Якименко Константин Николаевич: другие произведения.

Абсолютное счастье

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
Оценка: 6.00*3  Ваша оценка:


КОНСТАНТИН ЯКИМЕНКО

АБСОЛЮТНОЕ СЧАСТЬЕ

   Открывается дверь - ну, вы знаете, символ начала новой жизни: по ту сторону остаётся всё плохое, всё, от чего хочется избавиться, отделаться и не вспоминать о нём больше, а по эту... что? Ну, конечно же! - абсолютное счастье - так говорят. Сегодня моя дверь зелёная, как волны на поросшей водорослями реке поздним летом. Почему? Не всё ли равно? - может быть, мне просто так захотелось. И вот волны разбегаются в стороны, и в мой кабинет входит поэт.
   На поэте - истрёпанные нестиранные джинсы и мятая бесцветная рубаха. Его волосы - цвета болотной грязи - длинные, непричёсанные; виноватые серые глаза уткнулись в пол. Вчера он читал своё последнее творение девушке в сиреневых очках, до тех пор пока она не спросила: неужели он серьёзно относится ко всей этой чепухе? Неужели, спросила она, ему нравится жить - вот так, перебиваясь чем ни попадя от случая к случаю, вместо того чтобы (как все нормальные люди в наше время!) подумать о будущем, устроиться на приличную работу и зарабатывать деньги (опять эти банальные, навязшие в зубах нравоучения...), деньги, а не жалкие гроши - а он предпочитает писать свои стишки: да, это забавно (забавно! - сказала она), но разве так трудно понять, что Пушкина из него всё равно не выйдет, и даже Лермонтова, а в наше время (вот, снова!)... А потом он порвал перед её лицом листок с только что прочитанным, и она хихикнула: рукописи не горят, да? - а он повернулся и пошёл вон, уверенный: навсегда... И вот, день сегодняшний - и поэт здесь, в моём кабинете, явился за тем же, за чем приходили многие до него... за тем же, или?..
   Он нерешительно шагает внутрь; отводит назад дверь и старательно прижимает её; делает ещё шаг, так и не поднимая глаз, будто его не интересует, кто перед ним - но тут я говорю:
   - Проходи. Присаживайся.
   Да, теперь поэт видит меня, зато я будто бы оставляю его без внимания: конечно же, я занят, как всегда, и разные мелкие людишки - они в некоторой степени интересуют меня, но чтобы тратить на них много времени... так должен думать он, и он думает, но не только об этом, а ещё и, например, о том, что, как обычно, забыл причесаться... Но всё-таки плавно опускается на стул, будто боится, что тот не выдержит его (его! это тщедушное вместилище беспокойных мыслей!), но глаза снова уткнулись в пол, в загадочный сумрак под столом, где изредка пробежит таракан - городской хозяин вечности. Однако время идёт, и, чтобы зря не терять его, традиционным вступлением я вырываю гостя из небытия:
   - Я заберу твою жизнь, - так я говорю сегодня, и точно так же говорю всегда.
   В этот миг всё и начинается - всегда, но не сегодня. Мы встречаемся, поэт и я; он полон усталости и тоскливой скуки: ну когда же, когда? - но не страха, его как раз и нет. Вчера здесь сидел крутой; в новом, отливающем синевой костюме, прилизанный - куда там поэту! - он занял тот же стул (вот вам и справедливость: некоторые так любят всюду её искать!). У пришедшего было множество вопросов: кто я такой, чем занимаюсь и по какому, собственно, праву нахожусь в данном помещении; где и как зарегистрирована моя фирма и кто, чёрта лысого, разрешил мне это и, кроме того... Но прежде, чем из нетерпеливой глотки вырвался хоть звук, я произнёс ту самую фразу - и крутой чуть вздрогнул: да, он привык обеими ногами ощущать под собой твёрдый камень реальности, однако сейчас камень дал трещину. Потом он попросил меня повторить - глупый, не в моих привычках озвучивать одну и ту же мысль дважды - и я сказал:
   "Не надо объяснять мне, зачем - как тебе кажется - ты пришёл сюда. Ко мне приходят лишь за одним - ты знаешь, ведь ты читал объявления и видел вывеску".
   Меня не интересуют твои желания, говорил я ещё, - вернее, то, что ты думаешь о них; меня не интересуют подробности - я знаю их сам; ты здесь: этого достаточно. Ты пришёл получить то, что хочешь - на самом деле хочешь - и ты это получишь. Но взамен я заберу твою жизнь.
   Крутой сказал, чтобы я прекратил издеваться, а его пальцы уже невольно нащупывали рукоять - и я улыбнулся. Подумай сам, произнёс я мягко, если ты сейчас это сделаешь, и если не промажешь, мои мозги будут на столе - классное зрелище, тебе всегда такое нравилось, разве нет? Их можно собрать, выплеснуть на сковороду и тут же поджарить - о, уверяю, ты не ошибаешься, это действительно вкусно! А потом тебе останется лишь сидеть и ждать, пока сюда не войдут двое или трое; они сгребут тебя в охапку и уволокут сам знаешь куда, где никто не станет с тобой церемониться, потому что доказательства, как говорится, на лице!
   Я держал его, как кобра мышь, но у крутого ещё были силы, много нерастраченной энергии - и вот он, резво вскочив, вырвал из кармана мобилу и стал в спешке набирать номер - три раза, потому что дважды ошибся в одной цифре. Только через десять секунд он всё понял и теперь, зачем-то продолжая вертеть пальцами бесполезный аппарат, глядел на меня широкими глазами, одинокими, как два острова посреди Тихого океана. И я, буравя острова аж до недр земных - но при этом само спокойствие! - сказал: "Ну, садись же", - но крутой бросился к двери, алой как насытившийся плотью адский костёр; схватил её за ручку, сжал, насилуя толстыми пальцами - разумеется, безуспешно: дверь, путь в один конец, этот символ... вы ещё помните, да? А потом он кричал, что когда уйдёт отсюда, то обратится в кое-какие органы, а я - ну просто журчание ручейка - проговорил:
   "Ты наконец сядешь на место, чтобы я мог спокойно сделать дело?"
   Мы снова встретились, и крутой - кстати или не совсем - вспомнил здорового азиата (которому так и не отомстил!), сломавшего ему ребро три года назад; а я сказал:
   "Не сомневайся: ты выйдешь отсюда бесконечно счастливым", - и, когда он окончательно ощутил себя чужаком в чужой земле, добавил: - "Но ведь ничто в этой жизни не даётся даром, не так ли?"
   Крутой орал; он матерился через слово и называл имена. Эти имена должны испугать меня, считал он - ну, они ведь испугали владельца банка (кстати, за два квартала отсюда) - а ведь кто такой банкир, и кто такой я? Да, правда, если подумать: кто такой я? А я только лишь глядел на него: вот ещё одна минута напрасно потраченного времени - из таких минут можно сложить годы полноценной жизни, но где же они теперь? Затем я осведомился, закончил ли он уже; но крутой будто не слышал. Я откровенно заскучал; встал и повернулся к нему спиной: ну, и что ты сделаешь? Он замолк на полуслове: блаженная тишина, наконец-то! Когда сядешь на стул, дай мне знать, сказал я, а крутой вдруг вежливо поинтересовался, кто у нас крыша и, если он конкретно не прав, то почему бы не сказать об этом прямо? И я ответил: ты можешь ещё час торчать здесь; можешь торчать два, и три, и больше; можешь грузить меня своей ерундой, одновременно трахая в мыслях новую молоденькую продавщицу из соседнего магазина; но пойми - не притворяйся глупее, чем ты есть, здесь всё равно нет зеркала - пойми, что, какой бы ты ни был крутой и сколько бы ни задолжал твоему боссу владелец той лавчонки, ты всё равно сядешь на этот стул. Нет, ты ни в чём не виноват, и вообще - какая, к япона матери, вина? Просто потому, что ты здесь. И больше никаких объяснений.
   Может быть, его доконала именно "продавщица". Впрочем, какая разница? То, что должно случиться - случается; звучит банально, но как ещё об этом сказать?
   За день до крутого здесь была трусиха - она воображала, что слишком толстая, и поэтому никто никогда её не полюбит. Трусиха носила узкие юбки, немилосердно затягивая талию; думала, что косметики обязательно должно быть много, и превращала себя в неправдоподобную подружку Барби. В понедельник она опять не пошла с однокурсниками в кафе, потому что (о, ужас!) они обязательно будут смеяться над ней. Глупые люди, которым неведомо, что нет более жёсткого критика, чем внутренний - они, чтобы оправдать одну глупость, совершают следующую; а потом - ещё одну, чтобы оправдать эту; и так - до самого конца... И вот, одна из великого множества неудовлетворённых дур - она была тут; она сидела на стуле и, когда я пообещал забрать у неё жизнь, мне показалось, что сейчас она так и упадёт - назад, вместе со стулом; чего доброго, помрёт от инфаркта - но тогда её жизнь, увы, достанется не мне.
   Задавленное собственным страхом, истерзанное выдуманным совершенством создание - трусиха не упала, нет. Она сидела, здесь и не здесь, осторожно выглядывая из тесной одежды; её рот подёргивался, словно пытаясь озвучить вопрос, который она пока ещё не осознала: зачем? "Зачем я тут и зачем я живу так, как живу", - но это где-то в глубине, очень глубоко, а снаружи - лишь страх и желание - всё-таки - жить; и ещё (внутренний самоконтроль, куда же без него!): только бы не заплакать, иначе потечёт тушь. А потом я сказал, что она выйдет отсюда счастливой - её рот раскрылся и больше не закрывался, и ей уже было всё равно - не важно, что, лишь бы поскорее, и - ради всего святого! - без боли. Я заверил её, что больно не будет, и в ответ - на Марианской впадине души - слабо и лениво шевельнулась мысль: а что, если быть толстой - не самое худшее в жизни? Но - страх! - трусиха не могла произнести ни слова, не могла издать ни звука: стоит заговорить, и она не выдержит, слёзы рухнут водопадом, а тогда... нет, нельзя! И она молчала, ожидая моих приготовлений - а я только глядел в беспомощные карие глазёнки и вытряхивал из них последние остатки сопротивления, так и не нашедшего пути наружу.
   Ещё раньше ко мне приходили двое: идиот и стерва. Стерва прочитала объявление в газете, а идиоту было всё равно - вернее, нет, не то чтобы всё равно, но он так привык убеждать себя в этом, что уже перестал понимать, чего хочет на самом деле. Конечно, он ненавидел её - всякий раз, когда она требовала от него признания в любви, а такое случалось не меньше десяти раз на день. И, конечно, ему было проще верить, что, отвечая "люблю, дорогая, ну что за вопрос?", он говорит правду; зачем напрягать мозги рассуждениями над такими сложными темами: она (факт!) его жена, вот и всё; она может ходить со своим красавчиком в оперу, ну и что: когда понадобятся деньги, никуда не денется - прибежит к мужу. Деньги - идиот так привык к ним, что уже давно не считал их наличие благом: они просто есть, их не может не быть, и ничего такого особенного, обычно думал он. Стерва была умна - достаточно умна для того, чтобы понимать всё и не спешить делиться выводами с другими. Была ли она счастлива? Наивный вопрос: а чего бы она вообще оказалась здесь?
   Осино-жёлтая дверь; они вошли в неё друг за дружкой, но я сказал, что принимаю только по одному. Осталась, разумеется, стерва - могло ли быть иначе? Она важно прошествовала вглубь кабинета, развалилась на стуле, будто в дорогом кресле... о, да ведь она уже оценивала меня как потенциальный сексуальный объект! Не скажу, что я был против, но мне ведь нужно от людей совсем другое. Я сказал то, что говорю обычно: про жизнь, которую заберу у неё - и она заметила, что я, должно быть, оговорился (не она ослышалась, нет, ну что вы - я оговорился! только так).
   "Ты уйдёшь отсюда счастливой, - сказал я, - но за это отдашь мне жизнь".
   Проще простого, верно?
   "То есть вы собираетесь меня убить?"
   Не в том смысле, какой ты вкладываешь в это слово, объяснял я. Да, твоя жизнь останется у меня, но, когда ты выйдешь из кабинета, ты будешь счастлива. Всегда. До конца своих дней. Может показаться, что это - парадокс, но ведь, если на то пошло, и сама жизнь человеческая, сам факт существования вашего на Земле - тоже парадокс, который так просто не объяснишь с научной точки зрения. Разве нет?
   Стерва потребовала не держать её за дурочку: она не верит в мистику и всякое такое. Она настаивает, чтобы я сначала объяснил ей, что собираюсь сделать, а если ей это не понравится - она повернётся и уйдёт, и я ещё должен буду сказать ей огромное спасибо, если она не станет подавать на мою организацию в суд. О, я слушал терпеливо, я не перебивал этот неудержимый поток негодования. А когда он иссяк, сказал, что ей всего лишь надо никуда не двигаться с места. Если она будет спокойно сидеть на стуле, сказал я, то всё пройдёт быстро и безболезненно, она даже ничего не почувствует.
   Ну, естественно, стерва вскочила. Она дёргала дверь и барабанила по ней - а ведь говорила, что не дурочка! - она орала, чтобы её выпустили, хотя я сказал, что за пределами комнаты никто ничего не услышит. Люди, они слишком часто не хотят принимать то, с чем можно только смириться... Принимать? - нет, она не думала об этом; она не думала вообще - лишь тратила силы и тратила время, своё и моё; эмоции расплёскивались вокруг, некоторые взрывались, вспыхивали как сверхновые - и гасились бесчувственной толщью стен. Но наконец стерва повернулась - и я сказал, что если у неё (почти наверняка, да, так объяснял когда-то врач с наполовину поседевшей бородой; хотя ведь на самом деле - ещё не факт) не будет детей - это, конечно, повод делать с жизнью окружающих всё, что захочется; но вот вопрос: почему от таких действий она не становится счастливее? И непонятная опустошённость, и дикие желания хватать, что попадётся под руку, бить стёкла и - даже - подняться на крышу и швырнуть оттуда что-нибудь потяжелее, например, (вот если бы ещё кто-то его туда дотащил!) телевизор, и посмотреть, как он будет лететь с такой верхотуры, и... Мы встретились: так происходит с каждым, и каждый раз я думаю: что увижу внутри? Но там - уже почти ничего: вначале обычная усталость, а затем - падение вглубь себя, как можно глубже, только бы прочь от того, чего не может быть, потому что не может быть никогда.
   И вот та, которая минуту назад готова была загрызть меня живьём, опёрлась о стену, чтобы не рухнуть на пол, и я сказал - шелест крыла голубки - что ей правда не будет больно. А она, чуть пошатываясь, всё стояла и стояла, не видя ни меня, ни моего скромного конторского стола, ни книжных полок справа - та, которая хотела меня растерзать; и всё же она знала, зачем (или даже так: за чем) пришла сюда. Я подошёл и взял её под руку; стерва безропотно дала отвести себя, усадить на стул - тот самый! - а потом...
   Всего одна минута - и она вышла прочь: труп, который дышит. Идиот поспешил поинтересоваться: ну как? - и когда она, ну просто воплощённый ангел, ответила, что всё замечательно, спасибо, дорогой - то даже в его разжижившихся мозгах шевельнулось: так не бывает! Но - инерция: что бы он ни думал, однако тоже хотел (ну а кто, скажите мне, не хочет стать счастливым?) - и вошёл. С идиотом было проще - так ведь с ними всегда проще: нормальный человек по крайней мере старается воспринимать всё как есть, идиот же видит лишь то, что укладывается в его куцую модель мира; прочее проходит мимо с клеймом: "невозможно". Забрать жизнь? - невозможно, просто фигура речи; и потом, она ведь вышла отсюда!
   "И я в самом деле буду счастлив, да?" - "Что там счастлив, ты будешь абсолютно счастлив - так же, как и твоя жена теперь, ты увидел и понял это, разве нет?" - и микробы сомнения, только-только зародившись, подыхают под натиском иммунитета, воспитанного исковерканной истиной "деньги есть - ума не надо". Уговоры и убеждения - всё лишнее: клиент готов, он жаждет, горит желанием - и сполна получает то, что хочет.
   Они ушли, эти двое - бывший идиот и бывшая стерва, а ныне - ходячие мертвецы. Они вернулись домой, довольные собой и всем, что их окружает. Время идёт - и скоро знакомые заговорят: что-то изменилось. Вежливые скажут: ну надо же, просто идеальная пара!; кто не привык церемониться со словами, заявит, что они куда-то сдвинулись по фазе. А потом идиот, послушавшись случайного совета, снимет деньги со счёта и положит в другой банк; банк прогорит, неудачливый бизнесмен потеряет большую часть того, на что опиралось его самомнение - однако пожмёт плечами и скажет: подумаешь, велика беда! А после у них (вот и верь этим врачам!) будет ребёнок, даже двое. И когда старшее чадо научится говорить, ему будут покупать всё, что оно попросит; а ещё позже лучшая - в прошлом - подруга стервы скажет ей, что не стала бы разрешать своим детям гулять в "таких местах", но та только отмахнётся: нашим крошкам интересно, ну и пусть. И даже после того, как детки (о, разве можно их винить, ну что они могут понимать в таком возрасте?) наведут на дом грабителей, стерва, лишившаяся камешков и кучи зелёных, лениво откликнется: ну, подумаешь, с кем не случается? Потом идиот потеряет должность, а вслед за ней и работу; он примется искать новую - не очень-то старательно - а тем временем денежный запас будет неотвратимо иссякать, и они, снова по чьему-то не слишком мудрому совету, заложат квартиру. Конечно же, их надуют, они потеряют всё и окажутся на улице; младшая дочка подхватит грипп, затем воспаление лёгких, и умрёт за несколько дней; старший сын найдёт себе место в притоне среди наркоманов и будет потерян для родителей, для общества и для себя самого. Двое мертвецов - в прошлом состоятельные люди, ныне бомжи - скажут, что даже и в такой жизни можно найти хорошие стороны. Они будут ходить по городу, вяло прося милостыню и не жалуясь на то, что дают мало; они устроят себе лежбище под скамейкой в парке, где будут проводить ночи, упоённые друг другом и замечательнейшей штукой под названием "жизнь". И, наконец, отравившись какой-то дрянью на городской свалке, лёжа среди экскрементов цивилизации, эти двое поцелуются в последний раз, по-прежнему убеждённые: во всём мире нет никого счастливее их...
   Толстая мёртвая трусиха; она покинула кабинет в слезах - конечно же, это были слёзы радости, и её нисколько не интересовало, что штукатурка на лице течёт вместе с ними. Она вернулась домой в восхитительном экстазе, и мама всерьёз задумалась: а не пристрастилась ли доченька к какой-нибудь травке? На следующий день трусиха пропустила институт и до самой ночи (невероятно!) бродила по улицам, наслаждаясь всей гаммой красок и звуков. Вскоре она перестанет учиться - нет, первое время она ещё будет заглядывать в книги, но все эти длинные сложносочинённые и сложноподчинённые предложения - их так долго читать и куда быстрее забыть! Она завалит сессию; её со скрипом протащат на второй курс, но через полгода она вылетит совсем - радостная и свободная. Мать отчитает её по полной, отец добавит ремнём - и трусиха согласится с каждым их словом; она даст кучу обещаний быть отныне прилежной и порядочной - но не сдержит ни одного, забыв о них на следующий же день. Она будет часто наведываться к знакомым в общагу, где вскоре потеряет девственность - просто чтобы узнать, "как это"; и она найдёт, что "это" очень и очень здорово; чрезмерная полнота больше не будет её беспокоить, и в конце концов она перестанет следить за внешностью (и правда, зачем тратить время на такую ерунду, если и без того в жизни есть столько суперских вещей?) Глупая трусиха, она будет есть всё, что хочется, и спать с каждым, кому не покажется противной; скоро родители узнают о её похождениях, отец снова и снова будет бить её - но и от этого, кажется, неживая девушка получит только наслаждение. Отчаявшиеся предки найдут последний выход из столь запущенной ситуации - выдадут трусиху замуж; муж окажется алкоголиком и вдобавок садистом (ну а какому нормальному человеку нужна такая жена?) Каждый вечер он будет насиловать её под взвизги отечественной попсы - и, как вы думаете: кто испытает большее удовольствие? Он будет хлестать её плетью, а она - томно охать и рассказывать о том, как любит его. По пьяни он разобьёт ей лицо, и, сплёвывая кровь вместе с осколками зубов, сама захмелевшая - но вовсе не от алкоголя - мертвячка-трусиха исторгнет: "Мамочки мои, как я счастлива!" В конце концов муж расшибёт ей голову о ребро батареи; к слову, потом он попадёт под суд, где его признают невменяемым и отправят в психушку - но речь у нас совсем не об этом дуроломе, ведь так?
   Крутой, который решил, что пришёл ко мне совсем по другому поводу - вот глупый! - его труп вышел отсюда, прибыл к боссу и радостно сообщил тому, что здесь всё схвачено до них и ничего поиметь с моей шарашки не удастся. Босс удивился, конечно, - но не стал заморачиваться на этом: были дела поважнее и актуальнее; крутой получил новое задание. Скоро он получит ещё несколько, одного плана: собрать дань с подконтрольных точек. Трижды он всё провалит: когда ему скажут, что денег сейчас нет, он мило улыбнётся: ладно, никаких проблем! - повернётся, и уйдёт. Босс сделает ему внушение: раскис ты что-то, нельзя так, надо быть жёстче, особенно в нынешние времена; крутой охотно и радостно выслушает всё, однако начальник, наблюдая за его дурновато-американоидной улыбочкой, сообразит: непорядок. Крутому предложат отдохнуть (на самом деле его решат отстранить совсем - но кто же ему об этом скажет?). Он выйдет на улицу, не зная, что уже выброшен за борт - обрадованный и безгранично довольный мертвец; он будет проходить через скверик, когда десятилетний пацан случайно залепит ему в задницу шариком из игрушечного пистолета. Мальчик извинится, крутой скажет: "Пустяки", - а затем вытащит из кармана настоящую пушку и покажет молодому поколению, как надо стрелять. Когда бабка на скамейке напротив клюнет носом - будто задремала, ничего особенного на взгляд со стороны, - он переживёт адреналиновый оргазм куда посильнее, чем при сексе, и ему страшно понравится. Счастливый как никогда прежде, он успеет выстрелять две обоймы, прежде чем его возьмут; группа захвата проведёт его к машине по парковой тропе, которую отныне назовут Дорогой Смерти - а крутой, исходя слюнями, будет рассказывать им о своей любви ко всему миру. Ему дадут пожизненное, но счастье его не продлится долго: боссу не нужны лишние свидетели, тем более - такие. Скоро в камере найдут тело, повешенное на клочках собственной одежды; разбираться не станут - разве что для видимости - но тот, кто это сделал, никогда не забудет два пронзительно глубоких, будто с иконы, глаза и последнее умиротворённое "спасибо..."
   И так - изо дня в день: ко мне приходят люди, а уходят довольные трупы, продолжающие питаться и портить воздух. Вечером я спускаюсь в подвал; там темно и душно, потолок весь в паутине, а в углу, сразу за вторым шкафом, крысы прогрызли нору - мелкие глупости, в общем-то, но иногда эстетическое начало говорит во мне, что важно поддерживать правильный антураж. Здесь, в прозрачных сосудах, все те, кто решил с моей помощью осуществить мечты о счастье; кто верил, что счастье - в куче денег; в большой любви; во власти над другими; в новых впечатлениях; в том, чтобы стать лучше, чем ты есть; в том, чтобы сделать лучше мир; в том, чтобы доказать противникам, насколько они неправы - или ещё в какой-нибудь ерунде; те, кто не понимал, что в действительности всё куда проще. Я разговариваю с ними. От стервы пока ещё невозможно добиться ничего, кроме "пошёл на х.., маньяк-садист!", "верни меня назад, сволочь!" и "я не собираюсь терпеть это паскудство!", но через несколько дней или, может быть, недель она успокоится; мне некуда спешить. Идиот застыл в ступоре, но когда-нибудь это неизбежно ему надоест, и я узнаю, скрывается ли за его внешней тупостью хотя бы пара-тройка стоящих мыслей. Трусиха пялится на всё глазами-линзами и старательно шарахается от каждого движения. Крутой требует объяснений - и получает их в виде сакраментального "здесь вопросы задаю я". Со временем они станут полноценными членами моего избранного общества, пока же я оставляю их без внимания. У меня есть собеседники поинтереснее - те, кто давно привык к такому существованию; я могу сразиться с кем-нибудь в шахматы - или выслушать сюжет невероятного авантюрного романа; могу обсудить предполагаемые судьбы мира, человечества и Вселенной - или судьбу вполне конкретного слесаря Лёни Пасечкина; всякая тема интересна по-своему - и потом, ведь в каждом человеке дремлет творческое начало, разве нет? Творчество, плодами которого пользуется лишь один - да, пускай это несправедливо, но с чего вдруг я должен быть справедливым?
   И вот - поэт: он на стуле напротив, и, когда я сообщаю, что заберу его жизнь, он поднимает глаза - редкое сочетание робости с уверенностью - и спрашивает:
   - Значит, абсолютное счастье - это смерть?
   Он, конечно, далеко не Пушкин и отнюдь не Лермонтов; размер в его стихах хромает не на одну долю, ритм вечно норовит сделать шаг вперёд, а затем два назад. Такую поэзию не напечатают ни в одном журнале, и он не получит за неё ни копейки; исполнителям популярных песен, может быть, плевать на скачки размера, но разве им нужна подобная муть? - нет, они хотят тексты, навязчивая бессмысленность которых в своей простоте доступна каждому. Самое большее, на что может рассчитывать поэт - стать своим в рок-тусовке, где со временем подсядет на наркотики; в стихах прибавится иллюзорных глубин, в которые он, может быть, поверит и сам. Или - страничка в Интернете и сомнительная популярность в узких кругах; но для начала неплохо хотя бы научиться отличать компьютер от телевизора. О да, из него получится замечательный собеседник (ещё бы!) - мне даже не придётся ждать, как это бывает с большинством, пока поэт смирится с тем, что... Но он спросил меня, и я отвечаю:
   - Нет, неверно. И всё же, когда ты выйдешь отсюда через минуту или две, ты будешь мёртв. И будешь счастлив.
   - Лучше через минуту, - говорит он. - Хотелось бы побыстрее.
   - И тебя не пугает смерть? - зачем-то спрашиваю я, будто ещё не понял.
   И тогда поэт, чуть прищурившись (с лёгкой издёвкой - так ему кажется), выдаёт:
   - А вы не могли бы сделать всё молча?
   Пустота, думает он. Пустота жизни - вот что страшнее смерти. Пустота, когда вдруг понимаешь: ты устал просто оттого, что существуешь. Пустота, когда не ждёшь от жизни ничего, потому что всё новое кажется одинаково серым. Пустота, когда то, что нужно тебе, не нужно больше никому - а то, что нужно кому-то, совершенно не нужно тебе.
   А я думаю: если у него, поэта - пустота, то что же тогда у всех прочих? И ещё: разве есть на Земле хоть один живой человек, который на самом деле знает, что такое пустота?
   В бесконечность первый раз: встреча, и... Его мёртвое тело выйдет из кабинета, довольное и радостное, как все они. Нет, он не помирится с девушкой в сиреневых очках, но не станет печалиться из-за этого; да и вовсе не будет о ней вспоминать. Зато вскоре он познакомится с другой (нет, не совсем точно: она познакомится с ним, так правильнее), которая найдёт в нём свой идеал - плевать на душу, всё это глупые выдумки неудачников: идеал в смысле внешних данных, не более. Она - дизайнер интерьеров с именем; поэта она тоже подберёт под интерьер, по форме и цвету, и он займёт место в её комнате среди других предметов мебели. Она - независимая женщина, сделавшая карьеру, а он... кто? Никто, в сущности: на работу он так и не устроится и в конце концов оставит эти никчемные попытки... поэт? Разве что в прошлом: сам не живой более, за несколько месяцев он не родит ни одной новой строчки. И всё же по-своему она будет любить его. Часто выходя вместе в свет, они не раз услышат о том, как подходят друг другу - конечно же, в этом она будет видеть только свою заслугу. Любительница путешествий, она объездит весь мир: Мексика, Индия, Австралия, Центральная Африка - о Европе можно не говорить, там она посетит каждую страну и почти каждый более-менее известный город. Поэт - искренний глупыш, как наивный подросток всюду последует за ней (так захочет она - и разве он может поступить вопреки своему счастью?), получая массу впечатлений, одной пятой которых достаточно, чтобы воплотиться в шедевр. Его жена будет восхищаться местными красотами, а он - неизменно вторить ей; не раз он ощутит безумный телячий восторг - но ни одна из увиденных красот не откликнется в его душе (душе? полноте, о чём это я?) хоть какой-нибудь махонькой, плохонькой рифмой. Они будут вместе долго... так и хочется добавить: долго и счастливо, и умрут в один день! Последнее вряд ли верно - ведь он умрёт здесь и сейчас, - но остальное... да, пусть поэт будет для неё вещью - может, немного более дорогой, чем зеркальный столик или двуспальная кровать в очередных апартаментах ("дорогой" - не то слово: кровать определённо обошлась ей в большую сумму), зато он - вещь незаменимая, выбранная единожды и всегда находящаяся на своём месте: всегда под рукой, всегда готовая помочь и, главное, ни на что не жалующаяся - хотя, как и всякая вещь, постепенно приходит в негодность, но разве бывает иначе? Кажется, со временем эта бизнес-леди полюбит его по-настоящему - или нет: скорее, просто привыкнет... а такая ли уж большая разница? Ведь они правда будут счастливы, он и она... она, разумеется, не настолько, как он - только куда уж ей понять? Счастье и любовь (любовь?) будут переполнять его, о да, но...
   Такое странное маленькое "но": поэт - юный старик, вообразивший, что уже открыл для себя смысл жизни и смерти - пришёл ко мне не за счастьем. Да, у него проблемы с рифмами и ритмами - пускай: это техника, которую можно развить и отточить, однако - мысли: сейчас они переполняют его безразмерный мозг, ищут выход и рождают вопросы - вопросы, на которые я не обязан отвечать, но которых не могу не слышать.
   Я спрашиваю сам: что ты знаешь о пустоте? - но он молчит, а взгляд снова становится виноватым. И тогда я говорю... повышаю голос - и резко выплёвываю:
   - Пошёл вон!
   Удивлённый, поэт смотрит: ему не понять, почему тот, кому в силу положения надлежит завлекать людей, вдруг вот так, вроде бы без явных причин, даёт от ворот поворот... Он вспыхивает:
   - А если я хочу умереть?!
   - Тем более - убирайся, - произношу устало - и тут мы снова встречаемся, а я думаю: лучше бы ты ушёл поскорее, пока у меня не закончился приступ проклятой меланхолии... ну, или как это ещё назвать? И пока я не решил, что ради новой интересной личности в моём собрании могу стерпеть некоторые вещи.
   Но я вижу, как поэт гаснет, глядя - не на меня даже - в меня. И, кажется (почему - кажется? так и есть), именно сейчас он узнаёт о жизни что-то, чего не мог знать раньше. Что-то по-настоящему новое; ответ на незаданный вопрос.
   Потом я беру его за руку, стаскиваю со стула и волоку к двери; нет, он не сопротивляется - он просто обвис, как мешок тряпья; как бездыханный труп, которым чуть было не стал. Я открываю дверь и выталкиваю его, и поэт едва не падает на грязный линолеум; успевает опереться на безжизненно-серую стену; встаёт, поднимает глаза...
   И я захлопываю дверь.
   Вспоминаю - ну, вы знаете, это же классика: "тот, кто вечно хочет зла и вечно совершает благо". Теперь пойти бы вниз, в подвал... взять первый попавшийся сосуд, не важно, какой... и шандарахнуть со всей мочи о стену. Взять стерву, ещё кричащую, что я, этакая сволочь, не имею никакого права держать её здесь... приподнять немножко, ощутить в руках вес... подойти к идиоту, который провалился в сон и не ожидает никакого подвоха - и залепить с размаху! Осколки разлетятся по всему полу, и какая-нибудь задремавшая крыса с перепугу рванёт к норе; истоптать в порошок (крысу - тоже, если попадётся под ногу), потом прихватить крутого с его непрекращающимися расспросами - и размолотить о не успевшую ничего понять трусиху. Топтать, топтать и топтать!.. Потом взять ещё кого-нибудь - как же их много, этих идиотов и стерв, этих дур и подонков, этих гадов и мегер, этих сучек и козлов! Бить, давить - и наслаждаться многократно отдающимся в ушах звоном (тоже часть антуража)...
   Ну, ладно - ясно ведь, что я этого не сделаю.
   И я спускаюсь вниз - но вначале иду не туда, куда обычно. Подхожу к древней, поросшей мохом бочке, открываю кран, и тёмная как моё существование жидкость неспешно наполняет бутылку. А потом я сижу за столом - не за тем аккуратно-деловым, что в кабинете, а за старым, но всё ещё прочным дубовым столом в подвале: без искусов, зато - настоящим. Они все здесь, вокруг: идиот и стерва, трусиха и крутой, и многие другие - некоторые по привычке продолжают возмущаться, а другие любопытствуют, что такого особенного в сегодняшнем дне; кто мудрее и опытнее, просто ждёт продолжения. Напротив меня - пустой стул; беру два вместительных бокала и наливаю терпкое вино - последние капли едва не выплёскиваются через край. Ставлю один перед собеседником, которого у меня никогда не будет; поднимаю свой и цокаюсь:
   - За твоё счастье, поэт!
   Вокруг что-то бормочут голоса, сливаясь в невразумительный гул - я не хочу их слышать, и не слушаю. Медленно, сосредоточив все чувства на одном - вкусе, втягиваю в себя пьянящий напиток. Вспоминаю, о чём так и не спросил поэт, и думаю: неужели я не имею права хоть иногда почувствовать себя - ну, пускай не абсолютно - всего лишь немножко счастливым?
  

19 - 25.07.2003

  
  
  
   2
  
  
  

Оценка: 6.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Светлый "Сфера: эпоха империй"(ЛитРПГ) А.Ардова "Жена по ошибке"(Любовное фэнтези) А.Алиев "Проклятый абитуриент"(Боевое фэнтези) А.Емельянов "Тайный паладин"(Уся (Wuxia)) А.Гришин "Вторая дорога. Решение офицера."(Боевое фэнтези) М.Зайцева "Трое"(Постапокалипсис) М.Юрий "Небесный Трон 2"(Уся (Wuxia)) А.Григорьев "Биомусор"(Боевая фантастика) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia))
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Батлер "Бегемоты здесь не водятся" М.Николаев "Профессионалы" С.Лыжина "Принцесса Иляна"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"