# Второе открытие Америки

Антон Васильевич Ястребов

Когда Христофор Колумб открыл Америку и вернулся, то самое ценное, что он привез с собой - была карта. Да и что могло уместиться в трюме одного единственного корабля? А сколько было того, что увезти не было никакой возможности, чем можно было обладать только вновь отправившись туда? Спустя без малого пятьсот лет Кастанеда, вернувшийся из своего путешествия, привез другую карту, сборник путевых заметок, историй об увиденном и услышанном. Он открыл свою Америку - не менее таинственную и чудесную - манящую славой, свободой и богатством.

Но последователи Колумба могли построить корабли и нанять матросов. Была карта, были верфи, был океан. То же, о чем рассказал Кастанеда казалось слишком невероятным, невозможным, а потому многие сочли это вымыслом. Другая магическая Америка, страна подлинной свободы и невообразимых возможностей была на расстоянии вытянутой руки, но в одиночку до нее было добраться сложнее, чем переплыть на деревянном суденышке Тихий океан.

По словам того же Кастанеды выходило, что так вообще никто, никогда не делал. Проводниками в земли Америки Новой всегда были особенные люди - нагвали, которыми не становились - ими рождались. Только нагвали были способны собрать экипаж из обычных людей, команду, называемую партией или группой нагваля, чтобы возглавить ее, стать капитанами, ведущими свои корабли через океан бесконечности. В противном случае этот путь сулил легкомысленному и неподготовленному путешественнику то же самое, что сулит здесь, на земле - верную гибель.

Затем Кастанеда заговорил о том, что началась новая эпоха - время массового заплыва, кто как хочет и может, поодиночке, группами, парами и даже семьями. Проводник не требуется, а течение само подскажет правильное направление и главное - плыть, не опуская руки.

Трудно более-менее адекватно оценить подлинные последствия этого "заплыва", но по прошествии некоторого времени постепенно выкристаллизовалась одна простая вещь - оттуда вестей нет. Если кто-то и доплыл, то уже не вернулся. А если все-таки вернулся, то замолчал, не видя необходимости в том, чтобы распространяться об этом на каждом перекрестке.

В конечном счетё, всё сошлось к тому, что вероятность случайного, исключительного успеха на этом пути обесценивалась невозможностью выработать технологию, способную давать объективные, верифицируемые результаты.

Сейчас, по прошествии двадцати лет, минувших со дня смерти Карлоса Кастанеды, допустимо утверждать, что вторая, магическая Америка так и осталась непокоренной белым человеком.

За эти годы было написано, нарисовано и сказано так много, что стало совершенно ясно - об этом говорят и пишут только здесь. На этом берегу. Конечно, некоторые лелеют мысль, что так поступал и сам Кастанеда. Вернувшись из дальнего магического плавания, он садился за письменный стол, принимаясь писать новую книгу. Но тут же возникает закономерный вопрос: а может именно поэтому, он так и закончил? Неподалеку от тиши кабинета, среди уюта, достатка, женского тепла и ласки...

А как же проводник самого Карлоса? Тот, благодаря которому он достиг другой Америки - фрактала миров, населенного людьми знаниями, способными победить смерти, то есть овладеть главным и самым бесценным сокровищем - временем.

Карлос утверждал, что это был реальный человек, индеец племени яки, называющий себя Хуаном Матусом. Он и был Нагваль, то есть тот самый, уникальный учитель-проводник, который открыл перед молодым Карлосом Новую Америку.

Но этого было явно недостаточно. Взволнованную публику интересовал более прагматичный вопрос: как попасть в эту страну? Когда можно купить билет? И где найти такого проводника?

Точного и ясного ответа - так и не последовало. К моменту публикации книг Кастанеды на русском языке, осуществленной издательством 'София' в 1992-1993 году., американским ученым были написаны самые значимые из его книг. Можно сказать, что русскоязычный читатель получил всё - и сразу. На прилавках книжных магазинов, словно по мановению волшебной палочки возникли несколько увесистых томов, снабженных захватывающими, сюрреалистическими иллюстрациями Сергея Ерко.

Когда же искатель истины, жаждущий просветления, раскрывал одну из толстых книг, еще решая - покупать её или нет, то к удивлению своему обнаруживал, что перед ним произведение художественной литературы. Продавцы, стоящие неподалеку, чаще всего разводили руками, затрудняясь ответить, про что именно тут написано. Мистика? Пожалуй. Фантастика? Быть может. Эзотерика? Вроде бы.

Но несмотря на изобилие эзотерической, оккультной и околомистической литературы, заполонившей в ту пору столики и картонки уличных развалов, вдумчивый, внимательный читатель мог ощущить своеобразность кастанедианских текстов, их уникальную ауру, особенную поэтичность, не имеющую ничего общего с произведениями, где приводились схемы астральных оболочек, подробные описания чакр, четкие пошаговые инструкции и конкретные рецепты.

Тексты Кастанеды были странными, непривычными, ни на что непохожими. Казалось, этот автор задался целью не столько привлечь, сколько оттолкнуть легкомысленного и поверхностного читателя, ориентированного на быстрый, гарантированный результат в деле изменения себя и преображения своей жизни. Да и учитель Кастанеды - таинственный дон Хуан оказался не совсем таким духовным наставником, которого ожидал увидеть читатель, привыкший к образам 'гуру', вознесенных учителей и преуспевающих мастеров.

Старый индеец был беден и прост, не требовал почасовой платы или преданного служения, но и не гарантировал быстрого безболезненного результата. Напротив, он чаще чем следовало говорил о тяжком труде, мучительном страхе, дисциплине и выдержке, о том, что путь знания - это не увеселительная прогулка, а нечто требующее решимости, настороженности, терпения и благоговения. Интересно и то, дон Хуан ставил под сомнение достижимость основных целей, как и вообще вероятность выживания на этом, без сомнения, опасном и трудном пути. Старик любил пошутить, говоря по-нашему: повалять дурака, да и вообще, судя по всему, обладал отменным чувством юмора, что - опять-таки - шло вразрез со сложившимся стереотипом Мастера, ну или архетипом Мага.

И было во всей этой истории нечто ещё куда более примечательное, притягивающее внимание исследователя и читателя - это ощущение того, что старик был крут. Невероятно крут. И поныне остаётся загадкой то, как именно Кастанеде удалось представить это в образе художественного персонажа ; изобразить дона Хуана так, чтобы его слова и поступки казались не просто жизненными и правдоподобными, а были наполненными силой, мощной энергией, ощутить которую не составляло труда. Всего-то и требовалось - прочитать несколько строк, перевернуть страницу-другую.

Крутизна старого индейца-видящего оказалась своеобразным знаком качества, психотехническим требованием, негласно выдвинутым по отношению ко всем тем, кто всерьез заинтересовался этой историей. Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы понять простую и очевидную вещь: без проводника и опытного наставника во вселенной дона Хуана делать нечего.

Трудно сказать, что происходило на другой стороне земного шара, но когда учение дона Хуана пришло на постсоветское пространство, то под его невидимыми знаменами собралась огромная армия почитателей и последователей, представляющая собой разношерстный сброд, среди которого встречались творческие личности, фрики и наркоманы всех мастей, люди со странностями и закоренелые контркультурщики. Во всей это массе, наиболее адекватными казались лишь те, кто почерпнул из текстов Кастанеды самую малость, что-то, так сказать, для себя.

Уникальность явления дона Хуана российскому народу заключалась еще и в том, что его художественным 'пророком', интеллектуальным 'апостолом' стал никто иной, как Виктор Пелевин. Получив возможность познакомиться с трудами Кастанеды в 'самиздатовском' варианте, Пелевин проникся творчеством американского писателя, итогом чего стало написание им целого ряда художественных произведений, талантливо, самобытно иллюстрирующих приключения Карлоса Кастанеды. 'Затворник и Шестипалый', 'Принц Госплана', 'Желтая стрела', 'Жизнь насекомых' были представлены вниманию публики, в основной своей массе не имеющей ни малейшего представления о творчестве Карлоса Кастанеды. Конечно, мы можем рассматривать их, как прелюдию к 'Поколению Пи', 'Чапаеву' или 'А Хули', но и поныне находится немало читателей, убежденных в том, что то был лучший, самый искренний и оптимистичный творческий период Пелевина.

Важно отметить, что в своих ранних текстах Пелевин не просто цитирует Кастанеду, разбрасывает ссылки или 'как бы намекает' на его значимость, нет, он пытается переосмыслить, понять, художественно проработать ту или иную кастанедианскую концепцию. Да, порою образы, вышедшие из-под его пера кажутся гротескными созданиями, неуклюжими 'големами', чье существование принципиально невозможно, как невозможен Затворник на территории птицекомбината или поезд, ведомый к разрушенному мосту. Но такое впечатление сохраняется до тех пор, пока мы воспринимаем данные метафоры в отрыве от первосмыслов, упуская из виду, что они - тени отдельной, невозможной для нас реальности.

И если мы согласимся с этим, то тогда приходится признать, что столь же неуместным, ирреальным, выходящим за рамки привычных представлений выглядит образ дона Хуана, явленный на страницах книг Кастанеды. Учитель Кастанеды был столь же невозможен для этого мира, как и Затворник на территории птицекомбината. Со своими разговорами о дисциплине, трезвости, осознанном отношении к смерти, психоактивной и сексуальной аскезе, дон Хуан всегда утверждал иное - отличное от диктуемого большинством - отношение к жизни, себе и миру. Можно даже сказать, что он был не от мира сего, и что если именно поэтому его и нет сейчас рядом с нами?