# Посторонним выход

Михаил Евгеньевич Захаров

Закончив последние детали, Любанов отложил резец и, отступив на шаг, окинул взглядом Творение No14. Тонкая скульптура, сантиметров тридцать высотой, рыхлым изяществом биомассы громоздилась на загаженном рабочем столе. Устремляясь в одну точку подобно монументу "Покорителям космоса" и, одновременно, простирая во все стороны конечности гекатонхейра, она приковывала внимание к мелким фрагментам и полностью владела пространством кабинета. Несмотря на то, что композиция состояла из множества разрозненных элементов, она упорно притворялась целостным объектом и, кажется, даже не нарушала законов пространственной геометрии.


- Следует признать, - думал Любанов, вытирая под фигурой свежие натеки органических компонентов, - что в целом, статуя выглядела и пахла так, как надо. Даже вибрации от нее исходили правильные.


Или все это ему только мерещилось? С некоторых пор Любанову было не просто отличать явь ото сна, поэтому он не всегда был уверен в происходящем. В любом случае, оставалось неясно: сработала она или нет, и как в этом убедиться. А вот, что точно нужно было сделать, так это дать статуе имя - по-настоящему особенное, отражающее её уникальность и суть.


Продолжая вычищать мусор, Любанов перебирал в голове слова, слоги, сочетания, комбинировал ассоциации и образы: Анаформ, Вериум, Хаона... И вдруг поймал себя на том, что шепчет:


- Афродита Ктулху.


Нельзя было сказать, что скульптура была женственна, как её знаменитая тёзка с Милоса, или столь же телесна, как Венера из Виллендорфа. Строго говоря, подобные атрибуты вряд ли свойственны неантропоморфной фигуре. Зато у неё было предостаточно гибких тентаклей и угловатых геометрических форм для гармоничного совмещения всего прекрасного и отвратительного, что Любанов смог привнести.


- Подходящее имя, - успел подумать Любанов, прежде чем его накрыло неизбежное осознание, - ну, разумеется статуя не работала! Да и не могла она! Ведь, что в ней особенного? Ординарный предмет физического мира. Не стОило ее даже лабать!


Любанов вдруг почувствовал, что сотворил не статую, а построил очередную башенку из кубиков - плоть самой Вселенной, вязкой, самодостаточной, повторяющей себя до бесконечности. Каждая линия уже была, каждое движение лишь повторяло прежнее. Из материи невозможно вылепить ничего нового, а лишь воспроизвести шаблон или напомнить идею.


- Идеи физического мира, стало быть, тоже уже заложены и предопределены изначально. "То, что мы видим, есть не истинное бытие, но лишь тени и отблески подлинных сущностей", - с выражением и почти не поясничная процитировал по памяти Любанов. - Так-то Платон, между прочим!


- Да боже ж ты, господи! Всё-то эти древние мудрецы давно уже знали наперед. - Любанов с досадой бросил мокрую тряпку на ведро с водой и метнул презрительный взгляд на Афродиту. - Что было, то и будет, и нет ничего нового под солнцем.


Пусть в скульптуре концентрировалось множество несоединяемого, противоречивого, неоднозначного и прямо, скажем, эпатажного, но это, отнюдь, не делало ее уникальной! Количество, не значит качество! Это всего лишь элементы пресловутого строительного "конструктора", детальки и кубики которого, человечество с маниакальным упорством тысячелетиями переставляет с места на место, прямо как дурачок Кай свои льдинки. И я, вместе с ними, тоже хорош, с этими моими четырнадцатью творениями.


Спустя полчаса, лавируя, как аргонавт между Сциллой и Харибдой, Любанов осторожно обогнул воздушную Альбидо[1], миновал грузную Абзурро[2] и выставил благоухающую, но бесполезную Афродиту на балкон. Затем он тщательно закрыл дверь, чтобы не просачивалось.


Теперь, когда новое творение было закончено, отбраковано и отброшено, требовалось подумать и понять, как действовать дальше. Не то, чтобы очередной провал эксперимента сильно травмировал Любанова, в конце-концов это была уже четырнадцатая неудача, с тех пор, как он начал считать, но после нескольких бессонных суток напряженной работы он все таки почувствовал опустошение. И эту пустоту Любанов решил заполнить едой.


Стоя посередине замызганной кухни, где все табуретки и стулья были заняты стопками книг и альбомов, коробками с инструментами, электронными запчастями, а также каким-то слабо идентифицируемым мусором, голодный Любанов торопливо ел позавчерашние пельмени, запивал их остывшим кофе и транслировал вслух свой внутренний диалог:


- Итак, повторим главное: по всему выходит, что в материальном мире нельзя создать ничего принципиального нового. Да, вероятно, в прошлом это могло с работать, но в настоящее время, практически невозможно из-за исчерпания доступных для комбинаций вариантов.


Тут Любанов хмыкнул:


- Может быть, именно поэтому магия, даже если и существовала когда-то давно, она полностью исчезла в наши дни. Вселенский Левиафан поглощает любые попытки изменения, делая из исключений правила, приспосабливая их как законы физики и притворяясь, что так оно и было всегда. Где уж тут отыскаться месту для чуда!


- Отсюда что? - Любанов поднял на вилке надкушенный пельмень и встряхнул им как штандартом XIX легиона, - Правильно! Мы можем вывести закон "Одноразовой магии": любое чудо, новшество, уникальное событие, радикальный сдвиг, называйте его как угодно, - может произойти только единожды. Второй раз тот же фокус не сработает, и любое использованное "заклинание" превращается в "тыкву".


Любанов сунул остаток пельменя в рот и проглотил, почти не пережевывая. Его взгляд метнулся по стенам, старательно обходя забытые картины и фотографии прошлого.


- Представляю себе лица тех магов с их книгами заклинаний ин-фолио! Хвать, а ничего ж не работает! - он хлопнул себя по коленке и тихонько рассмеялся. - И это даже без учета все того-же Платона! Из-за, которого, кстати, творчество материального мира вообще не имеет никакого смысла!


- А раз так, - продолжал Любанов ерзая на кухонной кушетке, - нужно обмануть систему. Что если решение находится не совсем в физическом мире? Насколько мысль материальна? А идея? А смысл? Только разум наделяет вещи смыслом, а информация существует, пока ее кто-то может передать и кто-то принять. Да это все сильно связано с материей и вроде бы человек не способен вообразить то, что находится за пределами его опыта... А может все же сможет?.. Идеи они такие...


Удобно устроившись во впадине на постели, Любанов почувствовал, что мысли его растворяются в идеях, и Аристотель смотрит на него с укоризной не одобряя тот вольный тон, с котором Любанов цитировал учителя. Пришлось извиняться, оправдываясь тем, что в сущности он, Любанов, раздражался и злился на себя, на свою собственную тупость, а уважаемый Платон конечно же не виноват и обидеть его Любанов не хотел, а совсем даже наоборот...


Разбудил Любанова звонок в дверь. И это была совсем не та мелодичная трель, которую издает деликатный домофон снизу, а истерический дребезг аппарата советского еще производства.


Любанов не любил незваных гостей, особенно с утра, или как сейчас - спросонья, поэтому вначале он пытался игнорировать раздражитель, однако, за первым звонком последовал второй, а затем и третий, а потом начали стучать и что-то говорить громко, но через дверь невнятно.


Судя по настойчивости, это было не продолжение сна и не часть очередного видения, а все происходило взаправду. Пришлось вставать. Лавируя в полумраке и огибая тюки и горы каких-то вещей из прошлой жизни, Любанов по дороге в коридор, глянул на свою помятую физиономию в зеркале, чертыхнулся, кое-как пригладил волосы, торопливо оправил очень домашнюю футболку и треники.


- Вроде никого... - пробубнил за дверью низкий мужской голос.


- Да там он, там, - заскрипела старуха из квартиры напротив, - никуда он не выходит.


- С самого утра опять сверлил, - визгливо наябедничала домохозяйка из 42й, - щас вот только успокоился.


Снова начали звонить, стучать и звать:


- Аркадий Борисович, вы там? У вас все в порядке?


Любанов осторожно подвинул ненужный более мешок сухого корма для собак и выглянул в глазок. В коридоре, кроме идентифицированных по голосам соседок, имелись участковый Ковалев и еще какое-то неопознанное официальное лицо в форме.


На всякий случай Любанов решил притворится, что никого нет дома, но от двери не отошел и продолжил слушать.


- Так все, - сказал Ковалев, как показалось Любанову с облегчением, - его нет в квартире.


- Но, так воняет же! - голос соседки дрожал от негодования и срывался. - Смердит! Как на бойне!


- Я не чувствую...


- Здесь может и нет, но если выйти на балкон... - не сдавалась соседка, - окно невозможно открыть...


- Пойдем, - кивнул Ковалев в сторону второй фигуры. - Я ничего не могу сделать.


На площадке зашаркали и послышались удаляющиеся шаги.


- У нас нет основания.


- Но постойте!


- Пишите заявление, тогда и будем разбираться....


Звуки стали приглушенными, голоса едва различимыми. Глухо бухнула железная дверь внизу, затем кто-то промчался вверх и мимо квартиры Любанова. Яростно захлопнулась дверь в квартиру 42.


Любанов с трудом сдержал злорадную улыбку - уж сколько его крови попили соседи! Впрочем, это как посмотреть, может это как раз он им жизни не давал своими постоянными экспериментами?


В любом случае, отвлекали они знатно. Чуть стоило приступить к работе над новым творением, те сразу начинали лезть. Сначала соседка пыталась войти в положение, посочувствовать, утешить. Даже прорвалась однажды в квартиру:


- Может что помочь, там, накормить или постирать...


Зато, как увидела мастерскую во всей её "красоте", так сразу и отстала:


- Матерь божия!


Вся теплота у соседки сразу куда-то испарилась, а вот болезненный интерес остался. Да и бабка напротив не давала покоя.


- Не люблю старух, - подумал Любанов и сразу же совестливо устыдился мысли, недостойной цивилизованного человека.


- Однако ж, суть в том, - вслух отметил Любанов, - что едва я приступаю к работе, или хотя бы стараюсь размышлять над идеями радикального сдвига, мне сразу начинают мешать. Не только соседям срочно "требуется соль", но и давние знакомые, типа университетских сокурсников, вдруг выходят на связь, желают общаться, предлагают встретиться и обсудить старые добрые деньки. А то, возникают и простые бытовые проблемы, вроде отключения электричества или прорыва трубы. И это еще только полбеды! Если полностью абстрагироваться от внешнего мира и уйти в проблему, незамедлительно следует "наказание". Чаще всего, оно проявляется в виде недомогания, или какой-нибудь болезни: от тривиального насморка, до неожиданных колик в животе. И главное, во всем этом явно видится цель - чтобы я, Любанов, отвлекся от решения задачи! И путь досадные помехи случаются у всех и происходят не единожды за миллиард лет до конца света, но только попробуйте мне сказать, что в данном случае все это просто случайности, а не рок, не судьба или не умысел!


Любанов горько усмехнулся:


- И вот эта вся жизнь... - Любанов широким жестом сеятеля охватил захламленную кишку коридора, - Вот это вот все, во многом является следствием моей работы. Все это моя "заслуга"!


В полумраке коридора Любанов неудачно попал ногой в девчачий розовый велосипед. Казалось, вся стена вздрогнула, что-то рухнуло с металлическим звуком, покатилось и зазвенело.


- Кастрюля, - отметил Любанов, когда искры в глазах чуть померкли, - какого черта она, вообще, здесь?


Любанов замер и начал прислушиваться, как там соседи напротив и из 42й. Услышали?


- Во-о-от! - думал он, потирая ушиб. - Едва я задумываюсь над проблемой радикального сдвига, так сразу получаю щелчок по носу, ну или удар по мизинцу, прямо как сейчас. И чем я ближе к решению, тем жёстче дается отпор, будто сама Вселенная сопротивляется. Какие еще доказательства требуются?!


В голове у Любанова возник образ муравья и гигантского пальца над ним, который то-ли машет запретительно, то-ли уже готовится раздавить назойливую букашку.


- А значит, надо действовать как можно быстрее, чтобы успеть пока... - тут Любанов замялся, - пока... не стало слишком поздно. Возможно, у меня осталось мало времени чтобы изобрести эту самую радикальную идею.


Проблема была в том, что идея-то у Любанова как раз полностью отсутствовала!


Убедившись, что соседи никак не отреагировали на грохот, Любанов кряхтя и шепотом ругаясь заковылял в спальню. Надо было посмотреть на мизинец и, возможно, обработать его. Интересно, где же йод или что-нибудь такое? В аптечке, должно быть. А аптечка где?


Пока Любанов мазал ушиб, в его мыслях неприятно копошился образ муравья, а в душе росла паника. Идеи все не было!


К тому же спальня опасное место: тут столько всяких воспоминаний! Предусмотрительный Любанов полностью освободил гостиную под мастерскую - там-то ничего не напоминало ни о чем и ничего не отвлекало от работы. Однако закон сохранения массы вытеснил запретные вещи в соседнюю комнату. И здесь, подобно Афродите Ктулху, которая родилась из символических частичек мира, спальня воплотилась в "запутку", сотканную из осколков прежней жизни, несущих, шепчущих, кричащих свои истории.


Воспоминания нахлынули разом, налетели, закружились и Любанов сначала поплыл в них, а потом нырнул с головой и утонул в переживаниях.


Серый днем и темный ночью, в зашторенной комнате царил вечный полумрак лихолесья, поэтому сказать с уверенностью сколько Любанов там просидел, было затруднительно, однако когда он, в итоге, очнулся, идея радикального сдвига у него уже была готова.


Видимо так, рождаются легенды, о том, что идея пришла человеку во сне или стукнула яблоком по голове. Но откуда она взялась у Любанова, было непонятно. Она просто пришла, родилась или скорее открылась. Вернее, это сам Любанов, наконец, заметил ее ускользающий след и схватился за хвост. А дальше прямо как в дурацких фэнтези, божественных откровениях или дурманных видениях, все стало настолько ясно и понятно, что удивительно как раньше Любанов не видел, не осознавал или просто игнорировал столь очевидную вещь!


А ведь она была всегда здесь, рядом - надо протянуть руку и открыть дверь... Хорошо, не дверь, не открыть, и не рукой! Вы же меня понимаете?! Но суть от этого не менялась, это было прямо здесь и прямо сейчас. Идея хоть и была сродни темной материи, обволакивающей, вездесущей и одновременно ускользающей. Зато Любанов теперь знал, что с ней делать. И он унес это знание с собой на кухню.


Это было самое домашнее место в квартире. Раньше он любил посидеть здесь, как хоббит в своем уютном жилище за послеужином. Впрочем, теперь-то это было совсем не важно. А важно, внезапно стало другое: открытие радикального сдвига возложило на Любанова ответственность библейских размахов.


- Судите сами, - Любанов опять начал рассуждать вслух и апеллировать к невидимой аудитории, будто снова на лекции:


- Во-первых, идея "сработает" только единожды, второго шанса не будет. Само собой, надо быть предельно осторожным!


Любанов открыл дверцу холодильника и невидящим взором стал обозревать пустующие недра, до тех пор, пока аппарат не взмолился от безнадежности и не запищал жалобно.


- Во-вторых, применение радикального сдвига "откроет" для меня выход из системы. Такой, вот, беспафосный побег из Матрицы без Тринити и Морфеуса. Кстати, любопытно, - тут Любанов, спохватился и захлопнул холодильник, - каков будет процесс побега и, что после меня останется? Если что-то останется, конечно.


- И, наконец, в-третьих, - Любанов набрал в грудь воздух и все же решился озвучить самый страшный пункт своих размышлений. - А вдруг это не "откроет" систему, а сломает, "взорвет" вселенную? Вдруг я нарушу какой-то базовый закон физики, а там все дальше по цепной реакции разлетится в труху? Тогда, я стану смертью, разрушителем миров? Может потому-то она и сопротивляется, включает, механизм, самозащиты чтобы погубить меня, но не всех? Как вам такая дилемма вагонетки, дорогая Филиппа Фут?


- Да, уж. Неприятная мысль, что и говорить! Однако ж, какого черта? - Любанов почувствовал, что начинает злиться. - Не слишком ли напыщенно это звучит - разрушитель вселенной, критический сбой в коде мироздания. Какая-то религиозная метафизика без конкретики.


Не заметив как, - такое случалось все чаще, когда он был в задумчивости, Любанов сунул ноги в ботинки, а тело в куртку-ветровку. На автомате он подобрал сумку, взял кошелек и вышел на улицу.


- Да, хороша же будет Вселенная, которую можно просто так взять и разрушить при помощи одной лишь силы мысли! - Продолжал размышлять Любанов на пути к продуктовому магазину. - Скорее всего, мир отреагирует на "пробоину" как и прежде - локальным возмущением, которое будет поглощено системой, переработано и встроено в ткань мироздания в качестве одного из элементов и правил. Более того, поскольку такой побег в принципе возможен, - тут Любанов осторожной мыслью проверил, не испарилась-ли идея радикального сдвига, - значит он так, или иначе, предусмотрен системой. А следовательно, мы можем смело вернуться к прежней парадигме доступного выхода.


- Не хотите научной заумности? Ответов тут на любой вкус. Что ж, объяснение вполне может оказаться чем-то гностическим. Ну, например, "рай" это как раз способность побега из вселенной, а "ад" для тех кто не смог, и вынужден оставаться здесь.


Любанов в очередной раз очнулся. На это раз, он стоял у больших стеклянных окон пустого магазина, там горело неяркое ночное освещение. Двери были, само собой, заперты.


- А вообще, это так-то нельзя узнать, сначала надо покинуть систему. - подумал Любанов, глядя на расписание работы магазина.


- Тогда я лучше просто уйду, - решил Любанов и пошел обратно.


Михаил Захаров, 2025.12.24, Брно


[1] Творение No2 - олицетворение чистого совершенства, которому нет места в этом недостойном мире.

[2] Творение No4 - уродство, столь невыносимое, что недостойно пребывать в этом мире.