Jeddy N.: другие произведения.

Монсеньор

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Творчество как воздух: VK, Telegram
Оценка: 8.32*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Любовь как проклятие, память как наказание... Еще одна история из 13 века - в воспоминаниях ее главного участника.

  Время - беспощадный судья. Оно выносит свой приговор с ужасающей неизбежностью, заставляя в старости постигать истины, о которых не имеешь понятия, когда ты молод и полон надежд, но постигая их, понимаешь, что уже слишком поздно. Отчаяние и глухая боль в том дальнем уголке сердца, где еще живы старые воспоминания - вот и все, что остается от любви и веры, от счастья и слез, от страстей и верности. Когда-то я думал, что впереди - вечность, слава, дальние странствия и подвиги. Теперь мои глаза видят хуже, а руки стали слишком слабы, чтобы держать меч, и жизнь моя близится к концу. Мои внуки подрастают, я узнаю в них себя, каким был когда-то давным-давно, но я не хотел бы, чтобы они повторили мою судьбу.
  Каждый вечер я непременно молюсь перед сном и прошу у Бога милости для человека, который мертв уже почти двадцать лет. Может быть, это стало привычкой, потому что часто я произношу молитву бездумно, как бессмысленную магическую формулу. Но иногда, когда я оказываюсь в полной темноте в одиночестве, воспоминания поднимаются из глубин души, и я снова вижу его - человека, за которого я молюсь. Его лицо встает из мрака - то волевое и энергичное, то задумчивое и усталое, то гневное и отчаянное. Порой это неподвижное мертвое лицо лежащего в гробу старика... и когда я его вижу, горечь утраты сжимает сердце ледяными тисками. Я умер бы за него или убил его самого - если бы еще можно было все вернуть! Но возврата нет, он давно мертв, а моя смерть никому не нужна, я стар и немощен, и тот наивный юноша, которым я когда-то был, живет лишь в моей памяти. Бесцельно потраченные годы, сожженные надежды, загубленная душа... Впрочем, жизнь моя сложилась не так уж плохо, но я не могу забыть. Я закрываю глаза - и память снова ведет меня в тот первый вечер, когда только началась вся эта запутанная история...
  
  ...В тот вечер я лег в постель и задул свечу, но заснуть не мог. Мне вспоминался взгляд, брошенный на меня кардиналом Ченчо Савелли за ужином. Он говорил с легатом Каффа о таинстве причастия, но смотрел на меня, и в его глазах были любопытство и легкая насмешка. Я слышал каждое слово разговора: легат глухим и надменным голосом монотонно бормотал насчет ереси вальденсов, а монсеньор кардинал рассеянно кивал, буравя меня взглядом. Я знал, что не должен реагировать ни на что из происходящего, кроме того, что угрожает жизни кардинала, и сейчас мой господин был в полной безопасности, однако его пристальный взгляд странным образом беспокоил меня.
  После ужина гости разошлись по своим покоям, я дождался, пока кардинал отправился в свою опочивальню. Теперь им должны были заняться слуги, их дело - помочь ему умыться, переодеться и отойти ко сну, а мое дело, пожалуй, на сегодня было окончено. Охранять духовную особу - работа не из легких, но я пока справлялся, к тому же мой господин был еще не стар и далеко не беспомощен, как большинство церковников, добившихся высокого сана. Ему больше подошла бы одежда светского властителя, чем мантия кардинала. Уверен, он и меч держать умел, только никому этого не показывал; да и зачем? Поговаривали, что он знается с сатаной, и мне думалось, что это сущая правда: у него было полно ученых книг на латыни, и далеко не все они написаны апостолами и отцами церкви. Еще у него были разные диковинные вещи: черепа, толстые свечи из черного воска, странные запаянные сосуды из венецианского стекла и кристаллы, похожие на глыбы зеленого льда.
  Я слишком мало знал о кардинале Савелли, только то, что говорили о нем слуги и другие охранники. Мне повезло, что в двадцать лет я оказался в его личной гвардии, благодаря протекции моей тетки - любовницы управляющего. Судьба юного сироты тронула сердце не только добряка управляющего, но даже кардинала. Хорошо помню тот день, когда меня впервые представили монсеньору кардиналу. Оказавшись в его роскошном палаццо, я оробел, а встретившись с самим монсеньором Савелли, прямо-таки лишился дара речи. Я ожидал увидеть дряхлого старикашку в рясе, но статный человек, смотревший на меня внимательными черными глазами, оказался вполне крепким мужчиной лет сорока пяти с гладко выбритым лицом, правильные черты которого хранили мудрость и спокойствие. Смущение мое достигло предела, когда кардинал приказал мне подойти, потом спросил, умею ли я обращаться с оружием, и на мой утвердительный кивок попросил выбрать из стойки двуручный меч и показать пару движений. Я выполнил его просьбу, и он удовлетворенно кивнул: "Ты мне подходишь. Я беру тебя на службу, буду кормить и одевать, а также платить неплохое жалованье". Так я стал личным охранником монсеньора, одним из многочисленной кардинальской свиты.
  Кардинал Савелли не был жестоким человеком, как большинство знатных властителей, но у него имелись свои тайны, в которые я не был посвящен. Мне всегда хотелось знать, чем священники отличаются от обычных людей, кроме молитв и одежды. Мое воображение будоражила возможность их общения с Богом, полученная в обмен на обет безбрачия. Я не верил в безбрачие и втайне надеялся застать монсеньора с любовницей, тем более что при его внешности и манерах он, несомненно, должен был иметь успех у женщин.
   Я стал шпионить за кардиналом, даже когда я не был ему нужен, и однажды он поймал меня подслушивающим у дверей своей спальни. Ровным голосом он сказал, что вторая попытка проникнуть в его личную жизнь будет стоить мне либо места, либо жизни - в зависимости от того, насколько серьезной он сочтет мою вину. С тех пор мой интерес к его тайнам значительно поугас, но в моих глазах уважение к нему возросло: он говорил со мной так, что я понял - угрозы не были пустыми. Он внушал страх и почтение, и я видел, как прочие люди боятся его. А я научился держать язык за зубами и не проявлять лишнего любопытства - и вскоре завоевал его доверие.
   По его просьбе я вот уже неделю спал в небольшой комнате, смежной с его спальней, всегда держа под рукой оружие. Поначалу я думал, что в этом есть необходимость именно сейчас в связи с приездом множества высокородных гостей, среди которых наверняка нашлись бы недоброжелатели, осмелившиеся покуситься на жизнь второго после Папы церковного сановника Рима. Но постепенно мне стало ясно, что мое присутствие рядом с монсеньором Савелли просто успокаивало его. Что ж, решил я, не так уж плохо, что он доверяет мне до такой степени...
   Я лежал с закрытыми глазами, когда услышал тихий скрип открываемой двери в спальню кардинала. Приподнявшись на локте, я стал всматриваться в полумрак. В сером прямоугольнике дверного проема возникла черная фигура мужчины.
   - Джованни, - негромко позвал кардинал, ступив в мою комнату. - Ты не спишь?
   - Нет, монсеньор, - отозвался я.
   Он подошел ближе и сел на край моей кровати. Я непонимающе смотрел на него, гадая, что ему понадобилось от меня в этот поздний час. На нем была лишь длинная ночная рубашка из тонкого льна, белевшая во мраке.
   - Джованни, дитя мое...
   Он замолчал ненадолго. Я невольно улыбнулся, понимая, что в темноте он не сможет увидеть моей улыбки: я уже не дитя, и меня давно никто так не называл. Тем более странно было услышать это от моего господина, обычно обращавшегося ко мне коротко и сурово.
   - Что вам угодно, монсеньор?
   Он наклонился ближе ко мне, вглядываясь в мое лицо, и слегка толкнул, заставив упасть на постель. Меня охватила дрожь. Я попытался снова привстать, но он с силой схватил меня за запястья и удержал на месте, одновременно навалившись мне на грудь. Внезапно испугавшись, я хотел оттолкнуть его, но его руки оказались сильнее, чем я предполагал. Прижав меня к постели, кардинал неотрывно смотрел на меня. Его глаза блестели во тьме. Я напрягся. Не говоря ни слова, он вдруг лег на меня сверху, тесно прижимаясь к моему паху своим, и ощутив твердую выпуклость между его ног, я стал догадываться, чего именно он хотел от меня. В смущении и страхе я забился в его руках, но он все еще крепко сжимал мои запястья, не давая вырваться. Его лицо, скрытое тенями, было совсем рядом.
   - Нет... - пролепетал я севшим голосом, и он, коротко выдохнув, словно беззвучно засмеявшись, втолкнул свое колено между моих бедер, заставляя меня раздвинуть ноги, и, прижимаясь еще теснее, стал размеренно тереться о мои чресла низом своего живота. Его дыхание сбилось, став быстрым и глубоким. Я ощущал его через одежду, и его ритмичные движения разбудили во мне смесь чувств, первыми из которых были отвращение, жгучий стыд и испуг. Я рванулся в последний раз, но с тем же успехом я мог бы пытаться вырваться из железных кандалов. Тяжесть его сильного тела вскоре заставила меня оставить жалкие попытки к сопротивлению. Бог должен простить мне этот невольный грех, обреченно подумал я, ведь все это происходит помимо моей воли, я просто жертва похоти моего господина и ничего не могу поделать. Я расслабился и почти тут же с удивлением обнаружил, что кроме всего прочего испытываю и еще одно чувство. Стоило мне осознать это, как мое тело отозвалось резким, почти болезненным желанием, член отвердел, упираясь в пах кардинала. Почти бессознательно я застонал, откинув голову, мои стиснутые руки ослабли, - и вот уже я двигался вместе с ним, едва ли сознавая, что делаю. Мы оба молчали, сосредоточенно сопя, чувствуя напряжение друг друга и все ускоряя бешеный ритм движений. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного, и в тот момент это казалось почти невозможным... Но мой господин был здесь, его руки стискивали мои запястья, и он доводил меня до неизбежного конца, нимало не заботясь о том, возможно это для меня или нет. Еще немного - и мое тело буквально взорвалось судорогой наслаждения. Кардинал кончил следом за мной, прикусив губы, чтобы сдержать яростный стон, и закрыв глаза. Его пальцы наконец выпустили меня. Тяжело дыша, он поднялся, глядя сверху вниз на мое подрагивающее тело, потом повернулся и пошел в свою спальню, так и не сказав ни единого слова.
   Свернувшись калачиком на постели, я смотрел ему вслед, проклиная себя и его. Что на меня нашло? Как могло случиться, что я не только испытал желание, но и удовлетворил его? Этого просто не могло быть, это просто сон... Чего бы я ни отдал, чтобы поскорее изгладить из памяти гадкий кошмар. Странное дело, в тот момент, когда кардинал лежал на мне сверху, это вовсе не казалось кошмаром, разве что поначалу... Я сжал кулаки, поклявшись себе, что нипочем не останусь на службе у этого чудовища. Утром я потребую выплатить мне жалованье, и ноги моей больше не будет в его дворце...
   Наутро я обнаружил себя скорчившимся на разбросанных простынях, резко пахнущих моим собственным семенем. Солнце еще не поднялось над горизонтом, лишь край неба окрасился алым и розовым. Прекрасно, значит, все еще спят, даже большинство прислуги, так что мое состояние не станет предметом широкого обсуждения. Поднявшись с постели, я отыскал чистую одежду, с отвращением скомкал и швырнул в угол ворох простыней и белья и тщательно вымылся в тазу, несмотря на то, что вода, принесенная еще накануне, была совершенно холодной.
   Я твердо решил, что как только останусь с кардиналом наедине, тут же выскажу ему все, что о нем думаю, и уйду, пусть даже не получу за службу ни гроша. К тому моменту, когда монсеньор Савелли вышел из своей спальни, я уже стоял у дверей, стараясь сохранять невозмутимый вид: говорить с ним в присутствии слуг было невозможно, так что надо было лишь оставаться рядом с ним, выжидая удобного момента.
   Момент все не представлялся. Как назло, после завтрака кардинал решил отправиться в папскую библиотеку, даже не взглянув в мою сторону, когда я спросил, не нужно ли мне сопровождать его.
   - Со мной поедет Риккардо, - ровным голосом сообщил он одному из сопровождающих его слуг. - Позови его, пускай прихватит с собой мой письменный прибор и не берет слишком много оружия. Сомневаюсь, что в Латеранском дворце мне будет грозить опасность.
   Он прошел мимо меня так, словно я был невидимкой.
   - Да, вот еще что. - Кардинал обернулся, его взгляд скользнул поверх моей головы. - Я вернусь вечером... а может быть, только завтра днем. Его святейшество собирался обсудить со мной кое-какие дела.
   Я подался вперед, но он отвернулся и быстро зашагал прочь, оставив меня задыхаться от бессильной ярости. Довольно скоро я осознал, что стою как дурак посреди столовой, мешая прислуге убирать со стола, и, едва сдерживая злость, направился в свою комнату. Из окна я видел, как кардинал Савелли садится в седло, а силач Риккардо поддерживает ему стремя. Впрочем, он мог бы этого и не делать: монсеньор был превосходным наездником, может быть даже получше самого Риккардо. Надо признаться, я невольно залюбовался его свободной посадкой в седле и гордым разворотом плеч. Внезапное напряжение внизу живота заставило меня резко отвернуться от окна и вновь рассердиться на себя. Я слышал, что порой мужчины используют молодых мальчиков и юношей как женщин, но со мной это не пройдет. Пусть монсеньор Савелли поищет себе другую шлюху! Злость заглушила желание, но не убила его окончательно. Что ж, я докажу, что я нормальный парень и не испытываю к своему хозяину ничего, кроме презрения.
   Выйдя из комнаты, я пошел длинным коридором, заглядывая по пути во все двери в надежде встретить одну из служанок, которая нравилась мне больше остальных. Ее звали Франческа, и она была еще совсем ребенком, не старше шестнадцати лет. Ее обязанностью было приносить в комнаты свежие цветы и устилать пол травами и камышом. Прислуга так и прозвала ее - Фиорина, "цветочек". Всегда веселая и оживленная, она казалась маленьким ангелочком, порхающим по мрачным дворцовым покоям, в своем простеньком платьице прекраснее вычурной золоченой резьбы и роскошных вышитых гобеленов. Прислушавшись, я различил юный голосок, поющий немудрящую песенку о птичке и кошке, мечтающей заполучить птичку на обед. Так беззаботно петь могла только Франческа. Я направился на звуки песенки и вскоре действительно обнаружил в одной из комнат Франческу, с большой корзиной полевых цветов в руках.
   - Джованни! - радостно воскликнула она, завидев меня в дверях. - Ты сегодня не при монсеньоре кардинале?
   - Сегодня у меня выходной, - кивнул я, подходя к ней. - Монсеньор кардинал отправился в гости к его святейшеству папе и, кажется, не нуждается в моих услугах.
   - Почему у тебя такой ехидный голос? - нахмурилась она, тряхнув темными кудряшками. - Разве тебе не нравится служба при дворе? Монсеньор заставлял тебя слишком много работать в последнее время, это правда, но он хороший человек и знает, что тебе надо отдохнуть.
   Внутренне усмехнувшись, я едва удержался от замечания, как "хороший человек" удовлетворяет свою похоть по ночам и как именно "работать" приходится его охранникам. Взяв у Франчески корзину, я поставил ее на пол и посмотрел в карие влажные глаза девушки.
   - У нас полно времени до вечера. Хочешь, я помогу тебе разнести цветы, а потом мы могли бы просто погулять в саду.
   - Это было бы замечательно! Помнишь, ты обещал смастерить мне дудочку из тростника?
   Я рассмеялся.
   - Я помню свое обещание и сдержу его, если ты согласишься заплатить.
   - Какой ты жадный! У меня совсем нет денег, так что придется тебе какое-то время подождать.
   - Я не хочу денег, мне хватило бы твоего поцелуя.
   - Какой ты смешной! - засмеялась Франческа. - Хорошо, если ты так хочешь... Но сперва ты должен будешь отдать мне дудочку!
   Я кивнул и попытался обнять ее за талию, но она ловко увернулась, подхватила свою корзину и закружилась по комнате. Пристроив в стоящей на столе вазе букет маргариток, она кокетливо посмотрела на меня через плечо и шаловливо поманила за собой.
   - Франческа, погоди! - Я догнал ее, отобрал корзину и пошел позади, как слуга.
   Мы быстро обошли все покои, заменив увядшие цветы на свежие, и скоро наша корзина опустела. Франческа, сияя, посмотрела на меня.
   - Даже не верится, сегодня моя работа закончилась так скоро! Тебе следовало бы не охранять монсеньора, а разносить по дворцу цветы. - Она засмеялась, но заметив мой хмурый вид, покачала головой. - Оружие портит твой характер, Джованни. Я просто пошутила. Идем в сад, ты обещал погулять со мной.
   Прихватив с кухни хлеба, сыра и холодного мяса, мы с Франческой направились в дворцовый сад. Время до вечера пролетело незаметно: Франческа плела венки из цветов, потом я мастерил для нее камышовую флейту, а она сидела рядышком, болтая почти без умолку. Когда я закончил работу и коротко посвистел в дудочку, она радостно захлопала в ладоши, как ребенок.
   - Какая прелесть! Всегда мечтала иметь такую. Какой ты ловкий, Джованни!
   - Теперь ты сможешь всех свести с ума свистом, - рассмеялся я, протягивая ей флейту. - Боюсь только, что монсеньор кардинал не очень-то любит такую музыку, но он скоро привыкнет.
   Франческа звонко рассмеялась и чмокнула меня в щеку.
   - А вот и твоя плата!
   Я обнял ее и притянул к себе.
   - Ну уж нет. Я столько трудился не для того, чтобы получить так мало!
   Она, оробев, вопросительно посмотрела мне в глаза.
   - Не понимаю. Чего же тебе еще?
   - Я сам тебе покажу.
   Наклонившись, я прижался губами к ее пухлым губкам и попытался поцеловать по-настоящему, но она сердито оттолкнула меня обеими руками.
   - Хватит! Ты с ума сошел?! Что это такое, во имя Мадонны?
   - Франческа... Прости, я не хотел тебя обидеть. Если ты позволишь, я сделаю так, что и тебе будет приятно, только доверься мне.
   - Нет!
   - Но я ведь так и не получил свою плату.
   - Если ты непременно должен совать свой язык мне в рот, то забирай свою дудочку и уходи. - Она съежилась, обхватив руками колени, и отвернулась от меня.
   - Ну ладно, - примирительно сказал я. - Между прочим, всем женщинам очень нравится целоваться.
   - Неужели? - недоверчиво хмыкнула Франческа, глядя на меня исподлобья.
   - Может быть, попробуем еще раз?
   Она передернула плечами, повернулась ко мне и зажмурилась. Я обнял ее как можно нежнее, слегка коснулся губами ее приоткрытых губ и так замер, согревая ее своим теплом. Она понемногу расслабилась, послушно ожидая продолжения, и тогда я осторожно проник языком между ее губ. Через мгновение она прижалась ко мне, отвечая на поцелуй. Я чувствовал через ткань платья ее маленькие груди, и это пробудило во мне настоящую бурю желаний. Почти не сознавая, что делаю, я стал прижимать девушку к себе, одновременно нетерпеливо пытаясь залезть ей под юбку. Мои пальцы уже коснулись ее обнаженной ножки... как вдруг резкая боль привела меня в чувство. Схватившись за щеку, я в недоумении посмотрел на Франческу, которая, вскочив на ноги, возмущенно поправляла платье.
   - Ах ты негодяй! - гневно воскликнула она, сверкая глазами. - Я никому не позволяю трогать меня так! Не думай, что мое доверие к тебе безгранично. Убирайся от меня, я не хочу больше тебя видеть!
   - Франческа, послушай...
   - Прекрати! - Она повернулась и поспешила прочь, а когда я попытался догнать и остановить ее, вырвалась из моих рук и побежала еще быстрее. - Не вздумай идти за мной, иначе пожалеешь!
   Я смотрел ей вслед, думая, что бы она могла мне сделать. Пожаловаться на меня кардиналу, чтобы он выгнал меня? Это был бы действительно лучший способ решить мою проблему, подумал я почти весело. Я с легкостью мог бы догнать Франческу и получить от нее абсолютно все, что хотел, и тогда ворота дворца навсегда бы для меня закрылись. Жаль, она успела убежать далеко, да и вряд ли я решился бы пойти на такую подлость по отношению к ней. Она действительно была невинной малышкой... А между тем я все еще испытывал определенные неудобства, и проблема требовала к себе внимания. Оглядевшись и удостоверившись, что поблизости никого нет, я быстро сдернул штаны и несколькими движениями руки достиг желанного облегчения.
   Надо же, Франческа оказалась упрямой девчонкой, да и я тоже хорош, если думал, что смогу переспать с ней за камышовую дудочку. Лицо до сих пор горело от ее пощечины, постоянно напоминая мне о собственной глупости. День для меня выдался просто ужасный; вечером, закрывшись в своей комнате, я чинил сбрую и с мрачным упорством точил кинжалы - до тех пор, пока лезвие совершенно не истончилось. Плеснув на лицо теплой воды из кувшина, я раньше обыкновенного лег спать, даже не спустившись в кухню, чтобы поужинать.
   Следующий день, можно сказать, по-настоящему начался для меня с приезда монсеньора Савелли. Почти до обеда я без дела слонялся по комнатам, делая вид, что проверяю, все ли в порядке, а на самом деле надеясь случайно столкнуться с Франческой. Один раз мне показалось, что в конце коридора мелькнула знакомая кудрявая головка, но, поспешив следом, я понял, что если Франческа и была там, то я ее уже не догоню. Время тянулось медленно, пока звон подков по мощеному двору не заставил меня выглянуть в окно. Кардинал уже спешился, бросил подбежавшему конюшему поводья и направился к входу во дворец. Риккардо, отряхивая с плаща пыль и путаясь в ножнах меча, едва поспевал за его размашистым шагом.
   Я вышел в холл, стараясь держаться с достоинством и в то же время так, чтобы привлечь к себе внимание монсеньора. Кардинал шел прямо, не глядя ни на кого, его лицо казалось напряженным и встревоженным. Казалось, он едва сдерживает потрясение, а может быть, и ярость. Я решил, что благоразумнее будет не тревожить его прямо сейчас, не зная точно, в каком он настроении.
   Поговорить с кардиналом не удалось ни в этот день, ни на следующий. Он не обращал на меня совершенно никакого внимания, разве что коротко распоряжался, чтобы я был рядом, подал ему что-нибудь или ушел. Он надолго заперся в своем кабинете, попросив никого не пускать к нему, и до самой ночи писал, а утром велел слугам отнести письма: два в Латеранский дворец, еще одно - на постоялый двор в торговом квартале, а последнее отправил с гонцом в Венецию.
   Прошло еще несколько дней, в течение которых монсеньор Савелли вел себя как обычно: выезжал в город по делам, наносил визиты священникам и римским аристократам, читал или смешивал порошки у себя в рабочем кабинете, молился и подавал милостыню. Я все никак не мог завести с ним разговор, а через какое-то время мне стало казаться, что то ночное происшествие действительно было только сном. Теперь, когда прошло столько времени, было уже трудно решиться высказать монсеньору кардиналу свое недовольство его распутством. Дни летели, и ничего подобного больше не происходило. Мало-помалу я стал успокаиваться в отношении кардинала; держался он со мной ровно, даже никогда не смотрел на меня пристально. Спал я спокойно, несмотря на то, что он настаивал, чтобы я ночевал в той самой комнате, смежной с его спальней. Первое время я с тревогой ждал его появления, держа на всякий случай наготове кинжал, чтобы защищать свою честь, но он ни разу не переступил порог моей комнаты, и я успокоился.
   К тому же кардинал платил мне неплохое жалованье, которое, собственно, и удерживало меня в его дворце. Постепенно я утвердился в мысли, что мне суждено служить монсеньору Савелли долго и преданно. Меня печалила моя опала у Франчески, и я начал приглядываться к другим служанкам, однако не мог выбрать среди них достойную заменить для меня мою маленькую Фиорину. Для большинства из них я был чересчур молод, и они лишь посмеивались надо мной. Впрочем, надежды когда-нибудь вернуть милость Франчески я не терял, думая, что очень скоро накоплю достаточно денег, чтобы не только ухаживать за ней, но и взять ее в жены.
   Как-то я проснулся среди ночи от странного сна. Во сне ко мне явился монсеньор Савелли, он сел на мою постель. Его глаза были темны, как бездна преисподней, и в них не было ничего, кроме мрака. Не говоря ни слова, он протянул ко мне руки, и я стал целовать его - глубоко, взасос, с дикой, первобытной страстью, а потом он ласкал меня - его руки гладили мое тело, спускаясь все ниже... Я излился, корчась в его объятиях, - и проснулся в жарком поту, задыхаясь. В моей душе царило совершенное смятение. Я увидел, что снова испачкал постель, и опять в этом был виноват тот же самый человек. Сон казался настолько реальным, что я был удивлен пробуждением; мне казалось, что все произошло на самом деле. Вскочив с кровати, я быстро прокрался к двери в спальню кардинала и прислушался: все было тихо, до меня не доносилось ни звука. Стараясь не шуметь, я осторожно приоткрыл дверь и с любопытством заглянул внутрь.
   Монсеньор спал на огромной кровати под пологом, я видел его лицо в падающем в окно лунном свете - безмятежное и спокойное, оно казалось сейчас гладким, как у юноши. Похоже, он действительно крепко спал, одна рука его лежала на груди, другая покоилась под головой. Я улыбнулся, с облегчением переведя дух. Впрочем, следовало бы убедиться, что он не притворяется спящим. Подойдя ближе, я некоторое время изучал его лицо и вслушивался в мерное глубокое дыхание, пока окончательно не успокоился. Тихонько выйдя из кардинальской спальни, я вернулся в свою комнату и вскоре смог снова уснуть, на этот раз до самого утра.
   С этого времени я стал порой ловить себя на том, что стремлюсь привлечь к себе внимание монсеньора: спешил подержать ему стремя во время поездок верхом, старался оказаться первым в карауле, неожиданно для себя самого прогуливался у его кабинета, когда была не моя смена. У кардинала Савелли было два личных телохранителя - Риккардо и я, но я считал себя проворнее и сообразительнее Риккардо, недоумевая, как вообще такого тупицу могли взять на службу к знатному вельможе. Не то чтобы я хотел остаться единственным телохранителем... но твердо намеревался доказать монсеньору, что моя молодость и энергичность - вполне достойная замена недюжинной силе, которой отличался Риккардо.
   Кардинал между тем был всецело поглощен политикой. Я для него был почти вещью, он обращал на меня не больше внимания, чем на прочих слуг. Из Константинополя, где французские рыцари уже без малого год воевали с греками, шли послания, часть из которых монсеньор отвозил папе, а часть оставлял у себя, перечитывая по нескольку раз. Часто он писал, закрывшись в своем кабинете, или принимал гостей - священников, рыцарей, купцов из Венеции, моряков и монахов, легатов и лавочников, воинов и астрологов. Я видел, как он уставал. Как-то раз он сказал прибывшему из Франции графу де Монфору, что хотел бы уехать хоть ненадолго в Неаполь, но не может позволить себе безделья даже на один день.
   Однажды вечером я караулил возле кабинета кардинала, не позволяя никому беспокоить его, хотя слуга уже дважды докладывал, что в приемной ждет курьер с письмом из Венеции. Время тянулось медленно, свечи на столе почти догорели, и я понял, что уже перевалило за полночь. Кардинал все еще не выходил, и это меня беспокоило. Велев слуге устроить венецианца на ночлег, я постучал в дверь кабинета монсеньора Савелли, но ответа не получил. Помедлив несколько мгновений, я толкнул дверь и вошел.
   Монсеньор спал, уронив голову на скрещенные на столе руки. Подойдя к нему, я осторожно сложил разбросанные в беспорядке свитки пергамента, закрыл чернильницу и убрал перья, потом пальцами начал одну за другой гасить свечи. Кардинал пошевелился и поднял голову, приоткрыл глаза и посмотрел прямо на меня. Моя рука замерла над огоньком последней свечи.
   - Джованни? - проговорил кардинал, словно не узнавая.
   - Вы заснули, монсеньор.
   - Кто тебе дал право входить в мой кабинет, Джованни?
   Я озадаченно смотрел на него и не отвечал.
   - Ты знаешь, что я не люблю, когда кто-то входит в мой кабинет, не так ли?
   - Да, монсеньор, - выдавил я.
   - Но ты не только вошел, но и трогал бумаги на моем столе. - Его голос был спокоен, и я не мог понять, разозлился он или нет. - Подойди сюда.
   Я подошел, выжидающе глядя на него. Он пристально смотрел мне в глаза, как будто задумавшись, затем взял со стола тонкий хлыст, которым обычно наказывал расшалившихся охотничьих собак, и стал вертеть его в руках.
   - Почему ты решился потревожить меня, Джованни? - мягко спросил он, изучая мое лицо. - Я хотел бы, чтобы ты никогда больше не заходил сюда без приглашения. Ты меня понимаешь?
   - Да, монсеньор, - пролепетал я едва слышно.
   Он коротко размахнулся и с силой ударил меня хлыстом. Резкая боль обожгла спину, на глазах выступили слезы; я невольно попятился.
   - Ты понимаешь меня, Джованни? - ледяным тоном спросил он, снова занося хлыст.
   - Монсеньор, я...
   Новый удар рассек мне кожу на плече. Неловко повернувшись, я налетел на стол и покачнулся.
   - Склони голову и обопрись руками о стол, - проговорил кардинал, по-прежнему не повышая голоса.
   Я замялся на мгновение, и хлыст вновь прошелся по моей спине. Почувствовав, как рубашка намокает от крови, я прикусил губы и выполнил приказ кардинала. Он поднялся из-за стола и принялся молча расхаживать по кабинету, а затем остановился у меня за спиной.
   - Ты должен научиться проявлять уважение, - сказал он. - Я хочу, чтобы человек, охраняющий меня, соблюдал определенные правила и никогда не проявлял нетерпения. - Он подошел ко мне вплотную, положил руку на мое плечо и прошептал, касаясь губами моего уха. - Ты будешь приходить и уходить, только когда я прикажу, Джованни.
   Я замер. Его прикосновение заставило меня содрогнуться, вцепившись руками в край стола.
   - Монсеньор...
   Он отступил на шаг, хлыст снова просвистел позади меня и обрушился на мою спину, на этот раз удар был сильнее предыдущих, и я тихо вскрикнул, запрокинув голову.
   - Я думаю, на сегодня достаточно, - спокойно сказал кардинал Савелли. - Надеюсь, ты усвоил урок, и больше такое не повторится.
   Я повернулся к нему, охваченный противоречивыми чувствами, не в силах произнести ни слова. Он окинул меня еще одним странным взглядом, глаза его казались совершенно черными и огромными на бледном лице - как тогда, во сне.
   - Ступай, Джованни, - проговорил он почти ласково. - Тебе нужно вымыться, переодеться и немного перекусить. А потом ложись спать, уже поздно. Завтра ты не понадобишься мне, я поеду в Веллетри вместе с Риккардо, так что можешь как следует отдохнуть. Спокойной ночи.
   Я неловко поклонился и попятился к двери. Уже в коридоре я в ужасе понял, что мой вставший член готов буквально разорвать ткань штанов; возможно, именно поэтому кардинал так странно меня разглядывал. Спину и плечо жгло огнем, а я вспоминал каждый удар, прикосновение его пальцев к моему плечу и голос, шепчущий в мое ухо: "Ты будешь приходить и уходить, когда я прикажу..." Прикажи мне, подумал я, о да, только прикажи... Тяжело опершись о стену, я запустил руку в штаны, и через мгновение все было кончено. Содрогаясь, я заставил себя выпрямиться и успокоить дыхание и нетвердым шагом побрел в свою комнату.
   Осторожно ощупав вспухшие полосы на спине, я смыл выступившую кровь и с сожалением выбросил испорченную рубашку. Мне хотелось поскорее забыть о том, что произошло, но в терзавшей меня боли была своя сладость. Случившееся было для меня унизительно, и одновременно я жаждал повторения этого наказания, но при этом хотел бы иметь возможность отомстить. Упав ничком на постель, я поморщился от боли, закрыл глаза и представил себе, как снова стою у стола, и кардинал снова бьет меня хлыстом для собак, а потом я оборачиваюсь, отталкиваю его, грубо прижимаю к стене всем телом и...
   Меня затрясло, стало трудно дышать; я понял, что если немедленно не прекращу думать об этом, то дойду до совершенного изнеможения. Ненавидя себя самого, я попытался успокоиться, но лицо кардинала Савелли никак не шло у меня из головы. Пытаясь разобраться в обуревавших меня чувствах, я понял лишь, что само присутствие рядом с кардиналом лишает меня самообладания, и что больше всего на свете я жажду всегда быть рядом с ним.
   Прошло два долгих дня, в течение которых я безуспешно пытался добиться внимания монсеньора, но его обращение ко мне оставалось неизменно ровным: порой он просил меня принести книгу из библиотеки, или побыть в гостиной, держа руки на рукояти меча, пока он беседовал с французскими рыцарями, или присмотреть за тем, как конюший седлает его вороного для прогулки. Мне было все равно, какие задания я должен исполнять, лишь бы иметь возможность находиться подле него хотя бы некоторое время.
   Вечером второго дня, ужиная на кухне вместе с прислугой, я заметил вошедшую Франческу. Надо заметить, ее равнодушие и обида охладили мои прежние чувства к ней, но при виде ее приветливой улыбки сердце мое сладко заныло. Она была чудесно хороша: ясные большие глаза блестели, из-под белого чепчика выбились непослушные кудряшки, на румяных круглых щечках играли мягкие ямочки. Она уселась за стол рядом со мной и кокетливо посмотрела на меня, сложив руки перед собой, как послушный ребенок. Я сдержанно приветствовал ее и поспешил вернуться к еде.
   - Джованни, ты сердишься на меня? - удивленно спросила она, приподняв брови.
   - На тебя невозможно сердиться, - улыбнулся я, осторожно подбирая слова. - Я понял, что вел себя недостойно по отношению к тебе, и прошу простить меня.
   - Ты давно прощен. - Она быстро пожала плечами. - Думаю, я сама дала тебе повод. Знаешь, твоя дудочка просто великолепна, я учусь играть на ней, но получается пока не слишком хорошо. Я обязательно тебе поиграю, если ты захочешь.
   Я поймал ее руку и притянул к губам.
   - Ты маленькая искусительница, Франческа. Стоит мне остаться с тобой наедине, и я начинаю совершать глупости, в которых потом раскаиваюсь. Телохранителю монсеньора кардинала не положено терять голову от женской красоты, иначе его выгонят со службы.
   - Вот еще! Ты самый доверенный охранник монсеньора, твоей службой он очень доволен. Риккардо тебе завидует, он считает, что вскоре ты займешь высокий пост при дворе.
   - Больше слушай Риккардо, - проворчал я, пытаясь скрыть самодовольство. - Может быть, он прочит меня в командиры личной гвардии монсеньора? С какой такой радости? Титула у меня нет, да и служу я здесь всего ничего.
   - Это все пустяки, - знающим тоном заявила Франческа. - Все видят, что монсеньор тебе доверяет.
   Сидевшие за столом согласно закивали, а повариха, придвинув Франческе тарелку с копченым мясом, добавила:
   - Ясно как день, что у Риккардо только и есть, что стать да сила, а у тебя, паренек, и голова на плечах имеется. Франческа, не прозевай такого завидного жениха!
   - А я чем хуже? - громогласно поинтересовался виночерпий Морицио, хмуря густые брови. - Я тоже в своем роде незаменим для хозяина! Я не так силен, как Риккардо, и не так молод, как Джованни, но вполне хорош собой и опытен в делах сердечных. - Он весело подмигнул. - Франческа, приглядись ко мне получше.
   Мужчины стали наперебой хвалиться, а женщины при представлении каждого нового кандидата в женихи Франчески разражались дружным смехом. Я смеялся вместе со всеми, пока не закончился ужин и слуги не стали понемногу расходиться спать. Повариха чистила котел, ее помощники мыли посуду и скоблили деревянную столешницу, и я обнаружил, что остался на кухне едва ли не последним. Франческа, выпорхнув из-за стола, потянула меня за собой:
   - Проводи меня, Джованни.
   Я улыбнулся и позволил ей увести себя. Мы шли по коридору, освещенному редкими факелами, к комнатам прислуги. Франческа жила вместе с другими девушками в восточном флигеле дворца, представлявшем собой низкое длинное здание с камышовой крышей, комнаты в котором были тесноватыми, но чистыми и хорошо освещенными благодаря большим окнам, закрывавшимся на ночь ставнями. Дойдя до одной из дверей, располагавшихся по правую сторону коридора, Франческа с улыбкой повернулась ко мне.
   - Я живу здесь. Видишь, шалун Джино нарисовал возле двери цветочек? Я на него не сержусь, мне даже нравится... Не хочешь зайти посмотреть, как я живу? - спросила она быстро. Я растерянно кивнул и сам не понял, как очутился в ее комнате.
   Охапки свежей травы на полу наполняли маленькую комнату, похожую на келью, густым острым ароматом, на столе в кувшине стоял букет диких роз, рядом лежали вышитые полотенца и сундучок с рукоделием. Заметил я и подаренную мной дудочку, находившуюся тут же. Франческа проследила мой взгляд и рассмеялась.
   - Да, твоя дудочка. Я часто на ней упражняюсь, и старая зануда Кларисса сказала, что когда-нибудь засунет мне эту дудочку в... в общем, неважно. Я не собираюсь пересказывать все, что она говорит. Вот послушай...
   Я удержал ее руку, потянувшуюся за флейтой, и покачал головой.
   - Уже поздно, я думаю, что Кларисса спит или собирается спать, и если ты все-таки решишься поиграть сейчас, она исполнит свои угрозы. Поиграй мне завтра, хорошо?
   - Как хочешь. - Она пожала плечами, и я заметил, что она немного обижена. Подойдя к ней вплотную, я осторожно обнял ее.
   - Не сердись, - сказал я как можно мягче. - Завтра мы обязательно поиграем на ней, может быть, я даже поучу тебя. А сейчас я должен идти, может быть, я еще нужен монсеньору кардиналу.
   - Не представляю, зачем ты ему можешь понадобиться в такой час. Но раз уж ты ему служишь, так верно, знаешь его привычки лучше меня. Ступай поскорее, чтобы он не рассердился.
   - Он никогда не сердится, - сказал я, повернулся и направился к двери. Франческа удержала меня за руку.
   - Постой. - Она немного помолчала в нерешительности. - Я... собиралась попросить тебя... Нет, это уже не важно. Иди.
   - О чем ты хотела попросить?
   Она покачала головой, нахмурилась, потом улыбнулась.
   - Да ладно, думаю, тебе не покажется это недостойным.
   - Что именно?
   - Поцелуй меня. Как тогда, в саду, по-настоящему.
   Она серьезно смотрела на меня снизу вверх. Я молча кивнул, взял ее за подбородок и приблизил губы к ее запрокинутому вверх лицу. Она закрыла глаза, приоткрыла губы, и я поцеловал ее. На этот раз она не сопротивлялась, напротив, подавшись мне навстречу, приникла ко мне. Я ощутил тепло ее упругой груди, моя рука обвилась вокруг ее тоненькой талии, и я почувствовал, что мог бы пойти дальше, не встретив с ее стороны особых возражений. Поспешно прервав поцелуй, я отстранился, чувствуя себя неловко и вместе с тем счастливо.
   - Ах! - выдохнула Франческа потрясенно. - Я и не думала, что это будет так хорошо. Ну, иди же, Джованни, и не думай обо мне плохо.
   Я почти выбежал из ее комнаты. Мне хотелось бы продолжать целоваться с Франческой, но я не был уверен, что сумею сдержаться и не пойти дальше поцелуев. У меня появилась надежда на развитие наших с ней отношений, и, быстро шагая к покоям кардинала, я уже мысленно представлял себе, как понемногу завоюю доверие маленькой Франчески, проявляя терпение и галантность, свойственную настоящему дворянину.
   Кабинет монсеньора был уже пуст, и я понял, что кардинал отправился спать раньше обычного. Вот и отлично: я получил возможность тоже уйти на покой. Мне следовало ночевать в комнате, смежной со спальней монсеньора, и я прямиком направился туда. Наскоро ополоснувшись теплой водой из кувшина, я завернулся в холстину и принялся вытираться, а потом натянул ночную рубашку и приготовился нырнуть в постель, когда раздавшийся за моей спиной тихий голос кардинала заставил меня замереть:
   - Джованни.
   Я медленно обернулся. Монсеньор Савелли стоял в дверях своей спальни в длинной, до пят, ночной рубашке и смотрел на меня непроницаемым взглядом.
   - Да, монсеньор?
   - Сегодня вечером тебя не было у дверей моего кабинета, - сказал он, не трогаясь с места. - Я отпустил тебя поужинать, это правда, но ты не вернулся, когда большинство слуг уже покинули кухню.
   - Я долго ем, монсеньор.
   - Вот как? - Он подошел ближе, заложив руки за спину, и остановился прямо напротив меня. - Между тем я спрашивал о тебе, и мне сказали, что на кухне не осталось никого, кроме поваров. Ты же не повар, я полагаю?
   Я поджал губы.
   - Ты не умеешь врать, Джованни. - Он помолчал. - Я собирался попросить тебя отнести в библиотеку книги, но тебя не оказалось на месте.
   - Я...
   Его пощечина оказалась молниеносной и сильной. Я отшатнулся, схватившись за лицо, а он посмотрел на меня в упор, и в его взгляде по-прежнему не было злости, лишь упрек и еще что-то неуловимое, чего я не понимал.
   - Никогда не лги мне, я не ребенок, чтобы не распознать ложь, да еще такую неумелую. У тебя были собственные дела?
   - Монсеньор, я никогда не посмел бы оставить службу ради собственных дел...
   Еще один крепкий удар ожег болью мою другую щеку.
   - И все же ты оставил ее. - Кардинал придвинулся ко мне вплотную и проговорил, почти касаясь губами моего лица. - Я доверяю тебе, Джованни, несмотря на твою молодость. Я хотел бы, чтобы и ты доверял мне.
   Я задрожал всем телом; внезапно мне захотелось разрушить незримую стену, разделявшую меня и кардинала, - прижаться к нему, вдыхая запахи ладана и воска, исходившие от его кожи, положить руки на плечи, коснуться губами его лица... Меня охватило сумасшедшее чувство восторженной покорности, я готов был исполнить любое, пусть самое безумное желание кардинала. Он задумчиво изучал мое лицо, потом произнес:
   - Сними рубашку.
   Я понял, что пропал. Мое тело выдало бы меня лучше всяких слов. В нерешительности я стоял перед ним, чувствуя, что не посмею выполнить его приказание.
   - Джованни, - мягко произнес он. - Поверь, я не стану делать с тобой ничего плохого. Скажи, чего ты боишься?
   "Я боюсь, что ты увидишь, что я чувствую рядом с тобой, - в отчаянии подумал я. - Ты увидишь это и выгонишь меня из своего дворца, и я должен буду как-то жить без тебя..."
   - Прошу вас, монсеньор, - взмолился я, - позвольте мне не раздеваться. Я готов загладить все, чем провинился перед вами, но я действительно не могу снять рубашку.
   - Прекрати. Я же сказал, что у меня нет никаких дурных мыслей.
   Мысленно послав все к чертям, я повернулся к нему спиной и быстро сбросил рубашку, оставшись в одних тонких полотняных штанах. Внезапно кардинал взял меня за плечи, я ощутил тепло его сильных рук на своей коже.
   - Я был слишком жесток с тобой. - Он немного помолчал, и его пальцы заскользили по моей спине, ощупывая заживающие следы от хлыста. - Прости меня.
   - Монсеньор, я заслужил наказание, - тихо проговорил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. - Вы могли бы избить меня намного сильнее...
   - Вот как? - Он отпустил меня и отошел. Я стоял не оглядываясь и не шевелясь, и когда он снова приблизился ко мне сзади, я почувствовал прижавшуюся к моей обнаженной спине сталь. - Хороший нож, Джованни. Ты умеешь выбирать оружие и неплохо с ним обращаешься, за это я и взял тебя на службу. Но у тебя слишком слабый характер.
   Он надавил на нож, и мою спину обожгла боль. Очень медленно он повел лезвие вниз и вбок. Я застонал, охваченный жарким, мучительным желанием.
   - Кровь, - прошептал кардинал завороженно. - Тебе больно, правда? Должно быть очень больно, когда нож вскрывает старые царапины... Почему ты терпишь это, Джованни?
   Задыхаясь, я повернулся к нему, перехватил его руку с ножом и, сжимая его запястье, упал на колени. Он не успел сказать ни слова, когда я задрал подол его длинной ночной рубашки и буквально в одно мгновение сдернул вниз его штаны, лишь тихо вскрикнул, когда мои губы сомкнулись на головке его жестко стоящего члена, - а затем порывисто притянул меня к себе.
   Его руки, лежавшие на моих плечах, пахли железом и кровью. Моей кровью. Если бы я задумался о том, что делаю, то, несомненно, пришел бы в ужас, но в тот момент для меня не существовало ничего, кроме ослепляющего вожделения. Никогда прежде я не делал такого с мужчиной и не мог помыслить, что когда-либо подобное будет для меня возможно. Чудовищно, невероятно... и я хотел посмотреть, что случится дальше, как он кончит, что он скажет мне, что сделает потом. Я продолжал ласкать его, воспламеняясь сам от его судорожных вздохов, от быстрых движений его бедер, от силы его пальцев, вцепившихся в мои плечи с отчаянной одержимостью.
   - О, Джованни! - вскрикнул он хрипло, замер, его горячее семя хлынуло мне в рот, и я жадно и торопливо стал глотать его, закрыв глаза и обнимая его колени. Кажется, я заплакал; содрогаясь всем телом, он опустился на пол рядом со мной и обнял меня, тяжело дыша.
   Я коротко посмотрел на него, встал и пошел к своей кровати, пытаясь успокоиться и унять тянущую боль в паху. Усевшись на постели, я обхватил руками голову, скрывая от кардинала безудержно катящиеся по моим щекам слезы, и тогда он подошел, сел возле меня, и я почувствовал его руку на своем плече.
   Молча он лег передо мной на спину и потянул меня на себя. Я не знал, что делать; мое смятение достигло предела, когда он раздвинул ноги и, высоко вскинув таз, направил меня собственной рукой. Впрочем, раздумывать я был уже не в состоянии; приподнявшись на руках, я овладел им, пронзив тесную теплоту его мышц. Он закричал, вонзив ногти мне в спину, мое сладострастное рычание слилось с его криком, и всего через пару сильных толчков мощная судорога наслаждения сотрясла мое тело, взорвав мир белым огнем.
   Все было кончено. Кардинал встал, оделся и пошел к дверям своей спальни, не сказав мне ни единого слова. Я рассеянно смотрел ему вслед. Раскаяние, стыд, отвращение к себе бились где-то в самой глубине моего сознания, но их заглушало другое могучее чувство: я знал, что отныне принадлежу этому человеку без остатка. Осознание этого факта принесло мне спокойствие, и я почти тотчас же уснул.
   Утром, когда монсеньор Савелли вышел из своих покоев, я стоял на часах, приветствуя его почтительным кивком. Едва взглянув в мою сторону, он направился к лестнице вниз, чтобы спуститься в часовню для молитвы. Я последовал за ним, как положено, на два шага позади слева, глядя на колышущийся подол его мантии и гадая, что он думает о происшедшем между нами вчерашним вечером. Это не было сном, разумеется; моя спина болела по-настоящему, и лезвие моего ножа, который я подобрал с пола, было в крови. У меня не хватило бы смелости спросить его о чем-то подобном, я только ждал его взгляда, намека, чего-то в его голосе, что могло дать мне надежду.
   В маленькой дворцовой часовне он прошел к алтарю и опустился на колени на голые каменные плиты, как делал это всегда, даже в самые промозглые зимние дни, когда камни выстывали и холодный ветер швырял в окна дождевую морось. Склонив голову у большого деревянного креста, окованного золотом, кардинал долго не начинал молиться. Мне показалось, что ему трудно сосредоточиться: обыкновенно он читал "Pater noster" и подходящую к его настроению молитву или псалом, но сегодня просто стоял на коленях перед крестом, не произнося ни слова. Наконец его губы беззвучно зашевелились, и я тоже мысленно вознес молитву Господу, чтобы он простил мне грехи, потому что я не в силах был не грешить. Я больше не был жертвой кардинала, я сам хотел быть с ним и знал, что не смогу жить без него, как жил прежде.
   Из часовни я проводил его в столовую; кардинал ел без аппетита и, разрешив мне тоже чего-нибудь перекусить, велел седлать его лошадь.
   - Я собираюсь навестить папу, - сказал он. - Джованни, ты поедешь со мной.
   Поспешно позавтракав холодной телятиной, сыром и куском свежего вишневого пирога, я уже на ходу запил еду водой из большой глиняной кружки, которую затем вручил проходившему мимо мальчику с кухни, и бросился на конюшню выполнять приказание монсеньора.
   Когда кардинал спустился во двор, я уже вывел оседланных лошадей и ждал его, с заученной небрежностью положив одну руку на рукоять меча. Стоявшие у дверей трапезной для слуг три девушки-прачки разглядывали меня с восхищением, которое мне льстило, и я отчасти красовался перед ними. Подойдя ко мне, кардинал чуть заметно улыбнулся:
   - У тебя лихой вид, Джованни.
   Его слова слегка поумерили мою спесь. Я не понимал, похвала это или насмешка, а потому счел за лучшее просто поддержать ему стремя, когда он садился на коня. Когда я невзначай коснулся его ноги, мне на мгновение стало трудно дышать; торопливо отступив, я вскочил в седло и последовал за кардиналом, который уже помчался к воротам. Оказавшись на улице, он натянул поводья, дожидаясь меня, и, едва я с ним поравнялся, проговорил:
   - Мне понадобится твоя помощь, Джованни.
   Я слегка кивнул, пытаясь скрыть нахлынувшие на меня чувства.
   - Сегодня у папы я встречусь с посланниками из Константинополя. Двое церковников и сопровождающий их французский рыцарь прибыли еще вчера, но папа не хотел принимать их без меня. У меня в этой встрече есть и собственный интерес. Мне сообщили, что вновь избранный император Константинополя испытывает определенные трудности из-за того, что часть духовенства подстрекает армию к мятежу, утверждая, что императором следовало выбрать старого венецианского дожа. Сам дож тоже не проявляет мудрости, поощряя такие настроения. Сила сейчас в руках французов, они держат Константинополь и постепенно захватывают окрестные города. Дож не имеет влияния на крестоносные полчища, при всем своем богатстве, ведь золота у них теперь более чем достаточно. Кроме того, он дряхлый слепой старик, никто в точности не знает, сколько ему лет, говорят, что-то около сотни, так что думаю, править ему пришлось бы совсем недолго. С другой стороны, венецианцы никак не унимаются, считая, что их обделили, и потихоньку подтачивают силы французского войска стычками и поджогами. Я приложил немало усилий, чтобы на престоле Константинополя оказался нужный человек, а теперь вижу, что придется еще потрудиться, чтобы все шло как надо. Мне неизвестны подстрекатели, знаю только, что и французское духовенство участвует в заговоре, может быть, из личных интересов, а возможно, по недомыслию.
   - Что вы намерены делать с этим, монсеньор?
   - Слушать внимательно и наблюдать. Если кто-то из тех, кто прибыл нынче в Рим, замешан в заговоре, я постараюсь понять это и принять меры - с твоей помощью.
   - Какая помощь вам потребуется?
   - Будь незаметным, держись отстраненно, просто стой у дверей вместе с папскими гвардейцами. Тебе придется учиться терпению и подмечать выражения лиц и жесты. Я подам тебе знак, вот так, - он почти незаметным жестом потер запястье левой руки, - и укажу взглядом на человека, за которым ты должен будешь проследить.
   - Всего лишь проследить?
   - Не только. Сделай так, чтобы после аудиенции он не смог передать никаких посланий, никому, ни письменных, ни на словах. Дождись, пока он отправится в отведенную ему комнату, и будь рядом, пока он не выйдет оттуда. У него не должно возникнуть никаких подозрений относительно тебя, так что тебе придется быть осторожным. Просто следи за ним.
   - А вы, монсеньор?
   Он внимательно посмотрел на меня, потом подъехал совсем близко и коснулся моей руки.
   - Не беспокойся. Мне ничто не угрожает. Когда придет время, я извещу тебя и скажу, что делать дальше.
   Его доверие было для меня дороже любых денег. Отчего-то я полагал, что прежде таким доверием пользовался лишь Риккардо, и меня снедала жгучая ревность. Я готов был не только следить за человеком, которого укажет кардинал, но и убить его по первому слову моего господина.
  С нетерпением я ждал начала аудиенции. Не то чтобы папский дворец не впечатлил меня роскошью, но я был так возбужден, что едва замечал окружавшие меня чудесные мозаики, бархатные портьеры, гобелены и золоченую резьбу по дереву. С легким удивлением я отметил большое количество прислуги и многочисленных посетителей дворца, почти все из которых были духовного звания. Помня о своем долге, я держался поблизости от монсеньора Савелли, стараясь не упускать из виду людей, приближавшихся или обращавшихся к нему. Кардинал был любезен со всеми, даже со слугой, которого попросил проводить его к папе. Когда мы вошли в просторную приемную, обставленную тяжелой дубовой мебелью, оказалось, что сам святейший отец был уже там, он сидел за длинным столом, изучая какие-то бумаги. Четверо папских охранников стояли вдоль стены; я отметил ловкость и быстроту реакции, надежно скрытые за кажущейся расслабленностью их поз, и короткие взгляды, профессионально отмечающие намерения вошедших и наличие у них оружия. Почтительно поклонившись папе, я занял свободное место у стены; некоторое время они оценивающе оглядывали меня, затем, казалось, потеряли ко мне интерес.
  Я никогда раньше не видел папу Иннокентия; между тем все, что я слышал о нем, создавало мнение о нем как о человеке недюжинного ума и эрудиции, очень просвещенном и властном, но при этом скрытном и нерешительном. Мой господин говорил, что папа порой не может верно оценить ситуацию из-за непонимания мотивов человеческих поступков, и что он гораздо ближе к Богу, чем к людям.
  Папе было слегка за сорок, он выглядел даже моложе моего господина; во взгляде его проницательных серых глаз из-под высокого лба, однако, было нечто фанатическое, что настораживало и немного пугало, острый нос походил на клюв дрозда. Его тонкие холеные руки, унизанные перстнями, рассеянно мяли лист пергамента. Когда кардинал Савелли появился на пороге, аскетическое лицо Иннокентия разгладилось, сурово сжатые губы смягчила улыбка.
  - А, Ченчо! - оживленно воскликнул он, указывая на кресло рядом с собой. - Я приказал пока не впускать посланников, потому что хотел бы кое-что обсудить с вами. Разумеется, чуть позже я соберу коллегию, но я знаю, что могу положиться на ваше мнение в том, что касается не только политики, но и подлинных причин происходящего... Накануне кардинал-дьякон святой Варвары сообщил мне, что вестники привезли договор о разделе Империи, который я должен утвердить своей властью. Мне не слишком нравится мысль о том, что придется благословить все беззакония, которые творились в христианских землях.
  - Беззакония? - переспросил кардинал Савелли, усевшись за стол. - Позволю себе заметить, что некоторая жестокость была оправдана. С самого начала у войска не было выбора, разве не так? Венецианцы стали хозяевами положения, и мы совершили ошибку, доверившись им. Все, что случилось дальше, было неизбежно.
  - Неизбежно, - задумчиво повторил папа, скользя взглядом по строчкам письма, которое держал в руках. - Я не верю в судьбу, дорогой Ченчо. По вашему совету я не вмешивался и одобрял все, что творили пилигримы. Я смирился с тем, что они разорили дотла оплот христианства на Востоке, что они предали огню и поруганию древние святыни, что они убивают мирных жителей... Впрочем, вы правы: я не могу влиять на события, происходящие в Константинополе, потому что меня извещают о них спустя много времени. Оставим пустые сожаления в стороне и перейдем к делу. Вновь избранный император Константинопольский пишет, что духовенство и рыцари вполне единодушны, что авторитет императорской власти непререкаем, бесчинства в городе прекратились, и что в ближайшее время он намерен двинуться с отрядами на север. Есть, однако, и другие письма... Например, маркиз Монферратский имеет свой взгляд на происходящее, и его пересказ событий показался мне довольно язвительным. К тому же, он высказывает недовольство тем, что патриархом избран некий венецианский дьякон, имя которого в Риме почти неизвестно. В Константинополе все не так спокойно, как расписывает император Бодуэн...
  Папа говорил о вещах, мало меня интересовавших, поскольку я никогда не знал ни императора Бодуэна, ни маркиза Монферратского, ни прочих называемых им людей, да и Константинополь казался мне почти краем обитаемого мира. Все это была политика, в которой я не был силен. Кардинал Савелли, напротив, живо интересовался рассказом и время от времени вставлял свои замечания, порой прямо подсказывая папе точку зрения, которой должна была придерживаться Церковь в отношении происходящего на Востоке. Делал он это так ненавязчиво и мягко, что его святейшество с готовностью принимал его советы, как будто они приходили в голову ему самому. Я восхищенно наблюдал за монсеньором, втайне считая, что его место - на престоле Святого Петра, а не в скромном дворце на окраине Рима. Наконец, краткое совещание было окончено, и папа приказал вызвать ожидавших в коридоре послов.
  Помня наставления монсеньора Савелли, я внимательно разглядывал вновь прибывших. Двое из них казались рыцарями, третий - пожилой мужчина в одежде священнослужителя - без сомнения, был епископом. У всех троих на плащах белели кресты, и, согласно этикету, все трое были без оружия. Церемонно поклонившись, они получили благословение папы и по его приглашению уселись на другом конце стола.
  Странно, подумал я, монсеньор упоминал двух церковников и только одного рыцаря... Вскоре я понял, что ошибся насчет одного из них: несмотря на кольчужную рубаху под потертой кожаной курткой и перевязь у пояса с пустыми ножнами от эспадрона, этот человек говорил слишком гладко и уверенно для простого рыцаря, а на пальце его правой руки я заметил золотой перстень с крестом. Сомнения мои развеялись окончательно, когда папа обратился к нему:
  - Что ж, дорогой епископ, я готов выслушать вас. До меня доходили слухи, что в Константинополе неспокойно, хотя раздел Империи уже окончен. Расскажите, что происходило там, когда вы отправились в путь.
  Епископ принялся рассказывать; вскоре я уже потерял нить повествования, запутавшись в именах, титулах и названиях мест, о которых не имел ни малейшего представления, и от нечего делать начал изучать лица папских гостей. Второй священнослужитель сидел молча, время от времени кивая в поддержку слов рассказчика. Подол его мантии, сшитой из тонкого, но добротного сукна, не был запылен, в отличие от сапог его спутников, из чего я заключил, что он ехал в карете. Папа заговорил не с ним, значит, его сан не столь высок, но он, несомненно, богат. Венецианец? Возможно.
  Рыцарю было по виду около пятидесяти лет; его суровое смуглое лицо было прочерчено белым шрамом, волосы были почти седыми, лишь в некоторых местах угадывался их былой черный цвет - так земля порой проглядывает из-под выпавшего за ночь снега. Он не вмешивался в разговор, но с интересом смотрел на папу: было ясно, что его больше занимает святейший отец, нежели повествование о событиях в Константинополе. Когда я присмотрелся к нему, мне стало не по себе: его лицо, с тяжелой квадратной челюстью и широкими скулами, было лицом убийцы, мозолистые руки, лежащие на коленях, привыкли к рукояти меча. В его позе и выражении лица читалось презрение.
  Говоривший епископ показался мне заслуживающим доверия: у него было открытое, гладко выбритое лицо, спокойные серые глаза и мягкий голос прирожденного рассказчика. Я не вслушивался в его слова, но тон, которым они произносились, был убедительным.
  - Ну, любезный Нивелон, - подытожил папа, когда рассказ закончился, - я вижу, что земли разделены, и разделены вполне справедливо. Венеция получила долю в военной добыче и право на торговые привилегии, а кроме того, и высший духовный сан в Империи, не так ли, Николо?
  - Его высокопреосвященство Томазо Морозини известен своей набожностью и будет поддерживать веру на Востоке, - впервые заговорил священник в мантии. - Разумеется, по благословению вашего святейшества.
  Папа нахмурился, но промолчал.
  - Томазо Морозини - простой субдиакон, выскочка из Венеции, - негромко проговорил монсеньор Савелли, в упор глядя на Николо. - Как мог такой человек оказаться патриархом новой Империи? Если на то пошло, даже вы, епископ Барди, были более достойны занять это место, чем он. Итак, в чем же секрет?
  На лице епископа Николо Барди мелькнуло и тут же исчезло выражение ненависти. Я мог бы поклясться, что отчетливо видел его, хоть оно и было действительно мимолетным.
  - Я полагаю, у отца Морозини имеются сильные покровители, - небрежно сказал он. - Кое-кто говорит о его негласном участии в выборах императора... Ему заплатили за помощь, только и всего.
  - Церкви нужен влиятельный патриарх, - заметил Иннокентий. - Назначение случайного человека ослабляет нашу позицию в Константинополе. Как вы допустили, чтобы это произошло, Нивелон? Я считал вас верным союзником.
  Епископ-воин раздраженно пожал плечами.
  - Моего влияния было явно недостаточно. Теперь же по договору церковь лишается права вмешиваться в дела империи и давать императору указания. В вашей власти только предавать анафеме мятежников, на которых укажет император и его бароны.
  - Вот как? - Иннокентий побледнел, охваченный яростью. Его руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки. - Мирская власть превыше духовной?! Они первыми будут преданы анафеме как безбожники и грабители церквей, а там - мы еще посмотрим, долго ли они смогут противиться воле Рима!
  Мой господин сидел все это время с непроницаемым лицом, наблюдая за вспышкой гнева папы с холодным интересом. Когда Иннокентий немного успокоился, разговор вернулся к бумагам, которые привезли с собой посланцы. Чтение договора о разделе империи и его обсуждение заняли гораздо больше времени, чем я предполагал. Распорядившись подавать обед, папа начал живо расспрашивать обоих священников о положении церкви в Империи, а рыцарю задавал вопросы об императоре и о позиции греков в отношении союза с другими народами против латинян.
  Я откровенно скучал, чувствуя, что все эти материи очень интересуют папу, и он готов обсуждать их хоть до ночи. В какой-то момент я обратил внимание, что мой господин пристально смотрит на меня. Он потер запястье жестом, о котором предупредил меня, и выразительно взглянул на Николо Барди. Едва заметно кивнув, я переключился на наблюдение за епископом Барди. Нельзя сказать, что епископ показался мне опасным человеком, возможно, потому, что я никогда не считал церковников стоящими противниками для рыцарей. Гораздо с большим подозрением я относился к французу - немногословному, суровому, всем своим видом выражающему надменность. Однако не француз тревожил монсеньора Савелли, а хилый епископ.
  Наконец, уже ближе к вечеру, папа Иннокентий отпустил посланцев, назначив назавтра заседание коллегии для обсуждения и утверждения договора. Папские секретари бросились оповещать кардиналов, а гости, выйдя из комнаты, направились в отведенные для них покои. Я пристроился немного позади, чтобы иметь возможность наблюдать за ними; Николо Барди, сопровождаемый папским слугой, добрался до своей комнаты, а немного погодя оттуда вышел парнишка лет шестнадцати, торопливо засовывая под колет лист пергамента.
  Нужно было срочно на что-то решиться: посланник не особенно торопился, но и задерживаться у дверей он явно не собирался. Из ниши, в которой я спрятался, коридор просматривался полностью, и он, на мое счастье, был пуст, если не считать парня с епископской запиской. Оставалось лишь дождаться, пока посланник пройдет мимо меня, оглушить его сзади ударом по шее, обыскать, забрать письмо (а может быть, несколько писем) и втащить мальчишку в эту самую нишу. Вряд ли за портьерой кто-то сможет разглядеть его, пока он не придет в себя. Я притаился в своем укрытии, чтобы привести свой план в исполнение. Парень не спеша пошел по направлению ко мне, с любопытством озираясь по сторонам: похоже, роскошь папского дворца произвела на него должное впечатление. Он выглядывал в окна, ощупывал бархат портьер и таращил глаза на кованые львиные лапы на стенах, в которые были воткнуты факелы.
  Я подобрался, готовясь прыгнуть вперед, и в этот момент он отдернул полог, закрывавший мою нишу. Оторопев, я подался назад, он, заметив меня, тоже отступил, округлив глаза от неожиданности.
  - Что это ты тут делаешь? - растерянно пробормотал он. - Я чуть не упал со страху.
  - Папа не любит, когда охрана расхаживает по дворцу в открытую, - нашелся я. - Вот и приходится быть незаметным.
  - Ух ты! Выходит, ты папский охранник?
  Я кивнул, решив немного приврать. Паренек осмотрел меня с головы до ног, задержав взгляд на мече и кинжалах, затем улыбнулся. У него была приятная открытая улыбка человека, не способного лгать. Широко расставленные синие глаза смотрели со смуглого лица дерзко и весело. Мягкие золотистые кудри придавали ему какую-то одухотворенную красоту, мало вязавшуюся с его простоватыми манерами.
  - Я почему-то думал, что папу охраняют монахи.
  - Я похож на монаха? - поинтересовался я.
  - Если честно, нисколько. - Он быстро скользнул в нишу, задернув за собой портьеру, и вдруг схватил меня за руку. - Послушай, если ты не монах...
  Я пожал плечами и усмехнулся.
  - Скажи-ка, папа хорошо платит своим охранникам?
  - Неплохо, на мой взгляд. Какое тебе до этого дело?
  - А вот мой хозяин, епископ Барди, скупердяй, каких поискать, и совсем не платит слугам вроде меня, так что когда им нужны деньги, они оказываются в сложном положении. Смекаешь, о чем я?
  Вот оно что, подумал я, кажется, малец вымогает у меня деньги. Что ж, разумеется, у меня было с собой немного мелочи и даже одна серебряная монета, но отдавать их ему в мои планы не входило.
  - Разумеется, я не рассчитываю получить это даром, - сказал он, подходя ко мне ближе и внезапно прижимаясь ко мне. Его руки легли на мои бедра. - Если хочешь, я могу тебе отсосать.
  - Что?! - Я запнулся, ошарашенный не столько самим предложением, сколько формой, в которой оно было сделано.
  - Тише, не дергайся. Даже если ты занимаешься этим только с девушками, я сделаю так, что тебе будет очень хорошо, и ты не пожалеешь. - Задрав подол моей рубашки, он уже возился с завязками штанов, время от времени проводя пальцами по моей ширинке.
  Черт возьми. Опираясь на стену, я как в полусне наблюдал, как мальчишка, опустившись на колени, ловко вытаскивает мой член и водит по нему пальцами от основания до головки, пробуждая его к жизни.
  - Меня научили этому, пока мы плыли на корабле в Византию, - шептал он, глядя на меня снизу вверх и продолжая свои быстрые ласки. - Очень трудно обходиться без женщин целый месяц, знаешь ли. Я тогда знал совсем мало, мне было только четырнадцать, когда мои приятели показали мне, чем мальчики могут заняться на досуге.
  - И тебе понравилось? - спросил я, чувствуя, как во мне пробуждается желание.
  - Еще как. - Он наклонился и коснулся горячим языком моей восставшей плоти. - Мне этого не хватает теперь... Ну же, ты почти готов. Видишь, тебе тоже нравится, правда?
  Я вынужден был признать его правоту. Мой мужской орган говорил об этом лучше любых слов. Парень знал свое дело. Он ласкал меня так изощренно, что уже через минуту я сжал его плечи, наблюдая, как его губы ритмично двигаются, и чувствуя влажный жар его горла, принимающего меня в себя. Его пальцы играли с моими яичками. Мне действительно было хорошо, как он и обещал. Никогда прежде у меня не было подобных ощущений. Едва сдерживая стоны наслаждения, я двигался вместе с ним, стараясь не слишком глубоко проникать в него, чтобы он не задохнулся. Он сунул руку себе в штаны и вытащил собственный член, прямой, длинный и тонкий, с поблескивающей алой головкой. Не отрываясь от меня, он стал ласкать себя самого, и это почему-то невероятно подхлестнуло мое желание. Через несколько мгновений я понял, что конец близок, и тут же излился, заставив мальчишку судорожно глотать, почти захлебываясь. Он выпил меня до капли, неотрывно глядя на мое склонившееся лицо, а потом всего несколькими лихорадочными движениями руки выбросил из своего органа бледные струи семени. Корчась у моих ног в сладостных судорогах, он уцепился за ножны моего меча, словно утопающий за брошенную ему веревку.
  - Вот и все, - прошептал он, тяжело дыша, и закрыл глаза.
  Я осторожно протянул руку и вытащил у него из-за пазухи лист пергамента. Это было так просто, что даже не верилось. Он ничего не почувствовал и не сделал попытки мне помешать. Его тело все еще вздрагивало, дыхание было быстрым и глубоким.
  - Вот твои деньги, - сказал я, положив перед ним на пол серебро и слегка удивившись собственной щедрости. - Ты их заслуживаешь.
  Он поднял взгляд на меня, накрыл ладонью монету и счастливо улыбнулся. Приведя в порядок одежду и спрятав письмо на груди, я вышел в коридор. Все сложилось удачнее, чем я рассчитывал. Следовало поторопиться, монсеньор, вероятно, уже ждал меня.
  Едва завернув за угол восточной галереи, я увидел его, прохаживающегося вдоль коридора со сложенными за спиной руками. Мы едва обменялись взглядами, и он все понял. Когда я с ним поравнялся, он тихо прошептал:
  - Не здесь, - и направился впереди меня к лестнице, ведущей в залу.
  В коридоре было еще несколько человек, спешивших по своим делам: секретари и слуги, а также троица монахов-цистерцианцев, горячо споривших о чем-то у окна. Спустившись в залу, монсеньор Савелли вышел в нижний коридор, затем поднялся по лестнице в западное крыло дворца, где находилась комната, отведенная для него в папском дворце. Там он уселся в кресло у стола и положил перед собой чистый лист тонкого пергамента. Я почтительно остановился за его спиной.
  - Итак... Он писал кому-нибудь? - спросил кардинал, не поворачивая головы.
  - Да, монсеньор. Письмо у меня.
  - Хорошо. - Я протянул ему письмо, он быстро пробежал его глазами и усмехнулся. - Лучше, чем я ожидал. Следующий ход за мной. Что с посыльным? Ты убил его?
  - Нет, монсеньор.
  Он помолчал, потом задал очередной вопрос:
  - Куда он нес письмо епископа Барди?
  - Это мне неизвестно. Судя по всему, куда-то в город, - добавил я, вспомнив, как парень жаловался на нехватку денег.
  Кардинал задумался на минуту, потом вернул мне письмо.
  - Найди посыльного и отдай ему это. Пусть думает, что выронил его по дороге. Но прежде отправляйся к епископу Барди и отнеси ему мое приглашение.
  Он быстро написал несколько фраз на лежащем перед ним пергаменте своим четким прямым почерком, сложил листок и протянул мне.
  - Час еще не поздний, я хотел бы пригласить его к себе во дворец отужинать и развлечься.
  Я взял письмо из рук монсеньора, и он чуть задержал свои пальцы на моем запястье.
  - Не тревожься, Джованни. Он согласится. Дождись его ответа и убедись, что он приказал готовить выезд, только после этого найди посыльного и верни ему письмо.
  - А если он не согласится?
  Кардинал посмотрел на меня; по его губам зазмеилась нехорошая усмешка.
  - Он согласится.
  Монсеньор был знатоком человеческих душ. Когда я явился к епископу Барди с посланием, то застал его читающим объемистую книгу, лежащую перед ним на столе. Похоже было, что чтение мало занимало его, потому что он тотчас же приказал впустить меня и поинтересовался, какое у меня дело. Прочитав письмо моего господина, он на мгновение задумался, потом закрыл книгу и обратился ко мне:
  - Монсеньор Савелли приглашает меня на ужин?
  Я почтительно подтвердил, что мой хозяин просит его составить ему компанию нынешним вечером и ждет его решения, чтобы сопровождать его в свой дворец.
  - Почту за честь. - Епископ слегка улыбнулся и закрыл книгу, потом подошел к окну и выглянул во двор. - О твоем господине ходят легенды, как о самом богатом из римских кардиналов. Это верно, что у него во дворце полно разных диковин?
  Я пожал плечами. Епископ Барди усмехнулся, видимо, сочтя меня за деревенщину, и, позвав слугу, велел готовить карету для выезда.
  - Передай кардиналу Савелли, что я готов последовать за ним, как только заложат лошадей, - сказал он мне. - Он найдет меня в нижнем холле.
  Поклонившись, я вышел, удивляясь, что епископ согласился на приглашение с такой легкостью. Гадать о причинах было некогда; едва покинув епископские комнаты, я за ближайшим углом лицом к лицу столкнулся с парнишкой-посланником. Его лицо было бледным и растерянным, золотистые локоны в беспорядке взъерошены.
  - А, проклятье, - прошипел я, налетев на него и едва успев схватить за руку, чтобы удержать от падения. - Смотри, куда идешь.
  Он поднял на меня несчастные глаза.
  - Мне не надо было тратить на тебя время, - сказал он. - Теперь он убьет меня...
  - Кто? Твой хозяин? - Хмыкнув, я вытащил епископское письмо и показал ему. - Не это ли ты ищешь, мальчик?
  Его глаза радостно округлились.
  - Черт! - Он выхватил у меня сложенный листок и торопливо сунул за пазуху. - Где ты его нашел?
  - Подобрал в коридоре, после того, когда ты...
  - Спасибо.
  - Нельзя быть таким ротозеем, если служишь духовной особе, - наставительно сказал я. Он сжал мою руку, его зрачки расширились.
  - Я не мог удержаться, - прошептал он. - Когда я тебя увидел, то перестал соображать... Ты очень красивый. А еще мне действительно были нужны деньги...
  Я деланно усмехнулся.
  - Ты не только развратник, но еще и мот. Ну скажи, зачем тебе деньги, когда твой хозяин одевает и кормит тебя, и невесты у тебя нет...
  Он замялся.
  - Я должен был отдать эту записку одному человеку в гостинице "Золотая подкова", а это приличное место, там отличное вино и публика не чета пропойцам в грязных городских трактирах. Мне не хотелось, чтобы меня считали простым мальчишкой на побегушках.
  - Понятно. Ты хотел напиться, а потом найти кого-нибудь, кто не остался бы равнодушным к твоей красоте, и провести ночь в объятиях какого-нибудь аристократа...
  Мой тон, казалось, оскорбил его.
  - Ты говоришь, как злобный августинец, - сказал он, повернулся и пошел прочь, не оглядываясь.
  Я готов был рассмеяться. Мальчишка действительно вел себя как дешевая шлюха, он был достоин лишь презрения, но я никак не мог понять, как я-то сам попался в его сети. Надо было сразу двинуть его по голове и просто забрать письмо, и теперь не пришлось бы терзаться угрызениями совести.
  По дороге во дворец кардинала Савелли я следовал за каретой, в которой мой господин и епископ Барди ехали вдвоем, и за двумя епископскими слугами, сопровождавшими своего хозяина как молчаливые тени. Оседланного коня кардинала мне было приказано вести в поводу, и меня больше заботило вверенное моему попечению благородное животное, чем что-либо еще, пусть даже мои личные переживания.
  Прибыв ко дворцу, хозяин и гость направились к парадному входу, а я пошел отдавать распоряжения конюшим, а затем последовал на кухню, чтобы чего-нибудь пожевать. Надо сказать, я порядком проголодался и слышал, как яростно бурчит в моем пустом животе.
  Повариха налила мне миску горячей мясной похлебки с луком, положила рядом каравай только что испеченного хлеба и небольшую головку сыра. Я принялся уписывать угощение, рассказывая изумленно охающим поварам о роскоши папского дворца и о французском епископе, одетом как воин.
  - Эти люди приехали из-за моря, - важно сказал виночерпий Морицио, выходя из кладовой с тяжелым бочонком на плече. - Только что хозяин приказал накрывать стол к ужину и подавать самое лучшее вино. С ним приехал епископ, настоящий щеголь: чистенький, аккуратный, по всему видать, богач. Из венецианцев, я думаю.
  - Угадал, - кивнул я. - Епископ Барди.
  - Барди! - поморщился Морицио. - Уж не родня ли он знаменитым флорентийским купчикам Барди? Тогда он, должно быть, богаче самого папы!
  - Совсем не обязательно, - сказала повариха. - Он ведь не торговец, а епископ.
  - Какая разница. Ладно, а ты что думаешь, Джованни?
  - Не знаю. Он, конечно, богат, но скуп и тщеславен.
  - Почему?
  - У него хватает наглости претендовать на трон Константинопольского патриарха.
  Послышались удивленные возгласы.
  - Ого! И папа его одобряет?
  Я пожал плечами.
  - Какое мне дело? Да и вам тоже, коли на то пошло. Иди, Морицио, сегодня тебя ждет работа.
  На кухне началась возня, загремели кастрюли, повара проворно подбрасывали в очаг дров, поворачивали мясо на вертелах, мешали в котлах длинными лопатками; обо мне вскоре забыли. Я спокойно ел, наблюдая за священнодействиями поварихи, вытаскивающей из печи ароматные пироги и ловко сметающей их в широкое блюдо.
  Уже встав из-за стола, я заметил в дверях кухни кардинала Савелли собственной персоной. Лицо монсеньора было напряженным, губы сурово сжаты. Он что-то быстро сказал старшему повару, потом заметил меня и махнул мне рукой, подзывая к себе.
  - Джованни, - сказал он, когда мы вышли из шумной, жарко натопленной кухни в коридор, - ты должен будешь еще послужить мне сегодня вечером.
  - Я готов, монсеньор.
  Мы медленно пошли по коридору. Свернув в боковой проход, ведущий в гостевую залу, кардинал остановился и повернулся ко мне.
  - Джованни. - Он придвинулся ближе, его бедра коснулись моих. Я невольно подался ему навстречу, пытаясь прижаться к нему, но он легко отстранился, удержав меня рукой. - Не время. Сначала ты выполнишь то, о чем я попрошу.
  Я коротко кивнул, глядя ему в глаза.
  - Хорошо. Разыщи управляющего и передай ему, что я хочу, чтобы за ужином гостю прислуживали Доната и Эвлалия.
  - Да, монсеньор.
  Он пристально изучал мое лицо, потом проговорил:
  - И еще та малышка, что разносит цветы.
  - Франческа? - оторопело пробормотал я.
  - Да, кажется. Очаровательное дитя, не правда ли?
  - Монсеньор, она не умеет прислуживать за столом...
  - Это и не потребуется. Пусть она принесет побольше живых цветов для украшения залы. - Он едва заметно усмехнулся, и в моей душе зародилась тревога.
  - Я мог бы сам...
  - Нет. Я хочу, чтобы это сделала именно Франческа.
  - Но...
  Он размахнулся и резко ударил меня ладонью по лицу, а потом схватил за плечи и вдруг прижался губами к моим губам. Задохнувшись, я вцепился в него, отвечая на поцелуй, пока он с силой не оттолкнул меня к стене.
  - Я не желаю, чтобы ты мне возражал, - сказал он почти ровным голосом.
  - Да, монсеньор, - прошептал я, склонив голову, чтобы не выдать охвативших меня чувств. - Доната, Эвлалия и Франческа.
  - Верно. Позови Риккардо и еще троих гвардейцев повыше и покрепче, чтобы они стояли на страже во время ужина. Слуг епископа вели разоружить, вечером они должны покинуть залу и отправиться в отведенную для них комнату.
  - А что насчет меня, монсеньор?
  Он протянул руку и слегка коснулся пальцами моей щеки.
  - Ты понадобишься мне. Приходи в большую гостиную на втором этаже, в конце южной галереи. Стой у дверей, пока я не позову тебя.
  Я молча поклонился; повернувшись, он направился в парадную залу, оставив меня одного в полутьме коридора. Мое сердце готово было выскочить из груди: я понимал, что кардинал не случайно выбрал прислуживать гостю самых красивых девушек, на которых и сам я не раз засматривался. Особенно хороша была Эвлалия - стройная, гибкая девушка с высокой грудью и изящными руками. Ее нежное лицо было аристократически совершенным, локоны цвета меда сбегали на плечи из-под маленького вышитого чепца, синие выразительные глаза обрамляли густые ресницы. Разговаривала она медленно и тихо, отчего казалась не принадлежащей миру обычных людей. Эвлалия с легкостью могла бы пленить любого мужчину и сознавала это; ее переливчатый смех заставлял терять голову не только молодых гвардейцев, но даже старика-столяра. Я не знал, с кем она делит ложе, но был уверен, что ей редко приходится спать в одиночестве, а потому считал себя не достойным ее внимания.
  Мне не пришлось долго разыскивать управляющего - он распоряжался на кухне, торопя слуг накрывать стол для почетного гостя и распекая повара за подгоревшее, как ему казалось, жаркое. Когда я подошел и передал ему просьбу кардинала, он пожал плечами:
  - Что ж, для гостя самое лучшее. На таких красавиц приятно смотреть. Франческа, правда, не слишком опытна, да что с нее взять, сущий ребенок... Ну, Джованни, ступай, я все сделаю, как положено.
  Я нерешительно переминался с ноги на ногу.
  - А... девушки только будут прислуживать за ужином?
  - Ну разумеется. Не думаешь же ты, что епископ их... В общем, он духовное лицо, и вряд ли станет нарушать обет. Но даже если станет, троих ему многовато.
  Он расхохотался и дружески хлопнул меня по плечу. Я пошел искать Риккардо, нимало не успокоенный словами управляющего, скорее даже наоборот, встревоженный еще больше.
  Мне не пришлось присутствовать во время ужина. Какое-то время я стоял в коридоре, ожидая, когда появятся девушки. Когда Доната и Эвлалия прошли мимо меня, я невольно отметил, что обе они были одеты наряднее, чем обычно. Доната, высокая пышногрудая красавица с дерзкими зелеными глазами и смешливым чувственным ртом, поправила выбившуюся из высокой прически прядь каштановых с медным отливом волос и посмотрела на меня с выражением легкого презрения. Ее грудь была открыта сильнее, чем это позволяли приличия, и я поспешно отвел глаза. Эвлалия скользнула по мне взглядом и грациозно проплыла мимо, задев мои ноги подолом своего платья.
  Они вошли в залу, и я тут же забыл о них, захваченный мыслями о Франческе. Она должна была вскоре появиться, если не хотела вызвать недовольство хозяина, и верно - очень скоро я увидел ее, бегущую по коридору с корзиной цветов в руках. По-видимому, она только что была в саду, торопясь собрать лучшие цветы; ее щечки раскраснелись, как маки, темные кудряшки в беспорядке рассыпались по плечам, глаза возбужденно сияли. Она показалась мне прекрасной, и мое сердце заныло.
  - Джованни! - Франческа подбежала ко мне, широко улыбаясь, и быстро чмокнула в щеку. - Ты только представь, у нашего монсеньора Савелли сегодня гость из самого Константинополя, и меня позвали, чтобы принести цветы для украшения стола! Ах, как хорошо, что монсеньор вспомнил обо мне! И еще я должна буду прислуживать за ужином. Меня никогда раньше об этом не просили, я так волнуюсь!
  - Франческа, - проговорил я, пытаясь поймать ее маленькую ладошку. Мне хотелось сказать ей, что я беспокоюсь за нее, предупредить, чтобы она держалась с гостем почтительно и не позволяла ему прикасаться к ней или грубо шутить... Но я глупо молчал, а она продолжала щебетать, восторгаясь возможностью прислуживать константинопольскому аристократу.
  - Мне надо спешить, - сказала она наконец с легким сожалением, как бы извиняясь. - Я обязательно расскажу тебе обо всем завтра прямо с утра.
  Я смотрел, как она уходит, прижимая к себе корзинку с поздними розами. Ее маленькая фигурка казалась совсем детской в высоком проеме залитой светом залы. Мимо меня сновали слуги, едва не толкая меня и ругаясь сквозь зубы, а я все стоял, не в силах уйти, разрываясь между желанием нарушить приказание монсеньора и войти в залу и страхом нарушить собственные планы кардинала. В конце концов, я заставил себя подняться по лестнице в южную галерею.
  Ветер гулял под каменными сводами, уже по-зимнему холодный, пахнущий дымом и влажной землей. Солнце садилось, путаясь в кронах сосен и кипарисов, огромный сад погружался в синие таинственные тени. Во дворе зажигались факелы, и вскоре внизу подо мной десятки алых огоньков сновали взад и вперед, как деловитые светляки. Вечерний холод остудил мое пылающее лицо, успокоил и привел в порядок мысли.
  Что я возомнил себе, насмешливо подумал я. Допустим, епископ Барди выглядит вполне нормальным мужчиной, но не значит же это, будто он приехал к кардиналу Савелли, чтобы поразвлечься с женщинами! Только полный кретин станет заниматься этим под боком у папы, так и сана недолго лишиться. Ничего нет ужасного в том, что монсеньор позвал прислуживать за столом самых красивых девушек во дворце: пусть епископ видит, что кардинал не только богат, но и имеет хороший вкус. Всегда приятно видеть рядом хорошеньких девушек, а не грубых уродливых стариков-слуг. Девушки - такое же украшение ужина, как и живые цветы... Тут я снова подумал о Франческе и помрачнел.
  В большой гостиной уже растопили камин. Огонь весело потрескивал, и возле решетки были аккуратно сложены толстые сосновые поленья. Две служанки расстелили на каменном полу медвежьи шкуры, подаренные монсеньору одним английским дворянином, задрапировали портьерами просторный альков, в котором помещалась большая кровать, поправили покрывала и тщательно задернули тяжелые бархатные занавеси на окнах, чтобы сохранить тепло. Пришел мальчишка с кухни, неся поднос с фруктами, сластями и вином, ловко разложил на столе снедь, расставил вокруг кувшина тонкие глиняные кубки и удалился. Пока они суетились, я вытащил из сундука розовые свечи, поставил их в канделябры и стал медленно зажигать одну за другой, пока гостиная не наполнилась мягким золотистым светом. Служанки ушли; я вышел в коридор вслед за ними и стал прохаживаться перед дверью, ожидая возвращения монсеньора и его гостя.
  Спустя, как мне показалось, несколько часов, в дальнем конце галереи послышались голоса. Встав у двери гостиной, я различил голос епископа, несколько более громкий, чем мне помнилось, и легкий девичий смех, а потом и увидел их, идущих прямо ко мне - монсеньора Савелли, епископа Барди и трех девушек.
  Франческа была среди них. Было заметно, что она чувствует себя неловко и хочет уйти, но должна оставаться, пока монсеньор не скажет, что она свободна. Епископ Барди смеялся и одной рукой обнимал за талию Донату. Мой господин сохранял серьезность, улыбаясь только в те мгновения, когда епископ смотрел на него. Я перехватил его взгляд - это был взгляд человека, решившегося на отчаянный поступок.
  - Здесь нам будет удобнее, - произнес кардинал, открывая дверь в гостиную и пропуская гостя вперед. - Входите, Николо, располагайтесь.
  - Вы живете лучше самого папы, Ченчо, - засмеялся епископ. - Что касается ваших милых крошек, я, право, думаю, что во всей империи не найдется равных им по красоте.
  Он потянул за собой Донату, и она, смеясь, почти упала на него. Он подхватил ее и прижал к себе - так грубо и жадно, что у меня захватило дух. Эвлалия и Франческа вошли следом, монсеньор шел последним. Прежде чем войти в гостиную, он остановился и посмотрел на меня.
  - Я позову тебя, Джованни. - Его взгляд был пронзителен и холоден, как лезвие кинжала. - Будь здесь и не позволяй никому слоняться поблизости.
  Я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Мой язык присох к гортани от охватившего меня внезапного страха перед этим человеком. Он медленно улыбнулся одними губами и прошел мимо меня в комнату. Дверь закрылась, я остался в одиночестве, прислушиваясь к приглушенным звукам, доносившимся из гостиной, но вскоре понял, что много не услышу: говорили очень тихо. Время тянулось медленно, я стал нервно прохаживаться взад-вперед, чтобы немного размять усталые ноги. Никто не появлялся в коридоре, кроме факельщика, пришедшего заменить догоревший факел. Он издалека кивнул мне, я сделал ему знак уходить, и он удалился. Голоса во дворе затихали; наступила ночь. В стрельчатые высокие окна галереи заглядывала бледная луна, ее мертвящий свет порождал среди деревьев сада причудливые тени. Задумавшись, я смотрел на танцующее пламя факела на стене напротив.
  Внезапно в гостиной послышались быстрые шаги, приближающиеся к двери. Я напрягся. Вышла Доната, сразу закрыв за собой дверь, так что я не смог заглянуть внутрь. Щеки девушки раскраснелись, волосы в беспорядке разметались по плечам. Обеими руками она тщетно пыталась придержать на груди расходящееся платье. Я успел разглядеть большой коричневый сосок ее левой груди и почувствовал неловкость и острое возбуждение.
  - Доната, - пробормотал я, - что случилось?
  Она одарила меня насмешливым взглядом.
  - Этот епископ не мужчина, а настоящий зверь, - сказала она хриплым голосом. - Уж поверь мне, он знает, как доставить женщине удовольствие.
  - Он... - я не мог продолжать.
  - Тебя это удивляет? Он совсем не похож на нашего хозяина. - Она наклонилась ко мне ближе, и я уловил запах вина в ее горячем дыхании. - Не знаю, богу или сатане продал душу наш монсеньор Савелли, только он действительно не прикасается к женщинам и соблюдает свой обет. Бедняга... А ты как полагаешь, стоит ли сутана таких мучений? Ведь сдерживать плоть - это мучения, тебе не кажется?
  Она погладила меня по щеке, потом скользнула пальцами по груди, по животу и ниже, остановив руку у меня между ног.
  - Ох, Джованни!..
  - Оставь меня в покое, нас могут увидеть.
  - Как жаль! - промурлыкала она. - Ты такой робкий. Я могла бы научить тебя кое-чему...
  - Почему ты не осталась в гостиной?
  - Монсеньор Савелли велел мне уходить.
  - Тогда уходи, - сказал я как можно строже.
  Она улыбнулась и направилась к лестнице, покачивая бедрами. В ужасе я понял, что она совершенно пьяна и готова лечь с любым мужчиной, который ее пожелает. Я не мог представить себе, что две девушки, оставшиеся в комнате с монсеньором и епископом Барди, точно в таком же состоянии. Франческа, моя Франческа... Рванувшись к двери, я уже взялся за ручку, чтобы ворваться в гостиную и убедиться, что ничего страшного не происходит, и тут дверь распахнулась сама. На пороге стоял монсеньор Савелли, и в его глазах была непроглядная тьма. За его спиной в комнате раздавались мягкие влажные звуки и тихий смех. Я отшатнулся, но его сильные пальцы тисками сжали мое запястье.
  - Джованни, - прошептал он.
  Мгновение мы молча смотрели друг на друга, потом он плотно закрыл дверь и шагнул ко мне.
  - Монсеньор, я должен знать, - в отчаянии пролепетал я.
  - Что ты хочешь знать?
  - Франческа... она...
  - Рано или поздно это случается со всеми девушками, - ровным голосом сказал он, и мое сердце наполнилось ледяным ужасом. - Что тебе до нее?
  - Монсеньор, она лучшая девушка в Риме, она... - у меня не хватало слов, голос сорвался.
  - Иди за мной. - Он повернулся и пошел к следующей двери, где была небольшая комната с камином, смежная с гостиной. Войдя в комнату, он указал мне на небольшую нишу с отверстием в стене. Трепеща, я заглянул в отверстие.
  В гостиной на ложе в алькове обнявшись, лежали две девушки - Эвлалия и Франческа. Епископ Барди сидел в кресле, наблюдая за ними с похотливой улыбкой, и пил вино. Он был обнажен; его бледное рыхлое тело, покрытое густыми курчавыми волосами, производило отталкивающее впечатление. Девушки на кровати тоже были раздеты; Эвлалия, устроившись рядом с лежащей на спине Франческой, целовала ее в губы, одной рукой лаская ее маленькую грудь, а другой проводя между ее полусогнутых ног. Франческа слегка обнимала Эвлалию за шею, откликаясь на ее ласки; ее гибкое тело подрагивало, нетерпеливо выгибаясь в такт движениям руки Эвлалии.
  Я судорожно вздохнул. То, что делали девушки, намного превосходило обычные невинные игры подруг. Это казалось невозможным, невероятным... Я готов был поклясться, что Эвлалия делала это не впервые, но для Франчески все было ново. Не в силах оторваться от потрясающего зрелища, я смотрел, как Эвлалия опускается на Франческу сверху, а та разводит колени и обвивает ее талию ногами; они двигались вместе, и Франческа стонала, когда губы Эвлалии захватывали ее маленькие острые соски. Я не мог бы сказать, какая из девушек была прекраснее - утонченная Эвлалия, с фигурой античной богини и сливочно-белой кожей, или маленькая Франческа, смуглая и тоненькая, как ребенок. Они двигались все быстрее, Франческа уже вскрикивала, не в силах сдержать подступающее удовольствие, и тут епископ, поднявшись, подошел к ним и сел на ложе, накрыв рукой руку Эвлалии.
  - Вижу, наша малютка девственница уже почти готова кончить, - услышал я его слова. - Пора ей познакомиться и с мужчиной, а?
  Он положил руку на свой торчащий толстый член. Эвлалия с неудовольствием отодвинулась, и епископ запустил пальцы в промежность Франчески. Девушка вскрикнула и испуганно сжала колени.
  - Успокойся, дитя, - сказал епископ, наклоняясь над ней. - Я не хочу тебе зла.
  - Вы хотите сделать со мной то же, что с Донатой? - Глаза Франчески наполнились слезами.
  - Ты же видела, что ей это понравилось. Мужчины и женщины делают это, чтобы получить удовольствие, недоступное детям. Ты ведь не хочешь всю жизнь оставаться ребенком? Ты хочешь испытать наслаждение, когда мужчина соединится с тобой?
  Франческа всхлипнула, беспомощно съежившись на ложе.
  - У вас такой большой... Вы ведь можете меня поранить.
  - Я постараюсь сделать все быстро. Твоя подружка хорошо тебя подготовила, - он снова провел ладонью между ногами Франчески и быстро облизал пальцы. - О, какое чудо! Не упрямься, красавица моя. Ну, ложись.
  Эвлалия, улыбнувшись, мягко уложила Франческу и стала страстно целовать ее. Я видел, как их языки сплетаются в быстрой изощренной игре. Епископ лег на Франческу сверху, опираясь на руки; его огромный орган уперся ей в низ живота. Он опустился, помогая себе рукой, между бедрами девушки, и я услышал крик боли, слетевший с губ Франчески.
  - Нет, нет! - кричала она. - О Боже, как больно! Не надо, монсеньор!
  Епископ остановился на мгновение, и Эвлалия, взяв в ладони лицо Франчески, быстро воскликнула:
  - Подайся ему навстречу, милая! Позволь ему продолжать!
  Тело Франчески вскинулось, ее бедра взлетели вверх, и тут же епископ одним мощным толчком вновь прижал их книзу, вдавливаясь в хрупкое тело, извивающееся под ним. Они закричали одновременно: Франческа - от боли, епископ - от наслаждения. Он двигался, уже почти не обращая внимания на рыдающую девушку. Наконец он замер и судорожно выгнулся - раз, другой, третий, - и обессилено скатился с Франчески. Эвлалия молча вытерла следы крови и семени с его увядающего органа, затем вернулась к плачущей Франческе.
  - Ничего, - ласково проговорила она, гладя безутешную девушку по голове и укачивая, как ребенка. - Это пройдет, моя дорогая. Всегда в первый раз бывает так больно, а потом ты поймешь, что может быть и очень хорошо. Ты будешь делать это с кем-нибудь еще, кто будет нежен с тобой, как ты того заслуживаешь. Если не захочешь заниматься этим с мужчинами, приходи ко мне, я всегда смогу тебя приласкать, чтобы тебе было приятно...
  Я отпрянул от отверстия в стене, тяжело дыша, совсем позабыв от охватившей меня безумной ярости, где я нахожусь. Мне хотелось немедленно ворваться в гостиную и задушить похотливого епископа, пусть даже на глазах у Франчески и Эвлалии, за то, что он только что сделал.
  Движимый ненавистью, я сделал шаг и наткнулся на кардинала Савелли.
  - Ты все видел, Джованни, - проговорил он, не давая мне двинуться. - Это было неизбежно.
  - Позволь мне убить его, - прорычал я, и он улыбнулся.
  - Мне нравится, когда ты называешь меня на "ты".
  - Пусти меня!
  Он притиснул меня к стене, почти касаясь губами моих губ. Я ощущал его быстрое дыхание на своем лице. Он был совершенно трезв, и это напугало меня и разъярило еще больше.
  - Ты дурак, Джованни. Самец, ослепленный любовью. Или, лучше сказать, похотью? Если тебе дорога эта девочка, ты получишь ее. Я обещаю, что она будет счастлива отдаться тебе и даже благодарна, что ты не станешь причиной ее мучений...
  - Ченчо...
  Его имя слетело с моих губ непроизвольно, словно прорвав какую-то незримую стену, разделяющую нас. Я никогда не называл его по имени и теперь с трепетом ждал, как он это воспримет.
  Схватив за плечи, он рванул меня к себе и впился в мой рот поцелуем. Я попытался вырваться, но уже через миг целовал его, задыхаясь от захлестнувшего меня болезненно-яростного желания. Наконец он оттолкнул меня. Мы молча смотрели друг на друга; я знал, что он хочет продолжения, и едва сдерживался, чтобы не сказать ему, как я сам хочу его. Вместо этого я произнес:
  - Дай мне возможность убить его.
  - Он уже мертв, - прошептал он, и я опустил глаза. Кардинал взял мои руки в свои и продолжал. - Думаешь, я позволил бы ему удовлетворять свои грязные инстинкты в своем доме, если бы не был уверен, что он не останется в живых?
  - Ты... отравил его? - спросил я, цепенея от ужаса.
  - Медленный яд, без цвета, без запаха и вкуса... Этот человек мертв и сам не подозревает об этом. Завтра он поедет в папский дворец, и на коллегии кардиналов ему станет плохо. Все будет выглядеть так, будто с ним случился удар.
  - Такая смерть, как я слышал, выдает причину. Труп распухнет, посинеет, люди начнут искать отравителя и, конечно, заподозрят тебя, потому что он был накануне у тебя в гостях...
  Он улыбнулся.
  - Если бы я был так глуп, чтобы воспользоваться обычным мышьяком, он умер бы прямо здесь, или его мучения ясно указали бы, где искать убийцу. Нет, мой милый Джованни. Тот яд, который был в его бокале, невозможно будет определить даже после того, как епископ Барди будет отпет и готов к погребению.
  - Так вот зачем ты пригласил его в гости!
  - А ты полагал, что я хотел только развлечь его?
  - Но почему ты принес ему в жертву Франческу?
  Он влепил мне пощечину.
  - Не смей больше надоедать мне с этим. С девушками не случилось ничего страшного.
  - Поклянись мне.
  - Я никогда не клянусь, - холодно проговорил он. - Барди сорвал цветок невинности твоей маленькой Франчески, но в остальном все будет в порядке. Донате даже понравилось, знаешь ли...
  - Ты подлец.
  - Неужели? Не ожидал от тебя такое услышать. Но в любом случае, ты не сказал обо мне ничего нового.
  Я ударил его кулаком в грудь и размахнулся, чтобы нанести удар в лицо, но он перехватил мою руку и отшвырнул меня с неожиданной силой. Налетев на край стола, я зашипел от боли в бедре, и тогда кардинал бросился на меня. Он повалил меня на пол, прижав мои руки к холодному камню, и не давал мне даже пошевелиться, пока я тщетно пытался вырваться. Я извивался, яростно и безмолвно глядя ему в глаза, внушая себе, что я ненавижу его, ненавижу... но мое тело жаждало его близости. Он сидел на моих бедрах, и каждое мое движение заставляло его ощущать твердость моей восставшей плоти через ткань штанов. Сам того не сознавая, я стал ритмично тереться о его пах, получая невероятное удовольствие от его ответных движений.
  - Пусти меня, - прохрипел я и, изловчившись, вывернулся из цепкого захвата его рук. От неожиданности он не удержал равновесия и упал на меня сверху; мы покатились по полу, продолжая бороться.
  Он начал срывать с меня камзол и рубашку, я услышал, как треснула ткань у ворота. Его ногти царапнули мою шею, и эта мгновенная легкая боль заставила меня застонать от нескрываемого более вожделения. Схватив обеими руками его голову, я притянул его к себе и начал целовать - грубо и страстно, глубоко проникая языком в его рот. Его тело еще сопротивлялось, но уже слабее, теперь я был его властелином, а он - моим послушным рабом, игрушкой, покорной моим рукам и губам.
  Его пальцы забрались мне под рубашку и гладили мою грудь, задерживаясь на сосках. Я торопливо принялся раздевать его, на ощупь ища завязки камзола и ослабляя пояс штанов. Моя рука скользнула ниже, сомкнувшись на его нетерпеливо напрягшемся члене. Он вздрогнул и застонал, впившись ногтями мне в грудь.
  - Что ты скажешь теперь? - задыхаясь, спросил я, слегка сжимая пальцы.
  - Джованни... О, да... Я подлец и убийца. Отомсти мне...
  Зарычав, я перевернул его лицом вниз и вздернул на четвереньки, а затем, лишь одним плевком облегчив себе задачу, овладел им сзади. Он чувственно вскрикнул, и его мышцы стиснули меня тугим кольцом. Порывисто двигая бедрами, я видел, как он ласкает сам себя, содрогаясь под моим натиском. Жар его тела, не мускулистого, но довольно гибкого и сильного, приводил меня в неистовство. Все это казалось каким-то лихорадочным безумием; охваченный страстью, я пронзал его упорными яростными толчками, пока не почувствовал близость конца. Он опередил меня: выгнувшись, его тело затрепетало, и я ощутил, как он сжимает меня в себе пульсирующими спазмами. Я вскрикнул, не в силах больше сдерживаться. Экстаз был долгим и мощным, подобным падению в сияющую бездну; мир разлетелся на мириады осколков, я беспомощно растворялся в невероятном, бесконечном наслаждении, полностью утратив представление о реальности.
  Опустившись рядом с кардиналом, я обнял его за плечи, задыхаясь от мучительного восторга. Мое сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди. Он быстро коснулся губами моего вспотевшего лба и проговорил:
  - Ты умеешь мстить, Джованни.
  Наши пальцы переплелись, и я поцеловал его руку.
  - Монсеньор...
  Он усмехнулся, потом встал и поправил одежду.
  - Пойдем. Здесь холодно.
  Я тоже поднялся, только теперь осознав, что все произошло прямо на холодном каменном полу, едва прикрытом сухим камышом. Меня охватила запоздалая дрожь.
  Он вышел из комнаты, даже не оглянувшись. Я последовал за ним, прихватив со стола свечу. Мы шли по безлюдному коридору, то ныряя в густые тени, то скользя по дорожкам лунного света. Он молчал, и я, шагая следом, гадал, о чем он думает. Кардинал Савелли, мой господин. Монсеньор. Ченчо... В моей душе царило смятение, не отравленное больше ненавистью и презрением к себе самому: я осознал, что никогда еще в своей жизни не нуждался так ни в одном человеке. Мне хотелось быть с ним рядом, что бы ему ни вздумалось со мной делать. Наверное, я позволил бы ему даже избить меня до полусмерти - и это только невероятно обострило бы мое желание...
  У дверей своей спальни кардинал повернулся ко мне.
  - Входи, я должен еще кое-что сказать тебе.
  Я готов был не только войти, но и остаться с ним до утра; он пропустил меня вперед и затворил дверь, а затем прошел к столу и, открыв небольшую окованную железом шкатулку, вынул оттуда флакончик, искусно выточенный из цельного прозрачного кристалла.
  - Утром ты должен будешь найти Донату, Эвлалию и Франческу и дать им выпить по капле настойки из этого флакона.
  Я отпрянул в испуге.
  - Что это? Снова яд?
  - Совсем наоборот. Это противоядие от того, чем я угостил епископа Барди.
  - Монсеньор... Но ты... но вы говорили, что девушки в безопасности!
  - Верно. С ними все будет в полном порядке, если ты сделаешь так, как я сказал.
  - Но...
  - Я не вполне уверен, как действует яд на жидкости тела. Епископ был уже отравлен, когда...
  Я бессильно скрипнул зубами.
  - Что случится, если девушки не примут противоядие?
  Он пожал плечами.
  - Скорее всего, ничего страшного.
  - Скорее всего?
  - Ну, может быть, слабость, недомогание, тошнота... но не более.
  - Если бы было так, вы не дали бы мне это. - Я встряхнул флакончик.
  Он посмотрел на меня и мягко проговорил:
  - Я знаю, как дорога тебе Франческа. Думаешь, если бы я был таким негодяем, то меня заботила бы ее судьба? Почему я должен беспокоиться о ней, если мне нужен только ты? Я позволил бы ей умереть, а может быть, намеренно отправил ее на тот свет заодно с Барди... и ты никогда не узнал бы, что стало причиной ее смерти.
  Я завороженно смотрел в его черные глаза, холодея от ужаса. Он говорил правду. Я видел его ревность, его темный гнев, его сомнения и страсть. Спасая Франческу, он терял меня. Без слов я спрятал флакончик за пазуху, избегая смотреть ему в глаза, но он взял меня за подбородок и заставил поднять голову.
  - Я знаю, о чем ты думаешь.
  - Зачем вы мучаете меня? - прошептал я с горечью. - Почему вы меня выбрали?
  - Не задавай бессмысленных вопросов. Какой ответ ты надеешься услышать?
  Некоторое время он вопросительно смотрел на меня, затем отвернулся и пошел к своей кровати под пологом, стоявшей в дальнем конце комнаты.
  - Я должен остаться здесь? - спросил я, когда он начал раздеваться.
  - Ты ничего не должен, Джованни. На сегодня твоя служба окончена. Уйти или остаться - выбор за тобой.
  Он лег в постель, и я, сняв оружие и одежду, скользнул к нему под покрывало. Его улыбка была мимолетной, но я понял, что он вновь одержал надо мной победу. Мое тело горячо отзывалось на его близость, и - какого черта! - я быстро позабыл о Франческе и о грозящей ей опасности.
  - Мой долг - заботиться о вашей безопасности, монсеньор, - сказал я, коснувшись губами его уха. - Наверное, это самый лучший способ выполнить его.
  - Ты прав, - отозвался он, обнимая меня за шею и зарываясь пальцами в волосы.
  Через мгновение наши губы слились в поцелуе. Потом он резко схватил меня за волосы и с силой отогнул мою голову назад, одновременно левой рукой до боли вцепившись мне в грудь. Его грубый напор всколыхнул во мне такое жаркое желание, что я застонал и выгнулся, потянув его на себя. Придавленный его тяжестью, я стал гладить его спину и бедра, а затем оплел ногами его поясницу, чувствуя, как он упирается в низ моего живота своим горячим и твердым членом.
  - Ты не слишком-то почтительно себя ведешь, - прохрипел он мне в ухо, прижимая мою голову к постели, и его ногти впились в мою кожу. - Сегодня ты посмел обвинять меня и даже назвал подлецом...
  - Монсеньор, я...
  - Заткнись. Не думаешь ли ты, что можешь остаться безнаказанным за такую дерзость?
  - В вашей воле наказать меня, монсеньор.
  Он еще сильнее рванул книзу мои волосы, склонился и укусил меня за нижнюю губу, а потом с яростным стоном проник языком мне в рот. Он прижимался к моим губам с такой силой, что я ощутил вкус крови. Мои бедра непроизвольно вскинулись вверх, и когда он оторвался от меня, я прошептал, задыхаясь:
  - Ченчо... О, Ченчо... Возьми меня...
  Он приподнялся, потянулся к столику возле ложа, взял маленький глиняный сосуд и, открыв его, вылил себе на ладонь немного маслянистой густой жидкости.
  - Это церковный елей? - спросил я, вдохнув мягкий, терпкий аромат.
  - Нет, просто кедровое масло. Ну же, Джованни...
  Я подался ему навстречу, когда он раздвинул мои ягодицы и замер, упершись туда головкой члена, словно не решаясь двинуться дальше. Я был готов к боли, но не ожидал, что она будет такой сильной. Закусив губы, я почувствовал, как что-то во мне растягивается и будто разрывается, и Ченчо проникает туда с уверенной осторожностью.
  - О, дьявол...
  - Постарайся расслабиться, - прошептал он. Я последовал его совету, стало легче. Боль осталась, но теперь она была не такой резкой и доставляла лишь легкое неудобство. Кардинал ритмично задвигался, прижимая меня к постели мягкими толчками, и его правая рука с упоительным мастерством начала ласкать мой член. Я словно обезумел; его движения заставляли меня стонать от сладостной муки, он был во мне, став на время частью меня, и я метался под ним, торопя момент высшего сладострастия. Еще немного - и все было кончено. Сквозь застилающий глаза туман наслаждения я смотрел на запрокинувшееся вверх лицо Ченчо, ощущая в себе теплые струи его семени и сжимая в мучительных судорогах извергающий их орган.
  Тяжело дыша, он выскользнул из меня и лег рядом. Его тело вздрагивало, глаза были закрыты.
  - Я уже староват для всего этого, - выдохнул он и чуть заметно улыбнулся. - Но ты заставляешь меня чувствовать себя молодым.
  Я с нежностью поцеловал его в висок.
  - Я тоже устал, - как бы оправдываясь, проговорил я и обнял его. Уже проваливаясь в неодолимый сон, по ровному дыханию Ченчо я догадался, что он тоже уснул.
  Наутро кардинал разбудил меня, тряся за плечо. Открыв глаза, я увидел над собой его лицо, освещенное косыми лучами холодного предзимнего солнца, падающими в окно. Судя по всему, было уже довольно позднее утро.
  - Пора вставать, - сказал монсеньор почти с сожалением. - Сейчас кто-нибудь обязательно начнет беспокоиться по поводу моего отсутствия и зайдет спросить у тебя, не проснулся ли твой господин.
  - Я не должен был спать так долго, - с легкой досадой проговорил я.
  - Верно. Я не стану сейчас наказывать тебя за этот промах, но мы обязательно поговорим о нем позже. - Его глаза насмешливо сверкнули. - А теперь, я думаю, у тебя и без того полно дел. Скажи Риккардо, чтобы он с еще двумя гвардейцами сопровождал меня и епископа Барди в папский дворец.
  Я быстро оделся, забрал свое оружие и отправился в свою комнату. Мои отношения с кардиналом Савелли, всего несколько дней назад казавшиеся чудовищными, стали важной и, пожалуй, лучшей частью моей нынешней жизни. Меня охватывала дрожь всякий раз, когда я думал, что скажут во дворце, если узнают об этом, и все же я не мог бы отказаться от этого за все сокровища мира. Мысль, что я целый день не увижу монсеньора, приводила меня в бессильное отчаяние. Кроме того, я хотел бы посмотреть, что станет с епископом Барди... и в то же время не мог не признать, что мой господин прав, не позволив мне сопровождать его.
  Нащупав в кармане маленький флакончик с противоядием, я вспомнил, что следовало поторопиться и отыскать Франческу и двух других девушек, пока не стало слишком поздно. Я доверял словам кардинала, что ничего страшного произойти не должно, но не мог успокоиться, потому что полной уверенности у него не было. Я почти бегом направился на кухню, рассчитывая не только раздобыть на завтрак кусок свежеиспеченного хлеба с мясом, но и отыскать там Донату, Эвлалию или Франческу, а если повезет, то и всех троих. Обычно прислуга собиралась по утрам в кухне; туда же заходил управляющий, давая распоряжения на день. Нынешнее утро не было исключением: повариха, помешивая в большом котле деревянной ложкой кипящую похлебку, перебрасывалась шутками с шорником и старым мебельщиком, а за столом сидели еще человек пять, среди которых я, к своей радости, заметил Донату.
  Подойдя ближе, я уселся рядом с ней и улыбнулся, сжимая в кулаке заветный флакончик.
  - Доброе утро, Джованни, - сказала она, весело блеснув зелеными глазами. - У тебя усталый вид.
  Она хихикнула.
  - Должно быть, наш хозяин продержал тебя у дверей гостиной всю ночь? - Она разломила пирог и впилась в него крепкими белыми зубками. - Ты не мог бы налить мне молока?
  Я поднялся и подошел к полке, где кухарка выставила крынку свежего молока. Капнуть на донышко глиняной чашки из флакона оказалось так просто, что никто даже не заметил, что я немного замешкался. Поставив перед Донатой чашку, я как можно беззаботнее сказал:
  - Монсеньор вынужден принимать гостей. А моя задача - охранять его.
  - Стоя в коридоре, верно? Что ни говори, кардинал Савелли - старый сухарь. Не понимаю, зачем лишать себя всех удовольствий... Вот Николо... то есть, я хочу сказать, епископ Барди - тот настоящий мужчина!
  Я вопросительно посмотрел на нее.
  - Только не пытайся меня убедить, что ты совсем ничего не слышал и ни о чем не догадываешься! - Она придвинулась ко мне вплотную и доверительно понизила голос. - Ах, епископ умеет не только молиться, знаешь ли... Мы пили вино, потом он рассказывал стихи, а потом... в общем, мне не стыдно сознаться, что он одарил меня совершенно особенным вниманием. А наш хозяин все это время просто сидел в кресле и смотрел на нас, хотя Эвлалия делала все, чтобы хоть немного расшевелить его.
  Я представил, что именно могла делать Эвлалия для монсеньора, и вспыхнул.
  - Я думаю, что он слишком стар, - заметила Доната, обхватив обеими руками кружку с молоком. - Или, скорее, просто не может забыть о боге, который за ним наблюдает. В любом случае, он достоин лишь жалости и презрения, как мужчина... Фу, какое гадкое нынче молоко! - Она состроила гримаску, потом отпила еще глоток и быстро доела кусок пирога.
  - Убери-ка этот кувшин молока в погреб, пока оно окончательно не скисло, - сказала Доната поварихе. Та открыла крынку, понюхала молоко, пожала плечами и вернулась к своему котлу.
  - Ладно, может быть, мне показалось, - примирительно сказала Доната. - Пожалуй, я его допью.
  - Ты не знаешь, где могут быть Франческа и Эвлалия? - осторожно спросил я.
  - Не имею понятия. Сегодня я их еще не видела, а что с ними было вчера - я думаю, тебе лучше знать. Бедный Джованни! Я ведь знаю, как тебе нравится Франческа, а она очень приглянулась епископу Барди. У тебя с ней уже что-то было?
  - Вряд ли это тебя касается, - сдерживая ярость, проговорил я. Красавица Доната была не прочь разболтать всему свету о том, что ее "одарил особенным вниманием" богатый венецианский епископ, а заодно посплетничать по поводу других девушек, не столь честолюбивых.
  - Всего хорошего, Доната. Я действительно не выспался, поэтому не могу быть приятным собеседником.
  - Пока, Джованни. Если захочешь поговорить позже, найди меня.
  Ее двусмысленная улыбка заставила меня ретироваться еще поспешнее, чем я поначалу собирался. Ноги сами понесли меня в восточный флигель, к комнате Франчески. Маленький цветочек, нарисованный углем возле двери, безошибочно указал мне ее среди прочих. Остановившись, я осторожно постучал.
  Послышались легкие шаги. Открыла Эвлалия; мы удивленно посмотрели друг на друга, и я заговорил первым:
  - Эвлалия? Что ты здесь делаешь? Разве это не комната Франчески?
  - У меня есть право спросить тебя о том же.
  Ее огромные синие глаза изучали мое лицо с легким любопытством.
  - Прости. Я...
  Эвлалия мягко улыбнулась, отчего на ее нежных щеках появились очаровательные ямочки.
  - Ох, Джованни... Мне не хотелось бы, чтобы ты беспокоил бедную девочку. Франческе нездоровится, она попросила меня побыть с ней.
  Мое сердце подскочило.
  - Что с ней? Она больна?!
  - Ничего серьезного.
  - Я не верю! Пусти меня к ней! - Я протиснулся мимо Эвлалии в комнату и заметил лежащую в постели Франческу. Ее густые темные кудри, обрамлявшие бледное личико, были перепутаны, глаза горели лихорадочным блеском. Невозможно было смотреть на это дитя без сострадания, и в моей душе не осталось никаких чувств, кроме бесконечной любви и жалости к ней.
  - Франческа...
  Она посмотрела на меня, словно не узнавая, отвернулась, и по ее щеке скатилась тихая слезинка.
  - Уходи, Джованни.
  - Франческа, моя милая... Почему ты не хочешь поговорить со мной?
  - Оставь меня, прошу.
  - Нет, нет. Я пришел, чтобы побыть с тобой. Скажи мне, что у тебя болит? Мой ангел, моя радость, я помогу тебе...
  Она улыбнулась тенью улыбки, в ее глазах снова заблестели слезы.
  - Джованни. Ты очень хороший, очень заботливый. А я... я недостойна тебя.
  - Вот еще выдумала! - Охваченный тревогой и жалостью, я стал подозревать, что яд подействовал быстрее и гораздо сильней, чем заверял монсеньор. Я готов был поддаться панике, глядя на бледное измученное лицо Франчески, и торопливо заговорил, поражаясь гладкости собственной лжи. - Моя тетушка неплохо разбирается в травах, она подарила мне чудесную настойку, способную излечить тебя от любых недугов.
  - Я надеюсь, что я здорова, милый Джованни. Во всяком случае, Эвлалия говорит, что вскорости моя болезнь пройдет.
  - Вот увидишь, тебе станет намного лучше, если ты выпьешь каплю этой настойки. - Взяв стакан, я плеснул туда воды и капнул из флакона густой бледно-желтой жидкости. - Она поможет тебе взбодриться.
  - Что это за настойка? - с подозрением спросила подошедшая Эвлалия.
  - Травы. Полынь, зверобой... - вдохновенно начал я и, собравшись с духом, сам отпил глоток из стакана. Голова мгновенно закружилась, перед глазами все поплыло - должно быть, от страха упасть замертво, с презрением к себе самому решил я. Странный горьковато-терпкий вкус остался во рту. Преодолев смятение, я с улыбкой протянул стакан Франческе.
  - Вот, посмотри-ка. На вкус не очень, зато весьма действенно.
  - Думаю, тебе это не повредит, моя девочка, - ласково сказала Эвлалия, забрав у меня стакан и усевшись на постели возле Франчески. - Выпей.
  Она нежно поцеловала девушку в висок, ее золотистые локоны смешались с черными кудряшками Франчески, их пальцы переплелись на темном глиняном боку стакана. Я с облегчением смотрел, как Франческа, судорожно глотая, пьет противоядие, приготовленное кардиналом.
  - Ничего страшного, - приговаривала Эвлалия, гладя ее по голове, как больного ребенка. - Все пройдет, я останусь с тобой, пока тебе не станет лучше, и Джованни тоже, если ты захочешь.
  - Я никуда не уйду, - заявил я.
  Франческа отодвинулась от меня к стене и закрыла глаза. Эвлалия поднялась и поманила меня за собой к окну, подальше от кровати.
  - Что с ней случилось? - шепотом спросил я.
  - То, что случается рано или поздно с девушками. Это сделал венецианский епископ вчера ночью. - Она помолчала, изучая мое лицо. - Мне жаль, Джованни.
  Я схватил ее за руки, она отстранилась.
  - Кардинал Савелли не мешал ему. По-моему, наш хозяин сам сообщил епископу, что Франческа - девственница, и таким образом сделал жертву неизбежной. К несчастью, служанки не могут оказывать сопротивление знатным господам...
  - А ты?
  - Я? - Она окинула меня холодным взглядом. - Я тоже служанка, но... Видишь ли, мне не очень нравятся мужчины. Когда-то меня лишил девственности мой собственный брат... - Я потрясенно разинул рот, и она улыбнулась. - Он был не слишком-то нежен. С тех пор я избегаю мужчин, а когда мне хочется ласки, я ласкаю себя сама или занимаюсь любовью с подругами... Похоже, епископ Барди разгадал мой секрет и не слишком интересовался моей скромной персоной, позволив мне играть с Франческой, не заходя в этих играх дальше, чем ему бы хотелось.
  - Он... целовал тебя?
  - Он никого из нас не целовал, кроме Донаты. Она ему сразу понравилась. Впрочем, как и он ей. - Эвлалия презрительно вздернула подбородок. - Доната слишком увлечена мужчинами. Если бы ты предложил ей переспать с тобой, она не стала бы долго раздумывать... У нее восхитительные ноги, очень красивая большая грудь и нежная кожа, не удивительно, что мужчины обращают на нее внимание. Я могла бы сообщить и еще кое-какие подробности, но сейчас для них не время и не место. Если твоя настойка поможет Франческе, я буду тебе благодарна.
  Я посмотрел в ее глубокие спокойные глаза, отливающие сапфировой синевой, скользнул взглядом по мягким, красиво очерченным губам и точеной белоснежной шейке, невольно стремясь заглянуть в вырез платья и гадая, каковы на ощупь ее грудь, живот и лоно. Она была действительно прекрасна - и так холодна, что я не мог представить ее в своих объятиях. Чувствуя смущение, я отвернулся и посмотрел в окно.
  - Я люблю Франческу, - сказал я. - Когда она поправится, я не могу позволить, чтобы ты заняла мое место возле нее.
  - Не тебе делать этот выбор, - тихо ответила Эвлалия. - Франческа сама решит, с кем захочет быть. Если ты будешь нежен и терпелив, возможно, она выберет тебя. - В ее голосе явственно слышалась печаль. - Но она очень нравится мне. Сейчас ей так важно вернуть доверие к людям, научить любить по-настоящему и получать удовольствие от плотской любви...
  Франческа приподнялась на локте и посмотрела на нас с кровати.
  - Эвлалия, - слабым голосом позвала она, - иди ко мне, побудь со мной немного.
  Бросив на меня победный взгляд, Эвлалия подошла к Франческе и села рядом с ней, ласково взяв ее за руку. Ее пальцы гладили ладонь и запястье Франчески, поднимались по временам выше, и бедная девочка улыбалась, отвечая на эти поглаживания. Уязвленный пренебрежением девушек, я сел в кресло у стола и стал рассеянно смотреть на них, обуреваемый ревностью. Умом я понимал, что Франческа еще долго не сможет довериться ни одному мужчине, но не хотел смириться с тем, что и я не являюсь для нее исключением.
  Между тем Эвлалия, низко склонившись над Франческой, казалось, что-то очень тихо говорила ей, но, когда я пригляделся внимательнее, то понял, что она легонько целует девушку. Ее прикосновения были настольно нежными, что через завесу ее светлых волос я видел лишь соприкасающиеся абрисы их лиц, а потом Франческа, вскинув руки, отвела волосы Эвлалии назад, и их губы встретились. Я беспомощно наблюдал, как они целуются, и видел, что Франческе нравятся эти медленные осторожные ласки. Она обняла Эвлалию, притягивая ее к себе, а та, не прерывая поцелуев, накрыла ладонью ее маленькую грудь и начала едва заметно сжимать и поглаживать ее сквозь тонкую ткань рубашки. Франческа тихо застонала, пытаясь поймать и удержать ее руку, но Эвлалия оказалась настойчивой: ее тонкие пальцы двигались, нажимали и гладили, и я заметил, как под их нежным натиском выступил вверх твердый маленький сосок.
  - Не бойся, мой ангел, - прошептала Эвлалия. - Я сделаю так, что ты успокоишься. Тебе будет очень хорошо... Только доверься мне, и я подарю тебе настоящее наслаждение.
  - Да, Эвлалия... Я так странно себя чувствую, когда ты делаешь так... Мне тепло и хорошо, и горячо там, внизу.
  - Тебе не больно?
  - Нет, мне совсем не больно, а очень приятно, только мне кажется, что там все мокро...
  - Ничего страшного. - Она быстро скользнула рукой вниз, забираясь под рубашку девушки. - Да, ты права. О, моя сладкая девочка! Не пугайся, так и должно быть. Вот, посмотри...
  Взяв руку Франчески, она приподняла подол своего платья и, придвинувшись к девушке вплотную, направила ее пальцы себе между ног. Некоторое время Франческа поглаживала ее там, и Эвлалия наблюдала за ее действиями со сладострастной улыбкой.
  - Ты права, - прошептала наконец Франческа, поднеся руку к глазам и рассматривая свои влажные пальцы. - У тебя все точно так же... Можно, я попрошу тебя снять платье?
  Метнув на меня быстрый взгляд, Эвлалия решительно сбросила платье, очутившись полностью обнаженной. У нее была чудесная гибкая фигура с небольшими округлыми грудями и бедрами античной богини. Я почувствовал нарастающее возбуждение. Как же трудно было справиться с ним, наблюдая бесстыдную наготу Эвлалии! Отвернувшись, я попытался взять себя в руки, но продолжал слышать звуки поцелуев, вздохи, тихий смех и постанывания Франчески, и мой взгляд снова жадно вперился в девушек.
  Теперь обнажена была и Франческа. Она извивалась, подставляя свои маленькие груди с острыми алыми сосками под ищущие губы Эвлалии. Одна ее рука зарылась в волосы подруги, а другая обнимала ее за талию, прижимая к себе. Ее выгибающееся тоненькое тело и нетерпеливые стоны заставляли меня содрогаться от желания, но я не смел пошевелиться и только смотрел во все глаза.
  Рука Эвлалии, гладившая грудь Франчески, скользнула ниже и замерла, потом двинулась еще дальше вниз. Франческа вскрикнула, но не от испуга и не от боли, а от наслаждения. Ее бедра раскрылись, и я увидел, как пальцы Эвлалии ласкают и раздвигают влажные складочки плоти между ними. Франческа стонала, закрыв глаза и запрокинув голову.
  - Тебе хорошо? - прошептала Эвлалия, и ее палец слегка нажал на маленький алый бугорок, похожий на бутончик.
  - Да, о да!.. Продолжай, прошу тебя...
  Эвлалию не пришлось долго упрашивать: она быстро двигала пальцами, заставляя Франческу изгибаться, дрожать и стонать от удовольствия, а потом, склонив лицо к низу ее живота, приникла к заветному источнику ртом. Долее выдержать я не мог; вскочив с места, я ринулся к дверям, и вслед мне неслись сдавленные стоны Франчески:
  - О, Эвлалия!.. Еще... еще... еще немного... да... Да-а!
  Ее крик был мучительно долгим, и за ним последовал восхищенный шепот Эвлалии:
  - Боже, как ты прелестна... Я кончила, просто глядя на тебя...
  Выбежав из комнаты, я вытащил из штанов свой напрягшийся пульсирующий жезл и, стиснув зубы, почти в то же мгновение излился, не в силах больше думать ни о чем. Не чувствуя собственного тела, я бессильно привалился к стене, вздрагивая и тяжело дыша. Что я мог поделать? Стыд и горечь обиды поднимались в моей душе глухой стеной, затмевавшей радость от спасения Франчески. Ей было так хорошо с Эвлалией... Разве мог я надеяться, что она предпочтет меня своей ласковой подружке? Наверное, мне следовало вернуться и остаться возле нее, несмотря на протесты Эвлалии, но я не решался. Проклиная себя за собственную слабость, я поплелся в казарму и рухнул на свою кровать, обхватив голову руками. Мне было действительно плохо, как будто кардинал Савелли напоил ядом не венецианца, а меня самого. Двое гвардейцев, игравших здесь же в кости, участливо поинтересовались, не болен ли я, на что я ответил, что просто хочу немного вздремнуть после ночной стражи. Они вернулись к игре и вскоре перестали обращать на меня внимание.
  Долгое время я лежал неподвижно, борясь с отчаянием и презренной жалостью к себе, а потом сам не заметил, как заснул. Проснулся я от громкого разговора: Марко, один из охранников кардинала, сопровождавших утром монсеньора в папский дворец, по всей видимости, успел вернуться и теперь возбужденно рассказывал о событиях дня. Послушать его собрались почти все гвардейцы, кто не был на дежурстве.
  - Только представьте, - возвещал Марко, оглядывая слушателей, - папа только встал и поднял руку, чтобы низложить и предать анафеме нового Константинопольского патриарха, и тут епископ Барди как захрипит! Схватился за грудь, вот так вот, будто вдохнуть не может, да как рухнет ничком! Тут уж все бросились к нему, а он только ногами сучит, побагровел весь, да все рвет на себе одежду. Я как раз недалеко стоял... Монсеньор Савелли подошел к нему, подержал за руку, а потом сказал, чтобы срочно бежали за лекарем.
  - Тут лекарь не поможет, - авторитетно покачал головой усатый здоровяк Лоренцо. - Я еще мальцом был, когда мой дед помер от такого же удара. Это разлитие желчи, вот что сказал тогда наш деревенский знахарь. Поди, и епископу тому конец пришел.
  - Верно говоришь, - согласился Марко. - Когда отыскали лекаря, тот даже отказался пускать ему кровь, да к тому времени было уж и не надо. Вот тут переполоху-то было! Еще один епископ, француз, который с ним приехал из Константинополя, сказал, что Барди вроде бы отличался хорошим здоровьем. Кто-то стал говорить, что Барди отравили, представляете? Все тут же стали смотреть на нашего монсеньора Савелли, но он только руками развел.
  - Слыханное ли дело! - возмутился Лоренцо, взмахнув кулаком. - Что же, если бог задумал прибрать этого проклятого епископа именно сегодня, так виноват ли в том наш господин? Да монсеньор Савелли мухи не обидит...
  - И я о том же, - кивнул Марко. - Монсеньор тут же потребовал, чтобы лекарь как следует осмотрел труп епископа и поискал признаки отравления. Ну, знаете, что тут началось! Этот книжный червяк обследовал покойника так, словно собирался его разобрать по костям: проверил ногти, ладони, кожу на шее и на груди, оттянул веки, заглянул в рот, потыкал палочкой в уши, обнюхал его и обстучал со всех сторон.
  - Гадость какая! - поморщился молодой Фабио. На него зашикали.
  - Ну, и что он сказал? - нетерпеливо спросил Лоренцо, подавшись вперед.
  - А ничего. Сказал, что епископа просто-напросто хватил удар. Монсеньор Савелли сказал, что тело нужно отправить в Венецию, и его унесли. Правда, потом кардиналы долго еще не могли приступить к обсуждению своих дел.
  - Могу представить, - прогудел рассудительный великан Антонио. - Тут уж не до низложения какого-то там константинопольского патриарха...
  - Между прочим, папа и сам, кажется, так решил. Монсеньор Савелли поговорил с ним немного, и папа сказал, что, поразмыслив, убедился, что не так уж важно, кто будет патриархом, главное, чтобы он был верным человеком и хорошо служил апостольскому трону.
  Гвардейцы согласно закивали.
  - А потому святейший отец решил, что благословит нового патриарха, раз уж его посадили на престол в Империи за морем. - Марко назидательно поднял палец. - Что значат наши мирские дела перед величием смерти!
  - Сомневаюсь, что в смерти епископа было какое-то величие, - заметил Лоренцо, поглаживая усы. - Он не показался мне ни героем, ни святым. Вчера, к примеру, он так пялился на красотку Донату, что я думал, он завалит ее прямо за обеденным столом... - Послышался одобрительный смех. - Что скажешь, малыш Джованни, ведь ты дежурил ночью при монсеньоре, а он развлекал своего гостя. Чем кончился ужин?
  Я ухмыльнулся и пожал плечами, стараясь не выдать своих истинных чувств:
  - Ну, епископ изрядно нагрузился вином. - Новость была встречена насмешливыми возгласами. - Потом монсеньор Савелли отвел его в комнаты наверху, и их сопровождали девушки. Пожалуй, это все, что мне известно.
  - Неужели? Что же ты, совсем ничего не слышал? Сколько там было девушек?
  - Я не думал, что в мои обязанности входит...
  - Черт возьми! - рассмеялся Фабио. - Джованни, в следующий раз уступи мне такую стражу, раз ты не умеешь подслушивать и подглядывать! На что тебе тогда уши и глаза? Ах, уж я бы постарался рассмотреть все как следует, да еще и сам помог, если б у его светлости епископа Барди не хватило силенок справиться...
  - Пошел к черту, Фабио! - засмеялся Лоренцо. - Джованни скромный мальчуган. А что делал епископ Барди с девушками, не так уж трудно вообразить, а?
  Со всех сторон полетели непристойные шутки и предположения насчет способов общения высокопоставленных священнослужителей с женщинами, и вскоре стены казармы сотрясались от громоподобного хохота.
  - И как только у монсеньора Савелли хватило терпения принимать у себя такого кобеля? - возмутился Антонио, вытирая рукавом выступившие от смеха слезы. - Уверен, сейчас он просто-таки отдыхает от его общества.
  - Он остался в Латеранском дворце, у папы Иннокентия, - сказал Марко. - Нас с Лукой он отослал, а Риккардо будет при нем, пока он не посчитает нужным вернуться. Нынче ночью будет служба в соборе, так что наверняка вернется он только завтра. А может быть, и послезавтра.
  Меня охватило безотчетное беспокойство. Кардинал Савелли был именно тем очагом уверенности и рассудительности, который мог бы сейчас согреть мою мятущуюся душу. Мне предстояло провести еще день в одиночестве, томясь отчаянием и сомнениями, и с бессильной ревностью думать о Франческе, стонущей от наслаждения в объятиях Эвлалии...
  Я поужинал в компании гвардейцев, немного понаблюдал за игрой в кости и направился в дворцовую часовню, где служки и двое монахов меняли догоревшие лампады и свечи. Вечерню уже отслужили, в теплом воздухе пахло цветами, воском и ладаном. Это были запахи Ченчо: воск, ладан - и кровь. Опустившись на колени перед алтарем, я стал тихо молиться, прося у Бога прощения за грехи всех последних дней. Я никогда не считал себя ангелом, но был уверен, что веду правильную жизнь в глазах Всевышнего. Теперь же, стоя у деревянного распятия, я не смел поднять глаза на темное строгое лицо Христа: вчера я отдавался мужчине, я кончал в его объятиях, я был свидетелем и молчаливым соучастником убийства, любовником вероломного отравителя, лжецом и малодушным ревнивцем, отказавшимся от борьбы за единственную девушку, которая была мне дорога.
  Не в силах найти подходящих слов, я шептал Paternoster, шевеля губами, словно механическая кукла в руках ярмарочного кукловода. Подошедший монах остановился возле меня; я думал, что он хочет заговорить со мной, но он только молча убрал с аналоя оплывший воск и огарки. Служка, шаркая ногами, прошел мимо и стал поправлять живые цветы, украшавшие алтарь. Я вспомнил о Франческе, и это снова разбередило рану в моем сердце.
  Я пробыл в часовне почти до полуночи, но молитва не принесла желанного облегчения. Дворец погружался в сон. Шагая по опустевшим коридорам, я торопился к себе, чтобы за праздными разговорами или правкой оружия хоть немного заглушить снедавшую меня тревогу. В казарме почти все уже спали, только Лоренцо, сидя на своем топчане, чинил прохудившийся сапог при свете сальной свечки.
  - Привет, Джованни, - кивнул он. - Поздновато ты сегодня. Был у подружки?
  - Ну... - неопределенно протянул я.
  - Не хочешь говорить, и правильно, - усмехнулся Лоренцо. - Я в твои годы тоже не особенно болтал. Тебе повезло, что ты оказался в кардинальской гвардии, теперь главное - сохранить это место подольше, пока не женишься и не обзаведешься ребятишками. Посмотри, в казарме ночуют очень немногие - остальные предпочитают спать дома, под бочком у жены или невесты. Марко, к примеру, сознался, что сам упросил монсеньора отпустить его домой; у него трое детишек, знаешь ли, и жена снова брюхата. Монсеньор Савелли хорошо платит, поэтому у Марко не болит голова, как прокормить семью.
  - А ты почему не женат?
  - Почему, почему... - Он помолчал, вздохнул и отложил сапог. - Она умерла, - сказал он очень тихо. - Моя Катрина, и моя маленькая дочурка тоже. Чума не пощадила их, а я вот остался...
  - Прости, я не знал, - сказал я, содрогнувшись от отчаяния и тоски, звучавших в его голосе.
  - Ничего, - отозвался он мягко и быстро смахнул с щетинистой щеки покатившуюся слезу, - ты и не мог знать. Монсеньор кардинал дает мне кров и еду, платит неплохие деньги, но он не в силах вернуть мне жену и ребенка. Я не могу смотреть на других женщин, хотя прошло уже восемь лет... Знаешь, моя малютка Лючия теперь уже была бы невестой, и парни бегали бы за ней толпой. У нее были такие мягкие золотистые волосы, а личико - как у ангелочка. - Он обхватил руками голову. - Ее бездыханное тельце было совсем невесомым, когда я клал ее в гроб...
  - Лоренцо...
  - Все в порядке. - Он выпрямился, снова взял сапог и решительно воткнул в подошву шило. - У меня есть работа и друзья, они помогают мне забыть свою потерю, хотя бы на время. Если мне становится муторно, я иду в трактир и плачу шлюхе, чтобы она дала мне то, что иногда требуется мужчине. Это ни к чему не обязывает, потому что это только удовлетворение плотского желания. Я знаю, что умру на службе, если мне повезет не разгневать ненароком монсеньора Савелли. Он хороший человек, к тому же он умеет добиваться своего. Помяни мое слово, однажды ему суждено стать папой.
  Я засмеялся и покачал головой. Папа Иннокентий был моложе моего господина, так что править ему еще очень долго. Разве что Ченчо надоест ждать... При этой мысли меня пробрала дрожь. Почему бы и нет, подумал я, почему бы и нет.
  - Я был бы рад, если бы это случилось, - продолжал Лоренцо. - Может быть, он смог бы вернуть Риму былую славу. При таких богатствах он заставил бы королей склониться к его ногам.
  Я промолчал, потом снял сапоги и лег, натянув шерстяное одеяло до подбородка. Лоренцо, починив сапог, удовлетворенно оглядел результат своей работы и кивнул:
  - Неплохо. Я бы мог купить новую пару, но эти уж очень удобные. Доброй ночи, Джованни.
  Он задул свечу и тоже улегся. Некоторое время я слышал, как он возится, устраиваясь поудобнее, а потом его дыхание выровнялось, влившись в хор сопения и храпа, доносившихся из других углов комнаты.
  Я никогда не подумал бы, что балагур и выдумщик Лоренцо скрывает в своем сердце такое горе, и устыдился собственных страданий, показавшихся теперь мелкими и недостойными. Завтра я пойду к Франческе, решил я, и останусь с ней наедине, чтобы признаться в своих чувствах. С этой мыслью я уснул.
  Следующий день выдался хмурым и холодным; промозглый дождь барабанил по каменным стенам, двор заливали ручьи. После завтрака, завернувшись в плащ, я направился в комнату Франчески.
  Я застал ее сидящей у окна; Эвлалия была здесь же, она стояла за спиной Франчески, расчесывая костяным гребнем ее густые локоны. Когда я вошел, обе девушки повернулись, и я заметил на лице Франчески сдержанную радость, а на лице Эвлалии - легкое недовольство.
  - Ты пришел меня проведать, Джованни? - улыбнулась Франческа, протянув ко мне руки, и я тут же бросился к ней.
  - Да, моя милая. - Я нежно поцеловал кончики ее пальцев. - Как ты себя чувствуешь?
  - Лучше, чем всегда, - улыбнулась она, отняв руку. - Твоя настойка мне очень помогла.
  Она обернулась к Эвлалии, и та мягко положила ладони ей на плечи. От этого властного и ласкового жеста я испытал новый укол ревности, но постарался не выказать своих чувств.
  - Эвлалия была со мной все это время, - продолжала Франческа. - Вчера... прости, я была не в себе. Мне так жаль, что ты ушел. Ты не сердишься на меня?
  - Нет, что ты... Я только подумал, что могу помешать вам... - Я запнулся, ощутив, как кровь приливает к щекам, и отвел глаза. - Когда Эвлалия легла с тобой в постель... Ну, ты понимаешь.
  - А, ты вот о чем. - Она смутилась. - Я думала, в этих играх нет ничего постыдного... Во всяком случае, Эвлалия считает именно так. Мне было очень хорошо с ней.
  - Ты любишь ее?
  - Конечно, люблю. Она моя подруга, и она не бросила меня, когда мне было действительно тяжело.
  - Франческа, я хотел сказать тебе...
  Она склонила голову, насмешливо глядя на меня. Ладони Эвлалии соскользнули с ее плеч, опустились ниже, к высоким холмикам грудей, и накрыли их. Я прикусил губы.
  - Что ты собирался сказать, Джованни?
  - Я хотел сказать, что никогда не бросил бы тебя в беде.
  Франческа разочарованно вздохнула и слегка пожала плечами.
  - Да, наверное. Я благодарна тебе за то, что ты сделал для меня, но не могу дать ничего взамен.
  - Пожалуйста, выслушай... - Я поднял глаза на Эвлалию, на лице которой читалось торжество. - Нет, лучше просто пообещай мне одну вещь.
  - Какую?
  - Я хотел бы поговорить с тобой наедине. Завтра я буду дежурить, но сегодня свободен, и вечером, полагаю, мы могли бы увидеться. Если ты будешь чувствовать себя хорошо, приходи в западное крыло, в маленькую приемную возле кабинета монсеньора. - Видя, что Франческа колеблется, я твердо проговорил. - Даю слово, с тобой ничего плохого не случится, если ты поверишь мне и придешь.
  Она медленно кивнула.
  - Я верю, Джованни. Прости, что не могу согласиться сразу, но обещаю подумать. - Она бросила взгляд на Эвлалию, и когда та собиралась что-то сказать, сделала ей знак молчать. - Нет, я должна решить это сама.
  Я склонил голову, и Франческа слегка коснулась рукой моей макушки, а потом отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Я вышел, полный смятения и надежд. Спустившись в сад, я долго бродил по залитым водой дорожкам, подставляя холодным струям дождя пылающее лицо и хватая пальцами мокрые колючие ветки. В итоге я вымок и продрог до костей, но мое сердце пело, как весенние соловьи. Отыскав садовника, я выпросил у него позволения срезать для Франчески чудесную белую розу и, бережно неся ее перед собой, отправился во дворец. Встречавшиеся мне слуги смотрели на меня как на безумца, но мне было все равно. В казарме розе, конечно же, было не место, и я решил отнести ее прямо в приемную. В большой вазе на низком столике у окна она смотрелась просто великолепно. Удовлетворенный, я пошел в казарму, где вымылся и переоделся в свой лучший костюм, а затем, тщательно расчесав волосы, пошел на кухню, чтобы захватить там что-нибудь вкусненького. В приемную я вернулся, неся с собой корзинку с копченым мясом, пирожками, засахаренными фруктами и фляжкой вина.
  Моя роза стояла в вазе, такая свежая и душистая, что я залюбовался прелестным цветком и, усевшись в кресло у стола, унесся мыслями в волшебную страну грез.
  Маленькая приемная посещалась редко и служила скорее небольшой библиотекой; посетители обыкновенно ожидали в большой приемной, куда слуги приносили фрукты и сладости, чтобы занять время гостей до аудиенции. Я был уверен, что здесь меня никто не потревожит. Унылый дождь прекратился, но низкие тучи не развеялись, и вскоре на дворец опустились холодные свинцовые сумерки. Впервые за долгое время я очутился в тишине в этой маленькой квадратной комнате с высоким сводчатым потолком, невольно отметив, как необычно пуст и безлюден дом монсеньора Савелли в отсутствие хозяина. В кабинете слуги разожгли камин, тепло которого проникало и в приемную, где я сидел, но многочисленных обычно посетителей сегодня не было. Я слышал, как шуршат голуби за окном, как шумят под ветром ветви деревьев сада, и только эти звуки нарушали окружающее меня безмолвие.
  Когда совсем стемнело, я зажег свечи, и комнату наполнили зыбкие переплетающиеся тени. Франческа должна была скоро придти... если, конечно, я еще что-то значу для нее. Что я скажу ей? Не испугается ли она, если я попытаюсь обнять ее? А поцеловать? Я не знал, хватит ли мне воли совладать с собой, оказавшись с ней наедине. Я любил ее так сильно, что боялся в беспамятстве натворить непоправимых глупостей. Расхаживая по комнате из угла в угол, я пытался представить себе наш разговор с Франческой и впадал в панику, понимая, что она не захочет меня слушать. Она вернется к Эвлалии, и для меня все будет кончено...
  В коридоре послышались легкие шаги. Я узнал ее прежде, чем открылась дверь и она появилась на пороге. Франческа выглядела просто ошеломляюще - в простом зеленом платье, с волосами, уложенными в высокую прическу, из которой выбивались, падая на плечи, непокорные кудри. Ее тоненькую талию перехватывал шелковый поясок с кистями, на плечи была наброшена накидка.
  - Боже, Франческа, как я рад! - я бросился к ней, поцеловал ее руку и усадил в кресло, где только недавно сидел сам.
  - Джованни, - она улыбнулась, ее темные глаза ласково посмотрели на меня, потом остановились на розе. - Ах, какая прелесть! Я никогда не приносила цветов в эту комнату. Значит, эта роза - для меня?
  - Да, мой ангел. Ты сама похожа на розу.
  - Перестань льстить, Джованни. Ты очень хороший парень, но иногда ведешь себя как придворный лизоблюд. Ты собирался о чем-то поговорить со мной?
  - Мне не хотелось говорить при Эвлалии. - Я замялся. - Может быть, ты хочешь немного перекусить? Я захватил кое-что с кухни...
  - Пожалуй. - Она взяла пирожок и кусочек оленины и посмотрела на меня. - Я понимаю, что Эвлалия смущает тебя. Она славная девушка, очень добрая, но она... кажется, она испытывает ко мне слишком сильные чувства.
  - Да. Я видел, как она на тебя смотрела, и это разрывает мне сердце. Так не должно быть, потому что она не даст тебе того, что может дать только мужчина.
  - Не понимаю, о чем ты. - Франческа слегка нахмурилась. - Что может дать мужчина девушке, я уже убедилась. - Я вздрогнул, и она заметила это. - Прости, Джованни. Ты говоришь, как мужчина, и никогда не поймешь, каково это - чувствовать боль от того, что тебя словно разрывают изнутри, когда с тобой обходятся как с предметом и причиняют страдание большее, чем ты мог когда-либо себе вообразить...
  Я понимал ее, потому что сам пережил все это, но не находил это ни ужасным, ни отталкивающим. Мне хотелось бы испытать это снова и снова, умоляя своего господина и палача о новых муках, извиваясь в его сильных руках от боли и наслаждения, задыхаясь и крича в сладостном экстазе, похожем на агонию... Чувствуя, как при этих мыслях во мне пробуждается желание, я постарался успокоиться и заговорил очень тихо и медленно:
  - Франческа, я вовсе не собираюсь заставлять тебя страдать. Совсем наоборот, я хочу доказать тебе, что мужчина способен на нежность ничуть не меньше, чем женщина.
  Она ничего не ответила, но в ее глазах промелькнул испуг. Я вздохнул и решил сменить тему.
  - Ты, наверное, слышала, что епископ Барди умер?
  - Да. - Ее голос был равнодушным. - Надеюсь, он не попал в рай. Ну а если попал, я не хотела бы когда-нибудь оказаться там же.
  - Франческа, ты не должна так говорить... - начал я, но она сердито прервала меня, почти срываясь на крик:
  - Я не хочу слышать об этом человеке! Никогда! Если ты собирался поговорить со мной, говори о чем-нибудь другом.
  - Прости меня. Мне кажется, ты могла бы довериться мне, как прежде. Если я говорю глупости или бестактен, то лишь невольно, потому что твоя красота затмевает мой разум. Я буду честен с тобой. Вот уже несколько месяцев я любуюсь тобой, как прелестным цветком, не решаясь сказать тебе об этом. Ты не знаешь, как сжимается мое сердце от тоски, как медленно тянется время, когда я не вижу тебя... Мне горько сознавать, что ты отвергла меня, потому что отвергаешь всех мужчин. Если б я только мог доказать тебе...
  Я потянулся к ней, но она, проворно вскочив с кресла, увернулась и замерла, сжав кулаки. Ее глаза сверкнули.
  - Только попробуй меня тронуть, и ты вообще никогда больше меня не увидишь, - прошептала она с вызовом. - Тебе никогда не удастся сделать со мной то, что сделал епископ Барди. Я пожалуюсь монсеньору, и он выгонит тебя.
  - А ты не думаешь, что он тебя может выгнать? - поинтересовался я, делая к ней шаг.
  - Он не откажет бедной девушке, чья честь под угрозой.
  - Надеюсь, ты помнишь, кому именно ты обязана тем, что епископ получил возможность надругаться над тобой?
  - Джованни! - Из ее глаз брызнули слезы. - Ах, Эвлалия была права: все мужчины жестоки, все они хотят от женщины только одного...
  - Франческа... - Я бросился к ней и, уже не сдерживаясь, принялся покрывать горячими поцелуями ее мокрое от слез лицо. Она вырывалась, колотя меня в грудь своими маленькими кулачками, но это лишь заводило меня еще больше. - Я люблю тебя...
  - Отпусти меня! Отпусти... сейчас же...
  Я сжал ее в объятиях и нашел губами ее губы. Она крепко стиснула зубы, и я тщетно старался преодолеть ее сопротивление. Моя правая рука легла на ее грудь и легонько сжала ее, а потом стала настойчиво распускать шнуровку корсажа.
  - Нет, Джованни! Нет... О, пусти меня!
  Подхватив на руки, как ребенка, я потащил ее, брыкающуюся и кричащую, к стоявшей в углу низкой кушетке. Я забыл себя, забыл, где я нахожусь и что делаю. Осталось только желание во что бы то ни стало обладать этим маленьким извивающимся телом.
  Франческа рыдала, безуспешно пытаясь оттолкнуть мои руки, исследующие ее грудь и живот. Мне почти удалось стянуть с ее плеч платье, я целовал ее нежную шейку и теплую впадинку между ключицами; ее кожа пахла молоком, а выбившиеся из прически волосы - шалфеем и розмарином.
  - Франческа, мой ангел... Ну, прошу тебя... Только немного ласки, ничего больше. Я остановлюсь, когда ты скажешь...
  Она замерла и с сомнением посмотрела на меня.
  - Ты не сможешь остановиться. Эвлалия говорила...
  - Забудь о ней. Ей просто не повезло в жизни, и она боится мужчин. Не дай себе стать такой же, как она. Доверься мне. Одно твое слово - и я остановлюсь. Я твой раб, Франческа, повелевай мной...
  Она нерешительно обняла меня за шею и приоткрыла губы; я тут же приник к ним поцелуем, решительно двинувшись вглубь, исследуя каждую впадинку, каждый выступ ее неба, языка, зубов. Кажется, я был излишне напорист, потому что она отстранилась, упираясь рукой мне в грудь. Тогда я бережно снял с ее плеч платье и восхищенно посмотрел на два мягких полушария с острыми алыми сосками. Опустив голову, Франческа прикрыла глаза, и я принялся ласкать ее груди, осторожно поглаживая и потирая, легонько сжимая маленькие соски пальцами, а потом стал целовать их, щекоча языком. Она понемногу расслабилась, открывшись моим неторопливым ласкам, и вскоре я стал действовать более смело, положив одну ногу поверх ее бедер и слегка прижимаясь к ней низом своего живота. Стоило мне, однако, попытаться залезть рукой ей под юбку, как она снова напряглась.
  - Что случилось? - спросил я, глядя на ее испуганное лицо.
  - Не делай этого, Джованни, - прошептала она. - Пожалуйста...
  - Хорошо, не буду. Можно мне еще немного поласкать тебя? - Я обвел пальцем кружочек ее соска. - Только здесь.
  - Да, если хочешь.
  Я снова стал поглаживать и сосать ее грудь, пока сладострастное томление не заставило меня потянуться к поясу собственных штанов. Взяв руку Франчески, я положил ее поверх своего паха, позволив ощутить мою страсть через толстую ткань. Она изумленно вскрикнула и, чуть задержавшись, отдернула пальцы.
  - Ты могла бы доставить мне удовольствие одним прикосновением, - выдохнул я, пытаясь вернуть ее маленькую ладошку обратно, но она замотала головой.
  - Нет, не теперь. Нет, нет... - Вскочив, она натянула на плечи платье и попятилась к двери, глядя на меня расширенными от страха глазами.
  - Неплохое представление. - Раздавшийся от дверей кабинета монсеньора тихий голос заставил меня вздрогнуть, как от удара хлыста. Подняв голову, я встретился взглядом с кардиналом Савелли, который смотрел на меня в упор без тени улыбки на лице. Франческа, ахнув, бросилась вон из приемной, оставив меня наедине с монсеньором. Я гадал, как много ему удалось увидеть, и лихорадочно думал, что буду говорить ему.
  - Ты был близок к цели, - насмешливо проговорил кардинал, войдя в комнату и продолжая буравить меня взглядом. - Еще немного - и эта малютка сдалась бы под твоим натиском. Тебе, как обычно, не хватило терпения, мой мальчик. Но почему именно здесь? Тебе хотелось, чтобы я увидел вас вместе?
  - Монсеньор, я не думал, что вы вернетесь так рано.
  - Вот как? - Подойдя ближе, он взял меня за подбородок. Его глаза, черные, как ночные озера, были непроницаемо холодны. - Мое отсутствие, несомненно, сулило тебе большие возможности. Прости, что я вмешался, но, как мне кажется, ты уже ничего не получил бы от этой девочки сегодня. А жаль, я с удовольствием посмотрел бы, как ты берешь ее.
  Я вспыхнул под его пристальным ледяным взглядом.
  - Какое вам дело до Франчески? - прошептал я. - Она вам нравится?
  - Она мне безразлична, как любая другая женщина. Но я не отказался бы посмотреть, как она кончит под тобой.
  Его тон заставил меня содрогнуться.
  - Что я делал не так?
  Он отпустил меня и пожал плечами.
  - Не знаю. Она боится мужчин, и тебя в том числе. Ты мог бы взять ее силой, но она уже никогда бы не принадлежала тебе по доброй воле. Ты можешь завоевать ее терпением, нежностью и игрой. Вопрос лишь в том, так ли ты сам хочешь ее?
  - Я люблю ее.
  Он помолчал, затем проговорил все так же насмешливо:
  - Это только слова. Ты хочешь ее, Джованни? Чего ты ждешь от этой хрупкой малышки? Подумай, может быть, твоя любовь - только изощренный каприз ума?
  - Вы ничего в этом не понимаете, - раздраженно сказал я, борясь с подступающим гневом. - Вы не способны любить кого бы то ни было, вы убийца и бездушный циник, а то, что вы делаете со мной, хуже любого насилия...
  Он засмеялся и вдруг, резко размахнувшись, влепил мне такую пощечину, что я едва не упал.
  - В таком случае, почему ты до сих пор здесь? Убирайся отсюда и ступай к Франческе, чтобы вздыхать о своей любви, пока она тоже не выгонит тебя!
  От боли и обиды на мои глаза навернулись слезы.
  - Убирайся, - повторил кардинал и ударил меня еще раз. Пошатнувшись, я с вызовом посмотрел ему в глаза.
  - Мне уйти совсем? - спросил я. - Значит ли это, что я уволен?
  Он молчал. Я повернулся и медленно побрел к двери, чувствуя себя побитой собакой. Уже почти у порога сильная рука вдруг схватила меня за шиворот и развернула. Я очутился лицом к лицу с кардиналом, и мои ноги невольно подкосились.
  По его губам поползла усмешка. Схватив за плечи, он рванул меня к себе.
  - Глупец, - жарко выдохнул он мне в ухо и больно укусил за мочку. - Что это может изменить? Слушай свое тело, а не лицемерные рассуждения разума. К чему они, если ты знаешь, что дело обстоит не совсем так, как ты пытаешься себе внушить?
  Я прижался лицом к его пылающей небритой щеке, плача от ярости и желания. Его руки обвили мою талию.
  - Ты дьявол, Ченчо, - прошептал я, дрожа.
  - Я знаю, - отозвался он, и наши губы встретились.
  Я целовал его со слепой и отчаянной страстью, вымещая боль разбитых надежд, тоску ожидания и бессильное осознание того, что без него моя жизнь действительно потеряла смысл. Он не делал ничего, чтобы помочь мне, лишь прилег на кушетку и слегка приподнял таз, когда я стал стягивать с него штаны. Под сутаной на нем была только батистовая рубашка, и я, слишком сильно дернув ворот, разорвал ее. Засмеявшись, он толкнул меня в грудь.
  - Это была хорошая рубашка, - заметил он, приподнявшись на локте. - У тебя нет не только терпения, но и чувства меры.
  Я склонился к нему, и он, распахнув мой камзол, обеими руками разорвал мою собственную рубашку сверху донизу. Сбросив остатки одежды, я лег на него сверху и стал целовать, одной рукой лаская его грудь, а другой спускаясь ниже, туда, где его твердая мужская плоть касалась моей.
  - Мне так не хватало тебя, - прошептал я, и он улыбнулся. - Мне рассказали, что Барди умер. Как ты и рассчитывал, никто не заподозрил тебя.
  - Могло ли быть иначе? Все выглядело вполне естественно.
  - Насколько естественной может быть внезапная смерть... Почему ты задержался там еще на целый день?
  - Надо было изобразить скорбь по достойному епископу. - Его рука нашла мой член и легонько сдавила его. - Признаюсь, это было трудно и утомительно. Заупокойная служба оказалась на удивление длинной...
  - Отдохни, - проговорил я, целуя его. - Я все сделаю сам...
  Оседлав его бедра, я уперся коленями в ложе и устроился так, что его напряженный орган оказался между моими ягодицами. Некоторое время он просто терся об меня сзади, а потом я, приподнявшись, осторожно направил его в себя одной рукой. И была боль, и удовольствие, и медленный танец его бедер, и его пальцы, поддерживающие и сжимающие меня, словно насаживая на горячий упругий стержень. Я стонал, ритмично лаская себя самого и помогая Ченчо, поднимаясь и опускаясь в такт его движениям. Мы любили друг друга с необычной, долгой нежностью; его рука рассеянно шарила по моей груди, иногда сжимая пальцами соски, и я вскрикивал - больше от наслаждения, чем от боли, хотя и боль была ощутимой. Я сдерживался, как можно дольше оттягивая момент высшего экстаза, получая все больше удовольствия от неторопливых ласк и завораживающего ритма, наблюдая за лицом Ченчо, казавшимся в неверном мерцающем свете свечей совсем молодым. Он стонал подо мной, и я стонал, уже почти не в силах терпеть подступающий восторг. Задыхаясь, я содрогнулся всем телом и брызнул на его живот и грудь молочно-белыми струйками семени. Его движения стали быстрыми и судорожными, я ощущал в себе его нетерпеливые толчки, а потом он тихо вскрикнул, прикусив губы, и излился. Когда он выскользнул из меня, я склонился над ним и стал гладить и целовать его лицо, шепча бессвязные слова любви и благодарности.
  Мое сердце разрывалось от восторга и муки. Он был тысячу раз прав, говоря, что тело имеет собственный выбор, не подчиняясь выбору рассудка. Рассудком я любил Франческу, но тело мое принадлежало Ченчо.
  Пора было возвращаться. Я слышал голоса, доносившиеся из большой приемной: посетители ждали монсеньора Савелли. Даже в такой поздний час там наверняка сидели секретари, какие-нибудь аббаты, послы или папские чиновники, которые, проведав о том, что кардинал вернулся, спешили решить с ним свои дела, не терпящие отлагательства.
  Взяв остатки рубашки, он тщательно вытер меня и себя, и мы принялись молча одеваться. Сутану ему пришлось надеть прямо на голое тело. Вопросительно посмотрев на меня, он спрятал руки в просторные рукава.
  - Монсеньор, вы выглядите почти безупречно.
  - Льстец.
  - Я хотел сказать, если не будете привлекать к себе внимание резкими жестами. - Он засмеялся. Я безуспешно пытался придать своей собственной рубашке приличный вид, и, в конце концов, просто наглухо зашнуровал колет. Получилось не слишком изящно, но почти сносно.
  Мы прошли в кабинет. Пока я подбрасывал в камин дрова, кардинал уселся за стол и начал перебирать письма, принесенные в его отсутствие. Одно он пробежал взглядом несколько раз, потом прикрыл глаза и со вздохом бережно положил пергамент перед собой.
  - Джованни, позови секретаря, который принес эти бумаги.
  Я вышел, чтобы выполнить его приказание, и оставался у дверей, пока монсеньор беседовал с секретарем и принимал посетителей: старого аббата, трех монахов-августинцев, человека в дорожной одежде, похожего на курьера, и ученого в мантии, который принес моему господину какую-то толстую книгу в переплете из черной кожи.
  Когда прием был окончен, стояла глубокая ночь. Кардинал вышел из кабинета, затворив за собой дверь, и направился в спальню. Он даже не посмотрел на меня, но я, верный своему долгу, пошел следом за ним. Весь дворец уже спал, кроме часовых, изредка попадавшихся нам в коридорах.
  У дверей спальни монсеньора мы расстались: он отправился готовиться ко сну, а я - в ту самую маленькую комнату, где когда-то все началось. Впрочем, расставание было недолгим: я не мог дождаться, пока челядь не покинула кардинальскую спальню. Едва погасли свечи в канделябре у его ложа, я тихо открыл дверь, прокрался через комнату и скользнул к нему в постель. Он рассеянно обнял меня и прошептал, касаясь губами моих волос:
  - Джованни, мой мальчик...
  - Сегодня холодная ночь, монсеньор.
  - Да, ты прав.
  - Я могу согреть вас. - Прижимаясь к нему, я начал поглаживать его плечи и грудь, но он оставался почти безучастным, и это меня встревожило. - Что случилось? Ченчо... что с тобой?
  - Прости. Наверное, это всего лишь усталость. - Он вздохнул, глядя во тьму поверх моей головы.
  - Не думаю. - Я провел пальцами по его щеке и с удивлением обнаружил, что она влажная. - Почему ты плачешь? Ты мог бы сказать мне...
  - О, все в порядке. Я получил письмо от моего друга из Константинополя. Он пишет про войну, про императора Бодуэна... Всегда радостно и немного грустно читать письма старых друзей, особенно если долго не видишься с ними.
  - Твой друг старый?
  - Не в прямом смысле. Ему тридцать три года.
  - Он хорош собой?
  Кардинал не ответил и рассмеялся, а потом проговорил:
  - Я не хочу твоей ревности, Джованни, так что позволь мне сохранить это при себе. Просто побудь со мной. Расскажи мне о Франческе.
  Какое-то время я обиженно молчал, а он неторопливо поглаживал меня по голове, как ребенка, и эта спокойная ласка позволила мне обрести уверенность.
  - Франческа хорошая девушка, - начал я. - Я подружился с ней уже давно, но ничего себе не позволял, кроме объятий и поцелуев.
  - Напрасно, - прошептал он. - Ты убедился, что если бы не жалел ее, она досталась бы тебе, а не другому. Ты был нерешителен, когда она готова была отдаться тебе, и слишком настойчив, когда было уже поздно. Теперь она долго не захочет возлечь с мужчиной.
  - Еще бы. Для наслаждений плоти у нее есть подруга.
  - Вот как? Эта белокурая красавица?
  - Да, Эвлалия.
  - Я заметил, как ее влечет к другим девушкам. Она ласкала Франческу почти как мужчина. Единственное, чего ей не хватает - орудия между ног. Мне было интересно, девственна она или нет...
  - Ее изнасиловал собственный брат, - сказал я. - Она говорит об этом так, словно это самое обычное дело.
  - К сожалению, такое случается довольно часто, и не только в бедных семьях. Когда я учился в Болонье, один из моих товарищей хвалился, что совокупляется со своими сестрами и младшим братом при каждом удобном случае.
   Мои глаза изумленно округлились.
   - Ты мало знаешь жизнь, Джованни, - печально усмехнулся кардинал. - Тебе нравится Франческа, но ты не можешь заполучить ее. Ты ненавидишь меня, но снова и снова возвращаешься ко мне... Пожалуй, я мог бы помочь тебе с Франческой.
   - Ты скажешь мне, как ее завоевать? Я не стану просить у тебя денег, и...
   - Здесь не нужны деньги, Джованни. Твое оружие - юность и красота, перед ним падет любая крепость. Нужны только стойкость, нежность и терпение, которых тебе не хватает. Когда ты оказываешься наедине с девушкой, научись сдерживать себя. Говори с ней, ласкай, но не заходи дальше дозволенных границ. Если искушение плоти одолеет тебя слишком сильно, простись с ней и приходи ко мне. Ты добьешься успеха, она сама предложит тебе себя, но для этого понадобится время. Что она значит для тебя?
   - Я готов жениться на ней, - без колебаний сказал я.
   - Жениться? - переспросил он с легким удивлением. - Надеюсь, ты хорошо обдумаешь этот шаг, потому что он станет для тебя жертвой большей, чем ты предполагаешь.
   - Почему?
   - Тебе придется посвятить ей свою жизнь.
  Я промолчал, гадая, не испытывает ли он меня этими словами, но он по-прежнему задумчиво перебирал мои волосы, глядя в ночь.
  - Ченчо...
  - Спи, мой мальчик. Я уже сказал тебе, как ты можешь получить то, чего добиваешься.
  Он вздохнул и закрыл глаза. Вскоре его пальцы замерли на моей голове, потом его рука соскользнула, и я тихонько поцеловал доверчиво раскрытую ладонь.
  Наутро я проснулся раньше монсеньора. Было еще совсем темно, я впотьмах нашарил свою одежду и пошел к двери своей комнаты, но заметил на полу у кресла, на котором была сложена одежда кардинала, белеющий сложенный пергамент. Почти машинально я поднял его и сунул за пазуху. У себя в комнате я зажег свечу и с любопытством развернул листок, исписанный неровным крупным почерком.
  "Дорогой Ченчо! - прочел я. - Наступила осень, и вот уже полгода, как мы не виделись. Я обещал писать чаще, но война оставляет слишком мало времени на сантименты. Твой план удался полностью, патриархом стал монсеньор Томмазо, благодаря небольшой услуге, которую он нам оказал. Его лояльность гарантирована, только бы его святейшество Лотарио не заупрямился и утвердил его избрание. Я состою в отряде графа Анри д"Эно, он хороший стратег и разбирается в военном деле гораздо лучше своего мрачного старшего брата, императора Бодуэна. Тот все еще хромает, но врагов чересчур много, и покоя ему не будет еще долго. Константинополь разорен и сожжен, повсюду бесчинствуют головорезы, называющие себя воинами Христа. Ты этого хотел, правда? За золото Византии заплачено дорогой ценой, и порой я задаю себе вопрос, стоит ли оно того. Венецианцы получили свои привилегии, рыцари - императора и богатства, а ты подготовил почву для будущего захвата всего христианского мира. Тебе все еще мало власти. Интересно, долго ли ты еще намерен делить ее с Лотарио? Или намерен угостить его святейшество отравленным вином, как его предшественника? Я хотел бы вернуться в Палермо, в те дни, когда ты был сицилийским епископом и исповедником короля, а я - глупым мальчишкой, смотревшим на тебя как на апостола. Ты апостол сатаны, Ченчо, твоя мантия залита кровью. С тех пор утекло много воды, но я не могу забыть. Я не хотел помнить. Новая страсть затмила на время память о твоих глазах, о твоем голосе, и все же совсем выбросить тебя из своей души я не в силах. Тот юный англичанин, что был со мной в Неаполе... Ты помнишь его? Ты посмеивался надо мной тогда, а его называл деревенским Аполлоном. Я взял его впервые в Палермо, прямо в той постели, где так же обладал тобой... Надеюсь, это заставит тебя хоть немного ревновать. Я не стану обещать, что вернусь, Ченчо. Возможно, меня убьют уже завтра, а может быть, я проживу тут до старости, разделяя золото и власть с врагами моей страны - французами. Кто знает? Завтра мы выступаем из Константинополя, чтобы преследовать бывшего правителя, вероломного негодяя и лицемерного труса, сбежавшего накануне с остатками своего войска. Знаешь, я никогда так много не убивал, как здесь. Я научился делать это быстро и безжалостно, как и ты, мой дорогой Ченчо. Теперь мы стоим друг друга. Вспомни обо мне, о нашей последней ночи в Неаполе... Ты думаешь, все еще может повториться? Прощай. Даниэле".
  Сложив пергамент, я застыл, пытаясь совладать с круговертью мыслей, порожденных этим посланием. Я чувствовал себя обманутым и совершенно несчастным. Возлюбленный Ченчо. Даниэле. Успешный и благородный красавец тридцати трех лет, причастный к тайнам монсеньора, называющий его по имени и признающийся в чувствах, на которые у меня - как я знал - не было никаких прав. Кто он? Рыцарь или аббат? Любит ли его кардинал Савелли так, как сам он до сих пор любит кардинала? Вероятно, любит, если сохранил его письмо...
  Неверными шагами я вернулся в спальню монсеньора и положил пергамент на то же место, где подобрал. Наказание за любопытство было слишком жестоким; я узнал то, о чем не следовало знать. Выпрямившись, я бросил взгляд на кардинала. Он еще спал; бледное лицо его даже во сне казалось печальным и усталым. Мог ли я позволить себе тревожить его покой своей ревностью? К тому же Даниэле был сейчас в далеком Константинополе, где смерть так же привычна, как восход и закат солнца, где люди и лошади задыхаются от дыма пожаров, где даже епископы одеваются как рыцари и носят мечи. Война есть война, и она не щадит никого. Шальная ли стрела, или кинжал из-за угла, или меч в поединке, или пика в бою... Даниэле не вернется, я был почти уверен в этом.
  Хуже всего было то, что отношение ко мне монсеньора было не более чем желанием плоти, а к Даниэле он, судя по всему, чувствовал нечто более глубокое, то, на что я никогда не смог бы претендовать. Когда он избивал меня, это заставляло нас обоих испытывать страсть, но в этом не было ничего от настоящей любви. А впрочем, какое значение это должно иметь для меня? Разве я не влюблен во Франческу? И все же, все же...
  Следующие несколько дней пролетели незаметно. По утрам монсеньор Савелли молился в часовне, я сопровождал его, а если выпадало не мое дежурство, я приходил просто потому, что хотел побыть в его присутствии и помолиться вместе с ним. Он благословлял меня; рука, ласкавшая меня в темноте спальни, ложилась на мою голову в жесте любви и прощения, и я был счастлив. После завтрака я отправлялся к Франческе, которая жила теперь вместе с Эвлалией, и настойчиво, но нежно пытался расположить ее к себе. По совету монсеньора я подарил ей маленькое жемчужное ожерелье, и она, кажется, была рада подарку. В тот день, когда Эвлалия ушла, я почти два часа целовал Франческу и ласкал ее грудь, и она позволяла мне все, кроме самого главного. Скользнув рукой ей под юбку, я нашел пальцами ее влажное лоно и тихонько поглаживал его, не осмеливаясь проникнуть дальше. Она вздрагивала, напрягая ноги; я отступил, когда она сказала, что не хочет, чтобы я продолжал, но по ее лицу было видно, что она готова сдаться.
  Я был возбужден и раздосадован, дойдя до предела и не получив желаемого. Отправившись к монсеньору, я долго ждал в приемной, болтая о пустяках с дежурившим у дверей кабинета Фабио. Выйдя к обеду, кардинал заметил меня; мы обменялись быстрыми взглядами.
  - Ваша лошадь оседлана, как вы приказывали, монсеньор, - сказал я. - Если вы пожелаете выехать, я готов сопровождать вас.
  Он кивнул.
  - Хорошо. Я еду в город. Фабио, ты свободен.
  После обеда он спустился во двор в кожаных штанах, толстой куртке и высоких сапогах - рыцарь, а не церковник, - и, взяв у меня поводья, легко вскочил в седло. Я последовал за ним. Мы мчались по улицам, пока не миновали район вилл и дворцов, где жила знать, и не очутились в кварталах бедноты. Узкие улочки здесь были темны и грязны, лошади ступали шагом, пробираясь мимо канав с нечистотами. Свернув в какой-то сумрачный дворик с палисадником, кардинал спешился и велел мне следовать за собой. Мы вошли в переулок, по обеим сторонам которого смыкались глухие стены, и тут он наконец повернулся ко мне.
  Я схватил его в объятия и притиснул к стене, жадно ища его губы своими. Он не сопротивлялся; я сунул руку ему в штаны и стал неистово ласкать его, тогда он сам помог мне, повернувшись ко мне спиной и сдернув штаны до колен. Я тут же овладел им, торопливо и грубо, не дав ему опомниться. Стащив с его плеч куртку и рубашку, я упивался живым теплом его кожи, пахнущей ладаном и воском. Его тело сотрясалось под мощными толчками, несколько раз он вскрикнул, и я впился зубами в его плечо. Его крики перешли в приглушенные стоны. Он опирался о стену, а я терзал его член и яростно всаживал в него свой собственный, пока не почувствовал, что сдаюсь. Наслаждение было внезапным и полным; содрогаясь, я кончил, навалившись на Ченчо всем своим весом, словно вдавливая его в стену. Мои пальцы судорожно сжимали его плоть, и через мгновение он тоже излился. Я лежал на нем, тяжело дыша; повернувшись ко мне вполоборота, он удовлетворенно поцеловал меня в рот.
  - Сколько усилий, сколько времени, - задыхаясь, прошептал он. - Джованни, ты настоящий жеребец... Едва я увидел тебя у дверей кабинета, то сразу понял, чего ты хочешь. Осторожнее, ты почти раздавил меня. Малютка Франческа снова тебя прогнала?
  - Она сводит меня с ума. - Я слегка ослабил натиск, он повернулся, и мы оказались лицом к лицу. - У меня такое ощущение, что она надо мной смеется. В то время как ей самой ничего не стоит сдерживаться, я почти умираю от желания - и всегда ухожу ни с чем.
  - Откуда ей знать, что мужчины устроены иначе, чем женщины, - усмехнулся кардинал. - Она не понимает, что играет с огнем. Дразнить мужчину опасно. Если бы на твоем месте был другой, она давно стала бы жертвой насилия.
  Я рассказал ему, как Франческа приняла мой подарок и как после этого позволяла мне ласкать ее.
  - Еще один шаг - и она твоя, - заключил он. - Ты почти добился цели, дорогой мой Джованни.
  В его голосе мне послышалась легкая печаль. Была ли то ревность? Или только сожаление о потере безраздельного обладания?
  - Я бы хотел увидеть, как ты сделаешь с ней это, - сказал он. - Пригласи ее в комнату, где ночуешь иногда сам, рядом с моей спальней.
  - Вы будете подглядывать в замочную скважину, монсеньор? - насмешливо поинтересовался я.
  - А ты предложишь мне улечься с вами в постель?
  - Ну, если представится такая возможность...
  Он засмеялся, запрокинув голову.
  - Я ценю твой юмор, Джованни, и не отказался бы от столь соблазнительного предложения.
  - Вам нравится Франческа?
  - Не до такой степени. Меня больше интересуешь ты. Впрочем, я мог бы попытаться...
  Я усмехнулся. Приведя в порядок одежду, мы вернулись во дворец. Уже опускались ранние предзимние сумерки, и снова начался дождь. У крыльца ждали посетители и монахи, пришедшие получить благословение кардинала Савелли, но они не узнали его в одежде зажиточного горожанина. Какая-то женщина с ребенком на руках окликнула его, полагая, что он паломник, решивший попасть во дворец без очереди, но он не оглянулся. Стоявший рядом с женщиной человек, одетый как крестьянин, выругался и бесцеремонно схватил монсеньора за руку. Я среагировал мгновенно: меч тут же вылетел из ножен и уперся в грудь наглеца.
  - Ого, да у нас охрана имеется! - протянул крестьянин, отступая. Его жена испуганно взвизгнула, когда я, нажимая на меч, заставил его вернуться на место. Он все еще ворчал, когда я легко взбежал по ступенькам вслед за уже вошедшим во дворец монсеньором.
  - Ты неплохо смотрелся с мечом против безоружного деревенщины, Джованни, - не оборачиваясь, бросил кардинал, шагая по коридору.
  - У меня не было намерения убить или ранить этого человека, но его поведение было угрожающим.
  - Я не заметил. Впрочем, надо отдать тебе должное; если мне действительно будет угрожать опасность, ты не будешь долго раздумывать.
  - Монсеньор...
  Он усмехнулся и прервал меня небрежным взмахом руки.
  - Тебе следовало бы уже знать, что те люди, которые по-настоящему мне угрожают, долго не живут, хотя твой меч тут вовсе ни при чем. Я надеюсь, что со временем ты поймешь, как отличать агнцев от волчищ.
  Переодевшись, он вышел из гардеробной вполне похожим на духовное лицо: алая шляпа и мантия, массивный золотой крест на цепи, украшенный драгоценностями - знаки кардинальского достоинства - не оставляли сомнений в принадлежности Ченчо Савелли к высшей иерархии святой Церкви.
  В сопровождении охранников и аббатов монсеньор спустился вниз к ожидающей толпе паломников, чтобы принять дары и дать благословение. Я наблюдал, как он спокойно разговаривает с крестьянином, только что грубо пытавшимся удержать его на ступенях. Тот почтительно кланялся, испрашивая благословения для себя и своей семьи, и кардинал с легкой улыбкой осенил его и женщину с младенцем на руках крестным знамением. Люди смотрели на монсеньора с благоговением и надеждой; неизменно приветливый и внимательный, он утешал вдову, ободрял калеку, давал денег и еды нищим, предлагал приют странникам. Его любили, считая святым и достойным человеком. Его слова принимали как подарок, его молитва была чудотворной. Я знал и его темную сторону, о которой не подозревали все эти люди, и все-таки я любил его. Любил больше, чем все, приходившие к нему за утешением и прощением, и боялся сознаться в этой любви не только ему, но и самому себе.
  Уговорить Франческу на свидание мне удалось только через несколько дней. Все это время я безуспешно преследовал ее, тщетно пытаясь получить хоть что-то кроме поцелуев. Она ускользала, смеясь, ее прелестную нежную шейку обвивало подаренное мной жемчужное ожерелье, и я не терял надежды. Наконец она сдалась; как-то я поймал ее возле кухни и, взяв за руки, прямо спросил, не хочет ли она поужинать у меня в комнате возле личных покоев монсеньора. Франческа смущенно ответила, что придет, если я обещаю хорошо вести себя и не делать ничего недозволенного. Разумеется, я обещал; она не пожалеет ни о чем, я буду во всем покорен ее желаниям и исполню все, что она задумает мне приказать. Со смехом она велела мне уйти и ждать ее в условленный час в моей комнате. Не удержавшись, я поцеловал ее на прощание и прижал к себе, чувствуя ее податливое тепло.
  В своей комнате я убрал разбросанное в беспорядке оружие, накрыл стол, зажег толстые свечи из ароматного розового воска и растопил камин. Чуть погодя явился монсеньор; заметив мои приготовления, он с улыбкой бросил в огонь комочек ладана и повернулся ко мне.
  - Полагаю, все это не ради меня, Джованни?
  - Вы угадали. Сегодня ко мне придет Франческа, и я намерен довести дело до конца.
  - Что ж, хорошо. - Он прошелся по комнате, постоял у окна и направился к дверям своей спальни. - Я сказал, что лягу сегодня пораньше, и просил меня не беспокоить. Если твое приглашение остается в силе, я к твоим услугам.
  Он не сделал попытки даже коснуться меня, и за это я был ему благодарен. Я знал, что он будет наблюдать за мной и Франческой и что мне достаточно одного слова, чтобы он пришел ко мне.
  Франческа пришла после вечерней молитвы, когда во дворце начали уже гасить огни. Ее шаги в коридоре я не мог бы спутать ни с чьими другими, и вышел ей навстречу. Она была чудо как хороша: нитка жемчуга на шее сияла на фоне ее смуглой кожи, заставляя еще ярче блестеть карие глаза; черные кудри обрамляли милое личико и каскадами падали на плечи. В простом сером платье она была прекраснее любой королевы в разноцветных шелках и парче. Я провел ее в комнату, усадил и спросил, как ей удалось ускользнуть от Эвлалии.
  - Она мне не хозяйка, - улыбнулась Франческа, взяв из вазы персик. - Мы вместе отдыхаем, играем, спим... - Она вздохнула. - Иногда с ней бывает тяжело говорить. Вот, к примеру, сегодня, когда она сказала, что я не должна верить тебе.
  - Почему?
  - Она говорит, что только она любит меня, а ты только притворяешься, чтобы получить удовольствие для своего тела.
  "Может быть, она не так уж не права", - внезапно подумал я и тут же устыдился.
  - Но ты же знаешь, что ты мне очень нравишься, - сказал я, потянувшись к ней. - Мне хочется быть ближе к тебе, это естественно, но не потому, что меня привлекает только твое тело. Иди ко мне.
  Она подошла ко мне, я обнял ее, слегка приподнял и усадил к себе на колени. Франческа изумленно вскрикнула, но ее ручка ласково обвила мою шею.
  - Какой ты сильный, Джованни. Ты похож на медведя.
  - Я более предсказуем, чем медведь, тебе не кажется? - пошутил я, осторожно прижимая ее к себе. Она рассмеялась, и я спросил. - Скажи, тебе нравится играть с Эвлалией?
  - Да, это бывает забавно.
  - Вот как? И как же вы играете?
  - Может быть, не стоит рассказывать тебе, это все глупости.
  - Нет, мне хотелось бы знать.
  - Ну... Мы раздеваемся и ложимся в постель, а потом представляем, что мы муж и жена. Обычно Эвлалия бывает моим мужем, но иногда случается наоборот.
  - А что ты больше любишь?
  Она отвернулась, накручивая на пальчик прядь моих волос.
  - Не скажу. Ты хочешь знать слишком много.
  - Вовсе нет. Вдруг ты оттолкнешь меня, если я попытаюсь поиграть с тобой как Эвлалия?
  - Джованни! - воскликнула она и покраснела. Я поймал ее за подбородок и стал целовать. Она не сопротивлялась, и когда я оторвался от ее губ, прошептала:
  - Ты мне нравишься, Джованни, и я буду с тобой откровенна. Иногда мне хочется испытать все по-настоящему, с настоящим мужчиной, но... я сомневаюсь, что мужчина действительно может быть ласковым со мной. Прости.
  - Ты не доверяешь мне? Ты сомневаешься в моей любви? Но Франческа, дорогая, могу ли я быть недостаточно ласков, если я уже не раз доказал тебе свои чувства?
  - Хорошо. Ты целуешь меня почти так же нежно, как Эвлалия, и я начинаю верить, что ты способен дать мне то, о чем я мечтаю... Ну, ладно. Я разрешаю тебе делать, что ты захочешь, пока не остановлю тебя. Начинай.
  Озадаченный ее словами, я стал осторожно поглаживать ее плечи, постепенно стягивая с них платье. Франческа смотрела на меня, рассеянно улыбаясь, пока я не осмелел настолько, что платье под моими пальцами сползло вниз, полностью обнажив ее округлые груди с маленькими кружочками сосков. К одному из этих бутончиков я тут же припал губами и начал ласкать его, чувствуя, как он твердеет под моим языком. По телу Франчески пробежал сладостный трепет, ее ручка легла на мою голову и зарылась пальцами в волосы. Я продолжал неторопливо изучать языком и губами ее грудь, пока она не откинулась назад с легким стоном.
  - Можно попросить тебя совсем снять платье? - прошептал я. Она смущенно передернула плечами, и я добавил. - Но ты ведь не стесняешься Эвлалии, правда? Мы договорились, что я постараюсь заменить тебе ее. Или ты уже готова меня остановить?
  Она мгновение помедлила, а потом сняла платье через голову, и я увидел все ее нагое тело, гибкое и нежное, как у ребенка. Какое-то время я восхищенно любовался ею, одновременно ощущая странную робость; мне стало казаться, что я не имею права покушаться на это очаровательное юное существо, на эту трогательную беззащитность. Касаясь губами ее кожи, такой теплой и бархатистой, я думал о том, как довести дело до конца, не вызвав ее упрека. Очень медленно я ласкал ее, не отваживаясь опускаться ниже живота, лишь изредка бросая восхищенные взгляды на скрытый темным пушком округлый холмик между ее ногами.
  - Мне не очень удобно, - пожаловалась она наконец.
  - Если хочешь, мы можем устроиться получше, - сказал я. Она кивнула и я, взяв ее на руки, перенес на свою кровать.
  - Ты не будешь возражать, если я сниму рубашку? - спросил я, и она улыбнулась.
  - Не буду. Я хочу ощущать тебя. - Она сама помогла мне раздеться, но штаны я все же снять не посмел. Франческа гладила мою грудь, а я целовал ее, скользя руками по ее груди и животу. Наконец, она не выдержала и, схватив мою ладонь, притянула ее к низу своего живота. Мои пальцы очутились между ее ног, во влажных складочках горячей плоти, и она застонала, раскрыв бедра мне навстречу. У меня перехватило дыхание, когда я начал очень осторожно ласкать ее, водя рукой вверх и вниз.
  - Джованни, - прошептала она, изгибаясь, - у тебя получается так чудесно...
  - Тебе нравится? - спросил я, не замедляя движений, а потом скользнул пальцами вниз, к маленькому устью тайной раковины. Франческа стиснула пальцами мои плечи, притягивая меня ближе к себе.
  - О, Джованни... Знаешь, если бы ты... Но нет. Ласкай меня еще!
  Я усмехнулся и бережно опустился на нее сверху, поддерживая себя руками. Некоторое время я лежал неподвижно, наслаждаясь ощущением ее податливого теплого тела, нетерпеливо вздрагивающего подо мной, потом стал жадно целовать ее в губы, разжигая в ней еще большее желание, пока она не потребовала, обвив ногами мою талию:
  - Сделай это, Джованни! Я хочу принадлежать тебе...
  Меня не нужно было долго упрашивать, потому что и сам я хотел того же. Я уже не мог больше сдерживать себя и почти тут же одним плавным толчком овладел ею. Ее вскрик слился с моим стоном, и я остановился, думая, что причинил ей боль, но она повела бедрами, выгнувшись мне навстречу, и велела мне продолжать. Я задвигался, стараясь найти ритм, который был бы ей приятен, и вскоре она уже двигалась вместе со мной. Ее дыхание стало быстрым и глубоким; я целовал ее, неотвратимо приближая миг блаженства, и вдруг она замерла, все ее тело напряглось как струна - и забилось подо мной в сладких судорогах. Я неутомимо продолжал вонзаться в нее, но она, покачав головой, попросила меня оставить ее. Возмущенный и расстроенный, я выполнил ее просьбу. Что на меня нашло? Почему я сам никак не мог кончить, хотя Франческа стала моей и благодаря моим стараниям дошла до самого конца? Я отвернулся и закрыл глаза, и тут ее маленькая ручка обхватила мой член. Я накрыл ее своей ладонью и показал, что нужно делать. Она быстро усвоила несложный урок, и ее пальчики заскользили по твердому стержню в настойчивой ласке. Запрокинув голову, я представил себе Ченчо, его руки, его сильные пальцы, умело доводящие меня до экстаза, его губы и язык, проникающий мне в рот...
  Все произошло почти мгновенно; охваченный волной блаженства, я излился, покорный ласкающей меня руке. Мои губы едва слышно прошептали имя... и Франческа замерла. Открыв глаза, я встретился с ней взглядом: в ее черных глазах были недоверие, удивление и ужас.
  - Джованни!
  - Да, любовь моя?
  - Мне показалось, ты сказал...
  - Я сказал, что люблю тебя, моя девочка. Ты просто чудо. Тебе понравилось?
  - О, да. Я никогда не думала, что может быть так хорошо... Я хочу сказать, с Эвлалией я испытывала что-то подобное, но немного иначе. Мне нравится чувствовать тебя внутри, и это... совсем не больно.
  - Я счастлив, что смог доставить тебе удовольствие. Ты останешься со мной до утра?
  - Если ты позволишь. Мы не помешаем монсеньору?
  - Он, вероятно, уже спит. Сегодня он рано отослал всех слуг и сказал, что хочет отдохнуть. - Я отвернулся, избегая смотреть ей в глаза и боясь, что она услышит ложь в моем голосе. Взгляд Ченчо из-за портьеры, закрывающей дверь в его спальню, буквально жег меня.
  Франческа встала и, налив в таз воды из кувшина, позвала меня умыться. Потом мы поели и выпили вина, и в ней снова проснулось желание. На этот раз я недолго ласкал ее, прежде чем она полностью отдалась мне; я всячески торопил себя, стремясь догнать ее бурно подступающее наслаждение, и все же она опередила меня, пусть совсем не намного. И снова образ Ченчо помог мне достичь блаженства; выгнувшись, я выплеснул семя в глубины тела Франчески, но в миг высшего сладострастия я видел перед собой лицо моего господина...
  Кляня себя за слабость, я обнимал ее и шептал ласковые слова, и она доверчиво прижималась ко мне, утомленная и счастливая, не догадываясь, кого на самом деле вспоминал я, даря ей свое охваченное страстью тело.
  Утро застало меня спящим рядом с Франческой. Открыв глаза, я вспомнил все, что случилось накануне, и невольно улыбнулся. Малютка Фиорина отныне была моей, и осознание победы кружило голову не хуже крепкого вина. Мне хотелось узнать, что думает обо всем этом монсеньор Савелли.
  Тихо встав и одевшись, я прокрался к двери в спальню кардинала и заглянул внутрь. Монсеньор, полуодетый, сидел на кровати, перебирая какие-то бумаги.
  - Джованни, - сказал он, подняв голову на звук моих шагов.
  Я подошел и поцеловал его руку. Он усмехнулся.
  - Ты был великолепен. Должно быть, эта девочка именно то, что тебе нужно.
  - Вы все видели, монсеньор?
  - От начала до конца. Что ты намерен делать с этим дальше?
  - Наверное, я должен на ней жениться, - неуверенно проговорил я, и он внимательно посмотрел на меня.
  - Наверное? Ты хочешь сказать, что не настолько любишь ее, чтобы связать с ней свою жизнь?
  Его рука легла на мое колено и рассеянно погладила его. Я накрыл ее своими пальцами и потянулся к нему.
  - Джованни, твоя будущая невеста может тебя увидеть...
  - Она спит. - Я наклонился и, толкнув его на постель, лег сверху, вытянувшись во весь рост и с наслаждением прижимаясь к нему грудью, животом и бедрами. - Монсеньор, я не могу полностью принадлежать ей. Моя преданность вам не позволяет мне отдаваться любви с Франческой.
  Такой двусмысленный вывод заставил его слегка улыбнуться. Я ощутил, как его плоть твердеет подо мной, и отыскал ее пальцами. Он застонал.
  - Для чего ты делаешь это? Женитьба на Франческе нисколько не помешала бы тебе служить у меня.
  - Может быть, я слишком назойлив? Или успел надоесть вам? Вы стремитесь от меня избавиться?
  - Ты же понимаешь, что это не так. Найти хорошего телохранителя очень сложно...
  - Дело не только в этом. - Я страстно поцеловал его, и его пальцы впились в мою спину.
  - Ты прав. Но ты получил, что хотел. Франческа теперь твоя, она лучшая девушка во дворце, если и не во всем Риме. На твоем месте любой наслаждался бы обладанием ею. Почему же ты пришел ко мне, оставив ее в одиночестве?
  Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Чего он хочет? Чтобы я сам сказал ему о том, что заставляет меня снова и снова возвращаться к нему? Чтобы я рассказал ему о своих снах, в которых мы с ним безраздельно принадлежим друг другу?
  - Потому что... потому что... - мое дыхание прервалось, и он поцеловал меня.
  - Смелее, Джованни.
  - Я люблю тебя, Ченчо.
  Его рука погладила меня по голове, и я заплакал.
  - Мой бедный мальчик, - прошептал он. - Я и не предполагал, что для тебя это имеет такое значение... Но ведь ты говорил, что любишь Франческу?
  - Это другое... Я не могу объяснить. Когда я был с ней, я...
  - Ты не мог получить удовольствия? Но я видел, как ты дошел до самого конца.
  - Да, потому что думал в это время только о тебе.
  Он помолчал, испытующе глядя мне в глаза, потом тихо проговорил:
  - Возьми меня.
  Я выполнил его просьбу. Ритмично двигая бедрами, я неотрывно смотрел на его запрокинутое лицо и быстро ласкал его напряженную плоть рукой, пока не почувствовал, что он готов излиться. С его губ сорвался приглушенный стон, и мои пальцы увлажнились струями семени. Я вскрикнул и выгнулся, уже не владея собственным телом; судорога яростного наслаждения опустошила меня, заставив упасть без сил, уткнувшись лицом в грудь Ченчо. Он зарылся пальцами в мои волосы и потянул за них, принуждая поднять голову, а потом поцеловал меня в губы: знакомая благодарная ласка, чуть приправленная жестокостью.
  - Пусть все остается как есть, - сказал он. - Может быть, ты захочешь жениться, а может быть, и нет, дело твое. Для меня это ничего не изменит, Джованни.
  Я вздохнул, сознавая, что моя любовь к нему безответна. Я оставался для него лишь забавой, мальчиком, напоминавшим о его возлюбленном Даниеле... но я не мог обойтись без него.
  - Я должен идти, - проговорил я, освобождаясь из его объятий. - Мне необходимо подумать обо всем этом.
  Он не стал меня удерживать.
  
  Моя странная двойная жизнь продолжалась несколько месяцев, до самого конца зимы. Я почти перестал появляться в казарме, предпочитая спать у Франчески, когда не дежурил ночью. Во время ночных дежурств я провожал монсеньора из кабинета или из часовни в спальню, и вся оставшаяся ночь принадлежала нам. Франческа быстро отбросила стеснение и стремилась насытиться моей любовью, как голодный дикий зверек. Иногда к нашим играм присоединялась Эвлалия, которой Франческа открыла тайну нашей близости; впрочем, я так и не смог добиться обладания этой юной весталкой: она упорно отказывалась отдаваться мужчине, и вскоре мы научились делить любовь на троих. Обыкновенно мы укладывали Франческу на спину и ласкали ее вдвоем, а затем я проникал в нее и доводил до исступления, пока девушки целовались и гладили друг дружку. Поначалу я немного ревновал, видя, как Эвлалия с упоением сосет грудь Франчески или исследует языком заветные складочки под темным треугольником внизу ее живота. Но разве сам я не чувствовал себя изменником, когда, торопя миг наслаждения, закрывал глаза и представлял себе, что занимаюсь любовью с Ченчо? Франческа билась подо мной и кричала, я видел, как ей хорошо, и мне было этого достаточно. Все, что я хотел для себя, не имело с ней ничего общего. Порой она заставляла меня садиться в кресло и ласкала мой член губами и языком, и тогда мне было легче отдаваться на волю собственных фантазий.
  Когда я приходил к монсеньору, он спрашивал меня, как я провел то время, что мы не виделись, и интересовался, что я делал с Франческой и Эвлалией. Его забавляли мои рассказы, он спрашивал, как именно мне больше нравится делать это с женщиной. Время от времени я нарочно старался вызвать его недовольство, например, входя в его кабинет без стука или роняя с полки книги, и тогда он избивал меня, что заставляло меня буквально набрасываться на него, теряя голову от вожделения. Однажды я опрокинул чернильницу на его мантию, и он выпорол меня хлыстом. Моя спина покрылась горящими рубцами; задыхаясь от боли и желания, я грубо взял его прямо на столе; трясясь в судорогах экстаза, он разбросал свитки и окончательно залил чернилами стол и свою мантию, а потом, не дав мне опомниться, довел до полного изнеможения, принимая меня ртом. Ночью он целовал и гладил мою спину, проводя прохладными пальцами по вспухшим следам хлыста, и я обладал им трижды, не в силах насытиться.
  На следующий день, вернувшись к Франческе, я занимался с ней любовью, не раздеваясь, несмотря на ее уговоры, а потом, утомленный, сидел и рассеянно смотрел, как они с Эвлалией ласкают друг дружку.
  Не думаю, что о моих отношениях с Франческой и Эвлалией никто не знал. Однажды молодой Фабио, сменив меня на дежурстве, спросил, подмигнув, хороша ли в постели Эвлалия. Я посоветовал ему перенести свой интерес на более доступный предмет, и он ответил, что половина прислуги думает, что я делю ложе с Франческой, а другая половина - что с Эвлалией. Я только рассмеялся. Разве могли эти ханжи предположить, что мы спим втроем? А что они сказали бы, если бы узнали о моих отношениях с монсеньором?
  Я начал уже привыкать к своей новой жизни, когда однажды, в самом начале весны, Франческа объявила мне, что беременна. Известие это стало для меня полнейшей неожиданностью. Разумеется, я знал, что она не спала ни с кем из других мужчин, следовательно, виновником ее беременности был именно я. Я видел в ее глазах счастье, и невольно это счастье передалось и мне. Той ночью я любил ее нежно, как никогда раньше, очарованный хрупкой тайной зарождающейся в ней новой жизни, и твердо решил, что непременно женюсь на ней. Как всегда, занимаясь любовью, я представил себе Ченчо, и меня осенила мысль, что ребенок Франчески принадлежит и ему тоже, ведь без него я никогда не смог бы наполнить семенем лоно моей невесты.
  Наутро я отправился к кардиналу Савелли. В часовне мне удалось лишь коснуться его руки и получить благословение, а сразу после завтрака мы отправились во дворец папы. Весенний ветер был теплым, я с наслаждением подставлял ему лицо, дыша полной грудью. Монсеньор подозвал меня и спросил, почему я выгляжу таким довольным. Я рассказал ему, что Франческа носит моего ребенка, и он сдержанно меня поздравил.
  - Надеюсь, теперь ты женишься на ней? - спросил он и, приподняв бровь, добавил. - Я готов обвенчать вас, как только ты скажешь.
  Я ожидал удивления, приступа гнева или ревности - но не равнодушного пожелания счастья в семейной жизни. Внезапно мне не хватило воздуха, я вцепился в поводья, заставляя себя сохранять равновесие в седле.
   - Монсеньор, я прошу вас сделать это как можно скорее.
  Он усмехнулся.
  - Ну, если ты так торопишься... Надеюсь, мне не придется напоминать тебе о Господних заповедях? Не лги, не кради, не убивай, не прелюбодействуй...
  Мне захотелось ударить его. Я был уверен, что он нарочно издевается надо мной, прикрываясь заботой о моей душе. Но душа моя принадлежала ему, и он знал об этом так же хорошо, как и я сам.
  
  Спустя две недели мы с Франческой обвенчались в соборе. Ночь перед свадьбой я провел в постели кардинала; мы любили друг друга со слепым отчаянием разлученных, словно прощаясь навеки. Он был нежен со мной; отдаваясь во власть его рук и губ, я испытывал невероятное наслаждение. Часы летели незаметно; пламя оплывающих свечей тускнело и разгоралось вновь, рождая хороводы танцующих теней от наших сплетенных тел. Позже, утомленный, я лежал в объятиях Ченчо, уронив голову ему на грудь и слушая гулкий стук его сердца. Он молчал, погруженный в собственные мысли.
  - О чем ты думаешь? - спросил я наконец.
  - О причудах веры, - отозвался он тихо. - Ты полагаешь, что, взяв в жены Франческу, должен хранить ей верность всю оставшуюся жизнь?
  - Разве может быть иначе? - удивился я.
  - Почему ты так думаешь? Ты боишься ада? Может быть, ада не существует.
  Я ужаснулся. Такие слова не могли быть сказаны кардиналом, да и вообще разумным человеком, верящим в Бога, и я прямо сказал ему об этом.
  - Ты веришь в Бога, потому что должен во что-то верить. Вера не рождается сама по себе, как сказал блаженный Августин, ты получаешь ее не от рождения, а извне. Откуда тебе знать наверняка, что ад существует? Потому что так говорят?
  - Но Бог не допустит, чтобы грешники оказались в раю...
  - О рае я могу сказать то же самое, что и об аде. Бог допускает очень многое, Джованни. Войны, насилие, смерть детей, предательство и содомский грех... Мне продолжать? Оглянись вокруг, и ты поймешь, что я прав. Ад, должно быть, давно переполнен. Мы все умрем, не зависимо от того, грешим мы или нет, так стоит ли тратить жизнь на соблюдение глупых запретов?
  - Но на проповедях ты говоришь совсем другое, - упрекнул я. - Зачем ты призываешь людей соблюдать заповеди, жить в страхе Божьем и любить ближних, если ничто не имеет значения?
  - Я не могу говорить по-другому. Народу нужна вера, она рождает спокойствие и покорность. Мудрый правитель знает, что подданных легче держать в повиновении, если их души будут пустыми, а желудки полными. Должен сказать, что пустоту душ легко заполняет вера в Господа, и она не должна оставлять сомнений, иначе рождается ересь.
  - Зачем ты говоришь мне все это?
  - Я не хочу, чтобы ты был жертвой предрассудков. Ты... не совсем мне безразличен, и я не хочу лишиться твоего общества лишь потому, что кто-то утверждает, будто человек должен быть верным только своей жене. Ты должен быть верен тому, кого выбирает твое сердце.
  Я не стал с ним спорить, очарованный простой истиной его слов.
  Наша с Франческой свадьба стала настоящим событием во дворце. С утра соборные колокола звонили особенно чисто и празднично, их легкий перезвон таял в сияющей лазурной выси. Я шел под высокими сводами к алтарю гордо, как король, сопровождаемый друзьями из числа прислуги, и жалел, что мои родители не дожили до этого дня. Мать Франчески приехала из деревни под Веллетри, чтобы присутствовать на свадьбе. Я познакомился с этой маленькой хлопотливой женщиной с мозолистыми крестьянскими руками только за два дня до венчания, и она совершенно меня покорила. Франческа была удивительно похожа на нее, но синьора Лаура отличалась более резким характером и прямотой суждений. Она назвала меня милым мальчиком и сказала, что не потерпит, если я вздумаю обижать ее дочь, но не сомневается, что с моей стороны такой подлости можно не опасаться. Она намеревалась погостить у нас немного, а потом отправиться в свою деревню, предложив нам тоже перебраться туда, когда родится ребенок.
  Толстый виночерпий Морицио, разряженный как придворный щеголь, вел к алтарю Франческу, и я невольно застыл, залюбовавшись ею. Тоненькая и гибкая, в платье из расшитой золотом темной тафты, с убранными под накидку волосами, она словно скользила через полосы солнечного света, как невесомая тень. Когда она подошла ко мне и посмотрела на меня, мое сердце запело. В ее глазах было счастье и беззаветная любовь. Морицио, распираемый собственной важностью, отступил в сторону, успев подмигнуть мне.
  Монсеньор стоял у алтаря. Его лицо под широкими полями алой шляпы казалось багровым, белый стихарь оттенял черную сутану. Я посмотрел на него, и наши взгляды встретились. Он не выразил никаких чувств, просто сверлил меня взглядом, пока я не сдался и не отвел глаза. Я знал, что вся прислуга просто умирает от зависти: еще бы, нас венчал не какой-нибудь аббат, а сам кардинал Савелли, второй человек после папы!
  Когда его рука невзначай коснулась моего плеча, я затрепетал. Он что-то говорил, но я почти не слышал. Лишь когда он назвал мое имя и спросил, согласен ли я взять Франческу в законные жены, я поспешно сказал: "Да". Потом он задал Франческе тот же вопрос, и получил тот же ответ. Мы с Франческой обменялись поцелуем, и я почувствовал себя пленником. Что бы там ни говорил Ченчо, есть законы, которые человек не должен преступать...
  Теперь, когда Франческа стала моей, я был совершенно счастлив. До конца дня безумная праздничная круговерть буквально не давала мне опомниться. Нас поздравляли, осыпали подарками и пожеланиями, за ужином стол ломился от кушаний, которые от всей души постарались приготовить повара. Я искал глазами монсеньора, но его не было: сразу после венчания он отправился в папский дворец, и не вернулся до поздней ночи. После ужина под приветственные крики подвыпившей челяди мои друзья-охранники проводили меня и Франческу в ее комнату, которая отныне стала нашей общей, и оставили, наконец, наедине, дав на прощание целую кучу замечаний и советов - один непристойнее другого. Когда дверь за ними закрылась, Франческа счастливо бросилась мне на шею. Отныне мы были одной семьей. Уложив ее на кровать, я ласкал ее, пока не довел почти до изнеможения, а потом, наслаждаясь ее нетерпеливой страстью, проник в нее несколькими уверенными движениями. Она вскрикивала и билась подо мной, и я видел, что ей было хорошо. Потом она лежала передо мной, пытаясь ласками заставить меня излиться, потому что я никак не мог кончить. Досадуя на себя, я закрыл глаза и представил, что рядом со мной не Франческа, а человек, которого, как я полагал, я должен поскорее забыть. Его губы, его язык, прикосновения его рук... Я накрыл собственной рукой пальчики Франчески и какое-то время помогал ей, пока наши общие усилия наконец не увенчались успехом. Не открывая глаз, я упал на постель и почувствовал на своих губах теплые мягкие губы, пахнущие моим семенем. "О, Ченчо, - мысленно простонал я. - Неужели так будет всегда?!"
  Всю неделю мы с Франческой наслаждались обществом друг друга. Меня на три дня освободили от дежурств, но на четвертую ночь я должен был находиться при монсеньоре. Я твердо решил, что не поддамся искушению и сохраню верность Франческе, которая безоговорочно мне доверяла. Она часто спрашивала, что я думаю о других девушках во дворце, и я отвечал, что она единственная из них достойна моего внимания. Я не обманывал ее: ей просто не приходило в голову задать правильный вопрос.
  Вечером я ждал монсеньора у дверей его кабинета. Пока он молился в часовне, я терпеливо стоял за его спиной, склонив голову - больше от молчаливой борьбы с самим собой, чем от смиренного благочестия. Когда мы шли к его спальне, он повернулся и вопросительно посмотрел на меня.
  - Ты помнишь, что выбор за тобой, - вполголоса сказал он. - Я буду ждать. Если ты захочешь...
  - Нет, - пробормотал я, сжимая кулаки.
  - Хорошо. Я понимаю.
  Больше он не сказал ничего. Я отправился в комнату, смежную с его спальней. Миновала полночь, а я все не мог заснуть. Он был так близко... Уже три дня я прожил, не прикасаясь к нему, и теперь обрекал на пытку себя, а может быть, и его тоже. Ощущение одиночества было невыносимым. Отвернувшись к стене, я начал молиться, прося Бога уберечь меня от соблазна, но все было напрасно. В отчаянии я вскочил и заметался по комнате, все ближе подходя к двери в спальню кардинала. Спит он или мучается подобно мне? Вот уж вряд ли. В конце концов, я решил, что если только посмотрю на него, мне станет легче. Я не собираюсь изменять Франческе, просто должен убедиться, что с ним все в порядке...
  Я вошел в спальню бесшумно, как тень, и осторожно приблизился к кровати под бархатным пологом. Монсеньор спал. Его обращенное вверх лицо было безмятежным. У него была манера спать, лежа на спине, доверчиво раскрывшись перед Небом, как ребенок. Подойдя к нему вплотную, я, затаив дыхание, опустился на колени и стал смотреть на него, лаская взглядом его закрытые глаза, щеки, губы, твердый подбородок со знакомой ямочкой. Время шло, а я просто сидел и смотрел, заполняя его образом пустоту в своем сердце. Он не проснулся. Почти перед рассветом я встал, ушел в свою комнату, лег в постель и уснул тревожным сном без сновидений.
  Наутро монсеньор не стал меня будить, но после завтрака неожиданно окликнул меня и велел седлать лошадей, чтобы поехать в город. Я спросил, хочет ли он, чтобы его сопровождал только я, или охрана должна быть усилена. Он посмотрел на меня задумчиво. Мне был хорошо знаком этот взгляд, и жаркая волна предчувствия захлестнула меня с головой.
  - Нет, только ты, Джованни, - сказал он небрежно.
  Во двор он вышел в простой кожаной куртке поверх полотняной рубашки и потрепанных штанах для верховой езды: горожанин, в лучшем случае - небогатый дворянин. У его пояса рядом с кошелем висел кинжал в ножнах.
  - Едем, - коротко скомандовал он, вскочив в седло так проворно, что я едва успел придержать ему стремя. Он вылетел из ворот и помчался по улице; я едва поспевал за ним.
  Он ничего мне не объяснял. В бедном квартале мы остановились у дверей небольшой таверны, показавшейся мне мерзким притоном для голытьбы. Монсеньор вошел первым, бросил хозяину серебряную монету и потребовал комнату на втором этаже и вина. На вопрос трактирщика, не желают ли господа еще чего-нибудь, он ответил, что готов доплатить еще столько же, лишь бы нас оставили в покое.
  Слуга проводил нас в уединенную комнату в конце коридора, выходившую окнами в глухой переулок, и принес кислого молодого вина, должно быть, считавшегося здесь весьма достойным напитком. Когда дверь за ним закрылась, монсеньор откупорил бутылку, плеснул вина в стаканы и посмотрел на меня тяжелым взглядом.
  - Что мы здесь делаем? - спросил я как можно спокойнее.
  - Сядь, - глухим голосом сказал он, не спуская с меня глаз.
  Я послушно уселся за стол, взял стакан и постарался не отвести взгляда.
  - Пей, - приказал он и залпом осушил собственный бокал.
  Его тон испугал меня. Я не мог представить, чем закончится этот сдержанный приступ страшной ярости.
  - Монсеньор, здесь не место для...
  - Заткнись и пей. - Налив себе еще вина, он так же быстро выпил все до дна, едва ли чувствуя вкус.
  Нерешительно отхлебнув глоток из своего стакана, я вопросительно посмотрел на кардинала. Внезапно он вскочил, подошел ко мне и, взяв за подбородок, рывком повернул мою голову к себе. Вино расплескалось мне на колени, я едва успел отставить стакан.
  - Значит, ты хочешь быть святым? - с опасной вкрадчивостью в голосе спросил он. - Думаешь, что у верных мужей вырастают крылья, и они попадают на небеса как голуби?
  - Монсеньор, я давал клятву перед Богом и людьми. Прошло всего четыре дня...
  - Ах, вот как? Ну так сколько должно пройти дней, чтобы ты решился нарушить эту глупую клятву? Ты считаешь дни, правда?
  - Я не могу...
  Он наотмашь ударил меня по щеке так, что в глазах потемнело от боли.
  - Заткнись, раб. Ведь ты мой раб, и сам это знаешь. В моем распоряжении не только твое тело, но и твоя душа. Мне не нужно приказывать тебе, но я приказываю. - Не отпуская моего подбородка, он наклонился ближе и проговорил, кусая меня за ухо. - Я хочу тебя. Немедленно.
  Я всхлипнул. Мое тело горело в огне неистового желания, которому я был уже не в силах противостоять.
  - Вы будете прокляты за это, - выдохнул я, вцепившись в его руку. Его губы коснулись моих - легко и обещающе.
  - Я сделал множество вещей, за которые буду проклят, - прошептал он, - и соблазнение мужа крошки Франчески по сравнению с ними - сущий пустяк. Иди ко мне.
  Я еще колебался, и тогда он снова ударил меня в лицо. Из разбитой губы потекла кровь, из глаз - слезы. Схватив меня за ворот, кардинал одним рывком вздернул меня на ноги и стал яростно целовать в рот, слизывая кровь. Задыхаясь от боли и вожделения, я отвечал на его поцелуи, а мои руки уже шарили по его телу. Он повалил меня на узкую кровать и стал срывать с меня одежду.
  - Мой господин, - шептал я, извиваясь в его руках, - о, мой дорогой господин...
  Раздевшись, он уселся мне на грудь, и его напряженный член оказался у моих губ. Я жадно принялся ласкать его, а он, схватив меня за волосы, направлял мои движения. Он действительно хотел меня; прекрасно понимая, что именно мне нужно, он намеренно причинял легкую боль, не переходившую в страдание. Казалось, он так тонко чувствовал мои ощущения, что мог управлять ими одним движением пальцев. Его член входил в мой рот ритмично и так глубоко, что я стал задыхаться, но ни он, ни я не могли прекратить эту пытку. Наконец он замер и затрясся в агонии сладострастия, изливаясь. В мое горло ударили солоновато-сладкие струи, заставляя меня судорожно глотать. Стыд, радость, любовь и желание разрывали мою душу.
  - Ченчо, - прошептал я. Он наклонился, поцеловал меня и погладил по щеке, все еще горевшей от его пощечины.
  - Я был жесток, - сказал он, - но знаю, что тебе это нравится. Беда в том, что и мне это нравится тоже...
  Я стал молча целовать его, потом сел перед ним, и его голова оказалась у меня на коленях. Я рассеянно запустил пальцы в его волосы, когда он начал дарить мне те же ласки, какие только что получал от меня.
  - Порой мне хочется, чтобы ты мучил меня еще сильнее, - проговорил я, отдаваясь во власть его рук и губ. - Это странно... Когда ты бьешь меня, я чувствую такую похоть, что не могу себя контролировать. Боль делает ощущения сильнее. Мне не хватает этого с Франческой. Она не понимает, да и не сможет понять, если я попытаюсь объяснить ей...
  - Не нужно. Просто будь с ней таким, каким она хочет тебя видеть. Неужели ты правда думаешь, что она согласится избивать и оскорблять тебя, чтобы ты получил удовольствие? Для нее это слишком сложно. - Его голова вновь склонилась. Я гладил его плечи, понимая, что скоро неотвратимо наступит конец.
  - Ты почти готов, - прошептал он, быстро двигая рукой.
  - Да... не останавливайся... О, как хорошо!
  Я буквально взорвался ему в лицо. Наслаждение было таким мощным, что я вскрикнул, на несколько долгих мгновений ослепнув от безмерного сияющего блаженства. Мягким толчком в грудь Ченчо опрокинул меня на кровать и лег рядом, покрывая поцелуями мое содрогающееся тело.
  Когда мы покинули таверну, уже смеркалось. Пора было возвращаться домой.
  - Мы больше сюда не вернемся, - сказал кардинал, когда мы выехали из проулка на улицу, ведущую к центру города. - Найдутся люди, которым небезразлично, где я бываю.
  - Со мной вам нечего опасаться, монсеньор.
  Он засмеялся.
  С тех пор мы с Ченчо еще дважды покидали дворец, чтобы насладиться запретной любовью в трущобах Рима. Один раз нам пришлось заниматься этим в грязной подворотне. Когда я, охваченный страстью, яростно всаживал в него свой пылающий клинок, он повернул голову и указал мне на двух чумазых худеньких мальчишек лет восьми-десяти, наблюдающих за нами из-за угла раскрыв рты. Бросив на них почти равнодушный взгляд, я вцепился в его плечи и пронзил его так глубоко, что он закричал. Я усмехнулся, прочитав ужас в распахнутых глазах детей, и, больше уже не останавливался, пока не достиг высшего блаженства, рыча от страсти и сжимая руками бедра моего господина. Он кончил почти одновременно со мной, порывисто развернулся ко мне лицом, и мы стали целоваться, прижимаясь друг к другу. Все это время мальчишки продолжали таращиться на нас во все глаза, пока Ченчо не повернулся и не посмотрел прямо на них. Тогда один из них схватил другого за плечи и подтолкнул, и оба, словно опомнившись, пустились наутек.
  - Почему ты не прогнал их сразу? - спросил я с упреком. - Они еще слишком малы, чтобы знать о том, как люди занимаются любовью...
  - Я узнал об этом, когда был еще младше, - небрежно сказал он. - Как видишь, я не умер и не сошел с ума. Эти мальчики будут вспоминать об этом еще долго, а потом... Вероятно, им тоже захочется попробовать сделать это.
  - Боже, Ченчо...
  - Если тебе так дорога их невинность, почему же ты не перестал делать то, что делал, и позволил им наблюдать до самого конца?
  - Я предпочел бы не говорить об этом.
  - Хорошо. Сегодня ты должен будешь дежурить ночью. Надеюсь, ты уже излечился от своих глупых предрассудков и не выращиваешь крылья?
  Я помолчал, потом признался:
  - Франческа говорит, что была бы не против ночевать вместе со мной в комнате рядом с вашей спальней, монсеньор.
   - Вот как? Что это - подозрения или ревность? Что она знает?
   - Ничего. - Я никогда не рассказывал Франческе ничего такого, что могло бы вызвать у нее даже тень сомнения в моей преданности. - Она просто хочет быть со мной почаще.
   - Что ж. Выбор за тобой. Я не против.
   В ту ночь Франческа действительно пришла спать со мной в маленькую комнату для охранников. Она со смехом вспомнила, как я впервые овладел ею, и почти сразу же потянула меня в постель. Я устроился у нее за спиной, одной рукой лаская ее плечи и грудь, а другой приводя в готовность собственный орган. Откликаясь на ее настойчивые просьбы, я проник в нее, мы задвигались, пытаясь попасть в единый ритм. Я старался быть нежным, но знал, что все же причиняю ей легкую боль. Вскоре ее движения ускорились, она насаживалась на меня с исступленным упорством и стонала, чувствуя приближение конца. Я не торопился, уверенный, что она, как обычно, достигнет высшей точки наслаждения раньше меня. Она всегда просила меня продолжать, и иногда кончала подо мной три, а то и четыре раза, прежде чем я сам выбивался из сил. Порой меня пугала ее ненасытность в любовной игре, но меня всегда выручала Эвлалия, готовая заменить меня, если я не мог больше доставлять Франческе удовольствие, которого она так жаждала.
   Сегодня Эвлалии с нами не было, и я старался сдерживаться как можно дольше. Франческа выгибалась и стонала, потом ее тело напряглось и забилось в спазмах наслаждения. Повернувшись ко мне, она заставила меня улечься на спину и села на мои бедра верхом, так что мой член снова оказался внутри ее лона.
   - Сейчас я сделаю так, что тебе будет хорошо, - пообещала она и стала скакать на мне, как на лошади. Мне нравилось, когда она выбирала такой способ соития. Лаская ее грудь, я ощущал гладкие влажные мышцы внутри ее тела, принимающие меня. Где-то там, внутри, уже жило наше дитя, и может быть, проникая в нее так глубоко, я касался его своим членом... Она снова кончила на мне, запрокинув кверху лицо и сжимая мои пальцы с неистовой силой. Казалось, в этот раз ее наслаждение было еще большим.
   - Ох, Джованни! Как же я люблю тебя! - счастливо выдохнула она. - Подумать только, я никогда не узнала бы, как чудесно делать это с мужчиной, если бы не ты!
   - Ты хочешь еще? - спросил я, и она засмеялась.
   - Нет, сегодня я устала и хочу спать.
   Соскользнув с меня, она аккуратно вытерла меня и себя чистым полотном, с сожалением посмотрела на мой еще крепкий орган и стала ласкать его пальцами.
   - Не надо, любовь моя, - сказал я, - я могу сделать это сам. Спи.
   - Джованни, ты такой заботливый... Трудно поверить, что ты охраняешь монсеньора и если что, должен пустить в ход меч против его врагов!
   - Спи, - повторил я, погладив ее по голове. Она свернулась клубочком у меня под боком и почти тут же уснула, как ребенок. Я закрыл глаза и прикоснулся к своему члену, намереваясь завершить то, что начала Франческа. Моя рука рассеянно поглаживала и неспешно двигалась, пока я не почувствовал, как на нее уверенно легли знакомые пальцы. Открыв глаза, я увидел перед собой монсеньора. Подняв подол его ночной рубашки, я немедленно взял в рот его плоть. Мы ласкали друг друга, не издавая ни звука, и все это время, пока я не содрогнулся в пароксизме страсти и Ченчо не кончил мне в рот, Франческа мирно спала возле меня, касаясь согнутой рукой моей спины. Потом он присел рядом, так же молча поцеловал меня и ушел к себе. Я почувствовал, как из моих глаз катятся слезы.
   Через несколько дней мы с Ченчо снова сбежали в город. На этот раз приютом нам стала маленькая таверна, и здесь не обошлось без приключений. Едва мы вошли, я заметил четверых оборванцев, сидевших за одним из столов и игравших в кости. При нашем появлении они как по команде подняли головы и воззрились на нас с явно оценивающим видом. Один из них толкнул другого в бок и что-то сказал, и тот ответил согласным кивком. Пока мой господин беседовал с трактирщиком, четыре пары глаз цепко изучали нас с головы до ног. Когда мы пошли за слугой в заказанную комнату наверху, проходя мимо стола, где сидела компания, монсеньор споткнулся и едва не упал. Сидевший с краю верзила быстро убрал выставленную ногу и протянул руку, чтобы поддержать его. Его товарищи, вскочив с мест, бросились вперед, явно намереваясь помочь. Я шагнул наперерез, оттолкнув монсеньора назад и положив руку на рукоять меча. На лицах негодяев появились нехорошие ухмылки. Перед моими глазами блеснуло широкое лезвие мясницкого ножа, и через миг вокруг нас сомкнулось кольцо. Слуга с воплем ретировался по лестнице на второй этаж, перескакивая через две ступеньки.
   - Пригнитесь! - рявкнул я, и кардинал выполнил мое приказание. Я знал, что он всегда носит с собой пару кинжалов, но не был уверен, что он не растеряется в такой ситуации. Мой меч вылетел из ножен, его привычная тяжесть не оставляла ни сомнений, ни страха. Увидев длинный боевой клинок, бандиты слегка поумерили свой пыл, но по-прежнему рассчитывали на добычу.
   - Эй, - обеспокоенно крикнул трактирщик, - отправляйтесь-ка отсюда подобру-поздорову, пока я не позвал стражу!
   - Только попробуй, - мрачно отозвался плечистый детина на полголовы выше меня ростом, сжимая в кулаке нож. - Мы уйдем, но вернемся завтра, чтобы разворошить твой притон.
   Трактирщик охнул и стал поспешно убирать с полок и стойки кружки, бутылки и кувшины.
   Между тем я прикидывал, что делать. Бандитов было четверо, и даже с мечом мне было бы нелегко с ними справиться. Сделав ложный выпад, я метнулся вбок и едва успел остановить одного из них, замахнувшегося ножом. Клинок меча вошел ему под ребра, заставив взвыть и опрокинуться назад. Тут же трое остальных бросились на меня разом, по-видимому, сочтя моего господина не стоящим внимания противником, и напрасно: мгновение спустя один из них рухнул на колени, обливаясь кровью из глубокой резаной раны на бедре. Монсеньор, выпрямившись, скрестил перед собой клинки кинжалов наподобие щита, но оказался недостаточно проворен, и широкий нож просвистел прямо у его лица, едва не задев его. Я с яростным рычанием бросился вперед, толкнул нападавшего так, что тот отлетел и упал на пол, и попытался прикончить его мечом, однако он вертелся как угорь, то и дело избегая прямых ударов. Кроме того, оставался еще один бандит, мне приходилось то и дело увертываться от его атак и держать его в поле зрения, чтобы он не повредил монсеньору. Неожиданно изловчившись, лежащий передо мной парень откатился подальше и молниеносно вскочил на ноги. Его нож описал в воздухе сияющую дугу так быстро, что я едва успел выставить вперед руку с мечом. Пальцы обожгла боль, я заметил кровь, побежавшую по рукояти, но продолжал так же твердо сжимать меч. Бросив взгляд на кардинала, я увидел, что он дерется один на один с другим разбойником; кинжалы казались продолжением его рук, так мастерски он владел ими. Я немного успокоился, когда понял, что он сможет продержаться еще какое-то время без моей помощи. Стараясь не открываться, я стал кружить вокруг своего противника, выискивая брешь в его тактике. Он был быстр и силен, а я ранен; нельзя было подпускать его слишком близко. Держа острие меча нацеленным прямо на него, я не давал ему подойти и постепенно теснил к стене. Он, казалось, не замечал моих маневров и то и дело пытался обманными выпадами заставить меня открыться. Когда он уперся спиной в стену, это стало для него неожиданностью. Он коротко взмахнул рукой, чтобы удержать равновесие, и тут я всадил ему в грудь меч. Раздался отвратительный хруст, когда клинок сокрушил ребра, и в лицо мне хлынула горячая кровь. Я выдернул меч из раны, едва не потеряв сознание от ужасного зрелища развороченного тела, и поспешил к кардиналу. Мне казалось, что прошло слишком много времени, и я опоздал, чтобы помочь ему. Однако, я ошибался: монсеньор крепко держался на ногах, отражая бешеные атаки наседавшего на него бандита. Одним мощным ударом рукояти меча по затылку я свалил нападавшего с ног и повернулся к кардиналу.
   - Уйдем отсюда, пока не подоспела стража, - сказал он, тяжело переводя дух и пряча кинжалы в ножны у пояса, потом подошел к трясущемуся от страха трактирщику и положил перед ним на стойку пару золотых монет. - Вот тебе за беспокойство, мой друг. Убери отсюда эту падаль и в другой раз постарайся не пускать подобный сброд в свое заведение.
   - Ты не ранен? - спросил он, когда мы вышли на улицу.
   Я показал рассеченную руку.
   - А вы, монсеньор?
   - Я в порядке.
   - Все могло обернуться гораздо хуже. Эти негодяи не были похожи на обычных трущобных воров, скорее на наемников.
   - Видимо, тебе достались сильные противники. - Он пожал плечами. - Ты слишком осторожен, тебе повсюду мерещатся враги. А я люблю рисковать. Знаешь, что я испытывал, когда ласкал тебя прямо под боком у твоей жены? О, если бы она проснулась...
   - Проклятье, Ченчо!
   - Уже лучше. Идем, я знаю поблизости одно тихое местечко, где нас никто не потревожит. Тебе нужно перевязать руку.
   Вскоре мы оказались в маленьком садике, замыкавшем проулок. Должно быть, прежде за ним ухаживали, но теперь он был заброшен; заросшие бурьяном дорожки скрывали то, что раньше было цветочными клумбами. Все же здесь было чудесно: вишневые деревья утопали в цвету, скрывая от нескромных глаз то, что творилось под их сенью. Мы сели прямо на траву, и кардинал осмотрел мою руку. Кровь еще текла, и он, поднеся мои пальцы к губам, слизал ее, глядя мне в глаза.
   - Тебе больно?
   - Похоже, мерзавец порезал меня до кости, - ответил я.
   Вытащив чистый кусок тонкого батиста, он заботливо и умело перевязал мою руку.
   - Я постараюсь больше не рисковать своей жизнью, Джованни, - мягко сказал он.
   Потом мы любили друг друга, неистово и страстно, прямо на земле, осыпаемые розовым снегопадом лепестков, и по лицу Ченчо, обращенному ко мне, скользили их легкие прозрачные тени...
   Разумеется, вечером Франческа спросила, что у меня с рукой, но я уклончиво ответил, что случайно поранился, помогая монсеньору. Мне не хотелось волновать ее понапрасну.
   Спустя несколько дней как-то после полудня во двор въехали трое всадников, которые привлекли мое внимание. Двое из них выглядели и вели себя как слуги, но третий, без сомнений, был их хозяином. Человек этот, грациозно сидевший в седле породистой вороной кобылы, отличался особой статью, выдававшей в нем настоящего аристократа. Соскочив с седла, он небрежно бросил слуге поводья и пошел прямо к парадному входу, не дожидаясь, пока сообщат о его приезде. Я дежурил в галерее и прекрасно мог разглядеть его. Высокий, плечистый, средних лет, в запыленном плаще, из-под которого виднелся длинный меч. Я знал, что у входа во дворец его заставят сдать оружие, и с любопытством перегнулся через парапет, чтобы посмотреть, как он отреагирует на приказ разоружиться. Однако Риккардо и Лоренцо, стоявшие у дверей, немного поговорив с незнакомцем, впустили его без лишних вопросов. Мне стало интересно. Кто же это? Может быть, еще один визитер из Константинополя, доставивший монсеньору послание от его друга Даниэле? Мне хотелось немедленно удовлетворить свое любопытство, но Марко, который должен был сменить меня, еще не пришел. Время тянулось медленно; я слышал, как во дворе перекрикивались слуги, как управляющий велел готовить ужин для гостя монсеньора, как засуетилась челядь в доме и во флигелях.
   Когда явился Марко, я обменялся с ним несколькими словами, пытаясь выведать, что за гость прибыл к кардиналу, но он почти ничего не знал, разве что слышал, будто это человек из окружения императора Константинопольского. Мысленно послав Марко к черту, я поспешил вниз, в большую залу.
   Смешавшись с прислугой, я прошел прямо в залу и остановился у стены. Монсеньор сидел за столом напротив гостя и что-то говорил - я не слышал, что именно, но по его напряженному лицу догадался, что разговор был не просто приятной беседой о пустяках. Его взгляд случайно упал на меня, он нахмурился и, подозвав слугу, указал ему на меня. Слуга кивнул и направился прямо ко мне.
   - Джованни, монсеньор просит тебя уйти, - сказал он.
   Это стало для меня неожиданностью. С чего бы кардиналу прогонять меня? Такого не было еще ни разу, и такое поведение монсеньора озадачило и обеспокоило меня. Кардинал продолжал смотреть на меня в упор, и у меня не оставалось выбора, кроме как покинуть залу. Но я твердо решил, что далеко не уйду.
   Очутившись за дверями, я начал прохаживаться взад и вперед, поминутно заглядывая в залу, но это ничего не дало: я был слишком далеко и не знал, о чем идет разговор. Мне был виден лишь профиль незнакомца - высокий лоб, правильной формы нос, твердый, чуть выдающийся вперед подбородок. Его ровно остриженные волосы были темными, но в них кое-где уже серебрилась седина. Пожалуй, он был еще молод, во всяком случае, моложе моего господина, лет около тридцати пяти или чуть более. Его лицо было привлекательным, даже красивым - экзотической красотой северянина, хотя его обветренная кожа была темной от загара. Когда он повернулся, я увидел его глаза - серые и холодные как сталь. Казалось, они способны были бесстрашно смотреть в глаза самой смерти.
   Я решил, что непременно спрошу кардинала, что за новости привез ему этот человек. Может быть, в Византии снова переворот? Или император Бодуэн захватил греческие земли к западу от Константинополя? Или патриарх, ставленник Ченчо, отдал Богу душу? А может быть, приезд незнакомца никак не связан с делами Империи?
   Весь вечер я промаялся, гадая, почему монсеньор не хотел, чтобы я присутствовал при его разговоре с гостем. Когда они пошли в кабинет кардинала, я на расстоянии последовал за ними, стараясь оставаться незамеченным. Это было несложно: как обычно, кардинала сопровождали аббаты, слуги и секретари, почтительно державшиеся поодаль, но готовые явиться по первому знаку своего господина. Он отмахнулся от всех, заявив, что хотел бы переговорить с посланником из Константинополя наедине.
  Что ж, я знал, откуда смогу подслушать их разговор. Маленькая приемная, как обычно, пустовала, и я как бы невзначай зашел туда и затворил за собой дверь. Пройдя к двери, отделявшей приемную от кабинета монсеньора, я прислонился к стене и прислушался.
  - Пленение императора Бодуэна - прискорбное известие, - сказал монсеньор. - Он был неплохим человеком, как говорят. Я мало знал его, в основном он общался с папой. Лотарио говорил, что Бодуэн умел заставить людей любить его и умирать за него, а это редкий дар. Что до его брата Генриха...
  - Анри - воин. - Незнакомец говорил с легким акцентом, мне показалось, что его голос печален. - Ему больше подходит меч, чем корона. Впрочем, сейчас такой правитель даже лучше, потому что враги давят нас со всех сторон. Я уже рассказывал тебе о раздорах между императором Бодуэном и маркизом Монферратским, а теперь вот императора нет, и Анри пытается установить мир...
  Я был встревожен. Кто этот человек, называющий монсеньора на "ты"? Он говорит о делах императора так, словно принадлежит к числу самых знатных баронов, и общается на равных с кардиналами.
  - Да, ты говорил, что он пытается залезть в чью-нибудь постель, - согласился монсеньор, - и ищет себе пассию, которая позволила бы ему помириться с самыми опасными из врагов. Что ж, он еще молод и такая политика может быть оправдана... Не знаю, попытается ли он выкупить Бодуэна у болгар, но что-то мне подсказывает, что трон окажется дороже жизни брата. Как ты думаешь?
  - Трон шатается, Ченчо. Мы удерживаем его не ради Анри или Бодуэна, и даже не ради венецианцев, хотя они-то получили самую большую выгоду. Мы заботимся о Церкви и ее делах. Я знаю, сколько золота утекло из Константинополя в Рим, и какую власть будет иметь папа, когда мы подчиним греков и болгар. Вопрос, кто будет к тому времени папой...
  - Замолчи, Даниэле.
  От этого имени у меня мурашки побежали по спине. Даниэле! Он здесь, этот друг монсеньора, признававшийся ему в любви, и один Бог знает, что будет теперь делать монсеньор.
  - Ты ведь приехал не только ради того, чтобы упрекать меня в тщеславии?
  - Не только.
  Наступило молчание. Я прижал пылающую щеку к холодному камню стены, пытаясь различить хоть какой-нибудь звук с той стороны двери, но дерево было слишком толстым.
  - Мне так тебя не хватало, - услышал я наконец голос монсеньора.
  - Зачем лгать, Ченчо? Будь оно так, ты никогда не послал бы меня за море. Почти месяц на корабле, а потом - только кровь, война, лишения и болезни. Я надеялся, что смогу забыть тебя, но, как видишь, не смог.
  - Ты всегда хотел славы, мой милый Даниэле. Ты получил ее, а заодно и то, что ей обычно сопутствует. К тому же, как я понимаю, ты нашел мне достойную замену. Тот юноша, с которым ты был в Неаполе...
  - Я был с ним счастлив какое-то время. Потом... он умер. Я не хочу говорить об этом.
  - Хорошо. Поговорим о нас.
  Они снова замолчали, на этот раз надолго, затем до меня донесся сдавленный стон. Вцепившись пальцами в каменный выступ, я напряг слух.
  - Я мог бы взять тебя прямо здесь, - услышал я прерывающийся голос Даниэле.
  - Так сделай это, любовь моя, - выдохнул кардинал.
  Оставаться у двери дольше было не в моих силах. Все происходившее было слишком тяжело вынести, и я, шатаясь как пьяный, рухнул в кресло и сжал руками голову. До меня долетали тихие вскрики из-за двери, я слышал их, даже не вслушиваясь. Как я мог быть так слеп! Я же видел, какими глазами смотрел на монсеньора этот Даниэле; несомненно, в его взгляде была глубокая страсть. Разлука была долгой, а теперь они снова вместе, и разве мои мучения что-то значат для кардинала? Кто я такой, в конце концов? И что я знаю о душе Ченчо Савелли, кроме того, что она подобна адской бездне, скрывающей сотни мрачных тайн, о которых я не имею ни малейшего понятия? Разумеется, я не мог сравниться с Даниэле: судя по всему, он был знатным господином, умеющим не только вести себя в высшем обществе, но и неплохо владеть оружием. Он был ближе к Ченчо, чем я, простой телохранитель, слуга во дворце, один из многих незаметных, но не незаменимых.
  Вернувшись к Франческе, я постарался сделать вид, что все в порядке, и нарочито бодрым голосом рассказывал ей, как прошел день. Она сказала, что видела, как к монсеньору приехал незнакомый дворянин, "очень красивый и, видимо, знатный, но не слишком богатый". Слуги его говорили, что их хозяин намерен пробыть в Риме какое-то время, а затем вернется в Константинополь.
  - Эвлалия сказала, что он похож на англичанина, - сообщила Франческа. - А Морицио рассказал, что он очень дружен с монсеньором кардиналом, они были знакомы еще когда монсеньор был епископом в Палермо. Морицио часто видел этого человека у монсеньора, он действительно англичанин, вот только имени его Морицио не припомнил.
  - Даниэле, - тихо сказал я. - Его зовут Даниэле.
  - Ерунда. У англичан не бывает таких имен. - Она поставила передо мной блюдо с холодной телятиной и сыром, положила рядом пирог с яблоками и плеснула в кружку вина. - Поешь-ка, у тебя усталый вид. Знаешь, пожалуй, я попрошу управляющего поговорить о тебе с монсеньором, чтобы не так часто тебе выпадали ночные дежурства.
  - Наверное, тебе бывает одиноко без меня. - Я принялся за еду, не чувствуя вкуса. - Хорошо, попробуй договориться насчет ночных дежурств. Отныне я постараюсь проводить с тобой побольше времени. Как там наш малыш?
  Она улыбнулась, погладив себя по чуть выступающему животу.
  - Растет. Я была бы счастлива, если бы мы уехали отсюда к моей маме в деревню. Здесь слишком шумно, много народу и мало места для простых людей вроде нас с тобой.
  - Тебя не беспокоит, что там мы будем беднее, чем сейчас?
  - Все, что у нас сейчас есть, нам дает кардинал. Там ты будешь работать на другого сеньора, только жить мы будем в своем собственном доме. Если бы монсеньор отпустил тебя...
  - Я свободный человек. - Произнося эти слова, я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание. Это была чудовищная ложь, призванная успокоить Франческу и вселить уверенность в меня самого. Я был пленником и рабом Ченчо Савелли, и если бы он вдруг отпустил меня, я не смог бы уйти... Впрочем, теперь, вероятно, смог бы, нужно было только напомнить себе о взгляде Даниэле, о голосах за дверью в кабинет монсеньора - и решиться. Я вдруг подумал, что должен это сделать, чего бы это ни стоило.
  Франческа обняла меня, и я прижался к ее животу, наслаждаясь родным теплом, ее беззащитной верностью, ее любовью и доверчивой прямотой. Во всем мире у меня оставались отныне только она и наш не рожденный ребенок.
  На следующий день я явился к монсеньору и попросил освободить меня от службы во дворце. Он сидел у себя в кабинете, и с ним, разумеется, был Даниэле. Когда я сказал, что хочу оставить службу, кардинал удивленно приподнял брови.
  - Чем же ты намерен заняться?
  - Я уеду из Рима.
  Он посмотрел на меня так, словно не верил своим ушам.
  - Ты недоволен жалованьем?
  - Нет, монсеньор. Просто мне хотелось бы уделять больше времени своей семье.
  "Ты стал примерным семьянином? - насмешливо говорили его глаза. - Давно ли?"
  - Я понимаю, что вряд ли найду столь достойное место, как здесь, - проговорил я. - Но Франческа скучает по дому, да и я, признаться, хочу немного отдохнуть от всего этого.
  Вздернув подбородок, я дерзко посмотрел ему в глаза.
  - Что же такое творится у тебя в доме, Ченчо, от чего мальчик хочет отдохнуть? - поинтересовался Даниэле, рассматривая на свет перламутровый порошок в маленьком стеклянном сосуде. - Убийства, оргии, жертвоприношения девственниц?
  - Замолчи, Даниэле. Это дело тебя не касается. Оставь нас наедине, я намерен выслушать то, что хочет сказать Джованни, без твоих комментариев.
  Даниэле поднялся, отвесил иронический поклон кардиналу и вышел в приемную. Едва дверь за ним закрылась, монсеньор спросил:
  - В чем дело, Джованни? Что на самом деле на тебя нашло?
  - Вы не догадываетесь?
  - Признаться, нет. Тебя смущает Даниэле?
  - Кто он? Ваш друг?
  Он вздохнул, помолчал немного и проговорил:
  - Он рыцарь из Англии, потомок не слишком знатного графского рода. Мы познакомились давно, тогда он был так же молод, как и ты, а я был епископом Сицилии... Мы редко видимся, но продолжаем дружить.
  - Он... ваш любовник?
  - Ты забываешься, Джованни. Я думаю, ты решил уехать, потому что тебя мучает ревность. Так?
  - Отпустите меня, монсеньор.
  Он не ответил и отошел к окну. Я стоял и смотрел на его напряженные плечи, гадая, как он намерен поступить. Наконец он повернулся ко мне.
  - Что ж, я тебя не держу. Можешь уехать из Рима хоть сегодня.
  Я подошел к нему вплотную.
  - Тогда прощайте, монсеньор, - прошептал я, почти касаясь губами его губ.
  Он взял мои руки в свои, наши пальцы переплелись в привычном пожатии, как в те моменты, когда мы в исступлении страсти отдавали себя друг другу без остатка, и я услышал, как дрогнул его голос, когда он ответил:
  - До свидания, Джованни.
  Я наклонился, поцеловал его руку, в последней ласке прикоснувшись губами к пальцам, пахнущим ладаном и воском, и поспешно вышел из кабинета. Сидевший в кресле в приемной Даниэле посмотрел мне вслед своим насмешливым взглядом, и я скорее почувствовал, чем увидел, как он встал и прошел в кабинет кардинала.
  Больше меня ничто не удерживало в Риме. Простившись с Риккардо и другими охранниками, я собрал наши с Франческой немногочисленные пожитки и, взяв двух лошадей, подаренных мне на прощание монсеньором, отправился вместе с женой в деревню.
  Нечего и говорить, что синьора Лаура была несказанно счастлива, что ее дочь вернулась домой, а в доме появился мужчина, способный помочь по хозяйству. Спустя всего несколько дней я нанялся охранником к одному из богатых городских купцов, и мало-помалу стал вникать в дело. В мои обязанности входило охранять лавку и сопровождать хозяина во время поездок за товаром. Новая работа мне нравилась, деньгами хозяин не обижал, и вскоре я почти забыл о своей жизни в Риме. Осталась лишь смутная тоска, накатывавшая в особенности по вечерам, когда я лежал в постели в объятиях Франчески. Мне казалось, что монсеньор должен быть счастлив теперь, когда к нему вернулся Даниэле, и я, служивший ему не более чем игрушкой, уже давно им забыт. Оставалось лишь забыть самому, но это было невозможно.
  Нашего первенца, родившегося в начале зимы, мы назвали в честь монсеньора. Малыш Ченчо стал для меня центром мира; едва освободившись от работы, я мчался домой, чтобы поиграть с моим ангелочком. Едва научившись ходить, он стал сопровождать меня повсюду; часто я сажал его себе на плечи, и его маленькие ручонки обнимали меня с трогательной доверчивостью. Глядя в его широко распахнутые черные глаза, я видел в них отражение мира, лишенного страданий и боли, и любил его всем своим сердцем.
  Ченчо было три года, когда Франческа снова забеременела. Я не мог с уверенностью сказать, был ли я обрадован или нет, во всяком случае, рождения первенца я ждал с большей радостью. Но потом родился Чезаре, и я понял, что люблю его ничуть не меньше. Правда, забот у нас прибавилось. Синьора Лаура помогала воспитывать детей, я работал, и в целом на жизнь хватало. Время шло, отмечая свой ход цветением садов и зимними ненастьями, и воспоминания постепенно покрывал холодный пепел забвения. С того времени, когда я покинул Рим, как-то незаметно пролетело десять лет; жизнь в деревне не отличалась особенным разнообразием: я исправно платил налоги, дружил с соседями, выезжал с семьей в город на воскресные ярмарки. Маленький домик синьоры Лауры я отстроил заново, пристроив к нему заодно еще несколько комнат. Мы были счастливы, как только может быть счастлива простая деревенская семья.
  Однажды весенним вечером мы с Ченчо и Чезаре сидели на крыльце и мастерили домик для птиц. Увлеченные своим делом, мы перестали замечать, что происходит вокруг, когда Чезаре потянул меня за рукав:
  - Отец, посмотри, там кто-то приехал!
  Подняв голову, я увидел на ведущей к дому дорожке широкоплечего человека в одежде воина, ведущего в поводу гнедого коня.
  - Эй, Джованни! Встречай старого друга!
  Я широко улыбнулся, узнав Риккардо, и поднялся ему навстречу. После всех этих лет он показался мне настоящим медведем - могучим и сильным. Тщедушные крестьяне, окружавшие меня в повседневной жизни, казались в сравнении с ним сущими детьми.
  - Славные малыши, - прогудел Риккардо, потрепав Чезаре по темным кудряшкам и положив огромную ладонь на плечо Ченчо. - Неплохо ты тут устроился, Джованни.
  Ченчо тут же заинтересовался мечом Риккардо и спросил, можно ли посмотреть на него поближе.
  - Конечно, парень, - разрешил Риккардо, снимая ножны с мечом. - А мы с твоим отцом пока побеседуем. Не возражаешь?
  Мальчики тут же схватили оружие и совершенно позабыли о нас.
  - Как дела у монсеньора? - спросил я, чувствуя, как замирает сердце.
  - Ну, собственно, я и приехал, чтобы рассказать тебе. Столько всего случилось с тех пор, как ты решил перебраться в деревню...
  - У него все хорошо? - с тревогой поинтересовался я, и Риккардо пожал плечами.
  - Я думал, ты уже все знаешь.
  - Что именно?
  - Ну, неделю назад папа Иннокентий скончался. Говорят, он умер после обильного застолья. В последние годы он любил покушать, так что нет ничего удивительного, что обжорство свело его в могилу.
  Я похолодел.
  - И что же?
  - Ну, ты же понимаешь, что святой престол долго не пустует. Нужен был новый папа, и теперь новый папа у нас есть.
  Мое сердце застучало так сильно, что я испугался, как бы оно не выскочило из груди.
  - Ты хочешь сказать, что...
  - Да. Ченчо Савелли, его святейшество Гонорий Третий. - Риккардо рассмеялся, наслаждаясь произведенным эффектом. - Конклав избрал его шестью голосами против одного.
  Выходит, мечта Ченчо осуществилась. Власть над христианским миром была отныне в его руках. Я представил себе его в белоснежной мантии и высокой тиаре, с посохом Петра в руках. Святой и убийца...
  Без сомнения, смерть его предшественника была делом его рук. Вероятно, ему действительно надоело ждать, как предсказывал его друг Даниэле.
  - А как он... - начал я, но Риккардо уже заговорил, словно размышляя вслух:
  - Так что теперь я личный охранник самого папы. Думаю, избрание пойдет монсеньору на пользу, ведь в последнее время он стал совсем плох.
  - А что с ним такое?
  - Он очень сдал с тех пор, как его друга убили на Востоке.
  Я дернулся.
  - Даниэле?
  - Ну да, того иноземного рыцаря, с которым он... - Риккардо усмехнулся и сделал рукой неприличный жест. - Да ладно, неужто ты не знал? Впрочем, откуда же ты мог знать, если и никто в ту пору не догадывался... В общем, этот рыцарь приехал из Константинополя именно тогда, когда ты уволился, так что я удивляюсь, что ты о нем вообще помнишь. Он гостил у монсеньора несколько месяцев, и они почти всегда были вместе. Даже по ночам, если ты понимаешь, о чем я... Охранники иногда знают больше, чем прочие слуги, потому что им приходится находиться поблизости от хозяина и днем и ночью. Ну, и я кое-что слышал, когда караулил возле спальни монсеньора...
  - Черт побери, Риккардо!
  - Вот и я о том же.
  - А вот я не о том. Человек вправе делать то, что он хочет, и не тебе осуждать его. Ты ешь из его рук, а сам подслушиваешь под его дверями, да еще и треплешься об этом с каждым встречным!
  - Ладно, успокойся... Я только хотел сказать, что между ними было полное... согласие, а потом этот Даниэле снова уехал за море. Почти год от него не было никаких вестей, а затем явился посланник от императора Анри и сообщил, что граф Даниэле погиб в бою - не то под Фессалоникой, не то под Никеей. Я думал, монсеньор умом тронулся. Он заперся в своем кабинете и не выходил оттуда несколько дней, разве что только чтобы помолиться в часовне. Неделю он ничего не ел и ослабел настолько, что слуги стали плакать, увидев его. Это было ужасно, Джованни. Я видел, в каком он состоянии, и ничего не мог поделать. Он молился богу и дьяволу; днем часами он стоял на коленях у алтаря, шепча молитвы, а по ночам жег в кабинете черные свечи и ворожил на внутренностях убитых собак... Я стал бояться его.
  Меня пробрала дрожь. Выходит, Ченчо был способен на истинную любовь, что бы он там ни говорил. Он любил Даниэле, тогда как обо мне, вероятно, даже ни разу и не вспомнил с тех пор, как я в последний раз переступил порог его кабинета...
  - Теперь ты вряд ли узнал бы монсеньора, - продолжал Риккардо. - Он похож на больного старика. Потеряв своего... - он бросил на меня быстрый взгляд и осекся. - Ну, в общем, теперь он постоянно говорит о новом походе на Восток. Ты же знаешь, как закончилась эта война...
  - Я слышал, что венецианцы вывозили из Константинополя сокровища целыми флотилиями, - сказал я. - Очень много досталось и Риму. Мы платим меньше налогов, чем наши отцы и деды, потому что Рим стал богат византийским золотом.
  - Да, только теперь от того богатства в Константинополе остались жалкие крохи. Лучшие и благороднейшие рыцари убиты, а прочие рассеяны по стране и бьются насмерть с греками, болгарами, коменами и турками. Империя приходит в упадок. Иногда я думаю, что неплохо было бы собрать армию и вернуть Риму былую власть над неверными.
  Я помолчал, рассеянно поглаживая теплую кромку сосновой доски.
  - Ты не хотел бы вернуться? - спросил Риккардо. - Папе нужно больше телохранителей, чем кардиналу, а у тебя неплохой опыт. Надеюсь, ты еще не забыл, как управляться с мечом?
  - Меня не привлекает блеск папского дворца, - сказал я. - Я не хочу развращать своих сыновей богатством и доступными удовольствиями.
  - Что ж, понимаю и не настаиваю, только все-таки советую тебе подумать. Мне кажется, монсеньор будет рад, если ты вернешься, ведь ты ему вроде бы нравился.
  Я задумчиво кивнул и обещал подумать. Мы с Риккардо проговорили до поздней ночи; Франческа уже уложила мальчиков спать, а мы все сидели на крыльце, и он рассказывал о том, что происходило за время моего отсутствия. Мне оставалось лишь удивляться, какие причудливые формы принимают порой тоска и одиночество: монсеньор всерьез увлекся магией, но при этом сблизился с Хранителями Смерти - полумифическим орденом рыцарей-фанатиков, преследующим еретиков. О людях, посещавших его, Риккардо говорил, что они настоящие убийцы, причем зачастую самого благородного происхождения. Среди них были монахи, рыцари, правители, бывшие крестоносцы, аббаты и негоцианты, и кардинал Савелли с готовностью раздавал всем им свое благословение.
  - Они убивают для него, - сказал Риккардо. - Если б тот англичанин остался в живых, всего этого не случилось бы...
  Риккардо остался на ночь, а утром после завтрака оседлал коня и уехал в Рим, повторив свое приглашение. Я рад был повидаться с ним, но на душе у меня стало невыносимо тяжело. Франческа была крайне удивлена, что монсеньор избран папой. Новости, которые привез Риккардо, не давали ей покоя несколько дней. Она заявила, что мы просто обязаны отправиться в ближайшее воскресенье в Рим, чтобы помолиться в соборе и взглянуть на своего бывшего господина. Разумеется, детей мы возьмем с собой и попросим папу благословить их.
  Я не стал спорить с женой. В воскресенье день выдался теплый и ясный, мы выехали из дому ранним утром, и Ченчо упросил меня посадить его с собой в седло. Он был страшно горд возможностью проехаться верхом, как настоящий мужчина, даже несмотря на то, что позади него сидел отец. Франческа и маленький Чезаре ехали позади в открытой повозке, запряженной крепкой двухлетней кобылкой.
  Рим, как всегда, показался мне чересчур шумным и многолюдным. Крики и смех людей, лай собак, грохот повозок, перестук копыт, мычание и блеяние скота, звон колоколов и размеренные удары кузнечных молотов сливались в непрерывный громкий шум, заглушающий голоса собеседников даже вблизи. Прямо по мостовой грузчики катили бочки с вином и солониной, направляясь к базарной площади, и тут же стайка мальчишек играла в камешки, попутно успевая дразнить и задирать прохожих. Один из них указал на нас пальцем и засмеялся, что-то крикнув остальным, и они засмеялись уже хором. Ченчо посмотрел на них свысока и наморщил нос:
  - Я мог бы преподать им урок, но неохота связываться. Они слишком грязные и глупые, и сидят в нечистотах. - Привстав в седле, он возвысил голос. - Надеюсь, им предстоит провести в дерьме всю свою жизнь.
  - Ченчо! - возмутилась Франческа. - Я не желаю слышать от тебя такие слова!
  Он засмеялся, и я слегка шлепнул его по затылку.
  - Ну-ка прекрати, воспитанному мужчине не подобает говорить подобным образом. Сейчас мы пойдем в собор, где службу проводит сам папа, это святое место, ты же не хочешь, чтобы тебя туда не впустили?
  Помотав головой, Ченчо вцепился в гриву коня, и я примирительно поцеловал его в кудрявую макушку.
  Собор был переполнен народом. Люди сидели у стен и стояли, двигались нестройными рядами ближе к алтарю. Хор пел "Veni, creator spiritus" , голоса переливались в высоких сводах собора, заставляя сердца верующих трепетать в священном восторге.
  - Папа сам сочинил этот молебен, - благоговейно произнес священник, стоявший рядом со мной. - Он действительно святой человек, если Бог наделил его таким талантом.
  Он перекрестился и стал беззвучно подпевать хору, а я двинулся вперед через толпу. Ченчо, сжимая мою руку потной ладошкой, не отставал от меня. Ему было не по себе среди такого скопления народа, но он старательно пытался сохранять независимый и благочестивый вид.
  Мы прошли почти к самому алтарю. Служки зажигали свечи в больших канделябрах, выносили святые реликвии. Наконец появились два молчаливых кардинала, облаченные в рясы, и за ними вышел человек, которого я желал и боялся увидеть на протяжении десяти последних лет.
  Монсеньор Савелли... нет, его святейшество папа Гонорий III был облачен в белую мантию, расшитую жемчугом и топазами, отчего в темном соборе казался ангелом, испускающим собственный свет. Ослепленный и потрясенный этим необычайным эффектом, я поначалу совсем не мог разглядеть его лица, но потом он подошел ближе, и дивный свет померк, оставив скрытого за ним человека.
  Как он постарел, с ужасом подумал я, вглядываясь в знакомые черты. Неужели это в самом деле он, мой господин, мой Ченчо - этот тяжело опирающийся на посох святого Петра усталый старый человек? Я не хотел верить, и все же это было так. После рассказа Риккардо я был готов увидеть его страдающим, больным, отчаявшимся... и все же, несмотря ни на что, к такому зрелищу я не был подготовлен. Я почувствовал, как мое сердце сжимается от жалости и горя. Ведь прошло всего десять лет! Красивое гордое лицо прочертили морщины, волосы были белы, как снег, широкие некогда плечи поникли, придавленные тяжестью скорби и времени. Он медленно шел, благословляя протягивающих к нему руки людей и не глядя на них, пока не остановился у кафедры.
  - Братья и сестры, - заговорил он, когда хор умолк, и его одинокий голос звучал глухо и безжизненно. - Припадем к престолу Божьему, вознесем славу Всеблагому и Всемилостивому. Сегодня вы собрались здесь в надежде очистить свои сердца от печалей и зла, ибо Господь дарует прощение кающимся и насыщение жаждущим. Но что вселяет в ваши сердца зло и разногласия? Не ваши ли желания, которые борются друг с другом внутри вас самих? Вы чего-то хотите, но не имеете, и из зависти убиваете, вы за что-то боретесь, чего-то добиваетесь, но ничего не получаете. Не получаете потому, что не просите, а если и просите, то из себялюбивых побуждений, думая лишь, как удовлетворить самих себя. Там, где людьми руководит зависть и самолюбивые желания, там будет и всякого рода беспорядок и зло. Неверные и изменяющие Богу! Разве не знаете вы, что дружба с безбожным миром - это вражда против Бога? В этом мире все управляется лишь низменными желаниями людей, их корыстными помыслами и житейской гордостью, и все это не от Бога. Бог - противник гордых, но к смиренным он проявляет милость. Грешники, омойте ваши руки, и вы, двуличные, очистите ваши сердца. Плачьте, рыдайте и сокрушайтесь. Плачьте, вместо того, чтобы смеяться, и печаль пусть будет у вас вместо радости. Смиритесь перед Господом, и он возвысит вас.
  Я смотрел на него во все глаза, и вдруг он поднял голову, его взгляд встретился с моим. Он умолк, узнавая и все же не веря, затем его губы беззвучно шевельнулись: "Джованни..." Я почувствовал, как по моей щеке катится слеза. Мы стояли, глядя друг на друга, а сотни людей в соборе в недоумении затаили дыхание, ожидая продолжения проповеди.
  Наконец он глубоко вздохнул и, не сводя с меня глаз, заговорил снова:
  - Я говорю вам сегодня, что есть прощение и есть вечная жизнь. Мы приходим к Богу с полной уверенностью в том, что если просим о чем-то в согласии с его волей, то он нас услышит, и если мы знаем, что он слышит нас, то можем быть уверены в том, что получим просимое. Храните себя от грехов, искуплением за которые может быть только смерть, и все остальное будет прощено Господом. Да хранит вас Бог. Аминь.
  Люди крестились, удивленно переглядываясь: проповедь оказалась короче, чем обычно. Хор снова запел; папа повернулся и пошел к выходу из алтарной части в притвор, сопровождаемый двумя кардиналами и свитой из аббатов.
  - Отец! - Маленький Ченчо дернул меня за руку. - Отец, пойдем.
  Я все еще не мог двинуться с места. Он продолжал звать меня, и я растерянно посмотрел на него.
  - Мама ждет, - пояснил он. - Пойдем на ярмарку, ты обещал купить нам с Чезаре новые игрушки и орешки в меду.
  - Да, конечно... Ступай, я сейчас тебя догоню.
  Подойдя к алтарю, я остановился, решая, что делать дальше. Пойти следом за монсеньором в притвор я не мог, но знал, что мне необходимо увидеть его снова. Опустившись на колени, я начал молиться, и кто-то тронул меня за плечо. Пожилой аббат стоял у меня за спиной.
  - Я сейчас уйду, - пробормотал я, думая, что простым людям запрещено молиться у алтаря собора, но он удержал меня.
  - Его святейшество просил передать вам, что тронут вашей набожностью. Он приглашает вас зайти к нему во дворец сегодня вечером. Ваше имя?
  - Джованни Альбани.
  - Вас проведут к его святейшеству, когда вы назовете свое имя у входа во дворец.
  Он поклонился, давая понять, что сказал все, что ему было поручено. С внезапным отчаянием я подумал о Франческе и детях, ждавших меня у дверей собора. Как они воспримут, если я скажу, что мы должны заночевать в Риме, потому что мой бывший господин хочет повидаться со мной? Но не пойти к нему я, конечно, не мог.
  Франческа была удивлена и обрадована, когда я сказал ей, что монсеньор Савелли посмотрел на меня и узнал, несмотря на прошедшие годы. Она велела мне быть благодарным за приглашение во дворец.
  - Он так плохо выглядит, бедняжка, - сказала Франческа. - Может быть, твое лицо вернуло ему часть воспоминаний о прежней жизни. Мы с Ченчо и Чезаре могли бы переночевать в гостинице, если ты вдруг задержишься допоздна.
  Я согласился. После прогулки по базару мы выбрали чистую недорогую гостиницу подальше от шумного центра. Она совсем не напоминала те притоны, куда я ездил с монсеньором, чтобы отдаться нашей пагубной страсти. Посетителей было много, но полная хозяйка в белом переднике была любезна и приветлива со всеми, а ее дочери ловко носились по большому залу, разнося еду и напитки. Мои мальчики были в восторге от хорошо проведенного дня: Ченчо махал новым деревянным мечом, воображая себя покорителем Константинополя, а малыш Чезаре с упоением разглядывал раскрашенные дощечки с рисунками птиц и зверей, которых я накупил ему почти два десятка. Кроме того, на шее у Чезаре болтался на шнурке глиняный свисток, в который Франческа, к его большому огорчению, строго-настрого запретила свистеть в гостинице. Франческа получила новое платье, я - сапоги, а мальчики - штаны и ботинки.
  Поужинав, я проводил свое семейство в комнату на втором этаже, а потом отправился в папский дворец. Знакомые улицы казались совсем иными, чем я их помнил. Прошло десять лет, город рос и одновременно ветшал, и дети, игравшие прежде на его улицах, повзрослели и успели обзавестись собственными детьми...
  Папская резиденция была так же величественна, какой я знал ее прежде. Мрамор, тяжелые бархатные портьеры, золотая резьба, массивная дубовая мебель с инкрустациями из драгоценной слоновой кости, толпы посетителей, священнослужителей и мирян, безмолвные вышколенные слуги и суровые охранники с эспадронами в приемных и коридорах. Сразу у входа я назвал свое имя одному из охранников, и он, кивнув, велел мне следовать на второй этаж по правой лестнице. Там уже ждал аббат, с которым я говорил в соборе.
  - Его святейшество велел провести вас прямо к нему, - почтительно сказал он. Я последовал за ним по знакомым коридорам, невольно удивляясь, что обстановка их за прошедшие годы стала еще богаче.
  - Вам выпала большая честь, мой друг, - говорил между тем аббат. - Редко кому удается получить аудиенцию у папы, разве что благороднейшим из смертных. Но вы ведь даже не дворянин, я полагаю? У нынешнего папы есть слабость к простым людям, он не отказывает в личном благословении и добром слове даже последнему нищему. Сегодня, однако, он поразил даже меня, хотя я знаю его много лет. В соборе он прямо указал мне на вас и попросил нынче же пригласить к нему.
  - Может быть, он разглядел над моей головой нимб? - не удержался я от колкого замечания, и аббат нахмурился, но ничего не ответил.
  Перед дверью в папский кабинет он коротко поклонился и пропустил меня вперед, а сам вошел следом.
  Ченчо стоял у окна, глядя на меня в упор. Казалось, он вовсе не замечал моего провожатого.
  - Падре Мантеньи, оставьте нас, - только и сказал он. Аббат снова поклонился и вышел, притворив за собой дверь.
  Мы остались наедине. Ченчо не шевельнулся, только молча продолжал смотреть на меня.
  - Монсеньор... - Я подошел к нему, опустился на колени и, взяв его правую руку, прижался к ней губами. - Ваше святейшество...
  Его пальцы пахли воском и ладаном, как и прежде, давным-давно, в той далекой, ушедшей безвозвратно жизни, о которой я так хотел, но все же не смог забыть. Теперь его руку украшал тяжелый золотой перстень - знак власти над всем христианским миром.
  - Почему ты вернулся, Джованни? - спросил он, и его ладонь легла на мою голову.
  - Я все еще помню, - прошептал я, не смея поднять голову и посмотреть ему в глаза.
  - Я тоже. Но все изменилось.
  Наступило молчание. Его холодные пальцы касались моей щеки, и я судорожно сжимал их, словно боясь, что потеряю его навсегда, хотя, по сути, так оно уже и случилось. Человек, стоявший сейчас передо мной, был так неизмеримо, безнадежно далек от прежнего Ченчо Савелли, что меня сковал холод отчаяния.
  - Когда я уехал, вы были счастливы?
  - Когда ты уехал... - Он вздохнул. - Какое-то время я действительно был счастлив. Теперь, когда Даниэле больше нет, я могу сказать тебе об этом. Ты знал о нас, правда? Тогда я не думал, что причиной твоего бегства была ревность.
  - Вам следовало быть поосторожнее, монсеньор.
  - Вероятно. Но я не предполагал, что ты будешь за мной следить. - Он помолчал, потом заговорил вновь. - Я надеялся, что ты вскоре вернешься, но время шло, а тебя все не было... Может быть, ты нашел свое счастье в семье, или твоя привязанность ко мне была не сильнее, чем простая преданность слуги своему господину? Признаюсь, я тосковал по тебе.
  - У вас был ваш друг, - возразил я.
  - Даниэле. Он действительно любил меня, но никогда не мог понять. Впрочем, как и я его. Ему нужны была слава и деньги. Я платил ему почти за все, что он для меня делал, и лишь его любовь доставалась мне бескорыстно.
  - Он... убивал для тебя?
  - Да, и это тоже.
  Я потрясенно вздохнул, и он усмехнулся.
  - Встань, Джованни, я хочу посмотреть на тебя.
  Поднявшись, я оказался с ним лицом к лицу. Снова, как раньше, его глаза пристально изучали меня, но теперь в них была лишь усталость и печаль. Он в самом деле постарел, но я никогда не посмел бы сказать ему об этом.
  - Ты возмужал, но все так же силен и красив. - Его пальцы коснулись моей руки, затем опустились. - Я видел твоего сына, он похож на тебя.
  - Его зовут Ченчо, - сказал я, и он кивнул.
  - Хороший мальчик. Он должен выучиться грамоте и поступить на службу, когда подрастет. Я прослежу, чтобы он получил хорошее место. Если у тебя есть другие дети, я возьму на себя заботу об их будущем.
  Он отвернулся от меня и замолчал, глядя в окно, в вечерние сумерки, в безмолвный темный сад. Я почувствовал, как в моей душе поднимаются отчаяние и ярость, и тихо спросил:
  - А что насчет меня?
  - Джованни...
   - Да, что вы намерены делать со мной? - Я схватил его за плечи и встряхнул. - Уже десять лет я вижу вас в своих снах, монсеньор. Десять лет я не могу избавиться от чар, которыми вы меня опутали. Если бы вы только знали, как я жил, проклиная и молясь, любя и ненавидя, как в тоске повторял ваше имя, словно это могло вас вернуть... Как я пытался вырвать вас из своего сердца - и не мог! Но что вы скажете мне теперь, когда я вернулся?
   - Я уже стар, Джованни. Отпусти меня. Если ты хочешь, я возьму тебя на прежнюю службу, мне нужен охранник. Ты займешь место, достойное тебя, и...
   - Мое место рядом с вами. Неужели вы не понимаете? Мне не нужно ничего, кроме возможности быть возле вас и иногда держать вас за руку, говорить с вами, прикасаться к вам... Вам это ничего не будет стоить, монсеньор.
   Он смотрел на меня все так же спокойно и устало.
   - Тебе нужно больше, - проговорил он. - Ты требуешь, чтобы я дал тебе то, чего уже не могу дать.
   - Вы ошибаетесь, монсеньор. Я ничего от вас не требую. Разве можно насильно требовать чувств, которых в вашем сердце нет и не было никогда? Подарите мне лишь возможность доказать вам свою верность... и свою любовь.
   - Прости меня, мой мальчик. Тебя не было рядом, когда ты был мне так нужен, а теперь уже поздно, чтобы думать о том, как все вернуть.
   - Ченчо...
   Я обнял его. Он так похудел с тех пор, как мы виделись в последний раз. Его тело было телом старика. Разумом я понимал, что он прав, но сердце отказывалось верить. Меня переполняли горькое отчаяние и напрасная злость. Он легко коснулся губами моего лба и отстранился.
   - Я верю в Бога, Джованни, это придает мне силы перенести все удары судьбы. Когда-то Он наказал меня за гордыню и похоть, я потерял всех, кто был мне дорог. Но теперь я обрел покой. Моя душа принадлежит Богу и людям.
   - А моя душа принадлежит вам! - воскликнул я, стиснув руки. - Вы исковеркали мою жизнь запретной страстью, я не знаю покоя уже десять лет, я до сих пор люблю вас. Вы были моим любовником и моим палачом, я готов был умереть за вас... А теперь вы говорите мне, чтобы я убирался, потому что вам дороже Бог и ваше собственное спокойствие! Или вы получили все, к чему стремились? Вы взошли на престол по трупам, разве вам было какое-то дело до тех, кто стал жертвой вашего честолюбия! Почему ваш друг Даниэле уехал в Константинополь? Не потому ли, что вам нужно было отправить его туда? Не на подвиги и не за славой - за смертью. Вы убиваете всех, кто вас любит, потому что никому не дано права узнать вас слишком близко.
   - Замолчи! - он отвернулся, сжав руками голову, лицо его исказилось от страдания. - Не смей говорить со мной в таком тоне.
   - Не то - что? Что вы мне сделаете? Избейте меня, я так жажду прикосновения вашей руки. Или, может быть, меня высекут ваши охранники? Благодаря вам я познал, какое наслаждение может принести боль. О, позовите своих людей, пусть они изобьют меня, если вы больше не в состоянии сделать это сами!
   В его глазах промелькнули сожаление и страх, и я спросил:
   - Кто тот мальчик, которого вы ласкаете по ночам?
   Он вздрогнул, чуть помедлил, словно не веря собственным ушам, затем влепил мне пощечину и, развернувшись, быстро направился к двери. Я бросился за ним, но он, не поворачиваясь, проговорил:
   - Наш разговор окончен, Джованни. Прощай.
   Открыв дверь, он вышел и оставил меня одного в кабинете. Моя ярость мгновенно угасла, сменившись ужасом раскаяния.
   - Монсеньор! - крикнул я в отчаянии, еще не понимая, что все кончено. - Не уходите, монсеньор! Вернитесь!
   Лишь затихающий звук шагов был мне ответом. Упав на колени на холодный каменный пол, я зарыдал, закрыв ладонями лицо.
   - Его святейшество просил проводить вас, - прозвучал равнодушный голос у меня над ухом. Подняв голову, я увидел широкоплечего охранника примерно моих лет, небрежно державшего руку на рукояти меча. Он был вежлив, но, без сомнений, готов выставить меня силой, вздумай я высказать недовольство.
   - Да, разумеется. - Я поднялся, отворачиваясь от него, чтобы скрыть следы слез, и пошел следом за ним, проклиная собственную глупость.
   Я действительно ничего не мог поделать. Мне не следовало говорить Ченчо тех гадостей, которые я кричал ему в лицо в порыве гнева, отчаяния и безысходности. Я видел его боль, его одиночество, его усталость и страдание, и все же позволил себе оскорбить его, находя в этом странное, почти чувственное наслаждение. Когда-то он мучил меня, теперь же я сам заставил его мучиться. Ченчо, мой дорогой Ченчо...
   Выйдя за ворота папского дворца, я не оглянулся. Вернувшись в гостиницу, я застал детей и Франческу спящими. Скользнув под одеяло рядом с женой, я привычно обнял ее, но перед глазами все еще стояло лицо монсеньора Савелли, его взгляд - темный, прощающий и прощающийся со мной навеки.
  
   Я не возвращался в Рим больше десяти лет. Мне нечего было делать в этом городе, где меня не ждало ничего, кроме воспоминаний и обреченности. Какое-то время после той памятной поездки я тосковал так глубоко, что почти перестал есть и слег, напугав Франческу до полусмерти. Она хлопотала возле меня днем и ночью, но я не замечал ее тревог и заботы, поглощенный болью собственной потери. Пожираемый лихорадкой, я метался по мокрой от пота постели и снова и снова звал Ченчо - безнадежно, горько и напрасно. Мир поглотила тьма. Я клялся ему в любви, проклинал его, умолял вернуться, обещал остаться с ним навсегда, грозился убить его... Однажды, очнувшись, я увидел перед собой расширенные от страха глаза своего старшего сына. "Почему ты здесь?" - спросил я. "Ты все время повторял, что я нужен тебе, - ответил он смущенно. - Ты называл меня монсеньором, говорил, что любишь меня и...". Он рассказал мне еще много такого, что заставило меня покраснеть. Я не мог бы сказать, кто из нас испугался больше. Что ж, все это должно было остаться в прошлом. Моя семья стала для меня спасением, я был нужен им, а они мне. Полностью осознав это, я понемногу пошел на поправку.
  Мои сыновья подрастали; со временем Ченчо научился управляться с мечом, копьем и кинжалами лучше меня самого, и мой хозяин-купец взял его в охранники, когда ему сравнялось восемнадцать лет. За следующие два года он выучился не только охранять лавку и считать товар, но и вести бухгалтерию. Часто он помогал хозяину в лавке, и тот хвалил его за смекалку и ловкость. Хозяйская дочка Мария заглядывалась на Ченчо, но мне не в чем было его упрекнуть: я хорошо знал своего сына и был уверен, что воспитал его в духе благородных людей. Он был учтив и галантен с девушкой, не позволяя себе лишнего, и как-то признался мне, что Мария очень его волнует. Я велел ему как следует разобраться в своих чувствах, но уже через пару дней он заявил, что хочет просить руки Марии у ее отца. Мне не оставалось ничего иного, как пойти вместе с ним. Купец, казалось, не был особенно удивлен. Ченчо ему нравился, но что было для него важнее всего, он нравился его дочери. Он взял Ченчо с собой в Венецию, и после их возвращения начались приготовления к свадьбе. Я был рад, что судьба моего сына сложилась так счастливо, и втайне надеялся, что ему удастся занять более достойное место в жизни, чем его отцу. Когда объявили новый призыв к походу в Палестину, я опасался, что Ченчо откликнется на него и уедет отвоевывать Иерусалим, но он лишь посмеялся, сказав, что это дело для неудачников и авантюристов, и что святое воинство прекрасно обойдется и без него.
  Чезаре не отличался силой и ловкостью старшего брата, зато быстро обучился грамоте и стал брать уроки латыни и греческого у местного аббата. Однажды аббат взял его с собой в Рим, несмотря на мои протесты, и оттуда Чезаре вернулся просто сияющий: побывав на службе в соборе Святого Петра, он твердо решил, что посвятит себя богословию. Аббат обещал похлопотать перед папой, чтобы Чезаре зачислили в университет. Я пытался протестовать, но в конце концов, монсеньор Савелли сам говорил, что позаботится о моих детях... Через месяц аббат вручил моему младшему сыну рекомендательное письмо, заверенное личной печатью папы Гонория III, к ректору университета в Болонье, и совсем скоро Чезаре покинул отчий дом, провожаемый напутствиями отца и слезами матери. Я не был доволен его решением; он был еще слишком молод, чтобы что-то понимать о жизни, и идея стать магистром богословия была, по моему мнению, не более чем детской фантазией. Однако через год он вернулся домой в мантии студента подготовительного факультета, со связкой свитков, притороченной к седлу пегой лошадки. Он быстро заскучал дома, поняв, что диспуты с братом и отцом вести бесполезно, а мать только охает и сокрушается о том, как похудел и обносился ее милый Чезаре. Он снова уехал в Болонью, а еще два года спустя вернулся в Веллетри с другом по имени Джулиано, приветливым парнишкой одних с ним лет. Джулиано поселился вместе с ним у нас в доме, они целыми днями ловили рыбу, бродили по окрестностям, вечерами спорили до хрипоты, сыпля цитатами из ученых книг. Джулиано охотно рассказывал о себе; простой паренек из тосканской деревеньки Кафаджоло, он был четвертым сыном в семье мелкого торговца сукном. Его родственники жили во Флоренции и имели, как он хвастался, влияние в определенных кругах. Юмор и покладистый характер Джулиано расположили к нему меня и Франческу, я радовался, что мой сын нашел такого хорошего товарища. Однажды поздно ночью, заглянув в комнату Чезаре, я увидел их спящими вдвоем в одной постели, и рука Джулиано обнимала Чезаре совсем не по-дружески. Потрясенный, я тихонько закрыл дверь. Мне казалось, что мой сын еще ребенок, но теперь я осознал, что ему семнадцать лет и у него есть чувства и потребности, неведомые детям. Я не стал ничего говорить ему. Возможно, со временем эта влюбленность пройдет, но даже если и нет, пусть он будет счастлив.
  Весть о смерти папы Гонория застала меня врасплох. Мой старший сын уехал с хозяином за товаром во Флоренцию, а младший как раз собирался возвращаться в университет вместе с Джулиано. Чезаре, помня, какое благодеяние оказал для него папа, уговорил меня поехать в Рим на мессу и похороны. Мы отправились вчетвером: я, Франческа, Чезаре и Джулиано.
  Улицы Рима были запружены народом. Казалось, весь христианский мир приехал проститься со своим пастырем. Я видел священников и монахов, рыцарей с оруженосцами, знатных вельмож в окружении свиты, простых людей - лавочников, крестьян и ремесленников, оставивших свои дела, чтобы в последний раз посмотреть на человека, правившего Церковью больше десяти лет. Толпа медленно тянулась в собор, текла мимо стоявшего на возвышении гроба, утопающего в белых цветах. Я мало что запомнил. Лишь шарканье бесчисленных ног, шепот, сливающийся в невнятный гул, тихое пение хора - и бледное, осунувшееся лицо седого старика, лежащего в гробу. Когда я подошел и взглянул на него, мое сердце сжалось и перестало биться на несколько долгих, долгих мгновений. Я застыл, не в силах пошевелиться, завороженно глядя на высохшие, словно восковые руки, сложенные поверх покрывала, на мертвое лицо, на закрытые глаза, которые больше никогда не откроются, - и ощущал только сожаление, печаль и горестную пустоту там, где когда-то теплились искры надежды и любви. Моя душа стала пеплом, легким мертвым пеплом, и жестокий смысл слова "никогда" дошел до меня внезапно и окончательно. Застыв, я все стоял и смотрел на человека, который лежал в гробу, окруженный живыми цветами, от запаха которых кружилась голова, а людской поток обтекал меня со всех сторон. Я словно оглох, и лишь когда Франческа потянула меня за рукав, я очнулся. По ее щекам катились слезы. "Пойдем, Джованни, - сказала она. - Это так тяжело". Я был с ней согласен.
  Так я в последний раз встретился с монсеньором Савелли. Теперь, простившись с ним в своем сердце, я сохранил его образ - не мертвого иссохшего старика, а сильного, уверенного человека, знавшего цену людям и словам. Он сломал мою жизнь, развратив меня и сделав игрушкой своих страстей, но я продолжаю помнить и все еще любить его, несмотря ни на что. Не будь его, я никогда не изведал бы порока, оставшись неискушенным простым человеком, посвящающим себя без остатка жене и детям. Я был бы спокоен и счастлив, не ведая душевных мук... Что толку думать об этом?
  Я верю в Бога, но не очень люблю ходить в церковь, делая это лишь по необходимости, чтобы меня не посчитали еретиком. Там пахнет ладаном и воском, а эти запахи мне с некоторых пор трудно переносить.
  Монсеньор все еще снится мне по ночам. Он приходит ко мне, садится рядом и подолгу говорит со мной: о Боге, о дальних землях, о верности и вере, об удивительных сплетениях человеческих судеб. Иногда я спрашиваю его о смерти, и он загадочно улыбается. "Скоро мы непременно поговорим об этом, Джованни, - говорит он, - если, конечно, ты сам еще захочешь об этом поговорить". В своих снах я всегда называю его по имени, находя в этом прежнее удовольствие.
Оценка: 8.32*7  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"