# Линия

Аноним Сысоев

Жизнь у Светы, Алика, Хромова и прочих персонажей бьёт ключом - одна перемена сменяется другой, как бы сами собой рождаются дети, мужчины, как им и положено, испытывают судьбу, женщины заботятся об очаге. Конца этому не предвидится...

Главы из романа "Повесть без названия", часть вторая


6. Линия


Неприятно узнавать, что судьба твоя вовсе не у тебя в руках, как ты бессознательно привык об этом думать, а ею рулят какие-то полупрозрачные призраки, или же ящерицы, или - того хуже - мойры, не помню уж как это правильно называется.

Такие мысли бродили в моей голове, когда я готовил себе нехитрый ужин в виде сосисок с горошком из банки.

И тут в дверь позвонили...

На пороге стоял Песьеловский в ветровке с капюшоном не по сезону, и морда у него была прилично побита и исцарапана.

- Наехали... - сообщил он с порога. - Всё бабло отобрали, кучу чужих документов... - Он перевёл дух, как будто бы поднимался ко мне на одиннадцатый этаж пешком. - И твою доверенность на приватизацию тоже.

- Дела... - протянул я.

- Так что завтра с утра дуй в исполком и срочно доделывай всё с квартирой, - продолжал он. - И продавай ее сразу же - а то они ее отожмут, как только разберутся с бумагами.

Он уселся одетым на стул в кухне, расставил ноги, сгорбился и уперся взглядом куда-то в раковину.

"Рыболов... - вдруг сообразил я, кого он мне напоминает. - Рыболов-любитель из интеллигентов..."

- И это... - Он поднял на меня взгляд. - Можно я у тебя переночую?

- Всё так серьёзно? - удивился я.

- Более чем... - ответил Песьеловский и пошёл в прихожую раздеваться.


Утром Феликс отказался вставать и завтракать и попросился пожить у меня некоторое время, как он выразился, а я, подсобрав в кучу свои бумаги по жилью, принялся звонить на работу, чтобы раздать всем задания, а затем успеть появиться в наш местный исполком на Гражданке и запустить механизм приватизации раньше, чем за это возьмутся бандиты.

К счастью, очередь в отдел по недвижимости оказалась совсем небольшой и к двенадцати я, благополучно сдав чиновникам все бумаги, уже мчался на бочковидной "Ауди" по Кондратьевскому в сторону Арсенальной набережной.


На канале царило какое-то недоумение: народ бродил туда и сюда с опрокинутыми лицами, задевая друг друга локтями и очевидно не имея никакой цели.

- Что тут у вас? - грозно набычился я с порога.

- Света вернулась... - растерянно ответил мне кто-то из почвенников.

И тут она сама показалась из дверей моего кабинета.

- Поговорим? - твёрдо предложила моя бывшая начальница, отступая назад в дверной проём.

- Помер, гадёныш - представь? - без предисловий объявила она, когда мы, закрыв дверь, расселись по своим местам: я - на хозяйское, а она - в кресло для посетителей. - Обширный инфаркт... И завещание не успел подписать.

- И что теперь? - уточнил я, скорее чтобы поддержать разговор.

- По закону дом и прочее наследуем поровну мы с его дочерью. С "прочим", понятно, будут проблемы и суд, а с домом всё чётко: полдома мои... - Светлана выпрямилась и выставила вперёд грудь. - Только когда это еще будет...

- А ребёночек? - осторожно поинтересовался я.

- Снял с языка, - ухмыльнулась она. - И не один, а двойня. Ты молодец!

- Знай наших! - глупо заулыбался я.

- И мне нужна будет твоя ДНК, - продолжала моя посетительница. - Просто на всякий случай. А втроём с детками мы там такого отсудим, огого!.. - И она расставила пошире ладони на манер рыболова, рассказывающего о своём улове.

"Опять рыболов... - зафиксировал внутренний голос, напомнив о Песьеловском, оставшемся у меня в квартире. - Этот, конечно, уже принялся искать по шкафам и комодам монеты, дурашка..."

- Так у тебя, наверно, уже брюшко? - предположил я вслух.

- А ты не заметил? - удивилась Светка. - Воспроизводство протекает нормально!.. - И она расплылась в довольной улыбке.

- Ну, дай бог! - туманно выразился я.

- Ты вообще мой фаворит, - продолжила она. - Если иметь в виду исторические параллели.

- Фаворитаризм это фу! - нахмурился я.

- А вот и не фу! - вскинулась она. - Еще какое не фу!

Мы еще поболтали о пустяках, а затем она подхватила сумочку и выплыла за дверь, а я углубился в текучку, потягивая время от времени носом воздух, напитавшийся ее духами.


Не знаю, стоит ли подробно описывать развитие моих отношений с Лизой... они напоминали что-то из Насти, из Люды, из Кати - вот разве только со Светой не было никаких аналогий, что не удивительно: не каждая женщина всё же родится непосредственно от Святого духа, да и по возрасту Света обходила Лизу почти что вдвое.

Вообще в этих аналогиях нету, конечно, ничего удивительного: люди разного пола сходятся в пары с довольно схожими целями... ну, или по зову страсти, такое тоже бывает. А дальше всё развивается по одной и той же схеме: несоответствия сперва не замечаются, потом он или она пытаются что-то исправить, потом приходит фаза смирения, которую тоже не каждый долго выдерживает. В общем, томление духа и суета - вот во что это всё выливается, если любовь или же чёткий коммерческий интерес не застят глаза, давая взамен силы сносить несоответствия и тянуть лямку дальше: просыпаться утром на расстоянии вытянутой руки, дожидаться своей очереди в ванную, терпеть за завтраком запах и вкус не подходящей тебе пищи...

Но не стоит об этом - проблема это не новая и, похоже, скорей нерешаемая, иначе хоть где-то встречались бы пары счастливые, а не имитирующие благополучие.


Настя иногда, предварительно позвонив, приезжала навестить меня с ночёвкой, рассказывала про ребёнка, показывала фотографии... - но либо сексуальность ее после родов претерпела какие-то изменения, либо моряк из Владика крепко засел у нее в сердце или уж не знаю еще где, во всяком случае от былой прелести наших плотских утех остались лишь какие-то малые крохи, и мы оба, конечно, не могли этого не замечать.

- У тебя кто-то есть? - наконец спросила однажды Анастасия.

- Не знаю, - туманно ответил я. - Не думаю. - И поёжился, вспоминая о Лизе.

- Ну, тогда хорошо, - без выражения отметила она. - И спасибо за денежки, что ты переводишь. Родители злятся, конечно, но это понты: вдвоем им хватает разве что на самих себя - меня и Кешеньку им было бы уже не прокормить.

- Кешеньку? - удивился я. - Он же вроде бы был Серёжа?..

- Я переписала... - пояснила она. - Это в честь Смоктуновского... Он был, кстати, на "Жизели" во Владике, представь?

- Кто? - удивился я. - Серёжа?

- Нет, - захохотала она. - Смоктуновский.


Лизу я домой не водил, а когда у обоих выдавались свободные выходные, бронировал номер в гостинице в Сестрорецке. Дома она говорила, что едет к подружке на дачу - да я и был сейчас ее главной подружкой, во всяком случае она делилась со мной такими вещами, что порой мне становилось неловко.

- Только не сболтни сейчас чего-нибудь, о чем будешь потом жалеть, - великодушно прерывал я ее. - Слово - не воробей.

- Да знаю я! - дерзко возражала она. - А кому мне еще это рассказывать? Сучкам на факультете? Так они заняты своими афёрами с мужиками и собирают впрок компромат друг на друга. Я вообще никому еще о тебе не говорила.

- Ну и правильно, - соглашался я. - Вот женимся, тогда всем и объявим.

- Мы не женимся, - хмурилась Лиза. - После диплома я еду в Германию поступать в магистратуру на матлингвистику. Ты же не хочешь ехать в Германию?

- Нет, - честно отвечал я, и разговор сам собою исчерпывался.


...После обеда я позвонил Хромову, договорился о встрече - с бандитами, наехавшими на Феликса, следовало подстраховаться - и к шести подъехал к крематорию.

- Долбаный азот! - крутя носом, приветствовал меня Хромов. - Его вокруг слишком много. Мне кажется, что у меня в лёгких из него образуется азотноватистая кислота...

- Какая кислота? - скривившись, переспросил я.

- Азотноватистая, - повторил он. - Долбаный Вислицениус.

- Это еще что? - удивился я.

- Немец один, - ответил Хромов. - Навязались они на нашу голову, натащил Пётр всякого сброда...

- "Всюду немцы, немцы, немцы, - пропел я на мотив известной песенки ленинских времён. - Всюду немцы, господа..."

- "А без немцев жизнь плохая, - подхватил эрудированный Хромов. - Не годится никуда..." - Он вдруг нахмурился. - Как будем жить, чувачок? Шиномонтаж отжимают, радиоканал у тебя отжимают... Где снискать хлеб насущный?

- Надо что-нибудь замутить, - предложил я.

- Что, например? - заинтересовался мой бывший коллега.

- Есть идея... - убедительно проговорил я.

- Падаю в долю! - обрадовался Хромов. - Делись!

- У них все шутки про говно и про анус, - продолжил я, думая о своём.

- У рептилий? - удивился мой приятель.

- У немцев. Да еще ты со своим азотом. - И я принюхался, пытаясь уловить неприятный запах. - Прямо какой-то трепетный...

- Я не трепетный, - не согласился Хромов. - Я пять лет по контракту отслужил после срочной снайпером.

- Ого! - удивился я. - Тебе бы в Легион...

- Поздно уже, - хмыкнул он. - И я достаточно пострелял в своей жизни, чтобы больше не искушать судьбу. Настоящий Гонсалес...

- В каком смысле? - удивился я.

- Гонсало значит "уцелевший в бою", такое имя.

- Прикол, - снова удивился я. - Типа отсиделся в воронке из-под снаряда, пока всё не кончилось?

- Ну, типа того.

- Не знал про тебя такое, - покрутил я головой.

- Подписка, чувачок, - пояснил он. - Бессрочная подписка о неразглашении... А тебе кто-то встал поперёк дороги, как я понимаю?

- Как ты узнал? - в третий раз удивился я.

- Ты тревожный какой-то, - сообщил он. - Никогда тебя таким не видел.

- Растревожишься тут... - хмыкнул я. - На приятеля наехали бандиты, и теперь у них в лапах моя доверенность на приватизацию квартиры. Впору прятаться за печкой, как Муми-тролль из Мумидола.

- Как профитроль из промедола... - остроумно пошутил Хромов. - И вот представь... сидим мы тут все такие, - опять вернулся он к своим тревогам, - а из галактики вдруг найдёт на нас водородное облако... Ты знаешь, что тогда будет?

- Нет, - сознался я.

- Весь наш азот тут же сцепится с водородом, и наступит хана... один нашатырь кругом или же гидразин, чтобы ракеты заправлять. Только вот кто их будет заправлять, сидя по уши в нашатыре...

- Дела... - покрутил головой я. - Как на вулкане живём.

- Давай телефон своего приятеля, - снова сменил тему Хромов. - Попытаемся порешать с твоими бандитами... Будешь должен... - Он важно ухмыльнулся. - Мороженое пломбир в шоколаде. Две порции.


Есть люди, доброта которых буквально зашкаливает - она у них какая-то как бы нечеловеческая, так что рядом с ними робеешь и стараешься быть тише воды ниже травы.

Я думаю, что это гордыня... ну, или стратегия - в смысле что дома, сами с собой, они всё-таки презирают тех, кого облагодетельствовали, а сами выклянчивают у Всевышнего каких-нибудь ништяков за хорошее поведение: доходную должность, клёвых тёлок или наследство ото всех родственников и даже от посторонних. С чего вот, к примеру, Зиновьева попёрлась за Настей во Владик, причём еще и за свой счёт, не спросив у меня денег? Наверно, вымолила себе за это у Высших сил что-то полезное - типа новую реинкарнацию в молодом теле или что-то еще. Так же и Хромов, наверное: что-то должно было стоять за этой его внезапной готовностью помочь...


- Я решил твой вопрос, - через три дня сообщил он по телефону. - Бандиты оказались знакомые.

- Отлично! - возбуждённо воскликнул я. - Я твой должник по гроб жизни. И Песьеловский тоже. Кстати, заметь, он реально полезный мэн со многими связями.

- Что ж он бандитов тогда сам не смог разрулить - со связями? - хмыкнул Хромов. - За него я, кстати, не впрягался...

- Он не по этой части, - пояснил я. - Он больше по гражданским делам.

- Аа-а, - протянул мой приятель. - И слушай... - Он помолчал мгновение. - Есть, в общем, три реальных темы как выжить в трудных условиях перестройки.

- Ну... - подбодрил я.

- Делать бандитам взрывные устройства - это раз. - Он опять помолчал, давая мне время переварить поступившую информацию. - Потом пельменный цех... это всегда работает. И, наконец, разливать водку по жестяным банкам промышленно. Сейчас венгерские разливочные линии можно взять в кредит или в лизинг. Но водка только под ментовской крышей - это акциз, с ним всё строго.

- Ого! - удивился я.

- Что "ого"? - посуровел Хромов. - Бомбы, пельмени или водка? Выбирай! Или можно поехать на войну...

- Ага-а... - забеспокоился я. - Я уже раз поступал в Легион, и в день подписания контракта меня сбила машина, помнишь?

- Ты тогда поступал в Легион?! - поразился Хромов. - Не знал.

- Да. Все тесты сдал хорошо - осталось только контракт подписать. Всевышний отвёл...

- Тогда едем на войну! - обрадовался бывший снайпер. - Нахер эту водку, от нее только изжога. Думай, короче, одну неделю, я тебя не тороплю.

- Да у меня же хозяйство... - попытался было отвертеться я, но в трубке уже звучали гудки.

"И Ленин куда-то пропал, - горестно подумал я. - Не с кем посоветоваться. Хоть в храм отправляйся к попу Серёже..."

Вообще премудрость Господня непостижима. Зачем вот, к примеру, автору, с рождения наделённому гениталиями в виде колбаски, еще и груди с сосками? Какая ему от этого польза? Типа что ли Адам с Евой родили Авиуда и Салафииля, а потом Ева споткнулась, насмерть разбила голову о неподходящий камень, и Адаму пришлось выкармливать деток самостоятельно, наскоро приспособившись превращать у себя в теле с божьей помощью домашнее пиво и шнапс в питательное грудное молочко?

Всё это похоже на пургу... что бы там ни говорили теологи. И если Еву сделали из ребра Адама, значит груди у первочеловека были изначально. И это реально бесит автора - да и многих мужчин, наверное, из тех кто хоть раз об этом задумался.


Вечером, когда я осматривал в холодильнике свои скудные припасы, в дверь позвонили. "Песьеловский", подумал я и протрубил, шлёпая по полу домашними тапками:

- Иду!..

На пороге с коляской, увешанной сумками, стояла Настя.

- Я поживу у тебя? - утвердительно поинтересовалась она, принюхиваясь.

- Живи, конечно, - с деланым радушием воскликнул я и закатил в прихожую нагруженную коляску.

- Мама замучила... - продолжила Анастасия, когда мы разобрали вещи и, отгородив стульями в спальне на ковре ограниченное пространство, запустили туда ребёнка с игрушками. - Всё пилит и пилит: танцуй, мол...

- Что танцуй? - не понял я.

- Ну чтобы я возвращалась в балет, - пояснила она. - А какой балет, когда театры сплошь закрывают и ни в одну труппу не пробиться? Скакать в корде строем галопы? Нет уж...

"Опять Лизе не позвонил...", - вспомнил я.

И вечер потёк по-домашнему, как текут вечера еще в тысячах семей по всему Петербургу.


- В понедельник поедете в Стокгольм, - прощелкал в селектор геккон, едва я утром появился на работе.

- Чего это в Стокгольм?.. - не удержался я.

- Разговорчики... - тут же взял строгий тон ящер. - Канал еще не закрыт, вы его заведующий, а я ваш прямой начальник. Вечером в воскресенье сядете в таллинский поезд... будет там у вас одно небольшое дельце, - а вечером марш-марш на паром и цугом в столицу викингов. Поступили данные о местонахождении там ленинской заначки. Сам он уже ничего не может... А как начинал, бродяга... как начинал!

"Ленин в твоей весне... - пропел я про себя, - в каждом счастливом дне. Ленин в тебе и во мне...". Настоящий фанат Ильича был этот Лев Ошанин... дал жару этим своим стишком.

- Вы еще тут? - по-своему истолковал мое молчание геккон. - Светлану возьмёте с собой, так веселее.

- А если она... - начал было я.

- Не если, - возразил ящер, и в селекторе зазвучали гудки.

"Значит, заначек было несколько... - подумал я, вспоминая своё путешествие в старом теле под крышей пломбированного вагона. - Ну... это ничего".


- Звонил главный начальник, - сообщил я по телефону моей бывшей заведующей, кажется только что проснувшейся. - Велел нам с тобой в понедельник выдвигаться в Стокгольм.

- Но сперва в воскресенье вечером в Таллин, - рассмеялась в ответ она. - Вот творожка эстонского наедимся!

- И купим копчёных кур, - поддержал ее я.

- Короче... - перешла на деловой тон Света. - С тебя тысяча двести рублей для Внешторгбанка. Меняют на них двести баксов. Невелики деньги, но больно уж сладок тариф. Я сейчас подъеду. Загранпаспорт у тебя с собой?

- Всегда! - браво ответил я.

- Тогда через час жди.


К концу дня моя бывшая пассия снова появилась на канале с визами, баксами по шести рублей за штуку и с билетами в Таллин и на стокгольмский паром.

"С ней и вправду веселее, - подумал я, глядя как ласково и одновременно с дистанцией она щебечет с почвенниками и с Елизаветой. - С такой не пропадёшь... Посоветуюсь с ней насчет водки и пельменей, раз уж нету Ленина..."

Рабочий день как раз кончился, я усадил в машину Лизу и Свету и повёз их сперва по домам, а когда явился домой сам, тут же набрал Песьеловского и заказал ему к выходным подогнать мне с десяток наручных часов "Ракета" Петродворцового завода, которые на ура идут у викингов на подарки и на обмен.

И снова потёк семейный вечер с Настей и ребёнком, и я опять не позвонил Лизе... Впрочем, мы целый день провели с ней вместе на работе.


Поездка в Швецию прошла на удивление без приключений: мы встретились в Таллине с кем было нужно, затем наелись от пуза эстонских молочных продуктов, вечером погрузились на паром, а прибыв поутру в Стокгольм, тут же в гавани получили от невзрачного человечка увесистый железный ящичек древнего вида, который, замотав его в Светкин шарф, упрятали поглубже ко мне в наплечную сумку. Невзрачный швед охотно отдал мне за десяток часов полторы сотни долларов, а на остаток накормил нас в ресторане роскошным шведским обедом, состоящим из квашеной салаки, горохового супа с блинчиками и еще каких-то изысков кухни викингов с непроизносимыми названиями.


Автор вообще за разнообразие в питании - да и во всём остальном, как, наверно, уже заметно читателю по этим страницам. Когда, к примеру, у него кончается упаковка голландского к завтраку, автор не бежит, как подорванный, снова за голландским, а спокойно покупает двести грамм пошехонского или советского - мало ли в продаже сыров! И то же с бренди - его, между прочим, тоже следует разнообразить, а то в организме от одной и той же марки станут накапливаться вредные соли бария или чего-то еще, что производители пихают без меры в свои напитки якобы для вкуса и аромата. Но не на такого напали! Хромов, кстати, живой тому пример: его вон уже беспокоит обычный азот, которым свободно дышат восемь миллиардов людей на планете. Просто у Хромова, очевидно, аллергия от однообразного питания... ну, или от Кати, с которой он в связи уже лет десять с короткими перерывами, как я насчитал по их обмолвкам и недомолвкам.


Настя с ребёнком обрадовались мне как родному.

- А я по тебе реально скучала! - заявила она. - Представь - это всего-то тебя три вечера дома не было.

- Это наверно моя харизма... - предположил я, выкладывая из сумки копчёных эстонских кур.

- Что? - удивилась сильфида. - Ой! Копчёные курочки! Ура!

И семейный вечер снова потёк сам собой, в мелких делах и радостях, быстро заглушая ощущения от трёх ночей, проведённых со Светой, пусть и серьёзно беременной.

Наутро я позвонил Песьеловскому и предложил ему сэкономленные три с половиной сотни зелёных. По самому скромному чёрному курсу сумма выручки равнялась двум моим месячным заработкам на канале.

- Лечу, дорогой! - прокричал он в трубку. - Вези их к себе на работу, я подъеду прямо туда.


В Стокгольме Света посоветовала мне остановиться на водке - это я возвращаюсь к хромовским предложениям.

- Зачётная тема, - уверенно проговорила она. - И ментовская крыша это реальный проход во власть. У ментов везде свои связи.

- Факт, - вынужден был согласиться я.

- А на войну Хромов пускай едет сам, - продолжала она, - если ему так уж охота адреналина. Где у нас сейчас есть война?

- Ой, - махнул я рукой, - про это даже не беспокойся. Где-нибудь да найдётся...

- Ну вот и пускай туда сам и едет, если такой герой, - повторила Светлана. - А на разливочную линию денег я тебе одолжу.

- Ты можешь вообще вписаться соучредителем, - великодушно предложил я.

- Надо подумать, - нахмурилась моя бывшая начальница. - Только я, чур, буду тогда генеральным, а ты при мне типа как фаворит... то есть главный инженер.

И мы оба в голос захохотали, представляя себе празднично освещенный цех где-нибудь в Стрельне или в Малой Ижоре и сверкающую новенькую линию по разливу водки, стрекочущую своими механизмами.


На выходные вечером в пятницу Настя с ребенком поехала к родителям, и я тут же набрал Лизу, рискуя нарваться на ее предков.

- Поедем завтра куда-нибудь? - спросил я.

- Только не в Сестрорецк, - ответила она. - Две девочки нас там уже видели, и теперь по всему курсу об этом сплетни.

- Поехали тогда в Петергоф, - предложил я. - Там фонтаны...

- Некогда мне с фонтанами, - с каким-то раздражением сообщила Елизавета. - У меня семинар во вторник, и там мой реферат. В гостинице я бы еще поработала, но разве в Петродворце есть гостиницы?

- Не знаю. Если и есть, то все доверху забиты приезжими туристами.

- Вот видишь... - укоризненно проговорила она.

Мы поболтали еще немного и наконец положили трубки, оба слегка взвинченные нашей неудачей с выходными.

- Ты дома? - без лишних приветствий спросил я, набрав Светлану. - Можно приехать? - Часы показывали половину одиннадцатого.

- Приезжай, фаворит, - без раздумий ответила она. - Как раз о тебе только что вспоминала. Винца возьми пару сладенького... типа греческого "Имигликоса". У меня рыбы запечённой в духовке целый противень.

- Есть, - по-фаворитски отсалютовал я и, положив трубку, пошел в прихожую собираться.

"Такое уже было... - ядовито прокомментировал дежавю внутренний голос. - Только тогда вас понесло на Азоры".

- А сейчас зато нет! - в голос возразил я. - Обсудим детали по цеху разлива водки - и всё...


В понедельник с утра мне на работу позвонила Катя.

- Ты что, дома меня заблокировал на своем чудо-телефоне? - с укором поинтересовалась она.

Телефон у меня по тогдашним меркам и вправду был с наворотами: со встроенным автоответчиком на микрокассете и с определителем номера, позволявшим блокировать нежелательные звонки.

- А ты как думала? Ты не звонишь месяцами, подруга - а кто меня не любит, тот в один прекрасный день идет нахер с пляжа. Правило Буравчика, оно же закон притяжения отталкивания, слышала?

- Нет...

- Уроки в школе не надо было прогуливать, прогульщица.

- Я не прогульщица. Давай включай меня обратно. Это вообще уже ни в какие ворота...

- А если трубку снимет Настя? Ты об этом подумала?

- И что? С Настей мы знакомы, и она прекрасно знает, что я работала на канале.

- Ну, тоже верно. Включу тебя опять, как доеду до дома.

- То-то же... А то прям как Вилли Токарев... "Я б переехал тебя трактором, но я боюсь судебных факторов...". Что я тебе сделала?

- Ничего плохого, согласен. Но если узнает Хромов, будет жопа.

- Не узнает... Он вчера собрал свои сумки и отправился в командировку, как это у него называется. Но я-то знаю что на войну. Найдёт себе там, поди, новых приключений: пленных мулаток и всёго прочего.

- Мужчина геройством деньгу зашибает, а женщина всё недовольна, - полушутя процедил я.


Вечером в семь Катя была уже у меня.

- Вот, - указал я на блюдо с дюшесами, когда мы уселись в кухне. - Скажешь Хромову, что я приманил тебя грушами. А потом в мешок - и замуж... Пойдешь замуж в мешке?

- И не подумаю...

- А тебя и спрашивать никто не станет. Это по справедливости. Груши ела? Всё! Пожалуйте в койку...

- Я за тем и приехала, - ухмыльнулась она.

- Распущенность какая... - нахмурился я.

- Ну уж какая есть.


- Куда тебя отвезти? - спросил я наутро, когда мы закончили с завтраком.

- До метро, - скромно ответила моя бывшая подчинённая. - Дальше я сама. - Она тщательно протерла подошвы о коврик у входной двери и тут же, сообразив, воскликнула: - Ой, я не в ту сторону вытираюсь...

- Ты и еще много чего делаешь не в ту сторону, - улыбнулся я. - Что это за призывы были тогда с броневика на Финбане? Кастрировать котов... каждому крестьянину по дополнительному...

- Ой, не вспоминай, пожалуйста. Просто нашел какой-то кураж...

И мы шагнули в кабину подоспевшего лифта.


- Готово! - известила меня утром по телефону Светлана. - Дочка моего папика откупила мою половину дома, деньги в течение недели будут здесь. Пора ехать искать место для цеха.

И началось...


Удивительно, что порой можно сделать с заметной суммой свободных денег! За пару дней я с помощью Песьеловского сумел поменять две дюжины царских червонцев, в Володарке, на юго-западном краю города и почти на самом берегу залива, мы нашли заброшенный цех от "Дальсвязи" и договорились о его аренде с последующим выкупом, зарегистрировали в Красносельском исполкоме некое упаковочное предприятие с широкими торговыми функциями, щедро одарили местных ментов - а затем к цеху один за другим стали подъезжать грузовики с оборудованием, подтащились строители из местного стройуправления, на площадке появился подъемный кран, а на крыше здания зашевелились кровельщики, отдиравшие старый высохший рубероид и латавшие грозившие протечкой дыры в перекрытиях. Кругом стояли теперь строительные вагончики, опутанные сетью электропроводки на невысоких стальных столбах, вплотную к цеху каменщики клали корпус административной пристройки.

Безработная Катя, очевидно скучающая по Хромову, сперва выполняла функции сторожихи, ночуя на стройке в специальной бронированной избушке с рацией и пятерыми свирепыми псами, которые ходили за ней как привязанные, потом, когда у строителей началась работа в три смены, она принялась покрикивать и руководить, спрашивая у меня или Светы задание на ближайшее время - было ясно, что и после запуска цеха от Кати нам будет не отвертеться: она была в курсе всего, ее слушались, да и псов ее после запуска производства предполагалось использовать для охраны.

На канале мы со Светой появлялись по очереди раз или два в неделю, и всегда порознь, так что в целом руководство там практически не прерывалось и Лиза с почвенниками худо-бедно писали на ленту программы и выпускали их в эфир, как было и в прежние времена, вот разве что всем троим пришлось теперь дать по полной ставке, что, понятно, напрягало скромный бюджет студии.

К концу сентября зарядили дожди, но нам это было уже без разницы: практически всё было готово: и крыша в цеху, и остекление, и административное здание... - подъехавшие из Венгрии монтажники принялись собирать в цеху разливочную линию.

Настя с ребенком жила тем временем у меня в квартире, так и не помирившись вполне с родителями, Светлане подходило время рожать, у Лизы шёл последний дипломный курс и ей было не до приключений, так что никто, похоже, не вспоминал и не задумывался о том, где и с кем я провожу ночи... - и я проводил их на стройке, в домике-пристройке для администрации, где для нас с Катей уже давно были обустроены уютные кабинетики с диванами и всем необходимым для работы. Тут же, в помещениях будущей бухгалтерии, ночами и днями обретался Песьеловский, у которого обнаружилось юридическое образование, и перерабатывал кипы накладных и счетов в аккуратные папки отчётов для налоговой.

- Пора брать кредит... - сообщил он однажды, когда мы со Светланой поутру навестили его в его комнатке. - Хватит изображать из себя крёзов. Так любые деньги могут однажды кончиться.

- У меня уже кончились, - грустно созналась Света.

Я сам лишь молча покивал головой.

- И надо кого-то срочно поставить на сбыт, - продолжил Феликс. - Пусть заводит контакты, разбирается с трендами, исследует подводные камни. - Он сделал какое-то особенно важное лицо. - Да и спирт пора закупать. Ёмкости на сухую только зазря ржавеют.

- Они алюминиевые, - успокоил я нашего юрисконсульта.

- Так может быть почвенников поставить на сбыт? - предположила Светлана. - Я сейчас созвонюсь с гекконом, узнаю сколько еще осталось жить каналу.

- С каким гекконом? - заинтересовался Песьеловский.

- Это вас не касается, Феликс, - строго заметила она, досадливо морщась из-за своей оговорки, и продолжила: - И периметр вокруг цистерн надо бы срочно огородить забором метров в пять высотой. - Света мечтательно подняла глаза к потолку. - Плюс видеонаблюдение. А на проволоку пустить ток и всех Катиных псов туда внутрь, за забор.

- Верно, - согласился Песьеловский. - Сейчас позвоню в стройуправление, пускай приедут зальют фундаменты под столбы.

- Срочно, срочно... - закивала головой моя соучредительница.


Не могу сказать, что предпринимательский дух мне близок и что я во всём ищу наживы, нет. Если бы монеток в заначке было побольше или можно бы было разом обменять их на деньги и положить в банк, а самому жить на проценты - я бы наверное так и сделал. Но червонцы кончаются, осталось разве что на чёрный день - а он ведь непременно однажды наступит...

Это я к тому, что угар вокруг стройки меня совершенно не радовал, хотя я и старался скрыть свою кислую мину и не раздражать ею коллег и соратников. А может быть я предвидел наезды бандитов и беспредел ментовской крыши - для всего этого не нужно было иметь семь пядей во лбу, как, например, у Ленина, достаточно было моего меланхолического склада характера и свободной минутки для размышлений, а их, этих минуток, было более чем достаточно: я дневал и ночевал на стройке, да и кто попрётся ночью, после сумасшедшего рабочего дня без конца и края, ночевать в Девяткино, через весь город по диагонали - чтобы утром повторить тот же маршрут, только в обратном направлении. Для быта, кстати, всё у нас было давно обустроено: и шикарная душевая на пять сосков, и постирочная с тремя новёхонькими машинами "Привилег" германского производства, и кухня со всеми необходимыми прибамбасами. "Скоро рожу, - замечала в этой связи Света, - пристроим поблизости за забором ясли и детский сад". "И школу-восьмилетку", - улыбался в ответ я.


Однажды на стройке внезапно появилась Людмила - просто приехала на такси: постройневшая, в модненьких шмотках и, кажется, тоже беременная.

- Надоел он своим занудством и жадностью, - пояснила она свой разрыв с Клаус-Гюнтером. - Что немцу хорошо - то русскому смерть.

- Наоборот, - вставил Песьеловский.

- А вот и не наоборот! - злобно огрызнулась Люда. - И вот что... - Она покрутила головой по сторонам. - Давайте я буду у вас заведовать складом... Как раз по мне род деятельности. Где тут у вас хранятся тёплые ватники и сапоги?

- У нас цивилизованное предприятие, Людочка, - широко улыбнулась Екатерина, обнимая давно не виданную подругу. - В ватниках ходят рабочие по двору - и то пока не запущено производство. А там... - Она мечтательно подняла брови. - ...Всех строителей с территории вон, двор - только для моих собачек... ну и вообще кругом будет порядок и благолепие.

- Охрану, кстати, надо будет нанять, - вдруг вмешалась Светлана. - Эх, жаль, Хромов в командировке.

- Я могу с ним связаться по радио, - скромно сообщила Екатерина. - Только чур никому ни-ни...

- Чтобы охрана только не перецапалась с ментами... - мрачно вздохнул Феликс и уткнулся носом в бумаги.


Машины для разбавления спирта и для залива раствора в банки представляли собой как бы маленькие железные комнатки, опутанные кругом шлангами и проводами. Обе "станции", как это называлось в объемистой инструкции, работали под вытяжкой, так что стоящий рядом рабочий мог и не знать, что именно попадает в банки. Да и рабочего, собственно, тут никакого не требовалось

- Чем меньше чужих глаз и ушей - тем лучше, - заметила по этому поводу Света.

- Шила в мешке не утаишь, - хмуро процедил Песьеловский. - Но в принципе я только "за". И подписку взять со всего персонала о неразглашении - со страшным штрафом в случае оного...

- Это мысль, - согласилась моя соучредительница. - А этикетки на банки мы можем клеить сами, в своём кругу. Тогда вообще никто не пронюхает, что именно тут разливают.

- Или можно договориться с оптовиками, что мы поставляем нейтрального вида банки - типа с одним только ГОСТом и номером продукта по ведомости... - и отдельно этикетки. Пусть сами и клеят их перед розницей - нам только меньше мороки.

- А это неплохая мысль, - в первый раз с начала строительства улыбнулся пессимист Песьеловский.


И наконец этот день настал. Зловещего вида спиртовоз-цистерна слил нам накануне в подземную ёмкость семнадцать тонн пищевого спирта, а утром венгры-монтажники явились на службу нарядные и до обеда вводили нас в курс дела: запускали линию, останавливали ее и выполняли еще массу нужных мероприятий по протоколу приёмки-сдачи.

В обед Светлана как владелица линии подписала протокол, венграм предложили обед, заказанный с доставкой из ресторана в городе - потом монтажники уехали к себе в гостиницу и мы наконец остались с нашим детищем наедине.

По помещениям тут и там шныряли Азалиенберг с Грушенштаммом, принюхиваясь и присматриваясь к изящным формам разливочной линии, их и нашей будущей кормилицы.

- Запускай! - взволнованно произнесла Света. - Давай выпустим самостоятельно хотя бы тысячу банок.

- А чего я-то? - попытался я отвертеться от нежданной чести, но все зашикали, загудели - и мне пришлось согласиться.

Мы всем скопом выставили на громоздком маркировщике дату выпуска, сделали пару оттисков на какой-то бумажке, а затем я через весь цех отправился к главному рубильнику.

- Банок не жалей! - подбодрил меня на ходу Песьеловкий. - В Стрельне на станции в тупике целый вагон стоит банок - все наши...

- Людмила! - прокричал я, стоя у рубильника. - Запускаем производство. Для вас это означает непрерывный тотальный учёт...

- Слушаюсь! - по-военному откликнулась Людмила и выставила вперёд грудь в модном немецком свитерке тоньше собственной кожи.

И линия ожила!.. Солидно загудел компрессор, вздрогнули стрелки манометров, защёлкали, как бы проверяя силы, приводные механизмы, забулькала в трубах жидкость.

А затем первая пустая жестяная банка без крышки сорвалась по лотку вниз из стоящего на железных ногах контейнера... и тут же за ней потекли струёй следующие: вторая, двенадцатая, двадцатая, сотая... У дальнего конца линии железная рука уже подхватила из штабеля плоскую громоздкую картонку, быстрёхонько соорудила из нее коробку - и вот поверх первых шестидесяти четырех банок шлёпнулась в ящик упаковочная этикетка и машина заклеила коробку скотчем.

Когда на ленте оказалась седьмая коробка, Света велела мне остановить линию.

- А мы, кажется, умеем разливать водку, - с выражением произнесла она в наступившей тишине.

- Ура! Ура! - раздались нестройные голоса.

- Первую коробку снова вскрываем, - продолжила наша шефиня, - внимательно проверяем всё, что только можно... - а банки разрешаю потом растащить на сувениры.

- А это мне как потом прикажете учитывать? - забеспокоилась Людмила.

- Спишете на бой... - отрезала Света. - Тут всего-то шесть с небольшим литров, в этой коробке.


И понеслись одна за другой рабочие недели, которые только условно можно было назвать таковыми, поскольку разливочной линии выходные и праздники без разницы: она работает не по календарю, а тогда, когда от оптовиков поступают заявки на продукцию.

Я прекрасно понимал, что наша затея напоминает тикающую бомбу - ну, или текущую сучку, на которую вот-вот накинутся кобели со всей округи: какие-то левые поставщики левого спирта с Кавказа, новые поставщики жестяных банок, желающие закрепиться на рынке, и, наконец, просто бандиты, решившие потягаться удалью с нашей крышей.

Да и не так много выходило прибыли с этой нашей затеи... Вообще идея "монопольки", как это было при Романовых, не кажется мне такой уж реакционной: отраву должно производить государство, а не отдавать производство в частные руки - так будет меньше пальбы и прочего криминала. В общем, на производстве мне становилось как-то тоскливо и неуютно. Надо было что-то делать...

И я поделился своими настроениями со Светой, в конце декабря родившей двойню и теперь снова ходившей стройняшкой, стати которой не портила даже заметно отросшая грудь.

- Мы в свободной стране, - скривилась она на мои рефлексии. - Найди себе замену и проваливай на все четыре стороны. Здание так и так остается в твоём владении, денежка за него будет тебе капать.

- Любимая... - с повлажневшими от благодарности глазами проговорил я.

- Не надо всуе, - тут же нахмурилась она. - Теперь у нас с тобой общие дети... - неясно еще, что из всего этого выйдет.

- С Настей вон у меня тоже вроде бы дети, - возразил я. - Что-то не верю я в этого Полихрониди из прошлого века и во всю прочую изотерику...

- Э-зотерику! - тут же поправила строгая молодая мать. - А в святого духа Джабраила ты тоже, может, не веришь?

Мы обнялись, а затем каждый вернулся к своим служебным занятиям, которым, казалось, не предвиделось никакого конца.


Однажды на выходные мы всей командой вышли на отработку аврала: заказ был большой, и водки следовало напаковать чуть ли не двадцать тонн.

Никому не хотелось сидеть в цеху полных два дня, поэтому в субботу линию гнали почти до полуночи.

И вдруг везде замигало электричество, защёлкали люминесцентные лампы, в особой будке в углу цеха зачихал и запустился резервный дизельный генератор.

- Это еще что?! - посуровела Света.

Я скоренько вдавил в гнездо красную кнопку аварийного останова...


Когда мы убедились, что линия снова работает стабильно, и оттащили в сторону получившийся из-за сбоя в сети брак, с балкончика под потолком цеха раздался знакомый картавящий тенорок.

- У вас тут, я смотрю, полным ходом идёт реставрация?..

Ленин саркастически улыбался, покрывая голосом с высоты шум и щёлканье линии.

- Мы просто создаём для пролетариата рабочие места, - попыталась отшутиться Светлана. Катя, стоявшая в конце линии на упаковке, насупившись переводила взгляд с одной на другого.

- Вы бы молчали, Светлана Джабраиловна, когда говорит вождь! - вдруг рассердился Ильич. - А то ведь я могу доложить о ваших аферах на пленуме.

- Какие же это афёры? - удивился я, вступаясь за Свету. - Тем более что женщина только что родила.

- Ну... это другое дело, - вдруг смягчившись, каким-то новым голосом проговорил Ильич и принялся стремительно таять.

- Давно пора перестать замечать всю эту нежить, - сурово прокомментировала его эволюции Екатерина.

Мы прислушались. Аварийный генератор давно выключился, линия снова работала нормально.

- Вчера из банка привезли коробку бланков извещений об отказе от акцепта, - подхватила Катин деловой тон Светлана...

И тут за спиной у Кати в дверях цеха появился Хромов...


Боже, как все мы ему обрадовались! И Катя, и Света, и даже шлявшаяся до этого без дела по цеху Людмила кинулись обнимать и тискать героя-наёмника - похудевшего, загоревшего, как таджик-кочевник, и с явными следами ранения: рука у него под курткой-аляской оказалась замотанной по самое плечо.

Наконец очередь дошла до меня, и мы с Хромовым отошли в сторонку от щёлкавшей и позвякивавшей линии.

- А ты молодец, - искренне удивился он, обводя взглядом помещение. - Реализовал идею... - Он принюхался. - И продуктом совершенно не пахнет.

- Вытяжка на первых двух станциях, - пояснил я. - И место это по праву твоё... Можешь приступать хоть вон с завтра... Или прямо сейчас.

- Благодарочка, чувачок, если ты это серьёзно, - с непривычной признательностью произнёс мой приятель. - А то в крематории мне в таком виде наверно не будут рады... - Он пошевелил забинтованной рукой. - Да и занято место, конечно, тут не о чем даже думать.

- Я абсолютно всерьёз, - заверил его я. - Здание у меня почти в собственности, осталось пять месячных платежей, так что с голоду мне помирать не придётся, а так... - Я на секунду задумался. - ...Дел накопилось невпроворот - помимо водки. Насти месяц не видел, ребёнка...

- Понимаю... - проговорил он. - Но на недельку всё же останься. Введёшь меня в курс дела со всеми этими железками.

- Железки простые, - улыбнулся я. - Это как автомат. Разбирал автомат?

- А то! - хмыкнул в ответ Хромов, и мы вернулись к линии, чтобы тут же начать производственный инструктаж. Женщины тем временем хлопотали каждая на своём обычном рабочем месте. За тёмными окнами, идущими по стене выше головы, лениво тявкали бродившие по территории Катины собаки.


Не знаю, как и кем обходилась без меня Настя - ребёнку шёл второй год, он вовсю разговаривал, даже пытался рисовать буквы, и моей балерине с ним было несомненно не скучно.

Лиза встретила меня скорее угрюмо, но и в ней я не заметил отторжения, которое непременно возникло бы, если бы долгие месяцы моих бдений у разливочной линии она провела с другим мужчиной - ведь иногда и самые строгие женщины встречают давно не виденных одноклассников, ну, или напиваются на чьей-то днюхе и уезжают с нее в чужой машине и с полузнакомым челом. "Пьяная жена - чужая жена", - говаривала моя собственная одноклассница, из отношений с которой тоже можно кое-что припомнить.

- Как твой диплом? - просто поинтересовался я, когда мы уселись за столиком в кафе.

- Сложно... - хмурясь ответила Лиза. - С канала я давно уволилась, просто нет больше на это времени. Мне еще за прежние курсы надо кое-что пересдать, чтобы поднять общий балл в выписке. Есть там у меня пара досадных троек.

- Что же ты не сказала? - нахмурился я. - Ты же теперь совсем без денег.

- И это тоже, - кивнула она. - Вон сапоги какие... - Она уперла ногу в каблук, выставив ее из-под стола, и покрутила туда и сюда носком. - Дыра на дыре. Сигаю по лужам и снегу как степная коза - и всё равно вечно сопливая...

- Сопливая коза это не по понятиям, - проговорил я, доставая из внутреннего кармана бумажник. - На! - И я протянул ей деньги. - Наведи порядок хотя бы с финансами. И не вздумай отказываться.

- Спасибо, - как-то уныло поблагодарила она.

- Может, тебя вывезти на выходные куда-то в тепло? Просто чтобы вздохнуть и переключиться?..

Она подняла на меня влажные глаза.


Конечно, поездка срослась не тут же, и мы не хотели лететь очень уж далеко, чтобы не тратить драгоценное Лизино время. Кроме того оказалось, что у нее нет загранпаспорта - и это тоже заняло почти что неделю.

- Летим в Египет, - наконец предложил я, когда всё было готово. - Там и тепло, и водичка, и Нил, и пирамиды. Только смысла лететь на два дня нет никакого, получится одна нервотрёпка. Ты можешь выкроить неделю или дней восемь-десять?

- Так скоро же каникулы! - вдруг сообразила она.

- Ну вот и прекрасно, - согласился я.

Мы поболтали еще немного, я расплатился за наш лёгкий обед, и Лиза побрела домой: из кафешки, где мы с ней встречались, ее дом был виден в окна.

"Поехать, что ли, за нею в Германию? - пришла мне в голову внезапная мысль, когда я усаживался в свою замызганную "четвёрку", сменившую "Ауди", оставленную навеки на стоянке у радиоканала. - А что? два года минимум она там проучится, а уж за это время и я сам у бошей за что-нибудь зацеплюсь..."


В Каир мы прилетели ранним утром в последних числах марта. Весенние каникулы в тот год были совсем коротенькие, но я при помощи Феликса заранее выхлопотал Лизе больничный еще на пять дней - больше, чем нам было нужно.

- Когда прилетим обратно - замотаешь себе руку до локтя, - объяснил ей я. - И никто даже не вякнет. Только надо заранее позвонить: дескать, нахожусь в турпоходе на Ладоге или в Карелии, и вот незадача: травма.

- Ты хитрюга, - уважительно проговорила Лиза.

- А через неделю бинт размотаешь - никто и не спросит.

- Никому ни до кого всё равно нет дела, - хмурясь заметила она.


К полудню температура поднялась до двадцати пяти, и настроение у моей спутницы видимо изменилось: такая теплынь в Питере наступает в июне, редко в конце мая.

Про Каир и Египет можно много прочесть в путеводителях, да и времени на изыски у нас практически не было. Мы пробежалась по обычной туристской схеме: Нил, Гиза, Сфинкс - ну, и сам Каир со всеми его специфическими, на мой взгляд, прелестями: грязными улочками, еще более грязными кофейнями и необычными, непривычными северному взгляду выражениями лиц его обитателей.

- Жить я бы здесь не хотела... - заключила Елизавета к концу нашей поездки. - По-моему тут опасно.

- Наверняка, - согласился я.

...Ночи уже были по-весеннему тёплыми. Мы проводили их в постели в номере с открытыми рамами: занавески слегка шевелил ночной ветерок, доносивший, как нам казалось, то запахи неблизкого Средиземноморья, то гудки гружёных судов с Суэца, то терпкость еще не выжженных летним солнцем пустынных трав... - "мы любили друг друга, я спала у тебя на плече", как много позже споёт Арбенина про другую страну и другой тип отношений.


"Пожалуй, поеду за тобою в Германию", - наконец сообщил я, когда мы уселись на свои места в самолёте рейса "Каир - Петербург".

"Это романтично... - заметила Лиза. - И одновременно тревожно".


Женщины часто думают, что вселенная вертится вокруг них. Элементарный расчет показывает, однако, что это физически невозможно: амбициозных женщин столько, что вселенная просто бы разорвалась, если бы следовала за блажью каждой из них.

"Lebensabschnittspartner" - так называют немцы прагматическую альтернативу страсти, служению друг другу и долговременным связям, - то есть "партнёр на отрезок жизни". Одну знакомую послали в командировку в Пермь. На год - что-то там надо было наладить в огромной фирме с компьютерным софтом, и быстрее это никак не получалось. В Перми холодно и одиноко - это моя знакомая заметила сразу. И уже через неделю поселилась в квартире какого-то мэна, встреченного ею на дискотеке или же в клубе - не знаю этих деталей. Взрослым людям понятно, какие отношения предполагает подобное внезапное заселение, а дети, надеюсь, никогда не прочтут этих записок и не научатся у автора и его героев циничной расчётливости и эгоизму.

Моя знакомая была как раз особой расчётливой и циничной: она помалкивала о своем командировочном статусе и просто уходила с утра на работу, а вечером готовила ужин, прибиралась, где только могла, и выполняла прочие сопутствующие совместному проживанию взрослых разнополых особей обязанности - уж охотно или не очень, я не спрашивал.

И вот год командировки кончился.

Что же делает с владельцем квартиры наша "временная жена", как ее с полным правом можно именовать?

А вот что. Поутру она, как обычно, отправляется якобы на работу. То же делает со своей стороны ее наивный сожитель. Но Ирина - назовём ее так для краткости - возвращается, озираясь, через полчасика, тщательно собирает свои манатки, вызывает такси - и через час уже сидит в самолёте, отправляющемся на малую родину, то есть по ее прежнему месту жительства.

Можно предположить, что сожитель ее обегал вечером все окрестные гаражи и помойки, что на третьи сутки он заявил в милицию о пропаже... - а может, Ирина просто оставила ему на столе в кухне записку: "Прости, срочно должна уехать - трагический случай в семье. Спасибо за всё. Ключи в почтовом ящике".

Вот это и есть "партнёр на отрезок жизни" в его чистом, сублимированном виде.


Такие мысли накатывали на меня, когда я всерьез задумывался о Германии, и уловить в них этическую компоненту мне пока не удавалось - чувствовалось только, что что-то не так в этой грядущей поездке, причём с обеих сторон не так, и с Лизиной тоже: она давно могла бы устроить совместную жизнь и в Питере, хотя бы и в съемной на мои деньги квартире, если бы действительно этого захотела.

Хромов тем временем вполне освоился в должности механика у линии разлива, и я стал ощущать себя лишним: почвенники лихо носились на "москвичах" с фургончиком сзади, развозя продукцию потребителям, то есть мелким оптовикам, Люда вела склад и контролировала поставки сырья, а Катя с Песьеловским занимались бухгалтерией и собаками, неожиданно полюбившими и Феликса тоже - уж не знаю за что.

Светлане на предприятии дела теперь не находилось, и она появлялась только когда возникали вопросы у нашей "крыши", а это случалось нечасто: откат поступал регулярно куда было сказано и вопросов не вызывал, да и двое деток, пусть даже и с опытной няней, требовали, понятно, Светкиного внимания.

В начале мая в Питер снова явился Кастанеда - видимо, постперестроечный нагваль в стране не убывал, притягивая к себе мексиканского чародея. К середине месяца Карлос наконец добрался и к нам в Володарку, был тщательно обнюхан Катиными волкодавами и, вероятно, признан своим, поскольку псы, окончив знакомство, как по команде развернулись и, синхронно махнув тяжёлыми хвостами, вальяжной походкой разбрелись по углам двора: каждый на своё излюбленное место.


- Мы с мамой и Кешенькой уезжаем на дачу, - сообщила мне ближе к концу мая Настасья. - Мама долго болела, и ей назначили раннюю пенсию.

"Ребёнок будет расти на воле, как Маугли", - кратко подумал я.

Мы поболтали немного, я выяснил, когда и куда нужно подъехать, чтобы помочь с вещами... - и сердце у меня внезапно как будто заныло. "Расползаются все... - подумал я. - Действительность внятно выталкивает меня из любой структуры, в которую я попадаю".

- Царство моё не от мира сего... - повторил я вслух известное изречение и попытался было сосредоточиться на разливе водки - но и автоматической линии моё присутствие было очевидно по барабану.

К конце концов, не дожидаясь обеда, я уселся в машину, выкатился на Петергофское шоссе и двинулся по нему в город, на Гражданку, домой, не рассчитывая уже застать там Настю с ребёнком.


В прихожей меня действительно ожидала записка: "Уехали к маме, поедем на лето на дачу". "А я и не знал что у них имеется дача", - мельком подумал я и принялся шастать по дому, как бы заново привыкая к собственной квартире, в которой не ночевал уже три или четыре месяца.

Настиных вещей на месте уже практически не было, не говоря о ребёнке - видимо, об этом побеспокоился мой неформальный тесть. "Надо поехать с ними и посмотреть, что еще следует сделать на даче для их удобства..." - пробормотал я про себя, а затем спустился вниз в универсам, запасся там продуктами и бухлом, а в книжном отделе подцепил толстый путеводитель по Германии, написанный очевидцем, как утверждала обложка, а не кабинетными географами, ни разу не выходившими из своего кабинета.

"Посмотрим, что это за Бундесрепублик", - ворчал я, пешим ходом сворачивая на Черкасова, к дому.


Но едва я устроился на диване и углубился в чтение, как зазвонил телефон.

- Кисонька, ты приедешь нам помогать? - без здрасьте протрещала в трубку моя сильфида. - Тут очень хорошо и зелено, только немножко неуютно и на чердаке живут какие-то птицы.

- Приеду, конечно, - без раздумий согласился я.


Весь июнь я провёл с Настей, ребёнком и моей названной тёщей на даче, оказавшейся маленьким и уже поддавшимся тлению домиком со множеством строительных дефектов и недоделок. Квази-тесть приезжал нечасто, и я всегда старался убраться подобру-поздорову в город, когда ожидался его приезд.

На неделе дефекты постройки неспеша устраняли организованные для меня Феликсом плотники странного вида, которые жили в машине-вагончике, на которой прибыли из Питера. На выходные они уезжали в город, иногда забирая с собой и меня, если я к тому времени уже успевал "нализаться", как это остроумно порой называется.

- Они чего такие странные? - спросил я Песьеловского, позвонив ему однажды по какому-то поводу. - Дичатся всего, не ржут, не бухают...

- Они из театра, - пояснил он. - Рабочие сцены или декораторы, я уж не знаю точно. И видимо гомики - поэтому, наверное, и не ржут.

- Аллес кляр, - проговорил я, тренируя на приятеле свой немецкий.


Не стану пересказывать путеводитель по Бундесу, который я за июнь прочёл от корки до корки - "очевидец" описал там немало пикантностей, характерных для жизненного распорядка немцев, и многие из них я узнавал в реале уже много позже, когда мы с Лизой пообвыкли на новом месте и чувствовали себя бывалыми путешественниками или "миссионерами", как она загадочно называла наш зарубежный статус.

Отъезд наш в Германию произошел тогда так же спонтанно, как с кондачка полугодом раньше выскочило у меня и моё предложение сопровождать Елизавету в этом ее приключении.

- Диплом получила, визу получила, - сообщила она как-то вечером в выходные, чудом застав меня по телефону в квартире на Черкасова. - Билеты на поезд взяла на двадцатое июля. Подумала, что следует тебе об этом сказать.

- Правильно подумала, - с бодростью ответил я. - Завтра примусь за дело с туристской визой.

Штуки с туризмом проходили тогда с Германией практически без трений: Союз только что отдал западным бошам ГДР, капиталисты точили зуб нажиться всласть на охватившей страну "перестройке" - в общем, через два или три дня хлопот я уже обладал ваучером на три недели туризма по западным землям с проживанием по месту нахождения и депозитом в недавно открывшемся в городе отделении "Дойчебанка".

- Ты еще можешь передумать... - прошептала мне на ухо Лиза на платформе Варшавского, когда проводница начала выпроваживать из вагона провожающих. - Я не обижусь.

Я промолчал.

- Мне и самой-то тревожно до не могу, - продолжала она. - Представляю, как должно быть тревожно тебе.

- А вот и не тревожно... - криво усмехнулся я. - Веди там себя хорошо, я через недельку подъеду.

Мы поцеловались, Лиза шагнула на подножку, а через минуту звякнул колокол (с него начинается эта повесть), где-то далеко впереди дал гудок с подвывом локомотив - и "вагончик тронулся...", как это поётся в известной песне. Лиза за немытым стеклом вагона была какая-то мутная - как наши Ленин с Зиновьевой, когда им приходил срок растворяться в воздухе.

"Мда...", прокомментировал я ситуацию, ни к кому конкретно не обращаясь, и побрёл вон с перрона в сторону парковки, где ожидала меня моя несчастная "четвёрка".


Через неделю мне позвонили из консульства и велели явиться за визой, выписанной, как оказалось, с максимальной щедростью, то есть на три месяца.

"Вот и хорошо", - сказал я сам себе и отправился в "Аэрофлот": хотелось найти прямой рейс на Штутгарт, от которого до Лизиного Тюбингена был воробьиный чих. Но хотеть не вредно, как это обычно говорится: билетов, как назло, не было вообще, ночью мне пришлось ехать в Москву, лететь оттуда до Франкфурта, почти час затем тыкаться в этом аэропорту-муравейнике, чтобы добраться до терминала железной дороги и в конечном итоге переплатить чуть ли не втрое за билет первого класса в Штутгарт, поскольку приближалась ночь и дешевых мест на поезд больше просто не было.


Добравшись глубокой ночью до Тюбингена, я первым делом заселился в убогую гостиничку при вокзале, а наутро, вооружившись местной газетой из вокзального ларька, принялся методично обходить автомастерские и авторынки, как назывались здесь площадки на пару дюжин машин, хозяева которых пытались наварить деньгу на бедняках из местных, не готовых взять новую машину в салоне даже в кредит - таких граждан в Германии полно, как объяснил мне немного позже мой работодатель: зарплата у них минимальная, и всю ее съедает жильё и семья, банк таким жителям кредиты не одобряет. Машина же им нужна не для статуса, а тупо чтоб доезжать к шести утра на работу на какой-то забытый богом заводик, до которого на автобусе ни за что не добраться - ну, или надо вставать в четыре утра, что, понятно, не каждому нравится.

Мои поиски довольно скоро увенчались успехом, во всяком случае на четвёртый день моего пребывания в "Бундесрепублик" я уже драил, полировал и даже подкрашивал из баллончика лохматые местные автомобили в гараже при небольшом, на двадцать машинных мест, авторыночке на окраине города, принадлежавшем усатому хмурому турку, скупавшему этот мусор по объявлениям по всей Германии и время от времени - не чаще раза в неделю - охмурявшему наконец кого-нибудь из своих унылых покупателей, шлявшихся вдоль рядов этого барахла и готовых переплатить тысячу марок за старый рыдван, который моими трудами сверкал почти что как новый.

На пятый или шестой день, уже надёжно трудоустроенный, я приехал в университет, нашёл отдел магистратуры, выпросил у девицы со страшным швабским акцентом адрес магистратской общаги и после блуканья по городу на трёх номерах автобусов добрался наконец до Лизы, которую дежурная по общаге вызвала к проходной по местному домофону.

- Ура! - просто сказала Лиза мне на ухо, когда мы обнялись. - Люблю тебя...

- И я... - эхом повторил я, сам не зная, что имею в виду.

- Иди теперь, - продолжила Лиза. - Тут нельзя... напиши мне письмом где устроился.

- Будем переписываться как Ленин в ссылке и мадмуазель Арманд, - хмыкнул я.

- Она была мадам, - важно уточнила Лиза.

- Непорядок это, - насупился я.

Мы поцеловались - и мне ничего не оставалось, как проделать весь путаный обратный путь с тремя пересадками, чтобы оказаться наконец у вокзала, возле моей убогой гостиницы.


- Завтра переезжаешь ко мне, - сообщил мне турок, когда я поутру в понедельник явился на мою службу. - Из гостиницы выходи... - или как там это у них?.. - выписывайся. Не надо денги тратит в гостыныце, а то у тебе настроений будэт плахой, плохо станешь работый.

- Аллес кляр, - вставил я к месту свои проверенные пять копеек.


Для жилья у турка нашлась для меня комната в их "махалле", как принято называть такие поселения в Узбекистане: кругом в огромной квартире с выходами на три стороны серого замызганного трёхэтажного дома сновали дети, внуки, тётки и бабки моего хозяина - все черноволосые, шумные, чем-то ужасно гордые и, в общем-то, вполне безобидные, если меня, конечно, не подводило моё чувство опасности. Так или иначе, никому из них за два года моего у них проживания не пришло голову сдать меня в ментуру как нелегала или хотя бы поинтересоваться чем-то личным... другое дело, что приводить Лизу в этот гадюшник представлялось мне совершенно немыслимым и расходы на комнатку в мотеле за городом на выходные сжирали заметную часть моего жалования - но я не сноб и не гурман, а Лизе было не до изысков: она так уставала, что мечтала на выходных только выспаться и потом просидеть полвоскресенья где-нибудь у пруда или речки, прихлёбывая понемногу рейнское или мозельское, местный сушняк, кисловатый для моего собственного желудка. А в дождь и в холодные месяцы мы часто и вообще не выходили из номера, пялясь в телик или гоняя кассеты по видику, если я не забывал положить его с собой в багажник нелепой "Марбеллы", которую турок задаром выделил мне для моих разъездов.

Жизнь нашу с Лизой можно было назвать какой угодно - но точно не весёлой и не шикарной: возможно мы впрыгнули не в тот паровоз, но деваться было некуда и приходилось тянуть эту вздёрнутую на себя лямку, тем более что конец магистратуре уже близился, первые языковые трудности давно отступили, на факультете Лизу ценили и она даже получала теперь четверть ставки каких-то "лаборантских", то есть оставалась на факультете шуршать бумажками после лекций и семинаров еще на пару часов практически ежедневно - видимо, чтобы проспать затем целиком всю субботу, как оно у нас обычно и выходило.

На бумаге всё это выглядит нудно и долго - но в жизни было ещё хуже: безрадостность, как утверждают тевтонофобы, вообще составляет костяк и норму здешнего существования, и с этим после двух лет мутной и нудной рутины нельзя было не согласиться.

В общаге у Елизаветы я за два года побывал всего дважды - да и то в дневное время и по заранее подготовленному пропуску. Они вдвоем с какой-то девицей занимали комнатку метров в десять-двенадцать, увешанную памятками и учебными планами и меньше всего напоминавшую будуар - если не считать, конечно, чахлых растений в горшочках на подоконнике, из последних сил боровшихся с хронической засухой. Пробраться к ним в комнату ночью через окно теоретически было несложно... но мы сразу оставили эти грёзы: с контролем тут всё было более чем серьёзно.

"Похоже, ты потерял на этом вояже два года жизни..." - шепнул мне однажды мой внутренний голос, и я долго потом ходил под впечатлением этой внезапной мысли, пока природное жизнелюбие не подсказало мне, что мой немецкий, вынесенный из школы в зачаточном состоянии, теперь сделался почти свободным, хотя и приобрёл, наверное, некий турецкий акцент. "Считай, что просто прошёл стажировку по языку, - убеждал я себя. - Это в общем тоже кое-чего стоит...".

"Ага... - отвечал внутренний голос. - Ври-ври... - себе врёшь".


Заниматься вообще имеет смысл только такой работой, результаты которой имеют свойство накапливаться - в деньгах ли, в статусе или в квалификации. Все остальные занятия, типа "работаем для вечности", очень подозрительны в смысле прозябания, хотя и могут быть очень приятны, как например у мужчины-тренера в женской группе по аэробике - ну, или еще у кого-то. Ведь если спросить меня, чем я был занят на радиоканале, ответ тоже будет расплывчатым. "Хернёй" - скажут одни. "Разумным и вечным" - не согласятся другие, и каждый будет по-своему прав. Только линия по разливу водки упорядочила наконец все наши былые амбиции, подмяв их приматом аморальной наживы на слабостях многострадального народа.

"Питие есть веселие Руси, - оборвал я эти свои размышления известной цитатой. - А ты со своим беглым немецким устроишься клерком где-нибудь в мэрии и будешь вспоминать Германию с благодарностью".


Так вышло, что к моменту получения диплома магистра Лиза оказалась изрядно беременной - и это при том что мы вроде бы тщательно предохранялись.

- Как же так, любимая? - повторял я, поглаживая ее по округлившемуся брюшку.

- Сама удивляюсь, - с ухмылкой отвечала она и становилась похожей на лукавую Мону Лизу, только с ресницами и с бровями. - Видимо, мыслеформы материализуются.

- И так ведь невовремя... - качал головой я.

- Это факт, - соглашалась она. - Вообще я хотела еще на годик остаться и поискать себе место по специальности.

- Ну всё теперь, какой годик... - разводил я руками. - Зато папу с мамой порадуешь.

- Тоже верно, - соглашалась моя дипломантка-магистрантка.


Наконец я проводил ее в аэропорту Штутгарта, отдав ей перед отлётом ключи от своей квартиры с телефоном и попросив иногда звонить. Но куда мне было звонить в Германию? В турецкую махаллю? И зачем я вообще решил здесь остаться?

Что-то не так было с Питером, раз меня туда совсем не тянуло...


А через пару недель турок попал в больницу с чем-то серьезным, потом, после тяжёлой и долгой операции, его отправили на реабилитацию, автохаус стоял сиротой... - и однажды родственники турка попросили меня поскорее съехать, указывая на огромный живот какой-то из хозяйских родственниц - так что я ныкался теперь по хатам полузнакомых-полуприятелей, чуя неизбежный конец, а именно выдворение из страны за нарушение визового режима и нелегальный статус.

Мыслеформы материальны, это давно известно эзотерикам, а не одной Лизе, да и Карлос неоднократно распространялся о предвидениях и мысленных перемещениях в пространстве, оказывающихся на деле реальными и абсолютно физическими, несмотря на то, что перемещающийся был виден очевидцам в ходе своего путешествия спящим у себя на диване - или на бугорке, на приятной полянке в какой-нибудь, как это говорится, дубраве.


И вот однажды этот день настал...

Я стоял на платформе вокзала, намереваясь сгонять по делам в Штутгарт, когда среди ожидавших поезда пассажиров вдруг стало заметно движение.

"Облава..." - кратко подумал я. И оказался прав.

В принципе, дорожная полиция обошлась со мной даже вежливо: обнаружив у меня в паспорте просроченную туристскую визу, чиновники, у одного из которых даже не было пистолета, препроводили меня в вокзальный "участок", затем из местной ментовки за мной и еще двумя задержанными вместе со мной румынами или балканцами приехал бусик с решётками, еще полдня затем мы "томились в застенках", ожидая пока оформят бумаги, и к вечеру я уже сидел в отгороженном отсеке самолёта "Люфтганзы", отправляющегося в Москву. "Зачем мне в Москву?.." - раздражённо бормотал я, поглядывая по сторонам - но вырваться из моего плена было реально некуда.


Через два с небольшим часа самолёт сел в Шереметьево, наши менты приняли меня у немецких, я написал на бланке довольно путаное объяснение своего недостойного поведения, заплатил штраф "за хлопоты", который менты охотно приняли у меня валютой по совершенно драконовскому курсу и, наконец, был выпущен из-под стражи на все четыре стороны.

Ехать из аэропорта в Москву на Ленинградский вокзал мне совсем не хотелось. Поглазев на расписание под потолком, я нашел себе ближайший рейс на Питер, поменял сотню марок в обменнике, купил билет и через час уже брёл на посадку, а через три - приземлился в Пулково, как будто и не улетал никуда отсюда два с лишним года назад.

"Такси! Кому такси дёшево!" - привычно и как-то немного тоскливо голосила толпа шоферюг, кажется более обильная, чем жидкий ручеек прилетевших, тянущийся из аэропорта.

- Идите к чёрту, - проговорил я почти вслух, озирая до боли знакомые жуликоватые лица извозчиков. - Я поеду на тридцать девятом.


Выбравшись из автобуса у метро "Московская", я спустился вниз... но внизу на станции вдруг сообразил что-то, снова выбрался на поверхность, уселся в такси и велел везти себя в Володарку. Надо было разобраться, как у меня с доходами и расходами и на каком вообще я нахожусь свете.


Эпилог


Уже издали было видно, что с цехом что-то случилось: безлюдную территорию за забором покрывала трава чуть ли не по колено ростом, собачки, если они еще находились там, ничем не выдавали своего присутствия, отдельные окна в цеху зияли дырами, как будто мальчишки кидали в них камнями, а два угловых окна стояли вообще без стёкол и из них по стене к крыше тянулись языки сажи.

"Горело..." - сообразил я.

Водитель подвёз меня к воротам с железной калиткой, но всё оказалось наглухо запертым; более того, скважину для ключа в висячем замке исполинских размеров закрывала наклейка с печатью местного отделения милиции, как я с большим трудом разобрал, вертя замок у себя перед носом так и этак.

"К метро Ветеранов", - велел я шофёру, усевшись в машину, и мы снова выкатились на шоссе из разросшейся до дикости зелени на берегу залива.

Петергофское шоссе смешное. Я говорю про тогда, про начало девяностых. Заплаты на асфальте, чередующиеся с незаделанными опасными выбоинами, влетев в которые можно было запросто прикусить язык или отломить что-нибудь у автомобиля - ям и выщербин тут было тогда действительно чересчур...

Шоссе соединяет Ленинград с Петергофом и тянется дальше, до Ораниенбаума, потом за него, называясь при этом Ленинградским; но живущие в Ленинграде зовут его всё равно Петергофским, по начальному участку.

Шоссе узкое и местами кривое, как бы не предназначенное для езды, - то есть смешное. Термин этот - из тогдашнего субъязыка определенной части среднего ленинградского сословия; язык этот изобиловал такими маловнятными для чужого уха определениями... оберегая, как и любое арго, группу от влияния извне. Метить членов группы одеждой или манерами было тогда еще не принято - одевались все в общем средненько, "немарко". А язык... - кое-кто помнит, наверное, тогдашний говорок интеллигентов: "Это, Алёшечка, где-то даже не вполне корректно...". По-русски здесь следовало бы сказать "как-то". Деликатное, неуверенное "где-то" - это метка группы.

А еще любой не принадлежащий к группе тип мужского пола именовался тогда "клоуном", независимо от происхождения и социального статуса. Клоуном значился и университетский профессор, и рабочий с кирпичного завода - и тот, и другой относились к тем, кто "вопросов не решает", просто живёт и работает, не знает ходов-выходов, теневых каналов, ночной жизни, не имеет что дать и не умеет взять. Да и давать ему в общем-то не за что, разве что он вдруг окажется в числе помощников, втаскивающих на пятый этаж пианино или холодильник.


Но оставим сентенции...

- Бандиты наехали, - объяснила мне Света, когда я до нее дозвонился. - Какие-то залётные, как сказали менты. - Она на секунду замолчала. - Хромов стрелял в них сверху, с крыши, пока у него не кончились патроны, а потом типа как испарился - его до сих пор не могут найти.

- Странно, - промямлил я. - А что с оборудованием?

- Распродаю помаленьку, - довольно бодро ответила Света. - Машины все в принципе универсальные, они годятся не только для водки. Кое-как выживаем... но Швейцарию я теперь вспоминаю с ностальгией.

- Сняла с языка... - согласился я. - Не сказать, что работа в Бундесе у меня была лёгкой и престижной - но чувствовал я себя спокойно, и это несмотря на просроченную визу.

- И что мешает вернуться? - удивилась моя соучредительница.

- Ну, - начал я, - во-первых надо продать здание, как я понимаю. Во-вторых, Лиза уже на пятом месяце...

- О! - перебила меня Светлана. - Ты молодец, размножаешься...

- Да, - без выражения продолжил я. - И третье: меня выслали за нарушение визового режима, так что на пять лет въезд в бундес для меня закрыт.

- Ну... - снова перебила она. - Это вопрос решаемый. Купишь себе новый паспорт - и все дороги тебе снова открыты.

- Знать бы только куда по ним двигаться, - уныло проговорил я.

- Это факт, - согласилась Светлана. - Детки как-то не дают времени об этом задуматься... И кстати... - Она, как было слышно в трубке, с удовольствием отхлебнула чего-то жидкого. - Тащи своего нового спиногрыза ко мне в детский сад, когда он родится.

- В Володарку? - удивился я.

- Почему в Володарку, - немного обиделась Света. - У меня квартира теперь в Дзержинском районе, возле Литейного. Там же и помещение для деток, их уже с дюжину: мои двое, плюс Настин Кеша, ну и еще десяток, все от хороших родителей. И две няни на полной ставке, это помимо француза-воспитателя.

- Француу-уза? - не поверил я.

- Именно француза, - захохотала она. - Лягушатники нынче дёшевы, у них там на родине кризис.

- Так может быть возродим канал? - вдруг предложил я. - Только уже без геккона. Пригласим Кастанеду, организационно объединимся с "Мескалином"...

- Ага, - захохотала она. - А в опекунский совет кооптируем Ленина и Зиновьеву.

- Надо бы как-то найти Хромова, - добавил я.

И мы договорились в ближайшее время встретиться, чтобы в деталях обсудить все эти смелые проекты.


25