопросы.

- И налоги на незарегистрированную индивидуальную трудовую деятельность, - понимающе продолжила моя начальница.

- Золотые слова, - согласился Незабудкер.

- До конца месяца прошу ежедневно являться ко мне по очереди с одиннадцати до часу по одному, - строго проговорила шефиня, поднимаясь. - Порядок визитов установите сами. Вопросы трудоустройства - это непростые вопросы. Благодарю за посещение. Завтра в одиннадцать жду на собеседование первого. Проводите, Алик, товарищей к выходу.

Все задвигали стульями, поднимаясь.


- И как они тебе? - неприязнённо подняла бровь Света, когда я, закрыв дверь за креативщиками, снова вернулся в звукостудию.

- Можно ожидать чего угодно, - пожал я плечами, - но скорее всего ты найдёшь с ними общий язык, мой приятель за них поручился, а он пока что еще ни разу меня не подводил.

- Вот именно что пока что, - скептически скривилась она и крикнула в открытую дверь студии: - Екатерина! Подайте сюда, пожалуйста, два кофе.

- Гоняешь персонал? - одобрительно ухмыльнулся я.

- Строю... - кивнула она.

Мы помолчали.


- По тебе пришло добро от французов, - наконец снова заговорила она. - Видимо, этот проект их реально припекает и они рады любым свободным рукам. То есть, извиняюсь, голове...

- Что за проект? - без особого интереса уточнил я.

- Что-то про Аду Лавлейс, первую программистку. Ты что-нибудь понимаешь в компьютерах?

- Пишу иногда программки на бейсике для приставки, - важно кивнул я.

- Ну вот... - продолжала Светлана. - Там у них какой-то клубок, французы такое любят. Эта Ада - дочь лорда Байрона, но пошла не в поэты, а в математики, писала какие-то алгоритмы.

- И при чём тут французы? - удивился я.

- Вот это и есть их, так сказать, галльская изюминка: они пытаются доказать, что ничего бы она не изобрела, если бы не труды Лапласа. А он как раз математик французский и даже маркиз.

- Маркиз де Карабас, как в "Коте в сапогах", помнишь? - подсказал я.

- Вот-вот, - поддержала она. - В общем, обычные франко-британские тёрки: кто умнее и краше...

- И величе... - поддакнул я.

- А что подтянули наших - это тоже понятно, - продолжала Света, - так выходит нейтральнее и как бы объективней: типа это не мы друг на друга роем, а "российские учёные доказали...". Так что ты теперь "российский учёный". У тебя, кстати, какое образование?

- Кулинарный техникум, - грустно пошутил я. - Люблю готовить... типа, знаешь, "кузин де ля рюс".

- Короче, - продолжала она. - Едешь завтра в их консульство и получаешь бумаги для изучения. Там будет ждать тебя атташе по культуре.

- Ого! - Мне стало зябко между лопатками.

- Когда ты сможешь выехать? - строго уточнила она.

- Скоро, - бодро ответил я. - Билеты у меня на десятое.

- Отлично! - Шефиня была очевидно довольна тем, как разварачиваются события. - И не подведи меня, - проговорила она. - Я их заверила, что ты страшно зубастый журналюга.

- Так оно и есть, любимая, - во весь рот заулыбался я.

- Не шути с этим словом, - сейчас же нахмурилась Светлана. - Надеюсь, до ноября ты вернёшься...

- Або натюрлих, Маргарита Павловна, - ответил я расхожей фразой из модного тогда фильма, ни к чему, в общем-то, не обязывающей.


Дальше всё завертелось как в калейдоскопе.

Атташе выдал мне помимо пачки страничек об Аде телефоны и адреса в Питере, по которым я носился, готовя данные для своего парижского расследования, вплоть до восьмого августа, когда вечером наконец ко мне с громоздкой дорожной сумкой явилась Анастасия, я отключил пейджер и телефон - и следующие сутки мы только любились и нежились, набираясь сил перед нашим тревожным вояжем в неизвестное: самое позднее четырнадцатого я должен был появиться в вербовочном центре Легиона, у Насти же были назначены две или три встречи с балетными импрессарио.


О предсказании Зиновьевой насчёт аварии в день подписания контракта я, понятно, не забывал ни на минуту - смешно не верить предсказаниям инкуба, который умер от рака лёгких в двадцать седьмом году, задолго до массовых репрессий, и которого потом изгоняет с канала священник, и это через шестьдесят лет после смерти, после чего инкуб в полном здравии и изящно одетый шествует по Невскому на службу в горотдел народного образования, как будто бы без привидений там не хватает штатных работников.

И всё же автоавария на парижской улице со мной в качестве пострадавшего как-то не занимала меня всерьёз - как будто я и сам уже принадлежал отчасти к инкубам, которым, понятно, телесные повреждения по барабану. Порой мне даже казалось, что злополучный автомобиль может проехать меня насквозь - и бояться этого нет никаких оснований.


Мы с Настей на диво благополучно добрались до Парижа, и одиннадцатого утром, оставив ей немного денег, я отправился прямым ходом в Фонтэне-су-Буа, в Легион. За Настю я не боялся - несмотря на юный возраст и как бы герметизм ее балетного стиля жизни, чужой столицы она нисколько не испугалась: читала вывески, пока мы ехали вечером из аэропорта, сравнивала парижские улицы с Питером и без умолку болтала на местном наречии с каким-то пассажиром в автобусе, готовым слушать ее рефлексии парижского неофита. Эта самостоятельность была даже приятна: она развязывала мне руки и освобождала от множества мелких забот о моей юной подруге.


В Легионе меня приняли суховато и очень по-деловому. Сперва я просидел минут пять на скамье в каком-то предбаннике, затем появился не знакомый мне дежурный офицер, который пригласил меня внутрь комнатки, заставленной громоздкими мониторами и картотечными ящиками - а еще через пять минут я уже снова оказался свободен, если можно так выразиться, поскольку в кармане у меня помещалась бумажка в формате открытки, из которой следовало, что окончательное собеседование, результатом которого может стать подписание контракта, назначено на одиннадцать утра четырнадцатого августа.

И я поехал обратно в отель.


На ручке двери нашего номера висела картонка "Не беспокоить", и Настёна, как оказалось, еще нежилась в постели. В номере было душно.

- Ты встаешь уже или как? - вполголоса поинтересовался я.

- Залезай ко мне, - тоже негромко пригласила она. - Утром самый полезный секс, не знал?

- Знал, - хмыкнул я и отправился в ванную ополоснуться.


Под душем я, случайно взглянув на свою ладонь, заметил, что у меня дрожат пальцы. "Долбаный Легион", - прошипел я, но потом припомнил предсказание Зиновьевой, Настю, которая ждала меня в тёплой широкой кроватке недешевого номера, нанятого французскими заказчиками - и дрожь моя успокоилась. "Всё в деснице Господней", - повторил я свою любимую мантру.


В эти неполных три дня мы много гуляли по городу. У заказчиков меня никто особенно не задерживал: мне вручили стопу документов в рекламном портфельчике из плотной ткани с какими-то логотипами и попросили "разобраться" и наметить план "решерше", то есть расследования. Настю на эту встречу я взял с собой, и она болтала с французами чуть ли не как родная - без нее бы, понятно, я только мычал и блеял.

Дважды я провожал свою сильфиду на встречи с продюсерами, назначенные еще из Питера, и дожидался ее потом у входа в какие-то ампирные особняки, потягивая кофе в кафе неподалёку и разглядывая прохожих. Мужчины постарше шагали мимо чуть ли не поголовно в беретах строгого тона, у зрелых женщин на шее непременно красовался изящный платок или пёстрый шарфик, остальную публику было не отличить от нашей питерской с Невского и его округи - если бы не журчащая речь, в которой я всё еще улавливал и узнавал лишь отдельные звуки, да и то неизвестно те ли.


Все эти дни я не брился, чтобы на собеседовании в Легионе выглядеть побрутальнее, всё еще рассчитывая произвести впечатление.

И вот наконец этот день наступил.

- Буду за тебя молиться, - прошептала мне Настя в дверях номера, ласкаясь и нежничая. - Чтобы у тебя всё получилось...

Что именно у меня должно получиться, она не знала - я вообще неохотно делюсь сокровенным, хотя по этим страницам и может показаться обратное.

Мысль о Зиновьевском предсказании не покидала меня с самого пробуждения, да и ночью я спал беспокойно и поднялся более вялым, чем это прилично легионеру. "Блять, - думал я. - А ведь весь этот геморрой - это твоё собственное изобретение, твой, так сказать, личный проект. И никто, кроме тебя, в этом не виноват".


Я велел таксисту остановиться в Фонтэне на бульваре Верден возле арабской кафешки "Велар", на вывеске которой посетителям обещали халяль и кофе от пуза - с утра я не завтракал, и в животе у меня заметно урчало.

Была половина одиннадцатого.

"Пройдусь пешком", - решил я. До форта, в котором располагался Легион, оставалось не более четверти часа ходу.

Запах у арабов внутри кафе оказал на мои нервы неожиданное воздействие: я едва успел спросить кофе с каким-то сладеньким пирожком - и тут же кинулся в уборную, оставив на стойке купюру в десять франков.

Вообще все эти "сердце ушло в пятки" и прочее, включая поносы, внезапные сопли, затруднения дыхания - всё это не что иное как блуждающий нерв, или Nervus Vagus, как его иногда называют. Достаточно сесть куда-нибудь вольно, расслабить икры и как следует пошевелить туда и сюда стопами - и "нервус вагус" успокаивается.

Так и вышло со мной в этом случае: через пару минут я уже вернулся из туалета, в три глотка выхлебал кофе и, подхватив салфеткой арабский пирожок из слоёного теста, снова оказался на улице.

Помню еще, что о Зиновьевой я совершенно не думал.

Но вот, как в кошмарном сне, сперва из створа авеню де Нойли донесся какой-то металлический скрежет, оттуда послышались тревожные гудки, а затем показался и перст Провидения - какой-то замызганный бусик, который с лохмотьями шины на правом переднем колесе нёсся, высекая из асфальта снопы искр, прямиком на перекрёсток. У водителя за лобовым стеклом, судорожно вцепившегося в руль, лицо побелело от ужаса, безумные глаза лезли из орбит.

Помню, я еще успел куснуть от своего пирожка и по пальцам потёк малиновый сок фруктовой начинки.

Дальше был удар и резкая боль в ноге, которую нервус вагус тут же переправил мне прямо в мозги.

Очнулся я от боли в подбородке, который упирался в пыльный и шершавый асфальт. Из носа и чуть приоткрытого рта выдувались большущие кровавые пузыри. "Значит, дышу..." - подумал я оптимистически и хотел было подумать еще о чём-то важном, но снова размяк и вырубился окончательно.


19