# Мысли после прочтения

Татьяна Николаевна Васильева

Самовар


Над селом Кудрявцево собиралась гроза, местные жители выставляли на улицу бочки и ведра, садоводы в спешке собирали вещи, чтобы успеть до грозы разъехаться по городским квартирам.

Бабка Акулина, легкая, как перышко, бежала по проулку за разноцветным петухом, приговаривая:

- Петя, растудыть твою, вернись, охальник, а то догоню!

Петя, однако, видимо был смышленым - угадав угрозу в обоих случаях, припустил бежать ещё быстрее, зигзагами, петляя, как заяц. И чуть не попал в ДТП.

Всполошено захлопав данными ему больше для красоты крыльями, петух угрожающе прокукарекал и бросился в обратную сторону, угодив в объятия дотошной хозяйки. Та, однако, видимо, потеряла к Пете нужный интерес, все внимание направив на притормозивший у одной из дач автомобиль.

Сделав ладонь ко лбу домиком, Акулина пыталась рассмотреть, что за люди приехали справлять грозу на дачу. Обиженный Петя побрел к дому, поклевывая по дороге землю в поисках жирного червячка.


А люди приехали и, правда, интересные - хотя, с виду, обычная семья. Акулина присела на лавочку у дома Задрыги Матвеевны, назло последней, и стала наблюдать за выгрузкой вещей, игнорируя крупные капли начинающегося дождя.

Первым из машины вылез сухой, как сама Акулина, длинный как жердина, старик с огромным самоваром в руках. Водитель - средних лет мужчина, то ли сын, то ли зять Жердины - открывал двухэтажный, недавно отстроенный дачный 'коттедж', впустив внутрь старика с самоваром. Следующей пассажиркой оказалась шустрая баба, из тех, что палец сразу откусит, если ей в рот положить, и без мыла куда угодно пролезет при надобности.

- Папаша, Саша! Оставьте вы этот дурацкий самовар , смотрите, какой дождь начинается, давайте быстрее все перетаскивайте в дом, потом разберем, что куда.

- Спешка нужна при ловле блох и при второй рюмке! - изрек величаво Старик, выглянув из домика и нырнув обратно, так как дождь разыгрался не на шутку.

Бабка Акулина поджала ноги - козырек забора да раскидистая яблоня закрывали от дождя сверху, а вот под лавочкой уже было сыровато.

- Хватит умничать, папаша, - ага, значит свекром бабе старик будет, - поняла по обращению Акулина. Сейчас получит по заслугам.

Раскрыв яркий зонтик, прижав его щекой к плечу и таща в руках какие-то сумки и баулы, баба пробежала в дом, цокая каблуками, скользя по мокрым дорожкам, настеленным из старого линолеума ,

Мужик, успев переобуться и надеть ветровку, теперь смело бегал от машины к дому и обратно, выгружая какие-то узлы, мешки, коробки. Когда дверь домика закрылась, бабка Акулина почувствовала обиду, вроде, как отключили электроэнергию во время показа любимого сериала, плюнула и побрела под дождем к дому, недобрым словом поминая задрыгу Матвеевну - чего бы под лавочку досочку не покласть?


Утро разбудило всех ярким солнышком, зазывавшим на грядки - наводить порядки.

Геннадий Максимыч Кожевников вышел на веранду, потянулся, с удовольствием вдыхая свежий, пахнущий смородиновым листом, воздух, изрек:

- Хорошо в краю родном, пахнет сеном и ...

- Папаша, кончайте ваши поэтические выступления, вон ведро вынесите, - недовольно проворчала вылезшая следом из коттеджа сноха Ираида.


- Тьфу.... Нет в тебе, Ирка, тяги к прекрасному, - проворчал Максимыч, но ведро вынес.

Ираида была второй женой его сына Александра. Вроде и неплохая баба, но какая-то взбалмошная. Звал её Максимыч за глаза Иркой, сильно не перечил, да, собственно, жили отдельно, так что претензий вроде и быть не могло.

Сноха накормила мужчин завтраком, запрягла в работу, летая, как баба-яга на метле, утомившись, легла позагорать, выставив к небу белый гладкий живот.

Максимыч молча вытерпел Иркину садовую активность и облегченно вздохнул, оставшись, наконец, один в доме. Задумал назавтра рыбалку да прогулку по лесочку, что красовался стройными соснами невдалеке от села. Однако, погода подкачала.

Потянулись дни дождливые, носа не высунешь, а тут ещё Ирка приехала аж на неделю, достала по самое не хочу. Ну, Максимыч тоже времени даром не терял.

Напевая с утра любимую: ' На недельку до второго я уеду к Комаровой', - мастерил тихонько в сарайчике, приспосабливая его для своих и общих надобностей. Наблюдая за склонившейся над грядками Иркой, задумался, хмыкнул, а ночью, когда сын со снохой уснули в своей ' светелке', тихо встал, на цыпочках к ним прокрался, а потом долго возился в сарайчике, довольно посмеиваясь, также аккуратно вернулся в дом, положив на место чужую вещь.


- Папаша, вы зачем на моих брюках на заднице чего-то краской намазали? - возмущенно трясла наутро старыми спортивными 'садовыми' штанами Ирка.

- Так я, Ирка...чего хотел - там же глянь, глаза и улыбочка, вот выхожу на крыльцо, гляжу: ты мне улыбаешься, а раньше - просто жопа в штанах.

- Папаша, у вас точно маразм начинается, - буркнула сноха.

Сын же, хоть и заметно сдерживался, все же хрюкнул в кулак, а отцу сказал:

- Батя, чего ты, правда, ерундой занимаешься?

Ирка махнула рукой, да так и ушла в огород улыбаться свекру размалеванной задницей. Вот зараза! Но Максимыч не сдавался. Он упорно проводил в жизнь план по удалению неприятеля со своей территории.


- Папаша, где моя кружка?

- Не жнаю, ш моими жубами, может?

- Тьфу. Саша, скажи ему, чтобы мою кружку под зубы не занимал.

- Батя, ты чего, в самом-то деле? Других кружек, что ли нет?

- Саша. Он меня специально доводит!

- Больно надо, - усмехнулся довольный Максимыч, однако понимая, что не прав - ну, чего на сноху взъелся - она ему и белье выстирала, и жратвы приготовила ( ничего, что он её постряпушки птицам да собакам потом скормил? Вот отравит ведь сына, зараза. Или это спецом для свекра сготовлено? )


Бабка Акулина с Петрухой прогуливались по селу, делая вид, что им все равно. Однако, петух косил глазами за милыми дамами в белых и пестрых перьях, предвкушая очередную любовную интрижку. А Акулина гуляла назло задрыге Матвеевне - просто так, мозоля глаза последней. А ещё её раздирало любопытство - уж очень хотелось узнать, что за старик появился. А Максимыч, глядя на сидящую на лавочке невдалеке бабку, решил, что та тут и живет, однако, интереса к ней не проявил, чем глубоко Акулину обидел. Единственное, странным показалось Максимычу, что бабка сидит на лавочке в дождь - что за радость мокнуть?

Вообще Максимыч был мужиком хозяйственным и общительным - и с людьми быстро сходился, пошутить любил, поговорить, и руки золотые были - в доме все своими силами ладил.


Вылив на Кудрявцево солидную долю дождя, погода смилостивилась и заулыбалась солнечными лучами. С утра Максимыч прочел Иркины задания, хмыкнул и решил привести в порядок привезенный с собою самовар. Тот заблестел на солнце, аж глаза заломило. Стало жарко, и Максимыч решил переодеться, оставив самовар на линолеуме, не торопясь прошел в дом, надел легкую майку и вернулся.

Самовар исчез.

Максимыч почесал пятерной в затылке, похмыкал, потряс головой - не появился самоварчик. Поискав беглеца на участке, заглядывая во все возможные места, Максимыч постепенно убедился, что самовар сделал ноги.

- Тьфу! Хрен с тобой! - Расстроенный, Максимыч для успокоения переделал все Иркины задания. Сдуру. А сдуру потому, что эта дура в следующий раз задаст ещё больше.


А ведь самовар то было жалко, ох, как жалко- то. Старый толстощекий самоварище с шикарным узорчатым переключателем краника им с Любаней подарили на свадьбу. Подарок был от бабки Неонилы, отказаться было никак нельзя, да ещё на все праздники приходилось этот самовар водружать во главе стола. В маленькой крохотной комнатке, с трудом вместившей кровать и комод для одежды, служивший и столом при надобности, самовар оказался главным хозяином, занимая центральное место на комоде.

Любаня пыталась затолкать его под кровать - не тут то было, самовар упирался ручками в сетку, как его не крутили, и впивался то в спину, то в живот.

Максимыч вдруг вспомнил, как занялись они с Любаней любовью ( во как сейчас модно это называть), а самовар под ними загремел - крышка с него верхняя свалилась, всех переполошили. Вот тогда это чудище и взгромоздилось на комод - от греха любовного подальше. А сверху, строго взирая маленькими заплывшими глазками, бдила за порядком толстая девка - 'самовариха' с длинной косой из пакли и улыбкой от уха до уха.. Тесть все смеялся; ' Генька, у самоварихи-то задница отмерзла, может, чайку сварганим?'.

Ну, а в праздники, когда собиралась вся родня, Максимыч, чтобы никого не обидеть, всегда ставил самовар на стол. Любаня, раскрасневшись от утренний стряпни, поправляя непослушный локон, разливала горячий кипяток сначала в заварочный чайник, а потом - по чашкам. Все пили этот чай, глядели в самоварные бока и смеялись над кривыми своими рожицами .

Люська, внучка, потом смеялась: ' У нас самовар, как у других - яйца Фаберже'...


Вспомнив Любу, Максимыч вздохнул.

Когда у старшей дочери тяжело заболел муж, Люба практически ушла к ней жить - трое детей мал мала меньше, уход за лежачим мужем, и постоянная нехватка денег. А когда Леонид все же умер, пролежав немало - почти четыре года, Люба там и осталась, с Натальей и ребятишками. Максимычу поначалу тяжко было, да и Люба бегала - то сварить, то постирать, то и переночевать, а потом как-то постепенно отошла, совсем у Натальи осела. Максимыч завел тогда с расстройства двух огромных псов, которые щенками загадили всю квартиру . Кстати, ту квартиру они с Натальей обменяли, когда у той близнецы родились. И так Максимыч и остался потом в однокомнатной хрущевке с проходной ванной - такая планировка смешная., а их трехкомнатная осталась у семьи старшей дочери.

Был же Максимыч ещё довольно крепок - как без бабы, ну и привел к себе раз, другой - а что ж делать-то? При живой жене бобылем быть? Вот тогда Любаня окончательно собрала все вещи и ушла . Пытались дети примирить - да видать ушла любовь, порознь лучше стало.


А сейчас Ирка придумала квартиру деда отремонтировать и сдать в аренду, а деда, Максимыча - пока на дачу - и присмотрит, и поживет.

Более всех расстроилась семнадцатилетняя Люська, внучка - которая пристроилась ходить к деду с другом. Максимыч сначал вроде на дыбы, а потом рукой махнул - хрен с ними, пусть щупаются. Правда, самому приходилось на раскладушке иногда на кухне ютиться. Вот Люське горе-то стало - на дачу лишний раз так запросто не поедешь.

Сам Максимыч даже обрадовался - и ремонту, пора уже давно, раньше все сам делал, сейчас так не модно, надо им по-новому все, чтобы было, по европейски, тьфу.

А так его детская площадка под окнами до того достала - днем ребятишки кричат, качели скрипят, по ночам девки визжат да парни матерятся, а зимой ребятишки с горки катаются - депутат горку им подарил страшную, так они ором верещат, когда скатываются, слышно даже сквозь заклеенные окна. Кстати, окна Ирка решила сменить на пластиковые.

Сноха Ирка сманила Максимыча ещё и купив ему телевизор, и, научив пользоваться дивиди , натащила какие-то старые диски с фильмами.

Максимыч съехидничал-поумничал : ' Может, того, тарелку установим' ?

На что Ирка ему отрезала: ' Ага, И ложку с вилкой и рюмку тебе ещё побольше'.


Максимыч возился с парниками, когда услышал топот и развеселый гул голосов. Глянул - Люська, внучка, с целой оравой друзей пожаловала.

- Дед, привет. Мы вот искупаться приехали, шашлычков пожарить.

- Угу. Ну, располагайтесь

Чмокнув Максимыча в щеку, Люська захозяйничала. Сначала Максимычу даже понравилось - загордился, вон какая девка выросла ладная, статная, хозяйственная. А потом молодежь начала орать под музыку дикие песни, раскидывать мусор, шататься по участку, вытаптывая вожделенные Иркины посадки. Тут Максимыч и рявкнул, что пора бы и честь знать - здесь не помойка.

А когда те, все же послушавшись, засобирались, Люська высказала, что остается с ночевкой со своим фраером, но Максимыч вдруг взбеленился:

- Нет уж, катитесь в город, там творите, что угодно, а здесь мне бордель не

устраивайте.

Люська со злостью брякнула:

- Дурак ты дед, в той квартире давно Женька живет со своей клюшкой, а ты здесь задницу на грядках морозишь.

И заревела... Уехала, обиженная. Однако заставила задуматься - а ладное ли Ирка с квартирой-то делает? Женька - сын Ираиды от первого брака, ушлый так, нос заостренный, как у Буратино, весь какой-то скользкий. Ну , документы Максимыч вроде никакие не подписывал, однако жилье-то - на всех приватизировано, бес их знает, чего надумают.

Весь вечер прибирался после молодежной пирушки. Не дай бог, Ирка узнает - он же крайним останется. А приехать сын со снохой обещали на неделе.


С переживаний Максимыч решил прогуляться до магазинчика, затоварить кой-чего и купить бутылочку. Из садового проулочка выехал странного вида тип, с тележкой, загруженной всякого рода ржавым металлом - видать на сдачу повез,. Максимыч посочувствовал - далековато тащить-то, а денег не лишка дадут. Вздохнул - тоже видать чей-то дед бесхозный. Поговаривали, что где-то на участке бомжи ночуют. Облака раздвинулись выпустив солнышко, бомж перегнал Максимыча , металлолом весело сверкнул в глаза знакомым блеском.

Стой-ка!!!- догадался вдруг Максимыч.

Бомж припустил было бежать, тележка перевернулась и все рассыпалось. Начищенный Максимычем до невероятного блеска самовар задорно ухнул на землю, подперев руками широкие бока.

-Ах, ты, твою мать! Ты для чего мой самовар утянул?

Бомж трясущимися руками пытался собрать свои железки, Максимыч подошел и стал помогать, однако самовар все-таки отобрал.

- Мой самовар, и не вздумай больше брать! А коли еды нету или курева - приходи, так дам. Только не кради больше ничего.

Бомж вытер под носом набежавшие туда слезы-сопли, кое-как с помощью Максимыча связал железки и покатил в пункт приема. Согласно кивнул Максимычу, так и не сказав ни слова.


На следующее утро ранехонько Максимычу послышался какой-то скребок в двери. Подошел - открыл. Ага, бомж вчерашний. Трясется с похмелья, видать. Запустил. Молча налил водки. Отрезал хлеба с колбасой.

- Тебя как звать-то?

- Кферман...

- Чего?

- Герман - прожевав, наконец, кусман хлеба с колбасой и шмыгнув носом, ответил бомж.

- Ух, ты. Имя какое знатное. Ну, и где ты живешь Герман?

- Нигде, нынче в горяевском сарае ночую, туда давно не приезжают. Как-то у бабки Акулины в сарае ночевал, но у неё петух злючий.

-А хочешь, Герман, на рыбалку со мной пойти?

-Мне бы того, поспасть бы лучше.

-Угу, ты думаешь, я вот так тебя оставлю? Хата-то не моя, сынова. Сноха ему голову снесет, если что. Нет уж, а вот знаешь, что - ложись-ка ты тогда в бане. Там лежанка есть хорошая. Сын, Сашка, любит в теплые ночи в баньке ночевать. Только не вздумай ничего спереть! А я пойду, порыбачу.

Максимыч приготовил себе чаю, собрал удочки и вместе с Германом вышел из дома, заперев все же на ключ. Герман уютно устроился в бане.


Вечером Максимыч натопил баню, попарил Германа, очистив от всякой грязи, потом угостил того ушицей и водочкой, да и разговорились.

- Так как ты в бомжи попал, Лукьяныч? Говоришь - образование высшее...

Герман Лукьяныч опрокинул рюмку, занюхав в затяжную соленым огурцом и, с хрустом откусив солидную половинку, вздохнул:

- Да хрен его знает, жизнь. Сука...А если честно... сам во всем виноват... только сам. Я ж инженер по образованию, в крупном НИИ работал, а как перестройка жахнула , так нас всех поганой метлой...друг сумел меня в шоферы определить - я сначала при райкоме успел поработать... а потом членовозом три года...

- Кем?

- Членовозом. Члена возил... а как члена погнали, так и меня уволили - штаты давай сокращать, ну все бы ничего. Халтурил я на машине своей,... как умел - так это разве на жизнь хватит? Бензин да ремонт...Но все вроде занят, да на пожрать хоть сам себе зарабатывал...А семья на жене...

Он снова тяжело вздохнул.

- А тут свернулась моя Надюшка, - Лукьянов громко шмыгнул носом, - рак...Даже поухаживать за ней не успел - все быстро кончилось... После похорон никак отойти не мог, пил вчерную...Да чего там.

Он махнул рукой и, взяв бутылку, налил в рюмки прозрачную, помогающую забыть беду, водку...

- Помянем уж давай, Надюшку мою, - и заревел.

Максимыч ещё ни разу в жизни не видел, чтобы мужик ревел...


А потом Герман рассказал, как ему пьяному подсунули какую-то бумагу , и остался он без квартиры, а тут подвернулся Борька и поселились они вдвоем в горяевском сарае:

- Горяев участок давно забросил, почти не показывается, вот в дом -о мужики только зимой иногда забираются - а без печки-то там все одно холодно, а в сарае спят вместе с собаками, собаки здесь умные, греют своими телами, еду раздобудем - делимся с псами, куда их девать.

- У меня от всего и остались только комсомольский билет да три почетные грамоты. Нету у меня ни паспорта, ни пенсии. Одно время даже у Надюшки на могилке ночевал...


Решил Максимыч Герману свое пальто старое отдарить. Надо было только на квартиру городскую съездить. Сговорил Гурмана. Поехали. Тот, как ребенок, всему удивлялся - и какие дома понастроены, и какие порядки наведены, словно не в этом мире живет сам-то.

Никакого ремонта в квартире Максимыч не обнаружил. Судя по грязным тарелкам, люди здесь жили, похоже, правда, Женька со своей шалавой - на стуле женские тряпки висят, а на столе - Женькины журналы с голыми бабами. Нашел Максимыч пальто, померили - как вору, Герману в пору - завернули. Вздохнув, закрыл квартиру, прихватив с собой ещё свитер да брюки - для Лукьяныча. Однако, на вокзале не повезло - с ч его-то ради отменили электричку, пришлось вернуться обратно и, не обращая внимания на псотные рожи приемного внука и его девицы, ночевать в городе. Женька пытался дозвониться до Александра - пожаловаться на деда, да абонент был не доступен, к великому счастью Максимыча. А Ирка, оказывается, угнана в командировку на целую неделю.


Ирка, значит, в командировке. А Александр в ту же ночь с легкой пьяни привез свою секретаршу Наталку на дачу, совсем забыв, что там живет батя.

А когда приехали, уже было неохота уезжать, искать места - где? Бати, однако не оказалось дома. В селе побрехивали собаки, слышны были страдания героев многочисленных любимых сериалов - село прилипло к телевизорам, быстро стемнело, легкий ветерок приятно радовал после жаркого дня.

Дача была прикрыта на щеколду, замок лежал в доме. Влюбленные, или как там их, решили не тратить время попусту и поднялись в спальню, на второй этаж...Наталка оказалась бабой ушлой, опытной, рассусоливать, что к чему не пришлось, однако вытаращенные глаза и дикий утробный вопль в конце случившегося любовного процесса, ради которого и приехали, Александра ввел в легкий транс. Наталья показывала рукой куда-то за Александра и уже не орала, а странно мычала.

Тогда и Александр сподобился обернуться:

- Твою мать! Это ещё что за хрень?

В раскрытых дверях спальни стояло привидение...Его белое одеяние колыхалось на сквознячке, привидение слегка покачивалось и постанывало.

- Вашу мать...

Александр вскочил, как был - без штанов и ринулся к привидению, прихватив попавшийся под руку пульт от телевизора.

-А ну, пошло прочь! Убирайся, ещё этого не хватало... - Александр вдруг подумал, а не началась ли у него белая горячка? Машинально взмахнув рукой с пультом, запустил им в привидение.

То взвыло, отскочило назад и с шумом и грохотом покатилось по ступеням крутой узкой лестницы, подтвердив падение крепкими матюгами. С экрана телевизора, успевшего уловить приказ пульта, вкрадчиво завыл Филипп Киркоров:

-Рыбка моя, я твой зайчик, норка моя, я твой пальчик...

Лежавшая в кровати Наталья, уже пройдя уровень ужаса, сотрясалась от душившего её хохота.

- Кончай ржать, одевайся - протрезвевший Александр уже застегивал штаны, переходя из состояния удивления в легкое недоумение. 'Ираида подстроила. Вот сука. И когда выследить успела? '. Примерным мужем Александр, конечно, слыл, но не был.

Теперь придется завязывать с бабами на какое-то время. Вот тут он и вспомнил про отца. И удивился - а этот-то куда подевался?

А по огороду, задрав повыше белый наряд, перепрыгивая босыми ногами через грядки, бежало привидение, матерясь на чем свет стоит.


С Борькой - Борисом Евсеевым - Максимыч познакомился через Лукьяныча. Если честно, тот ему сразу не понравился - глазки какие-то бегающие, ну да ладно - не детей крестить.

Борька рассказал уж совсем нелепую историю.

Ну, понятно, пил. Была жена - ушла, разменяли жилье, а потом однокомнатную квартиру Борька пропил и переселился к полюбовнице Валюхе, хоть и пили, да прожили вместе все же немало - лет шесть или семь. А потом Валюха отравилась водкой паленой, а Валюхин брат Борьку вытолкал из комнатки на улицу. Вот так и остался без жилья. Пытался искать работу, сколько-то грузчиком у Горяева в магазине трудился, вот Горяев ему и разрешил - вместо зарплаты - пожить в сарае. А потом, видать, махнул рукой - на хрена ему такой работник, чуть живой.

Побывал Максимыч в аппартаментах горяевских - две лежанки, стол, да комод с тряпками разными, печурка даже. Пожароопасная.

Подушка, набитая странным чем-то. Оказалось - бюстгальтерами особо крупного размера...На что Максимыч вспомнил, как Любаня бегала получать детские пособия - и выдавали их вот такими как раз предметами женского белья особых размеров - видать, увлеклись бабы диетами, совсем исхудали - да кассетами с какой-то откровенной порнухой и консервами с мясом криля.

- А зафиг брали?

- Так думали, может, обменяем на что-нибудь...

Порнушку потом молодежь куда-то утащила, а эти самые лифчики Любаня порола да на кухне тарелки мыли вместо губок - а и где они были эти губки в то время...

- А чего увас, даже и простыней нету?

- была... Борька, а где простынь.?

- А хрен её... Сперли.

Ну, не будет же он рассказывать, что убегая привидением от Александра, свалился в этой простыни в кучу коровьего помета


Лукьяныч показал свои реликвии - документы да фото, где он с молодой Надюшкой и гитарой в обнимку стоят и во все зубы улыбается. И вспомнил, что скоро у него день рождения :

- Пятый год в сарае встречать буду... вот такие дела. А ведь юбилей у меня будет.

_ Нет, уж. Давайте у меня отметим, коли юбилейный праздник.

На том и порешили. Борька с корефанами как-то не очень подхватился - уклонился, что какие-то дела у него, а Лукьяныч с радостью ходил к Максимычу .

Тот топил баньку, они парились, пили пиво, закусывая свежей жареной рыбкой или водочку с ухой, вспоминали и вспоминали, находя множество общих тем.


К юбилею Лукьяныча Максимыч съездил в город, на рынок, прикупил мяса, замариновал, а на следующий день с втроем жарили шашлыки. И пили, пусть не самую качественную, но неплохую водку, не паленую. А потом долго сидели и вспоминали - молодость, жизнь ещё добомжовую, девочек своих, жен. Борька сыпал ... анекдотами, Лукьяныч расслабленно улыбался. Максимычу нравилась эта вечерняя посиделка с бомжами - давно ни с кем так сердечно не выпивал.

Борька все юморил:

- Не секс, а сладко?

- Кекс

- Нет, бери выше - власть!

Тут, понятно, перешли на власть - поругали всласть.


А потом Борька, хихикнув, объявил:

' Хепеи бюздей!' Исполняет хор бомжей !

Дружно прыснув, неглупые, в общем- то, не очень пьяные, но потерявшие себя в этой суровой жизни, мужики, дружно грянули популярное импортное поздравление.

Бабка Акулина, дремавшая на зава линке своего дома, вздрогнула и проснулась от этого дружного ора. Перекрестившись, прислушалась, плюнула и пошаркала по двору - искать своего петуха Петрушу.

Всполошилась, бросилась в проулок. Борька, увидев смешно переваливающуюся с боку на бок бабку, весело заорал:

- Прячься Петруха!!! Атас!!! Бабка по левому флангу.

- Петро, давай по-пластунски к соседнему гарему, - подхватил хохму Максимыч.. В общем, животики надорвали...И не заметили, как водка кончилась и как сумерки сгустились...Бабка растворилась где-то в темноте, шаркая старыми разношенными башмаками, зазывая домой куриного Казанову.

А Петруха предпочел мужиков - материализовался у шашлычников во всем своем оперенье. Максимычу вдруг захотелось поозоровать: пока Борька держал в руках бьющуюся птицу, сбегал в дом и принес красный лак для ногтей , выпрошенный в с вое время у Люськи для поплавков. На четыре голоса - три мужеских и одни петушиныё дико орали, украшая Петрухины когти ярким маникюром.

Томившаяся от бессонницы Акулина, услыхав родной голосочек , выскочила на крыльцо и запетушкала. Петух рванулся и возмущенно булькая, бросился к родной маме. От Акулининого отчаянного вопля у Лукьяныча выпала из рук кружка с чаем, благо что успел ноги отдернуть. Бабка вопила:

- Ой, Петруша, зарезали, погубили, весь в крови, я твоих обидчиков найду - в милицию завтра пойдем... Я найду управу!!!

Представив петуха в управе, мужики прыснули, но праздник уже закончился.

Проводили Борьку, а сами уклались спать - один в бане, другой в доме.

Наутро прибыла Ирка, орлиным взглядом окинула владения, оставила список поручений, еду и скрылась к великой радости Максимыча. Лукьяныч куда-то подевался с самого утра, так что с грымзой-снохой познакомиться ему не довелось. А про квартиру Максимыч Ирке ничего не сказал - Александра пожалел. Да, и не случилось пока ничего страшного - подумаешь, врет баба, как сивый мерин.


Переделав кучу Иркиных поручений, Максимыч занялся мужицкими делами: надо сарайчик в порядок привести, да дров к осенней растопке наготовить. Доел оставшиеся с вчерашнего праздника кусочки, тут Борька подоспел с упаковкой продуктов.

-Это что?

- Жрачка.

- Где взял-то?

- А я тут одной помог дрова рубить, она мне вот курицу отдала.

Максимыч недоверчиво покачал головой:

- Темнишь ты, Борька. Украл, поди, куренка у кого?

- Да ладно, Максимыч, чего ты заладил - украл да украл. Говорю же - заработал.

Ладно. Поставили суп варить. Сели есть - тут и Лукьяныч подгреб.

- Слыхали, Акулина опять петуха потеряла, вон бегает по селу , орет.

Максимыч подавился кусочком грубоватого мяса:

- Борь, ты... Зачем ты это? Петруха, он же нам как родной был. Не буду я это есть.

- Подумаешь, петуха сварили. Да достала всех эта бабка оглашенная со своим птичьим гулеваном.. Не хочешь - не ешь...

- Ты, Борис, не понимаешь. Он ей вместо сына родного был, ... а мы сварили... Нехорошо как...Ладно бы какую безымянную квохтушку...

- Ай, да ну вас, дураки вы, чудики - мясо оно и есть мясо - что Петрушка, что квохтушка.

- Уходи ты Борис отсюда. Не хочу с тобой за одни столом быть. Забирай свой суп, и ешь его в другом месте.

Максимыч решительно встал, взял кастрюлю с супом и вынес её на улицу, поставил на землю.

- Уходи.

Матерясь, Борька махнул рукой и, сняв рубаху вместо прихватки, потащил кастрюлю в горяевский сарай - доедать несчастного Петруху.

Максимыч молча открыл банку тушенки, сварил макароны, также молча они с Лукьянычем поели. А потом долго работали на Ирку, переделывая в сарайке полочки да прилаживая к обработанному табурету купленную ею сидушку для унитаза.

В следующие дни Борька не показывался. Старики отрабатывали барщину, а потом решили сходить с утра на рыбалку. Навстречу попался Борька с кучей каких-то разноцветных коробок. За ним увязался соседский пацан Димон.

Максимыч зафиксировал Борьку, сухо кивнул, не останавливаясь, прошел дальше, за червями.

-Эх, Лукьяныч, как жаль, что раньше мы с тобой не знали друг друга, - сказал он Герману, - ведь понимаем все с полуслова.

Порыбачив, сварив на берегу ушицу, друзья - а так Максимыч теперь считал - долго молча сидели на берегу, думая каждый о своем.

Лукьяныч вспоминал Надюшку - или в белом свадебном платье, хрупкую тоненькую, испуганную с маленьким букетиком в руках. Или бледную, с искусанными от изнуряющей боли губами, с уже невидящими ничего глазами, но слабой рукой сжимающую его, Лукьяныча, руку...

Максимыч думал о Любане. Как получилось, что собираемое по крохам счастье вдруг ушло?

Спать Лукьяныч все же ушел на горяевский участок - обещала приехать Ирка, попадаться ей в лапы и подводить Максимыча не хотелось.

А Ирка в тот вечер так и не приехала.


Мучившаяся бессонницей бабка Акулина с ужасом увидала, как на горяевском участке вдруг что-то взорвалось, рассыпалось в небе искрами разноцветными, с шипеньем и грохотом. И все это падало на участок, на сарай горящими огнями. Хлипкий сарайчик вдруг громыхнул и вспыхнул яркой свечкой.

Бабка ойкнула, бросилась в комнату, схватила документы, деньги, буханку хлеба, пакет со смертным - чистое белье да платочки, и неистово крестясь и яростно матерясь последними словами, сиганула в подпол, где на случай войны и пожара у ней стояли старенькая кровать, стол и табурет.

Врассыпную бежали от разгорающегося пожара пацаны, возглавляемые Димоном.


От грохота и шума проснулся и Максимыч, глянул - пожар вроде, как увидел - а ведь на горяевском участке вроде горит, ёкнуло сердце - бросился в баню - нет Лукьяныча. Суетливо надел штаны, рубаху, рванул туда, к пожару. Вокруг уже суетились, причитая, бабы, мужики вызвонили пожарников, пытаясь ведрами что-то залить, чтобы огонь не полыхнул дальше.

Всхлипывал рядом испуганный Димон, рассказывая, что дядя Боря подарил им красивую коробку с фейерверком , вот решили попробовать, а дядя Боря сказал: ' Идите туда, на горяевский, там и пускайте'. Вот и запустили. Бабы возмущались: ' Ладно, ребятишки не пострадали'.

Скорее нутром почуял Максимыч, заорал:

- Лукьяныч! Герман! Ты где? - Бросился к сараю, а Димон крикнул:

- А дядька Лукьяныч за сараем лежит, он выскочить успел.

Максимыч забежал за сарай, пламя совсем рядом. А Герман лежит, ртом воздух глотает, глаза обожженные. Стонет.

- Живой, Лукьяныч, слышь, сейчас я тебя оттащу, что ж ты такой тяжелый.

Подскочил все же ещё один мужик из деревенских, вдвоем перенесли Лукьяныча подальше от сарая.

- Лукьяныч, ты погоди, слышь... ты потерпи... У меня сын доктором работает, мы тебя вылечим, слышь, Лукьяныч, не уходи...

А слова все тише, потому как понял Максимыч, что говорить некому. И такая обида взяла - ну что ж такое! Только человек подниматься на ноги начал, и вот опять беда... Словно жизнь крест на нем поставила, а за что?

Приехавшая 'Скорая помощь' развернулась и уехала, велев вызывать труповозку.


Словно во сне безрезультатно ходил Максимыч по разным кабинетам, пытаясь доказать, что умерший человек имел имя. Потом вспомнил про общую с Любаней сберкнижку, снял с неё все, что было, разложил в конверты и купил Герману Лукьянычу свидетельство о смерти. А хоронили все ж на общем кладбище - где же на нормальные похороны-то взять было...

На поминки всех позвал, кого знал в селе. Словно самого близкого человека потерял. Бабы помогли - пироги состряпали, посидели, помянули.

На поминках вдруг Димон и ляпнул:

- Там в сарае много таких фейерверков было в коробках...

Максимыч встал, подошел к Борьке и со всему маху вмазал по поросячьей роже:

- Сволочь ты. Ты ж Лукьяныча убил.

- А какого рожна он в сарай полез?

- А ты, соображалку включи - жил он там, разве не так? Да и вообще, а если бы не Лукьяныч - а и пацаны пострадать могли...Как у тебя наглости хватило на поминки явиться. Пошел отсюда, мразь.

Под общее молчание ушел Борька, видно было - затаил злобу на Максимыча.


Ночью Максимыч долго не спал, ворочался. Все казалось, сейчас подойдет он к бане, а там Лукьянысч... попарятся, кваску выпьют, о политике поспорят...Надюшку помянут.

Уснул под самое утро.

А проснулся от шума подъехавшего автомобиля. Глянул и обомлел:

Из иномарки вылезла ... Любаня. Следом какой-то мужик с толстой золотой цепью на шее вытащил три большие сумки и что-то яркое, мягкое, знакомое. Оставил около Любани, сел в авто, развернулся и уехал.

Максимыч вышел навтсречу жене:


-Ты?

-Я.

Помолчали. Максимыч взял сумки, ' самовариху' - вот что он увидел знакомое-то.

- Ну, проходи, гостьей будешь.

Зашли в дом. Любаня села у стола, по привычке провела по клеенке ладонью, смахивая невидимые крошки.

-Не выгонишь?

-С ума сошла?

- Сошла... да не я. Наталья мужа нового нашла. Лишней я стала. Вот догворилась с Сашкой, чтобы мы с тобой в коттедже этом пожили вместе.

- Понятно... Не нужна стала мать.

Любаня сморщилась, закрыла глаза руками и заплакала

- Как дальше жить-то, Максимыч, что же нам делать? Ведь все для них отдавали. Все...

- А вот и не надо было все отдавать. Ничего, Любаня, в следующий раз умнее будем

Та подняла на мужа удивленные глаза: ' В какой это следующий раз?'.

-Так мы ж потом снова на земле появимся...Вот тогда и думать научимся. А сейчас...

Руки есть, ноги есть, выкарабкаемся.

Максимыч сбегал в комнату, притащил самовар, посадил на него старенькую, но ещё неплохо выглядевшую куклу - 'самовариху':

- Что ж, Любаня, давай будем обживаться...Ты вещи свои раскладывай, а я тебе ушицы согрею.


Они пили водку, ели уху, Максимыч гладил Любаню по плечу, успокаивая, объясняя, что это все ерунда - проживем. Вырвемся, все по местам расставим. Вдвоем со всеми бедами справимся.

Вечером сидели на крыльце:

-Красиво здесь. Тихо, пахнет как хорошо...

-А помнишь, Любаня, я тебя на сеновал все звал, а ты мне - да чем делать-то?

Любовь Ефимовна махнула рукой:

- Охальник ты, Геннадий, как был охальник, так и остался ...

Засмеялась, закрыв рот ладошкой, смешная такая привычка - общежитская, никак от неё избавить Любаню не мог.

Глянул на жену, улыбнулся, как раньше, в молодости и как раньше сказал:

- Тащи, Любаня, самовар. Будем чай пить.