Завацкая Яна: другие произведения.

Холодная Зона

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Читай и публикуй на Author.Today
Оценка: 6.79*32  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Недалекое будущее, вторая половина ХХI века. Мир снова разделен на два антагонистических лагеря. Нет ни рая, ни изобилия, ни фотонных звездолетов. Но есть надежда.

    Cкачать нормальный файл fb2 можно здесь: https://dl.dropboxusercontent.com/u/39547246/Texts/BlueCrow/ColdZone/Cold_zone_end.fb2.zip
    epub:
    https://dl.dropboxusercontent.com/u/39547246/Texts/BlueCrow/ColdZone/Cold_zone_end.epub

    Напоминаю: Яндекс-Кошелек автора 410012470821603 pay-pal: blaue.kraehe@gmail.com

Холодная зона

 []

Annotation

     Обложка и иллюстрации в тексте — Ксения Егорова.
     http://gaika89.livejournal.com/


Яна Завацкая ХОЛОДНАЯ ЗОНА

Пролог

     Про Бинха Лийя знала не так уж много. Когда он приехал в Кузин, ему было четырнадцать. По-русски уже говорил нормально, хотя и с акцентом. Звали его как-то сложно, вроде «Чон Йунгбинх», короче — Бинх. И он уже был юнкомом. Только у них там в Корее это называлось по-другому, и галстуки они другие носили; но тут он сразу надел обычный трехцветный, из трех переплетенных веревочек: черной, белой и красной.
     На вид он был взрослый, спокойный, как летнее небо, непривычно чужой, хоть в Кузине и проживало немало разных национальностей.
     Он отставал в учебе на два года от сверстников, его взяли в шестую параллель, зато в военке и в физкультуре ему не было равных. Там у них было нашествие «бунтарей», цзяофани из Китая. Бинх почти год воевал — некуда было деваться. Теперь цзяофани почти разгромили, но Бинха вывезли в Россию еще раньше, очень сложная операция, осколок засел в позвоночнике; врачам удалось вынуть осколок и восстановить спинной мозг.
     Лийя тогда решила подать заявку в юнкомы, ей было десять лет. Бинх стоял в центре небольшой толпы из старших ребят и говорил о строительстве полигона, сама Лада Орехова внимательно слушала его. Лийе надо было отдать заявку кому-то из ВК, так полагается, лично отдавать, не через комм, она протолкалась сквозь толпу, подняла листок, а ее никто не замечал. И вдруг Бинх оказался рядом с ней, взял у нее листочек и улыбнулся. И сказал «Это здорово! Как тебя зовут? Лийя? Желаю удачи! Следующие испытания по теории, кажется, двадцатого».
     Потом он ее прозвал Ли. Сократил ее имя. Но это было позже, когда он стал ее поручителем в юнкомы. А потом и вожатым, когда уехала Катя.


     Вдалеке тянулась синяя изломанная полоса гор, под ней — широкая зеленая, она переходила в буро-желтую полуоткрытку; над горами стояло хрустальное светлое небо. Очень красиво, но Ли уже было все равно. Болели плечи. Ноги тоже болели, пока сидишь, терпимо. Она примостилась на замшелом поваленном дереве, отдышалась и глядела вниз, на путь, который они только что проделали. По узкой тропинке, среди густой тусклой зелени.
     Ли посмотрела на Бинха. Тот сидел, привалившись к дереву спиной, расставив согнутые в коленях ноги. Как ни в чем не бывало, жевал травинку. Черная копна волос, узкое лицо. Ли подумала в который раз, что раньше даже не могла себе такого представить — она и Бинх, вдвоем, в лесу. А сейчас это у нее не вызывает никаких особых чувств. Ни гордости, ни трепета.
     Да ей и горы уже не нравятся. И небо. Она слишком вымоталась. А еще столько же пилить до вершины.
     Бинх поднялся.
     — Пошли, — сказал он, — еще немного.


     Они шли по узкой тропке среди сосен, те отчаянно цеплялись за гранит извилистыми корнями. Бинх длинными ногами вышагивал впереди. Лийя отставала, разрыв делался все больше, Бинх останавливался и молча поджидал ее. Иногда меж сосен возникал просвет, и тогда видна была долина внизу, и серая нитка реки, брошенная по дну долины.
     Ли догнала Бинха на повороте. Подъем был крутой, дышалось тяжело. Бинх мельком глянул на нее, запыхавшуюся, Ли остановилась — вот и облегчение, постоять минуту. Ей вдруг вспомнилось, как ходили в категорийный, в прошлом году. Тоже было тяжело. Агнеска с Таней едва плелись, и на привале, когда вот так же сели на бревнышко, и под ногами раскинулись сосны, поток в долине, белоснежные курумы — реки из застывших глыб кварца, Таня сказала:
     — Какая здесь красота! Надо как-нибудь сходить самим, без гонки этой. Надоело! Прешься как танк, в гору, и посмотреть-то вокруг некогда.
     Агнеска поддержала.
     — Точно. Пойдем сами, потихонечку, гнать некуда…
     Ли ничего не сказала, но подумала, что они, наверное, правы. Куда гнать? Но с другой стороны, а зачем она, такая прогулка? Посмотреть на красивые виды можно и в Субмире. Или попроситься по обмену в Гималаи, там еще роскошнее горы.
     В поход не за этим ведь ходят. Не только за этим.
     — Тяжело? — спросил Бинх, она кивнула.
     — Терпи, — сказал он и двинулся дальше. Не снижая темпа. Ли вздохнула и полезла за ним. Ему-то хорошо! Ноги длинные. Вообще он сильный. С одной стороны, как-то обидно. А с другой — ей нормативы юнкомовские сдавать, и там будет примерно так же. И подгонять будет некому, надо самой уложиться во время.
     Камни скользили под ногами. Временами тропинка становилась крутой, и приходилось уже не идти — лезть вверх, цепляясь руками за корни и валуны. Скорее, скорее! Догнать Бинха.
     Он имеет право так говорить: терпи. Он научился этому сам. Кто знает, сколько и как ему самому приходилось терпеть там, на войне.
     Он ведь почти ничего не рассказывает.


     Сначала ей было неловко в присутствии Бинха. Ее уже приняли в кандидаты. Чтобы стать кандидатом, надо только сдать общественную теорию на уровне юнкомовского минимума. Это для Лийи было нетрудно, она любила учиться. Бинх сидел в комиссии, и когда заговорили о поручителях, вдруг сказал:
     — Я могу. У меня еще нет кандидатов.
     Лийя была первым кандидатом, за которого Бинх поручился. Наверное, поэтому он отнесся к поручению с большой серьезностью. В тот же день они сели и разобрали, какие у нее есть дефициты, что нужно за год подтянуть. Дефицитов у Лийи было два — спорт и военка. Больше, собственно, ничего не требовалось — второй экзамен по теории общества и истории, за это Лийя не волновалась. И активное участие в работе ячейки, тщательное и своевременное выполнение поручений (Лийе поручили проводить еженедельно политинформацию в своем отряде и отбирать новости для сайта). Если все будет в порядке, через год ее примут в юнкомы, и к белому кандидатскому шнурку на шее добавятся еще два, черный и красный. Но надо будет еще сдать физподготовку и военку. Если, конечно, нет освобождения по состоянию здоровья, у Лийи его нет, она здорова, просто очень уж неспортивная.
     — Ничего, подготовимся! — пообещал Бинх. И они наметили план занятий. Потом пошли вместе обедать, время как раз подошло. У Лийи даже голова кружилась от гордости, и казалось, что все должны смотреть и удивляться тому, что вот она идет с Бинхом. Но никто не удивлялся и даже не смотрел на них. Они нагрузили подносы, сели за стол. Лийя подумала, что раз они вот вдвоем сидят и болтают, то можно же, и даже нужно спросить что-нибудь о войне. Ей ужасно хотелось, чтобы Бинх что-нибудь такое рассказал.
     — Слушай, а как там было? Ну, на войне? — замирая, спросила она.
     Бинх пожал плечами.
     — Ничего хорошего. Страшно иногда.
     И больше ничего не стал говорить, а она не стала спрашивать. Потому что видно, там было всего так много, что вот так, в нескольких словах все равно не скажешь.


     На вершине оказались скалки, и конечно же, полезли на них. Лийя не любила лазать. Она цеплялась за камни руками и ногами, подтягивалась, и при мысли, что под ногами — пустота, и до каменного грунта лететь двадцать метров… или тридцать. Или больше, уже неважно — при этой мысли ее подташнивало. Бинх лез где-то вверху, прокладывая путь для нее. Главное — не смотреть вниз. Лезть, и все. Глупо погибнуть вот так, без особой причины, не в бою с врагом, не чтобы кого-то спасти. А по-идиотски свалиться со скалы. Но об этом нельзя думать. Как говорит Лада Орехова, это внутреннее пораженчество. Надо просто лезть.
     Она подтянулась. Бинх стоял на вершине, она видела широкие рубчатые подошвы его обуви. Но Бинх не двинулся, чтобы помочь ей. Ботинок Ли скользнул вниз, сердце очередной раз рвануло страхом. Рука нашла опору — не слишком прочный камень, но много и не надо. Ли подтянулась, плашмя упала на горизонтальную поверхность, и как червяк, некрасиво, стала вползать, извиваясь.
     Потом она лежала, раскинув руки на холодном камне. А Бинх говорил негромко: «Давай, давай поднимайся! Смотри, как красиво!» И она стала подниматься, с кряхтеньем, со стонами. Руки и ноги дрожали от усталости и пережитого страха. Сердце колотилось. Под ногами раскинулась вся земля — в темно-зеленых волнах тайги, в светлых прогалинах, с прожилками рек и ручьев. Дальние синие хребты гор. К востоку, на склоне — жемчужные коробочки школьных зданий. А за хребтом — город Кузин, но его отсюда не видно. А вот школа как на ладони: общежития, учебные здания, стадион, а самый крупный корпус с ситалловой крышей — производственный. Там под крышей своя пищефабрика и цех «Электрона». Ли подняла запястье с коммом, отсняла всю картину, в динамике и в отдельных фото.
     К западу вид был не так хорош — там начиналась запретка; в войну здесь были вроде ракетные шахты, по ним шарахнули термоядом. Новым зарядом, практически чистым. Радиации как таковой не осталось, но там, дальше — гигантская воронка, а отсюда видно выжженную черно-желтую пустыню с глянцевой поверхностью, на сотни гектаров. Там до сих пор ничего не растет. Почва спеклась.
     Бинх обнял девочку за плечи.
     — Красиво, — сказала она, — но там — страшно.
     — Здесь не так плохо, — ответил Бинх, — у вас много сохранилось. Здесь и в Сибири. В Корее много хуже. В Европе хуже. Как думаешь, до вечера вон тот перевал возьмем еще? Давай спускаться.


     
 []
     — Знаешь, что самое противное? Что гибнут люди вокруг — ладно. Это война, понятно. Что страшно — тоже… можно привыкнуть. А вот что я никак понять не могу — почему их-то надо было убивать?
     — Кого — их? Цзяофани?
     — Они маоисты. Такие же простые крестьяне, как наши. Нормальные люди. У них руки такие все, в мозолях. Они же раньше тоже… может, досыта редко ели. Понимаешь? Я не знаю, почему так получается. Мы как-то в плен взяли троих. Я раньше дурак такой был, думал, это какие-то враги, буржуи. Предатели. А тут сидят нормальные люди, такие же, как мой отец, брат. Один молодой был. Люди как люди, свои же. Их расстреляли потом.
     …Нет, ты не думай, это все правильно. Я потом об этом с комиссаром говорил, у нас девушка была комиссар, Чен ее звали. Так вот, она мне объяснила. СТК ведь всех принимает, и их бы приняли. Но для этих СТК — это социмпериализм, мы для них враги. У них самоуправление в деревнях, они против централизованного планирования. По их мнению, у нас власть не в руках трудящихся, а в руках партии. А у них будто партии нет, можно подумать.
     — Это как анархи.
     — Анархи или там троцкисты — они больше в Европе и в Латинской Америке. А у нас — вот эти были. Это же они войну начали, понимаешь? Для них у нас этот… тоталитаризм. А они за народное самоуправление. На самом же деле при этом в деревнях у них все равно выделяются богатые. Это регресс, понимаешь? Возвращение к родоплеменному строю. А что крестьяне — ну так их обманули. Всякие интеллигентные прикормленные сволочи, может, даже оплаченные специально. Так Чен объяснила, и я понял. Очень много обманывают людей.
     — Так всегда было. Всегда обманывали.
     — Нет, ты не думай, я не колебался из-за этого. Они тоже наших расстреливали. Вообще, там же не размышляешь много. Вот есть свои — а есть враги, их надо убивать, и все дела. Но вот тогда я понял такую вещь, про классовую борьбу. Я когда маленький был, в школе нам еще говорили, мол классовая борьба неизбежна. Но мы это так представляли, что это война против буржуев и их наемников и прислужников. Понимаешь, о чем я?
     — Да, наверное. Как в «Битве за будущее».
     — Вот-вот, там как раз графика такая. Хорошая игра. Там магнаты ФТА, в костюмчиках, военные откормленные сидят, беспилотниками управляют. Солдаты тоже — в спецкостюмах, зверские убийцы. Я раньше как-то так войну представлял. И про этих нам объясняли — мол, прислужники буржуазии. А они нормальные, обыкновенные люди, из бедноты. Но если их не убить — они убьют нас.
     …Нельзя слишком просто мир представлять. Не делится мир на две половины. На черное и белое. Ну или красное и коричневое. То есть делится, конечно, на классы. И да, все эти красно-черные, тигровые, оранжевые, сияющие, наксалиты, цзяофани — все они в конечном итоге оказываются за буржуев, за частную собственность. А то и прямо из ФТА финансируются, как на Филиппинах, например, выяснилось, или в Индии. Но как это все сложно, Ли. Если бы ты знала, как все это сложно!
     — Все равно виноваты буржуи! Пока существует ФТА, все будет вот так. Они будут нанимать, подкупать и обманывать. Пока мы не разобьем ФТА. Когда-нибудь, — Лийя помедлила, боясь насмешки, особенно от такого человека, как Бинх, но все же произнесла, — когда-нибудь я пойду воевать с ними.
     И замерла, уйдя в себя, ожидая снисходительного «да ты не представляешь, что такое война», «не дай тебе разум» или «лучше бы тебе о чем-то другом подумать». Но Бинх протянул руку и коснулся ее плеча. Его черные глаза смотрели серьезно.
     — Пойдем вместе, — просто сказал он.


     Она лежала на земле, полешко под головой, слева приятный жар от костра, вверху — небо, которое и темным-то не назвать, с полной луной, усыпанное мелкими стразами звезд. Бинх сидел рядом, скрестив ноги. Ворошил прутом угли, взбивая в небо всполохи золотистых искр.
     Ли медленно жевала галету, и это было очень вкусно. Необыкновенно вкусно — после такого-то дня.
     — Я экзамен сдам? — спросила она. Бинх кивнул.
     — Сдашь. Кроссы, силовые, гимнастику — мы все подтянули. И если поход будет — сдашь.
     Ли ощутила вялое, но приятное шевеление внутри при мысли, что и ее, наверное, примут в юнкомы. Даже не верится. Она — юнком!
     — Спасибо, — сонно пробормотала она, — ты так со мной возишься.
     Бинх накинул на нее одеяло.
     — Спи, — сказал он, — я подежурю пока. Посижу. Ты спи.

Глава первая. Воскресение

     Сознание возвращалось толчками.
     Он выныривал из бездонных глубин сна, регистрировал свет, контуры, писк приборов — и опять безвольно погружался в небытие. Иногда он слышал голоса рядом, но не мог понять, что они говорят.
     Так было много раз, прежде чем он проснулся по-настоящему.
     Борта из прозрачного пластика, бестеневая лампа наверху. Писк мониторов над головой, шланги, трубки, катетеры.
     У меня лимфосаркома, вспомнилось вдруг. Я скоро умру.
     Для умирающего он чувствовал себя неожиданно хорошо.
     Не как под морфином — когда боль на самом деле есть, но свернулась, как пес в будке, и ждет лишь момента, чтобы броситься снова.
     Теперь боли не было совсем. Странно и непривычно. Он уже забыл, как это — когда ничего не болит. Сознание прояснилось. Он окончательно проснулся. Пошевелил руками, ногами — все на месте.
     Меня перевели в другую больницу, подумал он. Потолок раньше был другой — в белых дырчатых квадратах. А здесь сплошной глянец. И бортики кровати, похожей на саркофаг. Он повернул голову и увидел серую крышку стола.
     Последнее, что он помнил — реанимация. Как нервно, стремительно везли на каталке, перекладывали, не церемонясь, как волнами накатывал безумный страх, перекрывая даже привычную боль — вот уже все? Конец?
     Видимо, не все. Вытащили. Нашли какой-то способ. Перевели в другое место.
     Он глубоко вздохнул, наслаждаясь самой этой возможностью — дышать полной грудью без давящей боли в узлах. Над ним склонилось встревоженное лицо молодой женщины.
     — Здравствуйте, господин Гольденберг! Как вы себя чувствуете?
     Сестра говорила почему-то по-английски. Гольденберг, это его имя. Рей Гольденберг. Он открыл рот и понял, что забыл, как говорят. С трудом, словно новорожденный, выдавил хриплый первый звук.
     — Нормально. Для покойника просто отлично.
     — Хотите пить? — медсестра дала ему минералки из стакана с носиком. Он глотал с трудом. Пить не хотелось, но во рту все пересохло, и хотелось это смочить.
     — Подождите немного, — медсестра исчезла из поля зрения, — я сейчас.
     Рей услышал ее быструю взволнованную речь — она говорила, видимо, по телефону. «Пришел в себя. Ориентирован. Шутит! Да, пожалуйста, скорее…» Потом она исчезла. Ее место заняла женщина постарше, с лицом, похожим на искусно вылепленную маску.
     — Здравствуйте, господин Гольденберг! Я ваш сопровождающий психолог. Вы меня понимаете?
     — Конечно, — ответил Рей. Женщина улыбнулась.
     — Меня зовут Анита Шульце-Росс. Можно просто Анита. Как вы себя чувствуете?
     Рей ответил, что хорошо.
     — Вы находитесь в центре экспериментальной медицины в Берне, — сообщила психолог. «Вот оно что! Наверное, мать постаралась, меня отправили в Швейцарию. Экспериментальная! Значит, на мне что-то пробовали, и это помогло. Ну что ж!»
     — Мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы помните, что с вами происходило?
     — Ну последнее, что я помню — меня везут в реанимацию. У меня лимфосаркома. Похоже, нашли какой-то способ лечения, я правильно понимаю? Я уж думал, все, отбрасываю коньки. Мать не хотела, чтобы меня в хоспис… А что, долго я был без сознания?
     — Да, долго, — кивнула психолог, — я все вам объясню. Сколько вам лет?
     — Двадцать восемь.
     Она надела ему на голову легкий шлем с металлическими планками и, глядя на монитор сбоку, задала еще несколько дурацких вопросов: о семье, воспоминаниях, потом он называл цвета и решал какие-то арифметические примеры. Психолог сняла шлем.
     — Ваш мозг в полном порядке, господин Гольденберг.
     — Это радует, — отозвался Рей.
     — С того момента, который вы помните — как вас везли в реанимацию — прошло очень много времени, — произнесла женщина, глядя ему в глаза, — прошли годы.
     — Я что, был в коме? — пронеслись вихрем воспоминания о каких-то сериалах: там постоянно кто-нибудь впадал в кому и потом, годы спустя…
     — Медицинскую ситуацию вам объяснят позже. Но приготовьтесь к тому, что ваша ситуация необычна. И что теперь все будет иначе. Но самое главное, господин Гольденберг — вы живы. Вы здоровы. Вы ведь были музыкантом? У вас богатая фантазия, вы легко приспосабливаетесь к новым ситуациям. А теперь у вас все будет хорошо.


     Он все еще много спал. Вечером молоденькая медсестра покормила его протертой кашей. Есть было странно, так же, как и говорить. Прошли годы — как он жил все это время? Питаясь через трубочку? На следующий день с утра Рея разбудил физиотерапевт и проделал с ним упражнения — руками, ногами, а потом помог Рею сесть на краешек кровати.
     От вертикального положения закружилась голова. Рей закрыл глаза, но потом, открыв их снова, стал с любопытством разглядывать палату.
     Бернский центр был ультрасовременным. Рей увидел приборы, мониторы, непонятные гаджеты футуристического дизайна. На стене висела копия Ван Гога в рамке — улица, освещенная фонарями, кафе. По ассоциации вспомнился Амстердам — когда они познакомились с Тимо; кстати, если прошли годы, то вспомнит ли его Тимо вообще? А Дженни? Не факт. Кстати, они его и в Кёльне не очень-то навещали, когда он умирал. Но там, наверное, мать постаралась. Она на дух не переносила ни Дженнифер, ни тем более, Тимо.
     А в Амстердаме было клево, с тоской подумал он вдруг. После двух джойнтов улица плыла, как корабль в шторм, и казалось, из-под ног поднимается туман. Тимо обнял его за плечи. Гостиница была маленькой и стремной, с обшарпанными стенами, и с Тимо это было так остро, так всеобъемлюще, будто первый раз, из-за стены пахло турецким кебабом… Воспоминание вместе с чувствами нахлынуло так сильно, что Рей покачнулся. Физиотерапевт уложил его обратно в постель.
     Дальше была очередь врачей. Двое — мужчина и женщина — осматривали, ощупывали его, водили над кожей какими-то приборами. Потом мужчина-врач удалил мочевой катетер.
     Все они тут говорили по-английски. Врачи, персонал по уходу, психолог, темнокожая уборщица, которая явилась в палату с моющим роботом и запустила машинку. Рей прекрасно помнил, что в Швейцарии всегда можно было обойтись немецким или французским.
     Что-то здесь было нечисто, что-то не так. Он начал беспокоиться. Но к полудню явилась психолог. Рей сразу взял быка за рога.
     — Сколько лет прошло? Какой сейчас год?
     Психолог внимательно посмотрела на него. И ответила.
     — Сейчас две тысячи восемьдесят четвертый год.
     Рей молчал примерно полминуты. Психолог ничего не говорила, давая ему возможность прийти в себя.
     — Это же бред, — наконец произнес он, — вы издеваетесь? Я же не мог проспать семьдесят два года! Мне уже было бы сто!
     — Вы не проспали это время, — жестко ответила психолог, — вы были мертвы, Рей. Вы умерли в 2012-м году. Ваша мать сразу же подвергла ваше тело погружению в холодовой анабиоз. Это оказалось правильным решением — сейчас мы получили возможность оживить вас.
     — Шайсе, — выдавил потрясенный Рей. Психолог продолжала.
     — Вы должны понять, что всех тех, кого вы знали, уже нет в живых. Единственный родственник, который сейчас жив и готов встретиться с вами — ваш племянник Энрике Коэньо-Гольденберг. Вы помните его?
     — Помню, конечно. Но он же совсем шкет… — вырвалось у Рея, хотя уже была ясна абсурдность этой мысли. Энрике. Черноглазый карапуз, сын сестры, выскочившей замуж за испанского футболиста. Мать она этим, конечно, не осчастливила, хотя ее кумир владел кругленьким состоянием.
     — Сейчас господину Коэньо-Гольденбергу семьдесят шесть лет. Он встретится с вами, как только вы будете к этому готовы.


     Через несколько дней Рей научился лихо вставать и ходить, посещал туалет, расположенный рядом с палатой. С аппетитом ел незнакомую, но вкусную пищу, которую ему таскали сестры. Все трубки из его тела удалили. Непрерывно мучили какими-то обследованиями. Говорили, что он — огромный успех Бернского центра. Оказывается, в мире сохранилось совсем немного крионированных тел, пригодных к оживлению. Большинство было повреждено необратимо, многие анабиозные фирмы разорились и похоронили клиентов. Мало того, Рею неслыханно повезло — его заморозили с какими-то специальными протекторами, так что его клетки оказались очень мало повреждены. К тому же это было сделано необыкновенно быстро, чуть ли не в первые пять минут после смерти.
     До сих пор было сделано всего восемь попыток оживления, и он первый, с кем это полностью удалось. И первый, кого удалось окончательно вылечить — с лимфосаркомой они здесь уже научились справляться, вводили какие-то микроагенты на основе вирусов, эти микроагенты восстанавливали поврежденные молекулы. Собственно, они же использовались после анабиоза, но если бы не эти экспериментальные криопротекторы, ничего бы не получилось. Рей был первым молодым реанимированным пациентом, единственным пришельцем из прошлого.
     Рею это было все равно. Не так-то просто объяснить всем этим людям, каково это, когда нет и не будет больше никого из тех, кого ты знал: нет смешливой рыжей Дженнифер, великолепного Тимо, нет ребят из группы, гениального Сайласа, нет матери, строгой, консервативной католички, нет отца, которого Рей и так видел очень редко, отца, вечно занятого делами корпорации; нет сеструхи Клаудии с ее футболистом, никого, никого больше нет. Жив только маленький гиперактивный шкет Энрике — теперь седовласый старец.
     Рей и не пытался объяснить. Все равно не поймут. Психолог в чем-то была права — он всегда легко приспосабливался к новой обстановке. Он объездил весь мир, искал просветления в тибетском дацане, катался на туземной лодке кану в Полинезии, спал с молоденькими приветливыми девочками в Таиланде, курил кальян в Тунисе. Он был шалопаем, четыре раза бросал учебу, наконец, объявил себя творческой личностью и собрал группу. Папан все пытался воспитывать его, но платил исправно. Мать старалась не замечать его похождений.
     Даже удивительно, что мать, которой он так истрепал нервы, оказывается, до такой степени его любила, шалопая и бездельника. Вложила весь личный капитал в крионическую фирму. Пошла против собственных католических принципов.
     Когда Рей думал об этом, он испытывал доселе незнакомое чувство благодарности к матери. При жизни она постоянно раздражала его. Но вот же, оказывается, подарила вторую жизнь.
     И кто, как не он, сумеет обустроиться и в этой жизни, начать с нуля, привыкнуть ко всему? Найти новых друзей.
     Он сможет.
     В комнате ожидания за стеклянной перегородкой сидел незнакомый мужчина.
     Лицо, как у многих здесь, было не просто ухоженным — похожим на идеальную маску. Косметика, операции, кто их тут знает. Темные волосы волной зачесаны назад. Костюм незнакомого, но очень приличного дизайна, из жесткой серебристой ткани, переливами меняющей оттенки, бордовый галстук, белый воротничок. Мужчина шевелил в воздухе пальцами правой руки, а левой придерживал что-то вроде айпада.
     Рей шагнул в комнату. Мужчина поднял глаза, поднялся ему навстречу. Айпад сам собой сложился в крошечный прямоугольник, скользнувший в карман серебристого костюма.
     — Здравствуй! — негромко произнес мужчина, — не узнаешь, дядя?
     И в этот миг впервые почудилось в его черных, как угли, глазах что-то знакомое.
     — Энрике? — растерянно произнес Рей. Но ведь племяннику должно быть уже под восемьдесят!
     — Привет, дядя Рей! — радостно шагнул к нему Энрике, обнял, похлопал по спине, — что, скажешь, я сильно изменился?
     — Ну как тебе сказать… — ошеломленно пробормотал Рей, вспомнив пацана, прыгающего вокруг стульев на семейном обеде, наперегонки с домашним бульдогом, — но я ожидал, что ты… э… старше.
     — Мне семьдесят шесть, — с легким удивлением ответил Энрике, — а, понял! В твое время мой возраст считался старческим, и внешность у стариков была соответствующая. Но теперь совсем другая косметика, пластическая хирургия да и вообще медицина. Сам все поймешь! Продолжительность жизни тоже выросла, но главное — увеличился активный период.
     Они вышли в коридор, точнее, в хрустально сверкающую галерею с прозрачными стенами, за которыми были видны низко нависшие облака. Галерея опоясывала внутренние помещения Центра.
     — Формальности улажены, — говорил Энрике, — я могу тебя забрать. Но они хотят, конечно, чтобы ты продолжал ездить на обследования. Бесплатно — ты же научный феномен. Ну Рей, честно говоря, никто из нас этого не ожидал! Однако мы все очень рады. Вот сюда, налево.
     Это была кабинка лифта, обитая мягким серым материалом, зеркала во всю стену, кресла, тончайшие экраны в воздухе с беззвучно орущими поп-певцами. Энрике уверенно опустился в кресло, Рей тоже сел. Через секунду убедился, что садиться стоило — лифт рвануло вниз и в сторону, словно на русских горках. К горлу подкатил комок невесомости, потом падение прекратилось, и лифт уже только ехал, подобно вагону. Затем створки раскрылись.
     — Я на машине, — пояснил Энрике, — конечно, далековато, можно было лететь, но я подумал, что тебе интересно будет таким образом въехать в мир. У меня вилла на Бодензее.
     Рей почти не слышал. Перед ним раскинулась гигантская многоэтажная парковка. Автомобили — если эти сверкающие снаряды с темными щелями окон, или кокпитами-пузырями, чуть выступающими над металлом можно назвать автомобилями — были закреплены на невысоких подиумах, носы приподняты вверх. Некоторые машины больше напоминали шаттлы из «Стар Трека». Энрике подошел к серебристой обтекаемой капсуле с непроницаемо черным кокпитом-крышей. На носу автомобиля блестел знакомый символ мерседеса. Дверцы распахнулись вверх на манер спортивного болида. Рей нырнул внутрь, на левое сиденье, кресло удобно изогнулось, принимая пассажира. Стекла крыши-кокпита изнутри оказались прозрачными и даже не затемненными. Окружающее просматривалось так хорошо, словно крыши не было вовсе.
     — Ну и машинки, — пробормотал Рей. Энрике провел пальцем по панели управления, состоящей из сенсорных клавиш. Вместо руля у машины был джойстик.
     — Да, в ваше время в качестве топлива еще использовалась нефть. Эти, конечно, в основном на водороде, — небрежно уронил Энрике. Рей мельком подумал, что водительские права придется делать заново.
     Из-под передних колес «Мерса» вылетели вверх две серебристые полосы-направляющие. По этим полосам машина начала стремительный подъем вверх, взлетела над рядами других замерших на старте авто, выскочила наружу. Энрике поймал стальной тонкий проводок, приложил к собственному виску.
     Рей ощущал себя героем фантастического фильма.
     — Как в Голливуде, — не сдержался он.
     — Голливуд? — в затруднении прищурился Энрике, — а, вспомнил! Да, знаменитая киностудия была. Сейчас в основном развлекательную продукцию выпускает Дримгейт. Еще японские есть хорошие студии…
     — Дримгейт? Новая киностудия?
     — Да нет. Кто сейчас смотрит кино, — сморщился Энрике. Он не вел машину, даже не касался джойстика. Машина мчалась сама, — сейчас только интерэки.
     — Кино вымерло? — удивился Рей.
     — Нет, почему. Существует, даже популярно. Как театр. Ты часто в театр ходил?
     — Один раз в школе, — вспомнил Рей.
     — Вот и тут так же. Для любителей есть и кино. И театр, и книги. Все есть. Но народ смотрит только интерэки.
     — А это что? Вроде игры интерактивной?
     — Вероятно. Но те игры, что ты помнишь — примитив. Сейчас все намного интереснее. Да сам увидишь.
     Рей повернулся к окну. Дух захватило.
     Машина неслась на огромной высоте, не касаясь колесами дороги — она парила над гигантским спиральным спуском. Сзади оставались четыре башни-небоскреба, в которых располагался, в частности, Бернский центр, впереди, далеко внизу спуск переходил в виадук, дугой вскинутый над городскими кварталами. Вид на город с высоты птичьего полета ошеломлял. Слева внизу синело озеро в обрамлении темных лесов. За ним — нечто новое, огромный прозрачный купол, закрывающий лес чуть не до горизонта.
     — Это что такое, вон там? — спросил Рей. Энрике глянул.
     — А-а, это закрытая зона. Там радиация, вот и поставили купол из графеновых мембран. Хоть ветром воздух оттуда не разносит.
     — Почему радиация? — поразился Рей.
     — Эпицентр. Берн, собственно, тоже зацепило, здесь километров сто всего. Там была база НАТО, русские бомбу сбросили.
     — Так что, — помолчав, спросил Рей, — война была, что ли? Здесь, в Европе?
     — Война была мировая, — сурово ответил племянник, — но уже пятьдесят лет прошло. Теперь уже нормально все. Правда, если помнишь, в твое время на Земле жило семь миллиардов человек… или шесть? Сейчас по приблизительной оценке три миллиарда. Но я бы сократил еще раза в два, прости за цинизм.
     — Ничего себе, — выдавил Рей. И по-новому взглянул на молодого старика, сидевшего рядом с ним, — тебе, выходит, тоже досталось тогда?
     — Да ничего, — пожал плечами Энрике, — мы с родителями переехали тогда на Гран Канария. Ты же помнишь, у нас там вилла. Там было спокойно. После войны вернулись сюда. В общем, на жизнь пожаловаться не могу.
     — А чем сейчас занимаешься? — поинтересовался Рей.
     — Да все тем же. Унаследовал корпорацию твоего отца, так как других родственников в живых не осталось. Косметика и фармакология Гольденберга. Восемьдесят шесть фабрик в тринадцати странах.
     Расстояние от Берна до Бодензее, две сотни километров, они преодолели за сорок минут. Машина неслась с головокружительной скоростью по трассе, проложенной в основном высоко над землей, но иногда спускалась вниз, а временами ныряла под землю в бесконечные темные туннели. Неподалеку от Констанца «Мерседес» съехал с трассы на обычную, вроде бы асфальтовую дорогу. И эта дорога через несколько минут привела к небольшому замку, сверкающему, как сахар на зеленой тарелке парка. Это было причудливое архитектурное сооружение из стекла и белоснежного непонятного материала. Казалось, дом сложен из белой папиросной бумаги. Складки внизу, башенки и переходы наверху. Широкий пруд и парковый ансамбль.
     — Неплохо ты устроился, — только и сказал Рей. А ведь, казалось бы, и сам вырос в замке миллиардера.
     Энрике усмехнулся. Травяной газон внезапно разъехался перед ними, и машина нырнула под землю. Из подземного гаража, напоминающего парковку в Берне, мужчин поднял домашний лифт.
     — Ну а теперь — обедать! — весело воскликнул Энрике, — комнаты для тебя уже приготовлены, отдохнешь пока. Мои все в разъездах. Но на днях обязательно познакомлю тебя с семьей.


     Обед из шести блюд был подан в просторном классическом зале. Дядю и племянника обслуживали вышколенные официанты, чернокожие в белых ливреях. На диванчиках величественно возлежали два породистых дога — мраморный и черный. Звучала тихая, на грани слышимости классическая музыка.
     Рей сожалел лишь о том, что желудок еще недостаточно растянулся, и не то, что съесть, даже попробовать все невозможно.
     Впрочем, это не проблема. Будет еще время все распробовать.


     По словам Энрике, виртуальную реальность, пресловутую «Матрицу» потомки так и не изобрели. Но в первый миг, едва Рей шагнул через порог в свои апартаменты, ему показалось, что он выпал из реального мира.
     Затейливые радуги вспыхнули над шкафом и стульями, просторная комната ожила, зазвучала голосами, тихими мелодиями, цветное облачко вдруг оторвалось от подоконника и поплыло к Рею. Через комнату пробежал, смешно подбрасывая зад, белый кролик. Рей остолбенел.
     — Желаете напитки? — поинтересовалось облачко грудным женским голосом, дублируя эти слова надписью. Рей остолбенело помотал головой. Кресло внезапно сорвалось с места и поехало к нему.
     — Пожалуйста, присядьте, — голос, на сей раз более низкий, доносился из спинки кресла. Подлокотники услужливо раздвинулись. Рей плюхнулся на сиденье. Облаков было уже два — розовое и зеленое — они плясали в воздухе, и там, внутри облачков, шли какие-то непонятные телепрограммы.
     — Желаете выйти в интернет? — осведомилось кресло.
     — Да! — брякнул Рей. Из подлокотника высунулась змеиная головка — Рей отпрянул. Змея высунула длинный язык и предложила человеческим голосом:
     — Трас-кола? Фанта — сто пятьдесят вкусов? Свежий сок? Алкогольные коктейли? Литы? Оргази?
     — Ничего не надо! — буркнул Рей. Тем временем на голову ему опустился обруч с затемненной дугой на глазах — пришелец из прошлого разом оказался в мире ином.
     Энрике говорил о вирт-костюмах, вирт-кабинах, дескать, для игр и интерэков — самое то, полное погружение в мир тактильных, олфакторных и прочих реальных ощущений. Даже болевых по желанию, правда, с ограничителями. Но Рею хватало и визуально-слуховых впечатлений. Трехмерная реальность разворачивалась вокруг, и хоть Рей ощущал свое тело, уставшее после непривычного движения, расслабленное в кресле, сознание его было полностью захвачено интернетом.
     Все это по-прежнему называлось «интернет», хотя и не имело с его куцей допотопной версией, которую Рей так любил раньше, ничего общего. Разница примерно как между летательным аппаратом братьев Райт и космическим челноком. Конечно, и то, и другое летает…
     Рей отказался от помощи, да у племянника и времени не было. Теперь было ясно, что самостоятельно в этом пестром орущем многоголосием мире не разобраться. Управление было даже не голосовое, а через нейрофон, сенсор на гортани, с которого комп непосредственно считывал колебания.
     Но как тут управлять? Рей попробовал запросить поисковую машину. Перед ним возникла белая стена, но справа налетела полуголая певичка с ядовито-розовой прической и пронзительным визгом, за ней нервно дергалась массовая подпевка из таких же идеальных, ядовито-розовых девушек. Они пели о какой-то Игре, и тут же возникла таблица, напоминающая о спортивных состязаниях. Слева ревел мотор суперновой Субару, и сама машина крутилась в искрах на подиуме, звучала тихая музыка под шум прибоя — реклама курорта, впереди радостно кричали дети, увидев сладкие творожки, а потом из творожков вылезли разноцветные человечки (бр-р) и затанцевали. Одновременно приглашающе раскрылись несколько дверей и ворот; огромный радужный портал звал к самому массовому рынку в истории, «Купить Можно Все!», еще пять или шесть интернет-магазинов наперебой зазывали, сверкая надписями и огнями, в свои заманчивые недра, внизу возбуждающе мерцала алым дверца, за которой мелькали женские попки и груди, предлагая волшебство эротических наслаждений, вверху гремел музыкальный портал… Рей окончательно запутался, махнул рукой и поплыл по воле течения. Его занесло вначале в музыкальный зал (и здесь было трудно удержаться от затягивающих сознание окон эротики, магазинов, других музыкальных порталов), и он попытался оценить здешние стили.
     Что сказал бы Сайлас, гениальный гитарист, которого Рей отыскал в мелком клубе Амстердама, и который оказался настоящим кладезем? Впрочем, группа «Распад сознания», основанная Реем, не добилась особых успехов, и в раскрутке он, несмотря на вложенные папины деньги, тоже оказался не слишком хорош. Сам Рей играл в группе на ударных, иногда заменяя Боба, или на маракасах и прочей ерунде.
     Но здесь никто не дотягивал до уровня Сайласа, или Рею просто не удалось вот так, с лету, найти что-то приличное. Попса за прошедшие восемьдесят лет стала еще примитивнее и давила больше на эротические инстинкты (исполнители были профессионально обнажены) чем на эстетические. Хотя, утешал себя Рей, если в наше время зайти на любой музыкальный портал, что ты встретил бы в первую очередь? Уж явно не элитарную музыку на ценителя. Потом его буквально затянуло в двери гигантского магазина, в коем он не без удивления узнал старый добрый Гамазон.
     Понять здесь было ничего невозможно! Какие-то красотки сновали вокруг, швыряли товары, казалось, прямо ему в руки и наперебой рассказывали о чудесных свойствах плазмеров, каддеров, ку-фаев, чивандайзеров, кухонных приставок, финатовых ширм и прочих совершенно необходимых в жизни вещей. Рей совершенно случайно едва не купил какую-то помесь кофемолки с электронным справочником и теплоизлучателем, и сделка сорвалась лишь потому, что очередная красавица-продавщица, схватив его за руку и приставив палец к темной дощечке, разочарованно произнесла: «Ваша кредитоспособность не поддается оценке, проверьте пожалуйста настройки вашего компьютера!» — и мгновенно испарилась. Мысленно вытирая пот, Рей нашел выход из Гамазона и поклялся себе впредь не заходить в такие места без предварительного интернет-курса. Единственное, что его спасло — отсутствие (пока что) его чипа в общей банковской системе.
     В конце концов Рею удалось как-то разобраться в поисковом портале, и он принялся с интересом изучать современные трехмерные видео и даже поучаствовал в одном интерэке — музыкальном клипе. Этим он занимался до вечера, пока Энрике не возник в одном из интернет-окон и не пригласил его на ужин.
     На ужине присутствовала супруга Энрике — директор исследовательского фармацевтического института концерна Гольденберг, очаровательная Наоми Гольденберг, этой тщательно моделированной брюнетке на вид было лет тридцать, хотя по факту исполнилось семьдесят два. Наоми улыбалась и непрерывно щебетала.
     — Попробуй еще вот тропикану, эти фрукты нам доставляют свежими из Танзании, самолетом, а наш повар делает великолепные десерты… Жюль, — она щелкнула пальцами, и чернокожий слуга немедленно поставил перед Реем блюдо. Размороженному стало не по себе, в его времена порядки даже в лучших домах Европы были более демократическими.
     Кстати, в столовой и во всем остальном доме мебель не прыгала как сумасшедшая и не решала за Рея, чем ему заняться.
     — Наш старший сын сейчас, к сожалению, не может — проходит курс омоложения на Гавайях. А младший, Гарри, на совещании топ-менеджмента, он много занимается делами, труженик, но обещал непременно приехать познакомиться с тобой! И Марго привезет, Марго — это наша младшая внучка. Она еще студентка.
     — А сколько всего у вас внуков? — спросил Рей, чтобы не выглядеть невежливым.
     — Твоих внучатых праплемянников, — ухмыльнулся Энрике, — ну кроме Марго, еще Элена, она занимается модой, сейчас на показе в Париже, но обязательно явится. И Леон…
     — Наш старшенький внук! Он у нас геймер, — с гордостью вступила Наоми. Рей неловко кивнул. Он не понял, почему надо гордиться тем, что взрослый, по всей видимости, мужик проводит массу времени за компьютерными играми, но кто их тут знает.
     — Как тебе нравится у нас? — сменила тему Наоми, — ведь правда, интересно?
     — Да уж конечно! — Рей вспомнил свои приключения в интернете и со смехом рассказал о попытке зайти в Гамазон.
     — Да, это не так-то просто! Чтобы успеть за современным темпом, тебе надо будет позаниматься!
     — А кстати, я получу этот… чип? Как я понимаю, это у вас вместо денег?
     — Не торопись, дядя, — кивнул Энрике, — на завтра я вызвал нашего управляющего Ахима Перейру. Он занимается и твоими делами. С утра мы на свежую голову спокойно все это обсудим.


     Рей открыл глаза.
     Несколько секунд он не понимал, где находится. Потом нахлынула эйфория.
     Он выжил. Он умирал от лимфосаркомы, ему было так хреново, как никто даже представить себе не может, боль, тошнота, нечеловеческий ужас, и все это в двадцать восемь лет! Рей, росший в баварском роскошном поместье, учившийся в частной школе, Рей, в жизни не знавший затруднений с оплатой любого каприза, никак он был не готов к тому, чтобы умереть, не дожив до тридцати. И все же умер.
     Но — ожил снова. Да ведь это самое сногсшибательное, самое потрясающее приключение, такого никто из его друзей не мог даже представить. Жаль, что им уже этого не рассказать. Но главное — он жив. Ему снова двадцать восемь. У него впереди вся жизнь, причем — жизнь куда интереснее и полнее, чем та, которую он прожил бы в свое время. Дримгейт, собственный вертолет, интерэки, роботы, «интерактивная реальность» — вот вся эта живая мебель…
     Рей спустил ноги с постели. Племянник выделил ему апартаменты из четырех комнат. Если эти залы можно назвать комнатами. Теперь Энрике объяснил, как отключить интерактивные функции, оставил лишь несколько необходимых — и комнаты остепенились. Здесь было просторно и просто: деревянная мебель, паркетный пол. А вот стены необычные — матово-тусклые, похожие на экраны, и совершенно прозрачная стена в сад, как будто ее и нету, и в спальню ломятся тяжелые зеленые ветви с незрелыми яблоками. Пение птиц оглашало комнаты, пахло свежестью и цветами, но ничего общего с какими-нибудь освежителями воздуха. Самые настоящие ароматы, природные.
     Рей прошлепал в душ — пол был приятно прохладен. С минуту разбирался в системе кранов, сенсоров и душевых трубок, ругался с интерактивной системой. Наконец сумел более или менее успешно вымыться, промыть голову шампунем, а потом даже отыскать манипулятор, игравший роль фена, и высушиться. По ходу действий душ пытался продать ему какой-то новейший набор для мытья и эпиляторный крем — но Рей нахамил искусственному интеллекту и сообщил, что чипа у него до сих пор нет.
     Шкаф, распахнув дверки, выдал набор одежды — светло-серые брюки, черная шелковая рубашка, натуральное белье и носки. На столе оказался поднос с завтраком. Рей взглянул на часы и устыдился — продрых до одиннадцати, надо же.
     Он быстро оделся, покидал в себя завтрак — булочки, свежий джем, масло, нарезка, хороший крепкий кофе. Как приятно вновь ощутить себя живым и здоровым! На стене возникла физиономия племянника, Рей вздрогнул.
     — С добрым утром, Рей! Встретимся через полчаса в моем кабинете, ОК?
     Пошатываясь, он вышел в коридор. Хорошенькая прислуга наводила порядок — снимала со стены тонкие стеклянные рамки, продувала их неким приборчиком, устанавливала на место. Девушка обернулась к Рею. Приветливо улыбнулась и сказала по-немецки:
     — Доброе утро!
     Она была натуральной блондинкой — пышные мягкие волосы до плеч, серые глаза, заметные крепкие груди под синим комбинезоном, тонкая талия перетянута фартучком с оборками. Безупречные бедра и, к сожалению скрытые брюками ножки. Зато руки обнажены почти до плеча, на них выделялись мышцы, немного слишком развитые, но под мягкой и нежной кожей — так и хочется погладить.
     — Доброе, доброе! — ответно улыбнулся Рей, — вы откуда, добрая фея?
     — Я работаю у вашего племянника, — пояснила девушка, — меня зовут Леа. Моя специальность — семейная помощница, или по-старинному, экономка.
     По-немецки девушка говорила свободно, но с легким акцентом. Славянка?
     — Откуда вы приехали, Леа? — поинтересовался Рей, — если не секрет?
     — Нет, конечно. Я из Польши, город Львов.
     И она снова ослепительно улыбнулась. Рей подмигнул красотке, бросил еще раз взгляд на крепкие грудки под синей тканью и подошел к мраморной лестнице, ведущей на третий этаж.


     Кабинет Энрике пока был пуст. Рей оценил изысканный дизайн помещения — белые кресла, словно растущие из перламутрового пола, непонятные серебристые приборы у стен, за перегородкой угадывались очертания письменного стола, мониторов. Здесь не было окон, но свет лился, казалось, отовсюду. На перегородке, делящей кабинет на две части, мерцала разноцветная гигантская карта мира.
     Вот только очень странная карта.
     Рей сел в одно из кресел и принялся изучать нынешнее мировое устройство. Что там Энрике говорил, теперь на планете живут только три миллиарда?
     Цветной была меньшая часть мира — почти вся Северная Америка, Австралия, Африка, часть Европы, некоторые острова. Японии на карте вообще не было! Зато увеличена и выделялась бордовым пятном Гренландия. Эта раскрашенная часть мира была разделена на страны, хоть и не совсем так, как смутно вспоминалось Рею.
     А вся остальная гигантская часть суши, в том числе, вся Россия, Китай, Индия, да и вся, собственно, Азия, и еще Южная Америка — все это оставалось на карте девственно белым. И черным по белому единственное обозначение: Сold Zone.
     Европа была нарезана причудливо. «Холодная» белая зона проходила, оказывается, не так далеко отсюда, начинаясь от северной границы Баварии и Баден-Вюртемберга. Она занимала всю оставшуюся часть Германии, Данию, Скандинавию, переходя на востоке в необъятные просторы бывшей России. Внизу белой была Греция и какие-то еще страны рядом, белая зона проходила по берегу Черного моря и опять же впадала в гигантские российские просторы. Остальная Европа была цветной — от Англии, Франции и Бенилюкса, через Швейцарию и Австрию, Чехию, Польша была белой на севере и цветной к югу. Кстати, что там сказала эта девочка? Она полька из Львова. Но разве Львов — польский, а не русский город? Впрочем, кто его знает, Рей никогда не был силен в географии.
     Рей так увлекся рассматриванием карты, что вздрогнул от толчка двери. Вошли Энрике и управляющий Ахим Перейра, стройный, с благородными бакенбардами.
     — Прости, дядя, мы слегка задержались, — улыбнулся племянник, — надеюсь, ты не скучал.
     — Я тут карту разглядывал. Что это случилось с Россией и Китаем? — поинтересовался Рей. Энрике развел руками.
     — Я ведь говорил тебе, что была большая война. К сожалению, на этих территориях практически ничего не осталось. По большей части они заражены, все разрушено, сожжено, зона бедствия. Нет, там кто-то живет, конечно. Но… цивилизации там нет, и для инвестиций эти земли больше не представляют никакого интереса. Пока во всяком случае.
     — Ничего себе, — поразился Рей, глядя на уничтоженную половину мира.
     — Могло быть хуже, — заметил Энрике. Мужчины заняли кресла, перед ними развернулся серебристый пленочный экран, непонятно, каким образом повисший в воздухе.
     — Да, счастье еще, что во время войны уцелели так много нормальных, цивилизованных стран, — подтвердил Перейра.
     — И Германия наполовину…
     — Больше, больше, чем наполовину, — скорбно подтвердил Энрике, — Однако будем радоваться тому, что пока еще есть. И перейдем к делу. Ахим?
     — Да, пожалуйста! — Перейра слегка поиграл на консоли, и на серебристом экране стали разворачиваться графики.
     Рей слушал внимательно. Вначале он ничего не понимал, но Перейра настойчиво повторял одно и то же. Холодный пот покатился по загривку. Перейра говорил и говорил, словно гвозди вбивал в крышку гроба, чтобы уже запереть покойника понадежнее.
     По его словам выходило, что у Рея нет денег. Совсем.
     Мать, отправляя его в рискованное путешествие в будущее, позаботилась о дальнейшей оплате крионической фирмы. Фактически она потратила на это все свое состояние, и остаток после своей смерти завещала только ему — его телу, беспомощно погруженному в жидкий азот.
     Эта фирма забрала абсолютно все. И хотя отец тоже завещал ему когда-то небольшой капитал, весь этот капитал был целиком уничтожен во время войны. Потеряны все фабрики Индии, Пакистана, Бангладеш. Именно часть наследства Рея была уничтожена.
     Клаудиа и Энрике сумели возместить свои потери, быстро развернув производство инновативных фармакологических средств. Но частью капитала Рея никто не занимался — было просто не до того. Да никто и не верил в возможность оживления.
     И теперь никаких денег у Рея не было. В последние годы его труп содержали бесплатно, за какой-то грант, так как он считался научным феноменом, по этой же причине его бесплатно обслужили в клинике. В данный момент Рейнольд Фридрих Гольденберг — полностью нищий человек, ему даже нечем заплатить за оформление чипа и документов. У него нет дома; подобно Сыну Божьему, ему негде преклонить голову, нет капитала, нет образования. Нет ничего.
     — Вот как, — только и произнес Рей, когда Перейра окончил разъяснения. Его била дрожь, сильнейшее беспокойство, он никогда еще такого не испытывал — чтобы нигде, даже вдалеке и в виде надежды, не маячила тень всемогущего отца с неисчерпаемым счетом. Чтобы не носить кредитку в кармане и не иметь возможности по любому случаю небрежно кинуть ее на прилавок.
     Это было совсем новое и очень, очень неприятное ощущение. Он сжал зубы, чтобы сдержать паническую тревогу.
     «Зато я жив. Черт возьми, я жив, и у меня нет лимфосаркомы. А с деньгами как-нибудь, да уладится!»
     — Однако, Рей, тебе не следует беспокоиться, — любезно заметил племянник, — у тебя есть родня. Мы с радостью тебе поможем, наша семья по-прежнему состоятельна. Пока не думай ни о чем, спокойно живи в моем доме, изучай новую реальность. Со временем мы найдем тебе какую-нибудь работу. Конечно, ты должен знать правду. Но не беспокойся, Рей! Само собой разумеется, я тебя не оставлю.


     Слова племянника о «какой-нибудь работе» зацепили Рея больше, чем он сам мог предположить. Но через несколько дней он совершенно успокоился и забыл эту фразу. В конце концов, и отец постоянно бурчал на тему «надо-учиться-надо-работать», но тем не менее, башлял, и башлял столько, что хватало на все.
     В конце концов, теперь племянничек в три раза старше его. Это старпер, как они любят говорить, «всего добившийся» (хотя чего он добился? Ему ведь все падало в рот). Он просто физически не может не нудить. Однако семейные связи остаются семейными связями — своих не бросают. Да Рей на одних воспоминаниях о прошлом может состояние сделать!
     Так что стресс быстро улегся. Энрике распорядился оформить Рею чип (чип вводился, как собаке, банально под кожу). Отдельного счета ему не завели, но он мог пользоваться семейным потребительским счетом — неиссякаемым.
     Сначала он летал в клинику раз в два дня, затем ему разрешили являться раз в неделю. Здоровье не вызывало никаких нареканий.
     Рей научился ориентироваться в интернете и отключать хотя бы часть рекламы. Он просмотрел последние хиты интерэков. Спецэффекты были великолепными. Например, в «Убийстве с клубникой» можно было самому выстрелить в убегающего маньяка и ощутить запах горелой человеческой плоти. В космическом боевике «Опасная звезда» тело плавало в невесомости среди звезд, так, что даже комок к горлу подкатывал.
     Распространены были в основном сюжеты боевиков и детективов, отдельной статьей шла эротика. Собственно говоря, в нормальном сексе уже практически не было нужды, так как спецнасадки и вирткостюм обеспечивали полную гамму тактильных ощущений, а интерэки — любую, самую немыслимую обстановку.
     Ему очень хотелось посмотреть мир: что в нем изменилось? Пощупать собственными руками новую ткань этого мира, ощутить его запах. Рей просмотрел туристические порталы. На южных курортах, не перешедших в Холодную зону, мало что изменилось. Но ему хотелось не пляжей и мулаток — секс, море и солнце вряд ли сильно изменились за полвека. Интересно увидеть нынешние города.
     С Нидерландами вышел полный облом. Оказывается, за это время уровень Мирового Океана значительно повысился. И с климатом произошла ерунда, которую еще тогда предсказывали, и к тому же во время войны применяли какое-то новое оружие, так что земная кора взбесилась, было много цунами и землетрясений. Часть голландской территории ушла под воду, на другой части шла мощная стройка — наращивали гигантскую стену для защиты от океана. Та же история творилась и в Англии. Что касается Японии, она прекратила свое существование; вернее, перенесла его на территорию Австралии, где им выделили значительный кусок местности, почти равный прежним островам. Там теперь располагались старые японские корпорации — Мицубиси, Тойота, Тошиба, Сони, Хитачи, по-видимому, сохранившие богатство и влияние. Однако ехать в такую «Японию» не имело смысла. Вообще прежние туристические цели как-то утратили лоск, вместо этого компании активно предлагали, например, Карлсруэ — уж что там такого интересного, в этом затрапезном немецком городе? Много увлекательного обещали США, но в Америку Рею пока не хотелось лететь.
     На собственный страх и риск Рей в одиночку полетел в Люксембург. То есть, конечно, его сопровождал семейный пилот — все-таки на автоматику целиком положиться нельзя.
     Столицу карликового герцогства было не узнать. Древние замки и ажурные мосты над каньонами были лишь декорациями — в них творилась мистерия. Цвели неземные растения, порхали гигантские бабочки, вспыхивали фейерверки, из каньонов поднимались мерцающие облака, дивные существа танцевали в воздухе.
     Рей помнил, что в прежние времена здесь ходили какие-то экскурсии из пенсионеров в шортах и с фотоаппаратами и жадно глазеющих на все восточноевропейцев. Сейчас не было ни экскурсионных автобусов, ни деловитых гидов, ни туристов. По городу свободно разгуливали дамы и кавалеры в пышных средневековых нарядах, в каретах проезжали важные лица, гарцевали отряды мушкетеров на выхоленных конях. Входы охраняли гвардейцы — в основном почему-то чернокожие. Впрочем, многие были одеты обыкновенно, как Рей, видимо — приезжие. Замки и здания перемигивались фантастической иллюминацией, повсюду то и дело разыгрывались ролевые сцены — Рей не знал этих фильмов и интерэков, но остальные, по-видимому, были в курсе. Разные эпохи и миры пересекались в Люксембурге. В каньон плавно спускались на дельтапланах юные девушки в сверкающих платьях — словно стайка летучих эльфов. У самого дворца Рея едва не сбила с ног группа гогочущих офицеров в форме Третьего Рейха.
     На фасаде ресторана переливалась трехмерная видеореклама — Флаг-Турнир Люксембурга, 5 апреля, 10.00, какие-то вооруженные мускулистые парни с флагами. Рей вошел в ресторан и с облегчением уселся. Смуглый официант немедленно подскочил с меню. Рей заказал, почти не глядя. Обслуга здесь работала бесшумно и ловко. В основном, иностранцы, конечно — из Африки или откуда их там несет. В этом смысле в Европе ничего не изменилось, разве что иностранцы ведут себя не так нагло. Наверное, отменили пособия, подумал Рей. Не то, что пособия и иностранцы его раздражали, но в глубине души он не мог не признавать правоту окружающих — все же ненормально, когда эти голодранцы толпами едут в Европу паразитировать на социальных пособиях.
     Здесь они в основном работали, и работали старательно. Внезапно рядом с Реем появился какой-то тип с фиолетовыми глазами и коротко стриженной шевелюрой того же цвета.
     — Извините, все столики заняты. Вы не будете против, если я…
     Рей пожал плечами. Тип плюхнулся напротив него и углубился в изучение электронного меню. Официант тихо поставил перед Реем блюдо с жареным мясом и капустой.
     Сосед оторвался от меню, сделав заказ. Затем взглянул на Рея, улыбнулся.
     — Кстати, раз уж я здесь сижу, то видимо, надо представиться. Меня зовут Шон Уэсли. Я журналист, сотрудник «Риаллайф». Вы ведь знаете наш портал?
     — Э… не очень, — признался Рей, — дело в том, что я…
     Журналист протестующе выставил ладонь.
     — Нет, нет, не надо оправданий! Я все понимаю. И вам представляться не нужно — я знаю, кто вы такой.
     — Гм, — произнес Рей, начиная понимать, что его обвели вокруг пальца. Но уйти сейчас было бы странно — бросить только начатый обед…
     Посовещавшись с Энрике, он отказал всем журналистам, хотя уже в первый день получил с десяток запросов на интервью.
     Как и у большинства здесь, лицо Уэсли было полностью смоделированным и казалось лицом киборга — неестественно ровная кожа приятного оттенка, идеальные черты и декоративная печать «Риаллайф» на виске. Это Рея уже не удивляло. Он и сам планировал в ближайшее время отправиться в модель-салон, вот только надо было выбрать свой имидж.
     — Не обижайтесь, — улыбнулся Уэсли, — если вы не хотите интервью, я прекрасно могу это понять. Право на частную жизнь! Это важнее всего. Но я очень любопытен, это не только профессиональное, это личное. Вы можете поговорить со мной просто как с человеком?
     — А завтра все это появится на первой полосе… или как это у вас называется?
     — Ну что вы! — воскликнул Уэсли, — да если я посмею хоть слово опубликовать без вашего согласия — вы сможете разорить меня начисто! Вы знаете, какая сейчас юриспруденция?
     Всего несколько вопросов, Рей! Вы меня так обяжете!
     — Ну хорошо, — сдался пришелец из прошлого, — валяйте, спрашивайте.
     Уэсли подобрался.
     — Вопрос самый простой — вот вы видите наш мир… Что в нем изменилось по сравнению с прошлым? Что особенно поразило вас?
     — Ну конечно, интернет, — не колеблясь, ответил Рей, — техника вообще… Машины все эти, вертолеты. Интерактивные системы, — он чуть не сказал «интерактивный секс», — То есть можно было представить и большие изменения, но и это все равно поражает. Система торговли, реклама — раньше она все-таки не была такой… навязчивой.
     Официант принес Уэсли заказ — судя по обилию макарон, какое-то итальянское блюдо. Уэсли аккуратно вооружился ложкой и вилкой.
     — Так, — подбодрил он Рея, — ну техника — это самое очевидное. А общество, люди? Что-нибудь изменилось для вас?
     — Для меня — конечно, — медленно сказал Рей, — мои близкие и друзья давно мертвы.
     Уэсли даже перестал жевать, сочувственно глядя на него.
     — Но вы живы, — сказал он ободряюще.
     — Да, я жив, хотя тоже должен бы сейчас лежать в виде горстки пепла, — согласился Рей, — и это позитивно.
     — А наше общество…
     — Я не вижу особых изменений, — осторожно сказал Рей, — все, как и раньше.
     — Но ведь была война! — воскликнул журналист, — это-то вы должны были заметить!
     — Конечно, да. Все эти зоны, купола. Опять же, Япония затонула, часть Нидерландов, — Рей вдруг разозлился. Похоже, Уэсли хочет выставить его недалеким идиотом, — но вы знаете, в целом и у нас все было так же. США и Европа пляшут, отдыхают и нюхают кокаин. Негры, арабы и всякие югославы всеми правдами и неправдами ломятся в Европу и согласны на любую работу. Что, сейчас не так, скажете? Ну а большая часть мира — «холодная зона», потому что ни Россию, ни Китай мы не понимаем и боимся. Так в чем разница, что изменилось?
     — Ни России, ни Китая больше не существует, — медленно сказал журналист и вдруг улыбнулся, — а вы интересно мыслите. Нестандартно! Пожалуй, ведь и правда — в этом смысле ничего не изменилось.
     Он кинул взгляд на пробегающего мимо чернокожего парнишку-официанта.
     — Зона Развития… Не дай бог там жить, это правда. Неудивительно, что бедняги стремятся к нам всеми силами. Но давайте поговорим о чем-нибудь более интересном! Ведь вы, можно сказать, пришелец из прошлого! Расскажите — как оно было там, в 2012-м году от Рождества Христова?
     — Да обычно, — Рей пожал плечами, — даже не знаю, что вам рассказать. Многого не было из того, к чему вы тут привыкли. Фильмы были обыкновенные, трехмерные только появлялись, и это было совсем не так, как здесь — только отдельные спецэффекты. Кстати, в 2012-м году все ждали конца света. Даже фильм был такой, «2012». По какому-то календарю Майя рассчитали…
     По выражению лица журналиста Рей понял, что тот ничего не слышал о конце света в 2012-м году и о календаре майя. И что с тех пор в апокалиптическом смысле случились куда более интересные события — о которых он, Рей, ничего рассказать не может.
     Он торопливо заговорил о компьютерных играх. В принципе, он не был геймером, но кое-что порассказать можно. Уэсли кивал, но наибольшее внимание уделял своей тарелке. Рей, впрочем, тоже успевал в перерывах пожевать мясо. С игр он перешел на музыку, и тут уже дал себе волю, поругав одних, мимоходом похвалив других, выразив сожаление, что такие-то перспективные направления полностью потерялись за эти годы.
     — Ну а политика, экономика? — спросил журналист, — что можете сказать на эту тему?
     Рей пожал плечами.
     — Не помню уже. Была война в Сирии, кажется. Еще Ирак. Афганистан — это раньше… Вы про 11 сентября-то знаете?
     — Как же! — оживился журналист, — эта траурная дата положила начало новой эпохе в истории человечества… правда, если откровенно, Рей, с тех пор взорвали столько небоскребов!
     — Не знаю, — вздохнул Рей, — я политикой не особенно интересовался.
     — А по поводу обычной жизни в Европе? Кажется, тогда впервые поставили вопрос о БОДе?
     — О чем-о чем? — удивился Рей.
     — А, или я ошибся, и это было позже. Безусловный основной доход. То, что сейчас у нас называется базисом. Каждый человек имеет право на базис — на обеспечение основных минимальных потребностей. Конечно, это относится только к гражданам и гостям Демократической Федерации.
     — А я думал, у вас пособия отменили. Нет, я по этому поводу не могу ничего сказать, — признался Рей, — никогда не интересовался.
     Уэсли отодвинул тарелку. Прижал предплечье к сенсору оплаты.
     — Рей, — проникновенно сказал он, — а может, все-таки дадите разрешение на публикацию? Я бы вам пообещал половину гонорара, но у вас и так денег куры не клюют… понимаете, Рей, сейчас публику заинтересовать трудно. Знаете почему? Реальная жизнь полностью уравнена в правах с выдуманной. Посмотрите вот на Люксембург. Что это — древнее европейское герцогство с тысячелетней историей, или обиталище эльфов, гномов, вулканцев, трутов с планеты Вирин? То же самое творится в журналистике. Вы же читали новостные порталы?
     — Я не очень интересуюсь такими вещами, — небрежно ответил Рей. Журналист ему уже поднадоел.
     — Надо искать что-нибудь, что поразит воображение публики. Что купят. Понимаете? Что купят. Это можно найти — но можно и придумать. Искать — это труд, придумывать — удовольствие. Я могу сесть и из пальца высосать интервью с придворным Людовика 15-го, прилетевшим на машине времени. А могу преследовать вас, как детектив, умолять, уговаривать, даже унижаться — и написать интервью с настоящим, а не выдуманным пришельцем из прошлого. Для публики это одно и то же. И по деньгам для меня — то же самое. Но придумывать проще. И придумать я могу куда похлеще. Сейчас никого не интересует правда. Вообще что это такое — правда? Она ведь всегда относительна. Хотя вы в чем-то правы — уже в ваше время правда перестала иметь какое-то значение. Важно лишь то, что напишут в газетах. Сейчас все это только расширилось и углубилось. Никто не ждет от журналистов сведений о мире. Все знают, что достоверных сведений о мире нет и быть не может. Мы все живем в фантастическом портале, где каждую минуту может случиться что угодно — обрушится цунами или метеорит, прилетят пришельцы, королева Виктория войдет в комнату, богатый дядюшка подарит нам миллиард, коммунисты бросят нас в концлагерь. Это гораздо интереснее, чем какая-то правда и какие-то сведения о жизни…
     Он замолчал, допивая колу. Рей выжидательно смотрел на него.
     — Поэтому если сказать откровенно, то вы не так уж интересны, герр Гольденберг. Именно поэтому сотрудники инфопорталов ограничились стандартными запросами на интервью, и получив отказ — сразу смирились.
     Это было как удар под ложечку. Рей раскрыл рот.
     — А зачем же вы тогда…
     — А мне действительно интересно самому, — признался Уэсли, — но раз уж я работал, то могу рассчитывать на вознаграждение, как вы считаете? И потом, среди наших читателей могут найтись и те… кому небезразлично. Для кого есть некоторая разница между реальным человеком, жившим в начале века — и выдуманным героем.
     Журналист подался вперед.
     — Я собираю информацию, — произнес он, глядя Рею в глаза, — меня интересует правда. У меня в загашниках столько мелких любопытных фактов, столько сведений о нашем реальном мире, что… возможно, если бы я опубликовал всю свою коллекцию, кто-нибудь заметил бы между ними такие взаимосвязи, которые взорвали бы наш мир. Вы — часть этой правды.
     Рей оплатил еду нажатием на сенсор, тупо глядя в столешницу, сверкающую немой подвижной рекламой.
     — Вы же видите, — буркнул он, — я ничего не могу вам рассказать. Я сам ничего не знаю о мире. О музыке разве что. Да и то это только мое мнение. Все сведения о музыке нашего времени вы и так можете найти в интернете. А так… Я принадлежал к небедной семье. Мы жили в общем-то так же, как моя семья живет и сейчас. Ну хайтека было поменьше. Что я могу вам рассказать?
     — Я уже понял, — мрачно сказал Уэсли, — но разрешите опубликовать то, что вы уже сказали?
     — Да публикуйте, — пожал плечами Рей, — что нужно — подписать что-нибудь?
     — Достаточно устного согласия, — обрадовался журналист, — я все зафиксировал! Спасибо большое!
     Рей молча проводил его взглядом. Возможно, следовало поговорить подольше. Он собирает сведения о мире. А Рею тоже пригодились бы сведения об этом мире и о том, как жить в нем.
     Хотя с другой стороны — зачем? Он вроде бы и так неплохо устроился.
     Рей мрачно поднялся из-за стола и двинулся в сторону замка. Настроение отчего-то было испорчено.

Глава вторая. Школа-коммуна

     Когда Лийе было восемь лет, ее однажды вызвали в школьный медкабинет. Тогда Лийя училась в сорок шестой городской школе, а жила дома, с родителями и старшим братом, который собирался ехать учиться в Ленинград.
     В кабинете была не школьная медсестра Надежда, а тетенька из Детконтроля, психолог. Лийя с ней уже познакомилась, тетеньку звали Александра или просто Сандра, она проводила тесты во всех классах. Сандра была худая и высокая, носила, как многие воевавшие, старую форму со споротыми знаками различия, перетянутую ремнем в тонкой талии, высокие ботинки, партийный значок на отвороте. Она улыбалась широко и открыто, и с ней Лийя как-то меньше боялась. Вообще-то со взрослыми лучше помалкивать, но Сандре хотелось доверять.
     — Привет, Лийя, — Сандра пожала ей руку, как взрослой, — садись. Давай поговорим. Чаю хочешь?
     Лийя покачала головой.
     — Ну тогда вот конфеты бери, — Сандра придвинула вазочку с конфетами. Лийя несмело потянула «Мишку на Севере», стала разворачивать. Честно говоря, есть не хотелось. Но если конфеты предлагают, странно отказываться. Лучше бы напихать их в карман, но неудобно.
     — Лийя, я просмотрела тесты, помнишь, вы делали на днях? Там рисунки были, подписи… помнишь?
     Девочка кивнула.
     — У меня к тебе несколько вопросов. Если не хочешь отвечать, просто молчи. Скажи, тебя когда-нибудь дома били?
     Глаза Лийи слегка расширились. Она покачала головой с заминкой.
     — Нет.
     Сандра задумчиво кивнула.
     — А вот у тебя бывают какие-то проблемы… ну с мамой, например? С папой? Конфликты? Тебя ругают за что-нибудь?
     — Ну… бывают, — Лийя говорила очень тихо, — это же нормально. Всех же ругают.
     — Ты не хочешь об этом говорить? — уточнила Сандра. Лийя покачала головой.
     — А где работают твои мама и папа?
     — Мама, — девочка говорила по-прежнему тихо, будто с усилием, — она дизайнер одежды, но она не работает на предприятии, у нее есть своя фирма. Папа работает вместе с ней, ну он бумаги всякие заполняет, документы.
     — И большая фирма у родителей? Кто-нибудь работает на ней еще?
     — Да, еще Мила и Женя работают. Маме же самой некогда все шить, — как бы извиняясь, произнесла Лийя, — это фирма еще от бабушки, у нее еще до войны была фирма, тогда она была большая, а теперь маленькая.
     — Понятно. А как ты считаешь, у тебя хорошие родители? Что бы ты могла о них сказать? — спросила психолог. Тонкие плечики вздрогнули.
     — Да, конечно, — напряженно ответила Лийя, — у нас очень хорошая семья. Вы спросите учителей, так все говорят. Мы ходим на лыжах. И вообще. У нас все хорошо. Вот например, у Тайки, у нее мама и папа ругаются все время. А мои нет. Костика бьют ремнем, а у нас…
     — Хорошо, хорошо, я поняла, — Сандра задумалась, — вот что, Лийя. Ты не против, если я проверю тебя на аппарате? Ты примешь лекарство, заснешь и ничего не почувствуешь. Это не больно, как… ну как ультразвук, тебе УЗИ делали? Вот так же.
     — Хорошо, — бесцветно ответила Лийя, — да, конечно.


     Аппарат, названный по лекалам фантастов прошлого века ментоскопом, был изобретен во время войны. Для допросов. Правда, выяснилось, что тренированный человек успешно может сопротивляться его действию. Но зато с помощью ментоскопа можно было собирать забытую информацию у тех, кто и рад бы помочь, да не в состоянии. Даже у ребенка или у психиатрического больного.
     Ментоскоп оказался бесценным диагностическим средством. Притом он был безвреден, применение его не слишком сложно. Но Кирилл видел его действие в первый раз. Его ученица Лийя, бледненькая девочка с пепельными косичками, спала на кресле, под простым средством из группы бензодиазепинов — оно и нужно-то было лишь для расслабления. Сандра нацепила контактные сенсоры на голову девочки и с интересом глядела в экран.
     Ментограммы выглядят совсем не как фильм — хотя в каком-то древнем фантастическом романе ментограммы использовались для увеселения публики. В настоящих картинах мозга мало интересного, не просто догадаться, что они означают вообще. Подсветкой обозначалась эмоциональная окраска.
     — И что все это значит? — поинтересовался классный руководитель.
     Сандра наклонилась к уху девочки и произнесла слово:
     — Мама.
     Картина на экране изменилась. Но понятнее не стала. Мелькали огромные пятна, белые и почему-то мокро блестящие. В тревожном темно-розовом, бордовом, оранжевом цвете.
     — Это что вообще? — Кирилл ткнул в экран пальцем.
     — Это ее мать. То, как она запечатлена в мозгу, — пояснила Сандра, — видишь, вот это руки…
     — А-а, да, понял. Но почему такие большие? Больше головы.
     — Это восприятие. Расшифровывать ментограммы не так просто. Мы учились различать, где человек, где предмет. Но интересно здесь другое — эмоциональная окраска. Она обозначается цветом. Здесь тревожные, напряженные цвета. Но Лийя утверждает, что у нее в семье все хорошо. Однако если все так хорошо, то почему у нее выраженная социальная фобия, почему в классе она аутсайдер? Тихий голос, напряженная поза. И еще, что характерно, скованность движений и проблемы с физкультурой.
     — Как говорил дедушка Фрейд, — вздохнул Кирилл, — бывают, внученька, и просто сны. Бывают же застенчивые дети. Она много болела.
     — Ты считаешь, действительно прекрасная семья? — скептически покосилась на него Сандра.
     — Не могу представить ничего другого. Вот у Костика Штейна, там в самом деле семейное насилие, отец напивается, с ним надо решать вопрос, он на очереди. У нескольких ребят в классе родители на грани развода. А здесь… крепкая дружная семья, родители активно участвуют в жизни школы, мать в родительском комитете, дали средства на ремонт, кстати, добровольно. Очень милая, коммуникабельная женщина, безумно любит дочь. Интеллигентные люди. Да ведь вообще в классе полная семья, с матерью и отцом — это редкость. Я бы сказал, девочке повезло.
     — Да, это я уже слышала. Хорошо учится, занимается музыкой, дисциплина. Так, здесь мы больше ничего не найдем. Обрати внимание — ни одного голубого или зеленого оттенка. Папа! — это она сказала уже над ухом подопечной. Картина сменилась, но Кирилл так ничего и не понял — одни пятна заменились на другие, но вот цветовые оттенки потемнели, сдвинулись в багровую область, появились черные и коричневые проблески.
     — Страх, — пояснила Сандра, — она боится отца.
     — Да она вообще всего боится, — досадливо прокомментировал Кирилл, — темноты, высоты, мышей. Нормальная девчонка.
     Сандра внимательно, в упор посмотрела на классрука. Мужчина смутился.
     — Я не хочу сказать, что женщины вообще…
     — Понятно, — тоном, не предвещающим блага, прервала его психологиня, — поехали дальше. Сейчас мы попробуем ее разговорить.
     Она коснулась сенсоров на лобной части головы.
     — Здесь примерно моторный центр речи. Сама она говорить не будет, ее мышцы расслаблены, но здесь рождается осмысленная речь. Произносить за нее будет компьютер.
     Она наклонилась к уху девочки и тоном исследователя произнесла:
     — Сволочь.
     Из динамика донесся голос, похожий на девчоночий, но монотонный и сильно искаженный.
     — Сволочь, скотина, ты мне все нервы вымотала! Я тебе так покажу, в жизни не забудешь! Тебя надо выдрать как сидорову козу, тогда будешь знать!
     — Понятно? — спросила Сандра, — все это реальные фразы. Как правило, их запоминают хорошо. Смотри на эмоции!
     Экран был багрово-черным.
     — Еще хочешь? — Сандра снова произнесла ребенку в ухо, — Гадина!
     Кирилл вздрогнул — на экране возникли четкие очертания — хлещущая рука. Огромная, нарочно так не снимаешь, пугающая, как в ужастике. Гигантские пальцы хлестали по чему-то невнятному, волны коричневых и черных эмоций заливали экран, в них вкраплялись алые просверки. Рука на этом фоне казалась молнией. Динамик между тем захлебывался, выдавая ругательства.
     — Гадина такая, мы тебя кормим, поим, одеваем как куклу, ни у кого такой одежды нет, игрушек полная комната, а ты, скотина, как к нам относишься? Тварь неблагодарная! А ну проси прощения сейчас же!
     Сандра приглушила динамик и произнесла тоном исследователя.
     — Интересно, что ни разу не всплыл предмет конфликта — за что ее, собственно, ругают. Это, конечно, неважно. Восьмилетняя девочка не может сделать ничего, что вызвало бы у нормального среднего человека неконтролируемую реакцию ярости. Это патологическая реакция матери.
     — Но ведь получается, что ее все-таки бьют, я правильно понял? А она говорила, что нет, никогда. С полной уверенностью. Выгораживает родителей?
     Сандра выключила динамик.
     — Она не воспринимает то, что происходит с ней, в качестве побоев. Та вербальная агрессия, которую мы слышали — вполне реальна, и она сопровождается, конечно, побоями — пощечины, оплеухи, хлестнуть полотенцем, толкнуть, швырнуть на пол, побить головой об стенку. Конечно, отшлепать рукой. Но девочка не воспринимает это в качестве побоев. Многие бьющие родители сами не отдают себе отчет в своих действиях, для этого в языке существует много эвфемизмов — отшлепать, врезать, дать по морде, или как говорят, прилетело по попе. Даже классическая порка ремнем может обозначаться эвфемизмами, и ребенок сам воспринимает это именно так, не «меня избили», а «мне прилетело по попе» или «папа мне врезал». Таким образом, насилие воспринимается как норма отношений. Ребенок убежден, что в целом заслуживает такого обращения, даже если не знает, в чем конкретно его вина. А здесь мать еще, как ты слышал, постаралась внушить, что происходящее с девочкой — милые, безобидные домашние сцены, ведь другие родители гораздо хуже. Вероятно, ребенку постоянно внушают страх перед окружающими и объясняют, что в этой семье еще относительно безопасно, все другие люди намного более жестоки. Психика воспринимает это буквально — «раз здесь мне так плохо и страшно, но это моя родная семья, где меня любят, если вот это любовь — то какой же кошмар ожидает меня снаружи, где меня еще и не любят?» Социальная фобия как следствие. Другие типы характера отвечают на это развитием собственной агрессивности. Подожди, я сейчас сниму эти ассоциации, иначе нам гарантирована субдепрессия. Надо подобрать что-то хорошее. Что она любит?
     — Да не знаю… что все девочки любят?
     Сандра укоризненно покачала головой. Произнесла на ухо ребенку:
     — Играть!
     Она не ошиблась. Бурая круговерть на экране сменилась нейтральными цветами, а затем стала голубой, появились крошечные фигурки, Кириллу показалось, что мелькнула добродушная морда плюшевой собаки.
     Сандра отодвинулась от экрана.
     — Ей нужно время, чтобы болезненные воспоминания улеглись. В общем, вот так, Кирилл. Для этого я и работаю в детконтроле. Очень часто окружающие не замечают вот таких следов насилия. Девочка ведь даже пожаловаться не может. Бьют ее, не оставляя следов — насильники ведут себя осторожно. Но они даже в ее психике следы заметают. Она не может пожаловаться даже подруге. Что она скажет — «мама меня отругала»? Но ведь без конфликтов не бывает никогда, кто увидит здесь проблему? Побои она таковыми не считает. Родителей боится и не любит, но защищает семью всеми силами, так как в ее представлении окружающий мир еще ужаснее.
     Кирилл вздохнул.
     — Конечно, выглядит все это мерзко. Но что ты предлагаешь? В конце концов, в чем-то ее мать права — действительно, бывает и более жестокое насилие. У нас в городе был случай, мальчика забили насмерть. Или семьи алкоголиков, нарков. А тут… в целом же семья хорошая. Ну бывают такие эпизоды. Ты извини, Сандра, но ведь раньше это все вообще считалось нормой. И ничего ведь. Все как-то росли, на протяжении всей человеческой истории.
     — Ну да, ну да, — кивнула Сандра, — и поэтому у нас была такая разумная, прекрасная история, без всяких войн, без угнетения, без пыток, казней и жестокостей. И так мы и будем жить дальше.
     — Понимаю твой сарказм, — вздохнул учитель, — но время благорастворения воздухов еще и вправду не настало. Я же говорю — у большинства в классе семьи неполные вообще, у некоторых родители — инвалиды…
     — Ну и что? — удивилась Сандра, — чем мешает отсутствие отца, если мать адекватна и уважает ребенка? А инвалиды могут воспитывать ничуть не хуже здоровых людей. Материальное положение у них сейчас тоже не хуже остальных. Кстати, вот это отношение к Лийе — «тебе повезло, ты так счастлива в замечательной полной семье» — сильно усугубляет ее страдания. Это в психиатрии называется двойной узел и в принципе считается фактором развития шизофрении. Я бы это назвала двоемыслие. Ее ощущения говорят о том, что ей очень плохо, над ней совершается постоянное насилие, она постоянно унижена — но при этом она вынуждена искренне верить, что ей очень хорошо и даже лучше всех. Кирилл, я не гадаю на кофейной гуще. Тесты, которые я провела, надежно выявляют высокую тревожность, невротичность и ситуацию насилия. Возможно, у других тоже есть проблемы в семьях, уж конечно, они есть у Кости Штейна, но все другие с этими проблемами справляются. Эта девочка нет. Ты же видишь ее на уроках. Она искалечена внутренне, и если мы ничего не изменим, это выльется в жизненную трагедию.
     — Ну ладно, — учитель махнул рукой, покосившись на нежное личико ребенка, подрагивающие ресницы, — что ты предлагаешь? Начать процесс?
     Сандра покачала головой.
     — Это невозможно. Данные ментоскопии юридически не являются доказательством. Девочку допрашивать нельзя, родители ничего не скажут. Соседи, скорее всего, ничего не знают. Да и за подобное обращение с ребенком серьезных наказаний не бывает. Но выход есть, я с таким работала. Мы попробуем что-то придумать.
     Голубые глаза распахнулись. Лийя приподнялась, недоуменно глядя на взрослых.
     — Тебе сон приснился? — ласково спросила Сандра. Лийя покачала головой.
     — Мне ничего не снилось.
     — Как настроение?
     — Хорошее, — послушно ответила девочка. Сандра досадливо поморщилась.
     — Слезай с кресла, сядь сюда. Лимонада хочешь?
     Девочка с удовольствием выпила лимонада. Сандра молчала, глядя на нее, пальцы отбивали ритм на столешнице.
     — Знаешь что, Лийя? — начала психологиня, — у меня к тебе такое предложение. Тебе бы не хотелось в школьную коммуну?
     Глаза девочки широко распахнулись. В них можно было прочесть, как в ментоскопе — колебания, страх, и под этой коркой разгорающуюся невозможную радость.
     — Да, — сдавленно выразила Лийя все свои эмоции, — я бы хотела.
     — Ты не бойся, — уточнила Сандра, — там хорошо. У тебя будет отдельная комната. Там интересно, ребята хорошие, учителя.
     — Я не знаю, что мама скажет, — засомневалась девочка.
     — Мама согласится, я думаю. Все знают, что в коммуне образование хорошее дают, после нее проще в любой вуз поступить. Престижно. Ну как?
     — Не знаю. Я-то хочу, — призналась Лийя, — но не знаю, смогу ли я. Мама говорила… ну я очень нервная, и не могу уживаться с людьми. Может, я вообще не смогу.
     Она умолкла и отвернулась. В глазах заблестели слезы.
     — Когда-то тебе ведь надо будет уехать от мамы и научиться жить с другими людьми, — уточнила психологиня, — лучше это сделать прямо сейчас. И не бойся. Ты нормальная. Не нервная, и прекрасно сможешь со всеми ужиться. Ты добрая и любишь помогать другим. В коммуне как раз такие нужны.
     Лицо девочки менялось прямо на глазах, напряженность уходила, на губах возникла легкая, мечтательная улыбка.
     — Ну иди на занятия, — Сандра пожала девочке руку, — иди. Немножко сложно будет договориться с очередью, но я думаю, мы все уладим.
     Лийя послушно слезла со стула и пошла к двери. Кирилл проводил ее взглядом.
     — Да, кто бы мог подумать, — пробормотал он, — такая образцовая девочка, образцовая семья.
     — Вот самые-то скелеты в таких образцовых шкафах и водятся, — вздохнула Сандра, — это пострашнее бывает, чем обычное, стандартное насилие. Страшнее и хуже действует на психику. Я бы ее ни одного дня в семье не оставила. Да теперь придется битву устраивать.
     — Да, как же ты ее устроишь в коммуну? Ведь туда очередь на два года, сколько туда хочет народу — больше тысячи уже?
     — В следующем году вторую начнут строить у Синеозера, — кивнула Сандра, — спрос огромный на этот тип школ.
     — Штейн тоже на очереди, а ты хочешь эту девочку вне очереди туда пристроить?
     — Штейн стабилен психически. Кроме того, я не понимаю, почему вы не начнете судебное преследование, там папашу за побои можно и подальше отправить.
     — Все сложно там, — уныло произнес Кирилл, — семья в целом стабильная. У отца военные травмы, алкоголизм, он периодически начинает лечиться.
     — Ну вот видишь. Мальчик совершенно иначе воспринимает ситуацию насилия — он отца побаивается, но как большой кусачей собаки. Отец в его глазах слабый, больной человек, которого где-то можно понять. Мать он не бьет. Конечно, и такое насилие не должно продолжаться, но подождать с этим можно. А эта девочка… все это очень опасно, Кирилл. Чаю налить?
     — Давай. Нет, извини, но все-таки вы, детконтроль, делаете из мухи слона. Ну я понимаю все. Но после такой войны… я в Днепропетровске жил, когда бомбу кинули, у приятеля гостил на окраине. Вспышка, удар, в себя пришел — а вокруг груда обломков. Все насмерть. Мне повезло. Потом лучевая была, конечно, волосы вылезли, с трудом выжил. От Города — одна воронка. Мать, бабка, все…
     Учитель махнул рукой, взял осторожно чашечку, отхлебнул.
     — После такого, — сказал он, — хочется просто жить. Понимаешь? Не придираться уже к людям, пусть живут как хотят, как могут, лишь бы все спокойно было. Дети сыты, одеты, ходят в школу — и хорошо. В наше время это было бы уже счастьем. А вам чего-то сверхъестественного надо… Ну вот нормальная же девочка, ну тихая, ну бывает, мать сорвется на нее. Что тут особенного? Да, я все понимаю, учился, знаю. Но…
     Сандра смотрела на него долгим, внимательным взглядом.
     — Если люди и дальше будут жить как хотят, как могут, и детей так же воспитывать, то с нами произойдет то же, что с Первым Союзом, — ответила она, — и снова будет реакция. И снова капитализм, только теперь мы его точно не переживем.
     Психологиня помолчала, помешивая ложечкой чай.
     — А что до войны… Мне уже много лет Кирилл. Я в пехоте была, в Таджикистане. Освобождаем мы деревню от белых, а там жителей нет — в центре мечеть обгорелая, а в ней такие чурбачки, знаешь ведь, как обгоревшие трупы выглядят. Много, много таких. И мечеть заперта. Вот так. Я такого много могу рассказать, да не стоит. Лучевой я тоже переболела, к примеру. Детей у меня уже не будет.
     Учитель молчал, неловко глядя в сторону.
     — А ты думал, я нервная интеллигентка, которая всю войну в Томске просидела? Нет. Я себе потом слово дала — все сделать, чтобы вот этого больше не было. Чтобы никаких белых. Никаких господ, ни фирм, ни корпораций, ни войны. Только это одним взмахом не сделаешь, надо каждый день работать, за каждого ребенка биться. Я на этой войне опять — простой солдат, Кирилл. Сколько смогу — столько и сделаю.
     Кирилл звякнул чашкой о стол.
     — Знаешь, — сказал он, — проблемы с пристройством в коммуну у тебя все равно будут. Потому что тебе кто угодно скажет то же самое — брутального насилия, наркотиков, алкоголя нет? Изнасилований нет? Даже следов на теле нет? Тогда не удастся срочное направление выписать. Не возьмут ее вот так в коммуну.
     — Удастся, — Сандра махнула рукой, — я психолог, мое заключение многого стоит. И в коммуне люди понимающие сидят, если я напишу, что опасность психического заболевания есть — возьмут. Никуда не денутся.


     Школы-коммуны появились сразу после войны, лет двадцать назад, и очень быстро завоевали авторитет.
     Основанные на принципах, заложенных великим педагогом прошлого Антоном Макаренко, поначалу они отпугивали родителей, особенно далеких от партии и не слишком пострадавших на войне. Представлялись военизированные колонии, где дети ходят строем, полдня работают на производстве и крутятся как роботы, наводя порядок в убогих спальнях.
     Но по решению партии в ШК были вложены немалые средства. Вначале этих школ было совсем немного — но они были хорошими. А то, что дети сами выращивали для себя пищу на мини-фабриках, да еще и что-то производили в школьных цехах — еще упростило проблему, содержание ребенка в такой школе было лучшим, но обходилось государству дешевле, чем простое обучение в обычной городской школе.
     С самого начала было решено отказаться от общих спален, каждому ребенку полагалась отдельная комната (иногда для младших делали спальни на двоих). В ШК были направлены лучшие педагогические кадры, часто не из обычных учителей, а скажем, вузовских преподавателей-исследователей. Среди них преобладали коммунисты.
     Методика обучения для ШК была уже заложена давними педагогическими работами, сделанными еще в СССР; теперь она была отшлифована, а за десятилетия достигла высот и успехов. Эта методика была индивидуализирована до предела, большую часть материала каждый ребенок изучал самостоятельно. Коллективному труду и принятию решений дети учились во второй половине дня. Но для родителей главным оказалось то, что выпускники ШК были образованы лучше обычных школьников, в среднем — значительно лучше, что после ШК легко принимали в любые крупные профшколы, иногда без экзаменов, по результатам конкурсов и тестов, проведенных еще в школе.
     Также и здоровье, и коммуникативные качества, и то неуловимое качество, которое можно назвать социализацией — приспособленность, готовность к жизни именно вот в этом новом обществе — всем этим выпускники ШК выгодно отличались от других.
     Они становились космонавтами, весьма неплохими учеными, психологами, педагогами, врачами, прекрасными инженерами, и легко оказывались на руководящих постах.
     В первых ШК учились в основном сироты, брошенные дети, бывшие беспризорники. Но со временем многие родители стали стремиться пристроить детей именно в школу-коммуну. Сами дети, как правило, тоже мечтали попасть туда. Там было романтично, интересно, коммунары ходили в походы, учились стрелять и прыгать с парашютом, вели научную работу, трудились на настоящем производстве, сами принимали все решения.
     Образовались гигантские очереди, обычно ребенок начинал учиться в городской школе, и лишь к пятому, шестому классу получал место в коммуне. И то если родители сами заранее поставили его на очередь.
     Можно и нужно было строить новые ШК, и у Союза хватило бы на это средств, последняя НТР сделала возможным очень многое. Но пока не хватало хороших педагогических кадров, а без них открывать такую школу бессмысленно.
     Лишь в случаях экстренных направлений, для сирот, для детей, чьи родители оказывались лишены родительских прав или же сосланы, двери ШК открывались сразу и без очереди. На этот случай всегда имелся небольшой, тщательно охраняемый резерв мест.


     Именно такое место ожидало Лийю Морозову. Психолог Александра, во всяком случае, обещала это место пробить. Но мама снова оказалась — неожиданно — другого мнения.
     — Глупости какие! — говорила она, энергично протирая вышитым полотенцем бокалы. Посудомоечной машине хрусталь не доверялся, — не понимаю, что они выдумали! Какая тебе коммуна! Ты же заболеешь на второй день! Ты в садик нормально ходить не могла!
     — Там есть больница, — робко вставила Лийя.
     — Ты что, хочешь в больницу?!
     Мать стала расставлять бокалы в серванте. Солнце сверкнуло радугой на кристальных гранях.
     — Давай, давай, валяй в коммуну! Будешь на производстве пахать, на станках. Передовик труда! Попашешь денек, узнаешь, что такое жизнь! Да поздно будет! Уже оттуда просто так не уйдешь! Ты посмотри на себя! Ты комнату свою убрать не можешь! А ты думаешь, там с тобой будут нянчиться, как мы здесь? Ха! — она картинно вскинула руки, — посмотрите на нее! Да там тебя замордуют, если ты кровать не по струночке заправишь! Запомни — замордуют! Тебе темную устроят! Кому ты нужна? Ты думаешь, ты хоть кому-то, кроме нас, нужна? Дрянь такая! Разлетелась она — в комму-уну хочу! — мать скорчила рожу, передразнивая воображаемую дочь, — Да там такую лентяйку, как ты, быстро выкинут. Давай-давай, иди, все равно через неделю вернут. Увидят, какую ты грязь разводишь, и вернут.
     Лийя сидела с застывшим лицом. Она была себе глубоко омерзительна в этот момент. Она ненавидела в себе все — от толстой (как она думала) попы, впечатанной в табуретку до кончика носа, от тапок до синих противных резинок на косах. Она представлялась себе огромной, мерзкой вонючей глыбой, и больше всего ей хотелось бы раствориться, исчезнуть, никогда не существовать больше.
     Но плакать нельзя. Ничего же особенного не происходит. Она опять разобиделась на пустяки, истеричка, нервная дура. На днях она читала книжку про Карину Тищенко, она была партизанкой в годы войны, ее поймали белые и пытали, а Карина все выдержала. Лией очень нравилось читать про таких мужественных, волевых людей — тем более, если это девочки, пусть старше ее. Но самой ей до таких людей как до неба. Она не то, что пытки не сможет выдержать — она от каждого слова разнюнивается, ничего ей сказать нельзя.
     Нет, она не будет рыдать! Она взрослый, спокойный человек, и вполне может разговаривать разумно.
     — Но там же дают хорошее образование, — солидно сказала Лийя. Где-то она об этом слышала.
     — Образование ты получишь и в школе, — отрезал папа. Паника накатила, Лийя замерла, вцепившись руками в табуретку. Она всегда так боялась, когда отец начинал говорить строго, мужским внушительным голосом.
     — Нечего выпендриваться, — строго продолжил отец, — мы тебе сказали, будешь жить в семье, значит, будешь жить в семье.
     Мать удовлетворенно кивнула. Поправила пышную светлую прическу. Села за стол. Лийя отстраненно подумала, что новый костюм матери очень удался. Всю одежду она проектировала сама и отдавала пошить девочкам. Не покупать же у других, когда у тебя собственное ателье. Синий жакет и юбка модных ломаных линий, большой вырез, в котором хорошо видны пышные груди и промежуток между ними.
     Для Лийи вся одежда также шилась в ателье. А в коммуне, говорят, носят форму.
     Лийя подумала, что ей удалось все-таки не разрыдаться. Может, она научится наконец владеть своими нервами.
     — А мне интересно, — начала мать, — с каких это щей тебя решили направить в коммуну? Кто вообще это решил?
     — У нас психолог была, из Детконтроля, — ответила Лийя, — она предложила.
     — Ты что? — мать подозрительно сощурилась, — рассказывала о нас с папой какие-то гадости?
     — Нет! — оскорбилась девочка, — нет, конечно…
     — Я пойду, Верусь, — отец поставил чашку в посудомоечную машину, — мне уже одеваться надо.
     Он чмокнул жену в щеку, бросил строгий взгляд на дочь и вышел. Лийя слезла с табуретки и шмыгнула было к двери, но окрик матери остановил ее.
     — Куда?! Я еще с тобой не закончила. Ты, дрянь, выдумываешь о нас с папой всякие фантазии! Да тебе все завидуют! Мы вокруг тебя бегали с тех пор, как ты родилась! Ты даже в садик всего два года ходила! Мы тебя кормим, все лучшее тебе даем! Посмотри, какой у тебя велосипед! Одевают тебя, как королеву! Твоя Тая, между прочим, тебе завидует! Вот у нее родители — не дай бог! Вот ее родители тебя бы ремнем так драли, что задница синяя бы была!
     — Ее ремнем не дерут, — попыталась вставить Лийя, но мать не услышала.
     — Все тебе, все тебе, все для тебя! Старший брат уже большой, ты тут разнежилась, эгоистка, инда, думаешь, что все тебе должны! Избаловали мы тебя, сволочь такую!
     Лийя ощутила нарастающий твердый ком в груди. Нет, она не будет рыдать. постарается быть такой, как Карина Тищенко. Твердой, спокойной, взрослой.
     — Мы с папой днями и ночами пашем, лишь бы тебе было хорошо!
     — Ладно, мам, я пойду, — пробормотала Лийя и проскользнула мимо матери в комнату. Побежала к себе. Закрыла дверь. Бросилась к своим игрушкам, в угол, где были рассажены пудель Артоша, заяц Петя, два мишки, куклы — Аля, Зоя, Нина… Но дверь снова распахнулась. Лицо матери раскраснелось и не предвещало ничего хорошего.
     — Дрянь такая, ты куда! Ушла! Закрыла дверь! Ты думаешь, это твоя комната, она тебе принадлежит? Да тут ничего твоего нет! Ты еще ни копейки в жизни не заработала! Инда! Гадина такая!
     Она подскочила к дочери и хлестнула ее наотмашь по щеке, по другой. Потом схватила за косы и швырнула на пол изо всех сил. Лийя ударилась виском о кровать, потерла больное место, отползая подальше, в угол, чтобы матери было сложнее достать. Боли она не чувствовала, так разрывалось сердце. Слезы уже почти прорвались, Лийя сдерживалась из последних сил. Но слезы так трудно сдержать! Они выкатываются сами. Интересно, когда Карину пытали белые, она плакала или нет? Наверное, нет, ведь она очень мужественная. Но как ей удавалось сделать, чтобы слезы сами не выкатывались из глаз?
     — Стоит тут как немочь бледная, хоть бы слово сказала! — бушевала мать, — ты хоть понимаешь, какая ты эгоистка! Инда неблагодарная! Конечно, рассказала про нас какие-то гадости!
     Еще минут пять мать рассказывала о том, что сделали бы с Лийей другие родители. Это было привычно, хоть и тяжело. Но Лийе давно уже и самой казалось, что все, чего она заслуживает — это быть убитой. Не только выпоротой «до синего и красного», не только мордой засунутой в унитаз, но просто перестать существовать. То, что она вообще живет, ест, одевается, ходит в школу — это недоразумение и делается только по милости очень добрых родителей.
     Мать осмотрелась в комнате. Увидела книжку на столе.
     — Вот! Читаешь про героев, а сама! Зачиталась тут, а я за тобой должна говно убирать! А ты еще про меня потом психологам гадости рассказываешь! Доносишь! Доносы на мать пишешь, сука! Змея подколодная!
     Мать взяла книжку и швырнула в Лийю, попав ей в голову. Девочка схватила книжку — от удара переплет потрескался. Это был подарок от Тайки на день рождения.
     — Читает она! Умная выискалась! Книгами обложилась! И теперь она еще и от родителей решила уйти! Самостоятельная! Дрянь такая, еще говно за собой не умеет убирать, вся заросла грязью, все за нее делают, скотина, корова! Я ночей из-за тебя не сплю, инда проклятая! Ты бы хоть раз подумала обо мне! Твой эгоизм беспределен! Хоть бы что-нибудь дома сделала! Я в твоем возрасте матери помогала! Вот что, что ты сделала сегодня полезного?
     Лийя припомнила и неожиданно для себя сказала спокойно.
     — Я сегодня пол подмела. И посуду убрала после завтрака.
     Это было ошибкой. Мать побагровела и подступила к ней.
     — И это все?! И это ты считаешь помощью?! Еще расскажи своим психологам, что мы тебя тут работать заставляем, пахать, как каторжную! Посуду она убрала! Две тарелки в машину поставила! Да ты гадина! Ты знаешь, что я с тобой сделаю! Я при всех сниму с тебя штаны и выпорю как сидорову козу! По голой жопе! Ты у меня это на всю жизнь запомнишь! Потом будешь рассказывать про нас гадости! Да тебя за такое по губам надо!
     Она подскочила к Лийе и хлестнула ее по лицу, по губам, на второй раз девочке удалось увернуться. Взгляд матери снова упал на книжку. На обложке была нарисована Карина Тищенко в форме и с автоматом. Мысль матери приняла новое направление.
     — Вот, — победно произнесла она (ей показалось, что сейчас-то она нашла уязвимое место у этой сволочи, сейчас-то она скажет то, что наконец проймет дочь, заставит рыдать и просить прощения, заставит понять, какая она, в конце концов, мерзкая тварь!), — вот что ты читаешь! Читаешь про возвышенные подвиги! Витаешь вся в облаках! В мечтах! А матери родной не замечаешь! Ты что, тоже хочешь воевать с автоматом? Говно такое! Ты бы хоть раз вокруг себя посмотрела, хоть бы заметила, какая у тебя грязь под кроватью! Игрушки черт-те как раскиданы! На полке посмотри что творится! А в мечтах она витает! Такая вся воздушная! А сама подло, подло! Идет и рассказывает про мать гадости. Придумывает!
     Все, больше не могу, подумала Лийя отстраненно. Прости меня, Карина. Я не такая… я не могу.
     И она зарыдала, заревела навзрыд, громко, уже не сдерживаясь. Закрывая руками лицо. Мать еще что-то орала — про ее подругу «эту Таю, которая жопой вертит уже в восемь лет, а в двенадцать родит», про психологов, про грязь…
     — Замолчи! — закричала Лийя. Ей уже было все равно — будут ее бить, пороть, какая разница, ей хотелось немедленно умереть. Она не выдержала. Она опять не выдержала.
     — Я тебе замолчу! Ты как с матерью разговариваешь!
     Лийя завизжала оглушительно. Слов не хватало, а сил сдерживаться уже не было. Она визжала, как зверек, рыдала, всхипывала. Мать оказалась рядом с ней, внезапно переменив тон.
     — Ну все, все замолчи! — мать обхватила ее, прижала к себе. Лийя стала вырываться, но это у нее не получилось. Она всхлипывала, ткнувшись носом в материнский живот. Ей было мерзко и душно. Наконец мать выпустила ее.
     — Истеричка, — спокойно и удовлетворенно произнесла Вера Морозова, — тебе слова сказать нельзя! Орешь, как резаная! Надо тебя к психиатру отвести, ты ненормальная. Ты же сама видишь. Еще собралась в коммуну жить. Ага! Тебе мама что-то сказала — и ты уже не то, что в истерику впала, а орешь, как будто тебя режут. Ну что я тебе сделала?
     Лийя всхлипывала. Все было кончено.
     — С твоим характером не то, что в общежитие — тебя на улицу выпускать нельзя! Как ты собираешься дальше жить, Лиечка? Доча, я ведь тебе добра хочу!
     Мягко пропел сигнал. Мать бросила на Лийю подозрительный взгляд и вышла.
     Лийя бросилась на кровать.
     Конечно, мать орала на нее несправедливо. Ничего о родителях Лийя не рассказывала. И такой уж грязи в ее комнате вовсе нет, это неправда. Она же постоянно убирается. Ну может, и есть, но уж не такая, как мама говорит.
     Но ты-то, говорила себе Лийя, ты-то тоже виновата! В конфликтах всегда виноваты двое, вспомнила она какую-то умную статью, случайно прочитанную в мамином Персонале. Обе стороны. Если бы ты не была такой истеричкой, такой нервной, ты бы не разрыдалась и тем более, не начала визжать. Ты бы спокойно и выдержанно ответила… ну вообще вела бы себя спокойно и выдержанно. Как Карина, например. Карине было проще, вокруг нее были враги. А это же не враг, это мама. Самый родной и близкий, любимый человек. Так должно быть во всяком случае. Так пишут во всех книжках.
     Лийя сгорала от стыда.


     В комнате Вера Морозова беседовала с психологиней по комму.
     Сандра теперь была не в привычной военной форме, а в деловом светлом костюме, волосы тщательно уложены, никаких партийных значков. Она ослепительно улыбалась, и казалась Вере Морозовой очень приятной женщиной.
     — Видите ли, — смущенно говорила Вера, — мы с мужем обсудили… да, Лийя нам сказала. Мы думаем, что ей преждевременно уходить из семьи. Понимаете, Лийя очень болезненная девочка. К тому же, — она понизила голос, — вы знаете, у нее не в порядке нервы. В прошлом году у нее был тик, пришлось проходить лечение.
     — Я понимаю ваше беспокойство! — энергично кивнула психологиня, — если хотите, мы встретимся и обсудим это еще раз все вместе. С вашим мужем, конечно. Вы знаете, учителя рекомендовали мне вашу семью как очень хорошую. Именно поэтому, собственно, у нас возникла такая идея насчет Лийи. Вы знаете, ведь она девочка способная. А в ШК очень хорошее образование, уж извините, но в городской школе она такого не получит. Как вы считаете, куда Лийя могла бы пойти после школы? Вы ведь хотите, чтобы она получила хорошее образование?
     — Конечно, — кивнула мать, — ну Лиечка интересуется историей. Может быть, куда-то на исторический? Она может потом стать педагогом. Я думаю, это хорошая профессия для женщины. Или дефектолог. Чистая, спокойная работа, сидишь занимаешься с ребенком, красота. И отпуск большой и всегда летом.
     — Вот, вы знаете, а ведь мы отсматриваем способных, умных детей. Лийя неплохо учится, но могла бы лучше. В ШК для нее будут созданы все условия. И потом, ведь никто не предлагает вырывать девочку из семьи! Вы думаете, что мы у вас ее отбираем? — психологиня улыбнулась.
     — Ну не то, что отбираете, но интернат… она же не сиротка казанская. У нее родители есть.
     — Да что вы! Просто от ШК до Кузина ехать далековато. А так — она может хоть каждый день возвращаться домой. Скорее всего, будет приходить на выходные. Там и посещения абсолютно свободные, и вы можете забрать ребенка в любой момент, когда вам удобно. И сама она будет ездить, каждый день маршрутки ходят.
     — А, ну если так, — неуверенно произнесла Вера Морозова. Сандра кивнула.
     — Давайте как-нибудь договоримся о встрече и все обсудим. Скажем, в пятницу вечером — вас устроит?


     Через две недели Лийя переступила порог Кузинской школы-коммуны. Девочку колотила мелкая дрожь, но она старалась этого не показывать. Она уже жалела, что мать все-таки отпустила, и даже отчего-то резко переменила свое мнение и все время собирала ее — складывала в чемодан одежду, выкидывала игрушки, которые Лийя хотела взять с собой все. В итоге в чемодане остались только Арто и кукла Нина.
     А теперь Лийе было очень тревожно. Как оно все будет? К дому она привыкла. Родители жили своей жизнью, она — своей, в комнате, где брат давно уже не ночевал, переехав в общагу. Там жили ее игрушки, книжки. Можно пойти на улицу, погулять с Тайкой и с девочками. А что будет здесь?
     «Но ведь ты сама же хотела», напомнила себе Лийя. Да, хотела. Наверное, глупая была.
     Хорошо еще, вожатая Катя, приехавшая за ней на маршрутке, вроде ничего. Катя сама учится в коммуне, но она очень взрослая, красивая в темно-синей форме и с юнкомовским тройным шнурком на шее.
     У ворот на посту стоял парень в форме цвета хаки и даже с каким-то ружьем. Он улыбнулся Кате, и электронные створки отъехали в сторону. Вслед за Катей Лийя вошла в ворота, волоча за собой чемодан на колесиках.
     На территории коммуны было чистенько, там и тут — клумбы с цветами, вдали на волейбольной площадке кидали мяч. Как в лагере отдыха, куда Лийя ездила летом. И корпуса зданий были красивые — многоэтажные, из белого керата и темного стекла. Но все равно Лийя очень боялась. У нее зуб на зуб не попадал.
     — Вот это общежитие. А с другой стороны — школа, — показала Катя, — оранжерея и цех у нас дальше. Ну пойдем заселяться.
     Лийя подумала, что общежитие больше напоминает гостиницу. В такой они жили с родителями, когда ездили отдыхать в Болгарию в позапрошлом году. Просторный холл, зелень, чисто и красиво. Но никакой стойки приема, только девушка с красной повязкой на рукаве и опять же, в форме и с шокером на поясе. Девушка впрочем, приветливо улыбалась.
     — Дежурная по корпусу Мухина, — сообщила она, — помощь нужна?
     — Да мы, я думаю, и сами разберемся, — ответила Катя, — вот новенькая, заселить надо.
     — А, ну посмотри в базе, — махнула рукой дежурная. Катя с Лийей подошли к терминалу с большим стеклянным экраном и изогнутой клавиатурой внизу. Катя умело пощелкала на клавиатуре, глядя на монитор, где разворачивались сложные схемы.
     — Пятый коридор — это твой, запомнишь? Вот электронный ключ, — она достала карточку из ящичка в стене и протянула Лийе, — твоя комната там же, где комнаты твоего отряда, пятого. Знакомиться будешь вечером, на собрании, оно у нас сегодня в семь тридцать, после ужина. В отряде обычно ребята разных возрастов, я тоже в пятом. Мы как отряд отвечаем за порядок в коридоре и комнатах. Ну в комнате будешь убирать сама, а в коридоре дежурство. Пошли наверх?
     Комната на пятом этаже была небольшой, но светлой и чистенькой. Катя показала, куда складывать одежду, куда — умывальные принадлежности, выдала распорядок дня и схему школы.
     — А впрочем, одна не ходи, заблудишься еще. Если что, позвони мне. Номер моего комма у тебя. Пойдем с тобой вместе на ужин и на собрание. А там познакомишься и с другими. Да в общем-то можешь кого угодно спросить, тебе помогут. Ну пока, обживайся тут!
     Катя нравилась Лийе, но все равно, когда закрылась дверь, девочка почувствовала себя свободнее.
     Легкая тревога по-прежнему внутри. Как оно будет здесь? Что это за «отряд», как она уживется с ребятами? Как вообще все будет дальше? Лийя уже побывала в детском лагере отдыха и один раз лежала в больнице, но это — другое, здесь она навсегда. Насовсем. Она больше не ребенок и не будет жить дома. По родителям Лийя не скучала нисколько, но… что ждет ее здесь?
     Ей представлялись ребята вроде двух бойких девочек-заводил из класса, Наташки и Симы. Вокруг них всегда была толпа мальчишек и девчонок, были они громкие, крикливые, заводные, и Наташка вечно дразнила Лийю и делала так, что и другие над ней смеялись. Лийя ненавидела за это Наташку, но и завидовала ей — вон какая та сильная, смелая, на физкультуре лучше всех, может побить любого мальчишку, красивая к тому же и умеет вязать.
     Здесь наверняка все — такие. Громкие, бойкие, спортивные, всё умеют. Не то, что она — бледная, неповоротливая немочь с тихим голосом. Катя к ней была добра, но Катя — старшая и к тому же вожатая. А что будет в этом «отряде»?
     Но комната была хорошая, пусть и маленькая. Зато своя! Даже дома у Лийи была все-таки одна комната с братом.
     Лийя стала разбирать чемодан. Одежду надо убрать в шкаф, спрятанный в стене. Мама надавала ей целую кучу одежды, а зачем? Здесь можно иногда носить и домашнее, но в основном все ходят в форме разных комплектов — синей для школы, цвета хаки для работы и всяких там дежурств и еще есть спортивная. Лийе, по правде сказать, было вообще все равно, что носить. Все говорили, что у нее шикарная одежда, а ей было на это плевать. Какая разница, что надевать, она все равно некрасивая. Мама Лийи прекрасно разбиралась в одежде, и Лийя никогда не выбирала, что надеть. Попробовала бы она выразить какие-нибудь желания по этому поводу! Вообще желания опасно иметь — только выскажи что-нибудь, сразу поднимется крик на полдня, а кому это надо?
     Лийя в конце концов достала какое-то белье, вынула свои книжки и игрушки, а чемодан с неразобранным барахлом поставила вниз.
     Пудель Арто и кукла Нина уселись на кровать, возле подушки. Жалко, что нельзя было взять и других. Может быть, она поедет домой на выходные, и заберет еще хотя бы куклу Алю и зайца. И мелкие бы игрушки не помешало, у девчонок тоже наверняка есть пупсики, можно меняться одежками.
     Лийя поставила на полочку любимые книги — мама тоже сильно ругалась, что она берет с собой книги, и почти все выкинула. Остались три — про Карину Тищенко, «Загадки Вселенной» — интересная книга про астрономию, и сказки Пушкина.
     Потом девочка подошла к окну. Отсюда был виден стадион — там сейчас как раз тренировалось много ребят в белых футболках и синих шортах. Кто-то бегал, кто-то прыгал в высоту, подтягивался, на поле две команды гоняли мяч. А дальше, за стадионом — тайга, темные сосны, сочная зелень подлеска. По тропинке мимо стадиона проскакало двое всадников на красивых конях — гнедом и золотисто-желтом.
     Здесь хорошо, подумала Лийя.
     В дверь постучали, и девочка резко обернулась. Подошла к двери шаркающей походкой, открыла.
     На пороге стояли двое — мальчик и девочка примерно ее возраста. Оба были в темно-синей форме — узкие брючки, высокие отложные воротники и длинные рукава блуз. Ткань формы, казалось, переливалась. На груди у обоих блестели непонятные разнообразные значки.
     — Привет! — сказала девочка негромко.
     — Привет, — настороженно ответила Лийя.
     — Ты в пятом будешь? Мы тоже. Хотим с тобой познакомиться. Я — Таня, он — Ринат.
     Ребята вошли в комнату. Ринат сразу уставился на книги, а Таня — на игрушки.
     — Ой, какой пудель красивый… Лийя… Лийя, да? Слушай, помоги нам разрешить спор.
     — Какой спор? — удивилась девочка.
     — А она говорит, — начал Ринат, — что прионы — это вовсе не живые существа. А я говорю, что тогда и вирусы не живые.
     — Всему есть предел! — сердито прервала его Таня, — вирусы ладно! Но если для тебя комочки белка — уже прямо живые существа! Давай вот я плюну… Там тоже белок есть. Он — живое существо?
     — Да, живое! — согласился Ринат, — только не существо. Оно же не целое, не отдельное. Это часть живого существа.
     Лийя смотрела на ребят с интересом. Она недавно играла в обучающую игру на тему микробиологии, и хотя в школе всякие прионы и вирусы еще не проходили, но…
     — А я читала, — сказала она, и новые знакомые разом повернулись к ней, — что они занимают это… промежуточное положение. Ну как бы не живые и не мертвые. То есть не неживые.
     — Ну это может быть, — сказала Таня.
     — А по-моему, они все равно живые. Ведь такие комочки белка сначала на Земле и появились. Ну когда жизнь возникла! — упрямился Ринат.
     — Пошли лучше погуляем, — Таня взяла Лийю за руку, — мы тебе покажем коммуну.
     И она улыбнулась. Лийя почувствовала, как тяжелый ком на сердце тает, исчезает, тревога сходит на нет.
     Нормальные ребята. И жить тут, похоже, будет нормально.

Глава третья. Реальная жизнь

     На портале Риаллайф интервью с Реем Гольденбергом появилось на следующий день. Журналист Уэсли сработал оперативно. Можно просмотреть как трехмерное видео, можно — как текст. Приукрашенный, дополненный. Рей посмотрел видео и не узнал себя — он не мыкал и не экал, как это было в реальности. Уверенным четким голосом, длинными периодами он рассуждал о прошлом и настоящем, приводил какие-то статистические выкладки…
     — Я думал, у вас уже отменили пособия, — говорил он, — нет, я не очень интересовался этой темой. Хотя незадолго до моей болезни, в 2004-м, кажется, году, у нас в Германии ужесточили систему социальных пособий, введя законы Харц-4. Это должно было усилить мотивацию безработных в поиске занятости. Пособия урезали и сделали зависимыми от личных усилий безработного, которые строго контролировались. Это привело к целому ряду как позитивных, так и негативных последствий…
     Рей в видео острил, отпускал шуточки, блистал красноречием. Рассуждения про музыку и компьютерные игры журналист сильно сократил. А кое-что переформулировал. Например, так Рей рассуждал о том, что мир не слишком-то изменился.
     — Но вы знаете, в целом и у нас все было так же. В США и Европе была демократия, соблюдались права человека, всех граждан обеспечивали хотя бы минимальными средствами для проживания. В других странах демократия была недостаточно развита, наглые и жадные диктаторские верхушки грабили народ, люди жили в нищете и страхе, и, естественно, стремились приехать в Европу, чтобы обрести свободу. Что же касается той части мира, которую сейчас называют «холодной зоной», ее тогда в основном занимали государства, далекие от идей демократии и гуманизма. Так в чем разница, что изменилось?
     Рей лишь покачал головой, прослушав это интервью с самим собой. Даже возмущения не было. Наверное, спорить бесполезно, да и зачем? Ведь он ничего путного не сказал. Если бы Уэсли не отредактировал его, это звучало бы и вовсе по-идиотски.
     Он закрыл интервью. Кстати, и разместили его где-то в глубине портала, на вторичном линке. Огляделся вокруг. И вправду, «Риаллайф» о чем только не рассказывал! Среди актуальных новостей сверкала сенсация «В Антарктиде обнаружен древний космический корабль» — если выглянуть в окно этой новости, можно увидеть сияющие белые снега, торосы, цепочку семенящих пингвинов. Даже будто холодным ветром повеяло оттуда. А в соседнем окне короновалась какая-то герцогиня. Как и раньше, новости уделяли очень много внимания разным герцогам, королям и прочей элите общества. Все это притягивало взгляд, как яркая конфетная обертка. «В Японии генетикам удалось создать говорящую собаку». Правда это — или опять вранье? Какая, собственно, разница? Очаровательный фокстерьер задорно вилял хвостом, стоя на лабораторном столе. «В Мексиканском Заливе коммунистические террористы из Венесуэлы атаковали мирное прогулочное судно».
     Так, стоп! Венесуэла. Это же в Южной Америке, вроде, а вся Южная Америка теперь — колд зона. По словам Энрике, там никаких стран уже давно нет. Рей с интересом повернулся к окну.
     Получается, что есть Венесуэла, есть террористы, да еще не просто какие-нибудь, а коммунистические.
     Рей стоял на небольшой площадке, а вокруг плескался бескрайний синий океан. Далекий зеленый берег с пальмами. Видимо, Мексиканский залив. Неподалеку терпела бедствие белая прогулочная яхта — она была до половины погружена в воду, часть палубы разбита, видимо снарядом, оттуда шел черный дым, бакборт забрызган кровью. Вокруг тонущего судна сновали маленькие лодочки спасателей с красными крестами. Вот спасатели осторожно спустили с борта яхты на носилках раненую белокурую девушку, о ужас! Мертвенно-бледное лицо, простыня пропитана кровью. Какие изверги могли такое сотворить?!
     Рей бросил взгляд на меню, выбрал «Реконструкция событий — визуальная». Яхта теперь качалась на волне целехонькая и прекрасная, внезапно со стороны открытого моря возник серенький неприметный кораблик , не то военный (борта ощетинились орудиями), не то пиратский (слишком уж обшарпанным выглядел катерок). Над катерком зловеще вился красный флаг.
     Дальше все было, как в приключенческом фильме. С пиратского катера потребовали остановиться и взять на борт контрольную комиссию. Яхта немедленно двинулась в сторону берега — спасаться. Террористы начали обстрел. Вскоре яхта начала тонуть, дымясь. Катер пришвартовался к борту прогулочного судна, оттуда на палубу попрыгали какие-то люди в серой униформе и в черных балаклавах до глаз (такие штучки Рею были знакомы еще из прошлого). Они быстро и деловито начали выносить с яхты какие-то чемоданы, сундучки, сейфы. Двое мужчин в балаклавах вытащили на палубу визжащую девушку и начали ее торопливо и грубо раздевать и насиловать. Мальчик в белой матроске вскарабкался на борт — прыгать в воду, и свалился на палубу, сраженный выстрелом пьяного террориста. Трещали автоматные очереди.
     — Рей! — в окне слева возникло лицо Энрике, — Леон уже здесь, мы ждем тебя к обеду!
     Ах да! Рей выключил новостной портал. Очередной внук Энрике собирался сегодня с ним познакомиться.


     Леон производил впечатление — рослый, черноволосый, с декоративными буграми мышц, подчеркнутыми обтягивающим тонким пуловером. Рукопожатие крепкое, как захват удава.
     — Привет, дедуля! — жизнерадостно вступил он, — это сколько же тебе лет сейчас?
     — Двадцать восемь, — признал Рей свою незрелость.
     — Удивительно. Мне тоже!
     Наоми, уже сидя за накрытым столом, строго выговаривала польке-экономке.
     — Так салфетки не кладут! Вы что, не видите — они совершенно не сочетаются с подсвечниками!
     Девушка растерянно открывала рот, словно пытаясь что-то сказать.
     — Да, фрау Гольденберг, — наконец выговорила она, — я заменю.
     — Садитесь, садитесь, мальчики! — весело позвала Наоми, — суп остынет!
     Ловкие руки домашней помощницы поспешно меняли салфетки. Рей коротко взглянул на Энрике, закладывающего полотенце за ворот.
     — Кстати, я только что был на новостном портале.
     — Да? И что творится в мире? — поинтересовался племянник.
     — Ничего особенного. Но вот что интересно — там передали, что венесуэльский корабль каких-то коммунистических террористов напал на мирную яхту. Но ведь ты говорил, что в колд зоне ничего не осталось!
     Племянник поморщился.
     — Ну конечно, что-то там осталось! Я не собирался читать тебе лекцию, сказал вкратце. Нормальной жизни там уже нет. Но там есть какие-то люди, формирования. Никто толком ничего не знает! Банды. В одном месте так, в другом — этак. Там кое-где возникли целые анклавы, вроде как в ваше время в Северной Корее, террористические формирования. Там строят концлагеря, какие-то страшные зоны — они называются ЗИНы. Расстреливают людей. Там у них голод, нищета, радиация. Казармы, военное воспитание, детей отбирают у родителей. Это страшно!
     — У них там какой-то этот… а, Союз Трудовых Коммун, — уточнил Леон.
     — Понятно, — кивнул Рей, — в общем, коммунисты.
     Крабовый суп был очень недурен. Наоми тихо говорила с кем-то по мобильной связи, едва шевеля губами. Энрике отодвинул тарелку, немедленно принятую официантом. Вытер губы салфеткой.
     — Как тебе понравилось в Люксе?
     — Ничего, — пробормотал Рей, склоняясь над тарелкой, — как-то шумно.
     — Говорят, следующая европейская Игра будет в Люксе, — вскользь заметил Леон.
     — Какая игра?
     — Европейская, — пояснил Леон, — я ведь геймер, так что немного в курсе дела.
     Рей понял, что значение слова «геймер» за последние семьдесят лет несколько изменилось.
     Официанты начали перемену блюд. На второе подали говяжьи рулеты с картофелем и кислой капустой.
     — В наше время, — сказал Рей, — геймерами называли людей, увлекающихся компьютерными играми… Что за игру вы имеете в виду?
     Энрике и Леон расхохотались одновременно, и даже Наоми подняла взгляд от экранчика.
     — В каком-то смысле Леон пошел в прадеда. Ты ведь знаешь, что мой отец был футболистом, — Энрике повернулся к Рею.
     — Так это футбол?
     — Нет, конечно, — оскорбилась Наоми.
     — Ну ты даешь, дедуля, — Леон хлопнул его по плечу, — ты уже сколько здесь? Две недели? И до сих пор даже не выяснил ничего о нашей политической системе?
     — Честно говоря, — чистосердечно высказался Рей, — политика всегда была мне глубоко по барабану.
     — Уважаю, дед! — Леон смачно разрезал рулет, — но! — он предупреждающе поднял руку, — есть вещи, которые знать необходимо. Иначе тебя примут за дикаря.
     — Леон! — воскликнула бабушка.
     — Ничего-ничего, — нахальная манера Леона нравилась Рею, — продолжай. Мне действительно становится интересно. Игра… что за игра? И при чем тут политика?
     — Я флаг-геймер, — отрезал Леон, — игра называется флаг-турнир. Я офицер флаг-турнира.
     — Что-то военное?
     — Упаси Сверхразум! Офицер — единственное слово, позаимствованное у военных. Чтобы отличать настоящих игроков от обслуги и кандидатов. Вот что, дед! Давай заканчивай с обедом, пойдем в комнату, я покажу тебе настоящий турнир! На самом деле все просто — есть полигон, есть две команды по 12 человек, у каждой своя территория. Полигон большой — леса, горы, в общем, нормальная местность. Сражение идет за флаг. Цель игры — установить свой флаг на территории противника, то есть занять ее. И не дать противнику занять свою территорию.
     — Ясно, — Рей покосился на бицепсы родственника, прущие из-под рукавов. В голову ему пришли смутные воспоминания о каких-то фантастических фильмах, где там тоже какие-то люди сражались, как гладиаторы, гибли на арене, — И что, много народу гибнет?
     — Да ты что, старик, — Леон снова хлопнул его по плечу, — насмотрелся антиутопий? Мы же не изверги, людей на арене убивать. Никто не гибнет. Это игра. Ну если честно, то каждый сезон один-два человека того… несчастные случаи. Ведь у нас и малая авиация там есть, и скалолазание, и по рекам сплавляемся.
     — Но это лишь придает остроты и романтизма происходящему, — пробурчал Энрике. Наоми побледнела.
     — Ненавижу, — проскрипела она, — мальчики гибнут. Молодые, здоровые парни. И потом — наши герои! Мужество! Честь! За что все это?
     — Ну ба, перестань, — прогудел Леон, — сколько же можно? Иначе эти парни умерли бы от передоза. Смертность у нас не выше, чем в любом экстремальном виде спорта. Шума только больше, когда кто-нибудь гибнет — ах, герои, патриоты… Могли бы точно так же гикнуться, катаясь на водных лыжах — никто бы слова не сказал.
     — Ну хорошо, — Рею расхотелось есть, — а при чем здесь политика?
     — Флаг-турнир — основа нашей политической системы, — непонятно высказался Энрике. Леон перебил его.
     — Подождите, деды! Я сейчас все объясню. Вот смотри, Рей — ничего, что я тебя так называю? У вас там была политика, правильно? Партии, выборы, парламент. Это демократия. Ты сам за кого голосовал?
     — За христианских демократов, конечно. Наша семья была целиком связана с ХДС, — вспомнил Рей.
     — Ну и что, ты был в курсе их программы, знал, чего они вообще хотят?
     — Ну… в общих чертах, — промямлил Рей.
     — И вот так голосовало большинство. Потому что имидж у канцлера или президента интересный. Потому что он клевый чувак, на горных лыжах катается — или она такая заботливая мамаша на вид. Или потому что вся семья голосует за эту партию. Дальше поехали. Еще тогда у вас был футбол. Вот скажи, Рей, что народ больше возбуждало — футбол или выборы?
     — Конечно, футбол! — Рей словно воочию увидел улицы и машины, увешанные национальными флагами — или флагами играющей команды. Забитые людьми кабаки, где яблоку негде упасть — и все взгляды на маленький экран наверху, где идет заветный матч. Толпы фанатов.
     — Но ведь футбол — это развлечение…
     — Не совсем, старик! Когда эти толпы орали «Германия! Германия!» — они же чувствовали, что им наконец-то разрешено! Они были силой. Им казалось, что они — народ. Это был дозволенный выход активности и патриотизма. Причем смысла в этом ничуть не меньше, чем в пресловутых выборах. Согласись, выборы были лишь формальностью, демонстрацией твоей принадлежности этому государству.
     — Ну это ты загнул! — буркнул Рей, — у нас же демократия! Чем это тогда отличается от тоталитаризма?
     — Отличие есть, но другое — оно в соревновательности! Само существование разных конкурирующих партий дает простор для общественных изменений. При тоталитаризме партия только одна, в этом разница.
     Официанты подали десерт, каппучино-крем с взбитыми сливками. Рей подумал, что немецкая кухня за семьдесят лет практически не изменилась. А впрочем, зачем менять хорошие стороны жизни — крахмальные салфетки, вышколенную прислугу, веками выверенную кухню? Все это, как ни крути, приятно. Дает ощущение дома и надежности.
     Грязные тарелки бесшумно исчезли со стола.
     — После войны, — продолжал Леон, — была введена другая система. Она удачно комбинирует достоинства демократических выборов и массового зрелища. Более того, это
     такое зрелище, по сравнению с которым футбол ушел далеко на задний план.
     — Да ведь уже и олимпийские игры в прошлом были предметом политического престижа, — неожиданно вставила Наоми.
     Дальше Рей узнал потрясающие вещи.
     Никаких выборов в парламенты больше не проводилось. Ни на местном уровне, ни на государственном, ни на общеевропейском.
     Вместо выборов проводился Флаг-Турнир. Каждая партия выставляла на выборы свою команду. Парламентская победа зависела от победы команды в игре и набранных ею очков. Например, при пятидесяти очках в Бундестаге оказывались 10 депутатов соответствующей партии и так далее.
     Случалось, игроки сами и были депутатами, но в основном депутаты не играли. Они вообще держались в тени.
     Рей попробовал возмутиться — какое это отношение имеет к демократии? Но Леон объяснил все исчерпывающе.
     Победа команды фактически напрямую зависит от поддержки избирателей. Денежные взносы, пожертвования. Покупка символики этой команды — а значит, поддержка фирм, которые ее обслуживают и содержат. Вместо того, чтобы тупо ставить крестик в избирательном бюллетене — купи трехцветный шарфик, купи флаг и повесь его на балконе, купи фигурки любимых игроков — мужественных парней, которые сражаются за добро против зла. Разве это не интереснее? Разве не больше открывается возможностей поддержать идеи, которые тебе дороги?
     Идеи тоже есть. Составляется программа. Флаг-геймеры сражаются не просто за цвет и название, они сражаются за определенную парадигму. Сейчас Христианская Партия — белая символика — выступает за вечные ценности, семью, малый и средний бизнес, церковь, традиции. А Партия Прогресса — символика желтая — за прогресс, развитие науки, полеты в космос. Есть еще Партия Социальной Справедливости, с красной символикой, но у них поддержки мало, игроки плохонькие — они слишком уж отталкивают людей бредом на тему «как бедно живут люди в Зоне Развития, давайте их всех пустим к нам». Да и все время всплывают скандалы о том, что они связаны с террористами в Колд-зоне — кто знает, правда это или нет? Но репутации команды вредит.
     Чем больше жертвуют на команду, чем больше покупают ее символику — тем больше денег у стратегов на перекупку хороших геймеров. Геймеры, как правило, не привязаны к определенной стране и идее, это профессионалы, которым, в общем, все равно.
     — Я исключение, — пояснил Леон, — но у нас мало выходцев из богатых семей. Я играю за Германию и за белых. Но я не завишу от денег, а для других это единственный способ заработка. Впрочем, Германия и белые платят хорошо.
     — Плохого игрока они не стали бы держать в команде, — заметила Наоми.
     — У нас все — офицеры экстра-класса, — не стал спорить Леон, — кроме перекупки геймеров, есть еще перекупка тактиков, техников, тренеров, это еще важнее иногда. Оборудование. Ты бы видел, на каких гробах летали в последний раз красные! Тренировка, обслуживание, исследования — например, дедушкина фирма держит несколько институтов, которые заняты только исследованиями, как повысить эффективность игроков. И все это идет команде ХП.
     Таким образом, все зависит от денег. Ну почти все. Есть еще мы! Наша воля, наша решимость и профессионализм. Тьфу ты, я прямо как с трибуны выступаю. Ладно, Рей, хватит жрать, пошли ко мне — я покажу тебе настоящую игру!


     Рею снились коммунистические террористы. В черных балаклавах, со сверкающими узкими глазами, в руках они держали кривые мачете и бесшумно занимали особняк Энрике. Самый ужас был в полном отсутствии звуков, в замедленных четких движениях. Рей понимал, что надо звать на помощь, вызывать полицию, надо бежать — но не мог двинуться с места.
     Вот один из террористов ворвался в его комнату. Внезапно на полу оказалась прислуга-полька, коммуняка накинулся на нее, разорвал платье, почему-то все тело девушки было окровавлено, но вдруг Рей увидел вместо террориста — Леона. Никакой балаклавы. Геймер в черной игровой форме (Рей видел ее вчера в интернете) с эмблемой почему-то мерседеса. Леон выпрямился, не обращая внимания на лежащую девушку. Скользнул мимолетный флер сожаления — оказывается, где-то Рею хотелось продолжения банкета… он бы даже сам, может, присоединился бы. Ему тут же стало стыдно. Но Леон поднял игровую винтовку и сказал «Руки вверх! Ты же ничего не понимаешь! Ты бы хоть попробовал понять! Приложил бы усилия. Не дурак же!» И теперь Рею было стыдно уже оттого, что он ничего не понял, что не разбирается в этой жизни. «Дедуля!» — насмешливо вскрикнул геймер. Тут прогремел взрыв, стена впереди обрушилась, и Рей проснулся.
     Некоторое время он лежал, анализируя свои ощущения. Его дружок, оказывается, возбудился от сна и теперь просил разрядки. Черт возьми, подумал Рей, что-то я залип на эту польку. Она действительно ничего, спортивненькая такая, упругая, симпатичная. Но здесь можно вызвать девушек на дом за пять минут. И получше этой. У них же, домашних помощниц, секс в контракт не входит. Да и зачем вообще нужны девушки, когда есть интерэки?
     Рей вошел в интернет, на эротический портал, и просидел там до утра.


     Энрике раздраженно щелкал пальцем по экрану, где бежали столбики цифр.
     — Сядь.
     — Я себе кофе сделаю, — Рей отошел к автомату. Потом сел с капуччино в руках, наблюдая за тем, как эта девушка — Леа — аккуратно смахивает пыль с лепнины и с картинных рам.
     Энрике развалился в кресле.
     — Как тебе наш Леон? — мягче спросил он.
     — Красавец мужчина, — признал Рей, вспомнив Леона — мощного и одновременно гибкого, в черной игровой куртке, — их специально отбирают?
     — Конечно. И тренируют. И стилисты, косметологи, парикмахеры. Игра — это же шоу! Ле, кстати, скоро женится. Он помолвлен со шведской принцессой Арнхильд!
     — Ничего себе!
     — Знатные девушки охотно выходят за игроков. Почему бы и нет? Ну а нашей семье это более, чем полезно. Признаться, сначала мы не радовались тому, что Леон пошел в геймеры. Но теперь…
     — Да, и замужество моей сестры за твоим отцом, по правде сказать, была выгодна в первую очередь ему. Даже очень, — не удержался Рей. Энрике пожал плечами.
     — Такова жизнь. Одни добиваются своего деньгами, другие — связями, третьи — благородной кровью. Четвертые — собственными мышцами, потом и упорством.
     Он снова уставился на экран, лицо стало мрачным.
     — Что-то не так, Рике? — участливо спросил Рей.
     — Акции, черт… Да не лезьте вы к окну! — закричал вдруг Энрике, так что Рей даже дернулся. Но вопль был адресован не ему, а домашней помощнице, — Что вы там делаете! И шторы надо задергивать на четверть, а не на треть, сколько раз я говорил!
     Девушка вздрогнула, как от удара. Обидчивая! Поспешно задернула штору, как требуется, деревянным голосом произнесла «извините», и двинулась к выходу.
     — И кофе подайте! — потребовал Энрике. Девушка кинулась к автомату. Подала хозяину чашку на подносике.
     — Сахар двойной? — обвиняющим тоном спросил Энрике.
     — Конечно, — тихо сказала помощница, — я же знаю, как вы любите.
     — Знаешь ты, — проворчал Энрике и взял чашку. Девушка вышла из кабинета. Рей взглянул на племянника.
     — Ну что ты так смотришь? Надо же мне плохое настроение куда-то сбросить, — буркнул Энрике, — для того я ей и плачу. А сахар все-таки не двойной, — сварливо добавил он, — этим идиотам хоть в лоб, хоть по лбу, ничему не учатся!
     Потом взглянул на Рея.
     — Я, кстати, о чем хотел с тобой… Ты что дальше делать-то собираешься?
     — В каком смысле? — спросил Рей осторожно.
     — В смысле — учиться пойдешь или как? Куда? Ты узнавал уже?
     — Честно говоря, пока еще нет, — осторожно признался Рей. Он поднаторел в подобных разговорах с отцом, — я пока еще неважно себя чувствую. Ведь я недавно воскрес из мертвых, Энрике! Мне надо немного восстановиться. Я занимаюсь с психологом. Ну и… я еще не разобрался в вашем мире. Все это не так просто! У меня ведь даже диплом о школьном образовании… несколько устарел!
     — Это мы уладим, — возразил Энрике, — ты должен найти что-то по душе. Академию, университет. Хочешь музыкой — занимайся музыкой, шоу-менеджмент, скажем… сам же ты не музыкант, да? Это не трудно. Но тебе нужен какой-то диплом, дядя.
     — Обязательно, — пообещал Рей, проникновенно глядя племяннику в глаза, — я обязательно получу диплом. Дай мне только немного времени! Я должен для начала прийти в себя и сориентироваться.

Глава четвертая. Зона индивидуализма

     Лийя проснулась без будильника — как запланировала в семь, так и проснулась. Прошлась ко комнате в ночнушке, босиком, распахнула окно, весенний холод ворвался в комнату. Лийя потянулась, засмеялась, скинула ночнушку. И начала делать зарядку. Прямо так, в одних трусах — все равно же никто не видит. Движение быстро согрело ее. Лийя уделила особое внимание растяжке — шпагат уже получается, но надо бы добиться поперечного. Постояла на голове у стены. Отжалась на каждой руке раз по двадцать.
     Накинув халатик, побежала в душ. Там уже толпились девчонки, с Гулькой на ходу перехлопнулись ладошками, вскинув руки друг другу навстречу. Здоровались, смеялись. В душе Ли пустила холодную воду, потом горячую, потом снова прохладную. Вымыла быстренько голову — короткая стрижка высохнет быстро.
     У себя в комнате стала одеваться. Сегодня с утра по расписанию занятия, поэтому Лийя надела темно-синюю блузу и штаны, синие носочки. Высушила волосы феном. И с наслаждением повязала красно-черно-белый шнур юнкома. Не фунт изюма! Юнкомов не так уж много в школе, есть чем гордиться. В пятом отряде их только шесть человек — Гулька, Рита, Ринат, Лешка и Сергей. Ну и она сама теперь.
     Хотя каждый может вступить в юные коммунисты, по желанию, но во-первых, не так-то просто пройти все экзамены и испытательный срок без замечаний. И спорт надо сдать, и военку, и теорию общества. И главное, выполнять поручения Ведущего Коллектива во время испытательного срока, так, чтобы без задержек, проволочек, инициативно и красиво. Чтобы ВК понял, что перед ними — серьезный кандидат, а не какой-то разгильдяй, который хочет красивый шнурок поносить, а работать не будет.
     А во-вторых, учитывая все это, не каждый и хочет в юнкомы. Понимают, что придется вкалывать, напрягаться, что ответственность за все возрастет, а ее и так в коммуне много.
     Вот раньше Ли дружила с Таней и Агнеской. И сейчас дружит, но все-таки пока готовилась в организацию — многое изменилось у нее внутри, и лучшей подругой теперь стала Гулька.
     Не говоря о Бинхе, конечно. Но Бинх, наверное, не столько друг, сколько старший товарищ.


     Потом Ли убрала комнату — заправила кровать, спихнула в стирку грязное белье, полила на окне традесканцию и запустила черепашку-уборщицу. Раньше она порой разгильдяйничала в этом смысле, но кому хочется получить замечание от санкомиссии? А уж теперь ей вообще будет дико стыдно, ей — юнкомке. А санкомиссия может всегда нагрянуть.
     Посмотрела еще раз на себя в зеркало. Светлые волосы красиво распушились после фена, прикрыв уши, лицо — вполне симпатичное, серые большие глаза, мягкий круглый нос. И ямочка на шее в вырезе блузы. Ли улыбнулась сама себе, поправила шнурок. И побежала вниз, в столовую, на завтрак.
     Гулька дожидалась ее у выхода из коридора, вместе подруги спустились по лестнице, не ехать же вниз на лифте. Ли набрала на поднос вкусного — булочку, тарелку пшенной каши, масло, варенье, яйцо. Заняли привычное место за длинным столом у окна.
     — Ты сегодня куда после треньки? — спросила Гуля. Сегодня у обеих был нерабочий день — на производстве ставили в план обычно две или три смены в неделю. У Лийи работа была в понедельник, вторник и четверг, а сегодня среда.
     — Мне в обсерваторию надо, — ответила Ли, — данные сводить, по НGC 1264. Мы статью с Ринатом пишем, такие фотки — закачаешься! У нас теперь классное оборудование.
     — Ну так вам же купили, — кивнула Гуля.
     — Нам! Можно подумать, это моя личная обсерватория!
     — Все равно ты там все время пасешься. А у нас электронный микроскоп как в прошлом веке. Я вопрос буду ставить на маткомиссии!
     Гуля избрала в качестве научной специализации молекулярную биологию.
     — Поставь, — пожала плечами Ли, — тут просчитать надо. Конечно, нужен нормальный микроскоп. Ну так ведь много чего нужно! Малышам тоже микроскопы нужны обычные, например, для занятий. Их не хватает. На стадионе надо дорожку менять… Сама знаешь. Ну и строительство. Надо на самом деле в Планцентраль писать.
     — В Планцентрали наверное и без нас не дураки сидят, — предположила Гуля. Она смаковала фруктовый салат со сливками, — вообще я думала, мы сегодня посидим над планом политзанятий у младших.
     — Посидим, отчего же, — кивнула Ли, — я освобожусь часов в пять. Но ты не забудь, нам еще надо подумать насчет делегации в Германию. У них там ФТА рядом, — ее голос дрогнул, — знаешь, а я бы хотела поехать. Посмотреть, как это — когда враги прямо под боком.
     — Не страшно? — поинтересовалась Гуля. Ли покачала головой.
     — Чего страшного? Вот как у Бинха было — страшно. А так…
     — Может, тебя и пошлют, — пожала плечами Гуля, — у тебя немецкий. А у меня английский только.
     — Не знаю, я ведь недавно в организации. На самом деле — вряд ли пошлют.


     До одиннадцати у Ли были распланированы индивидуальные школьные занятия. Ей хотелось увидеть Бинха, спросить его, что решил ВК насчет Германии. Бинха недавно избрали в ВК, теперь он вместе с Ладой Ореховой и Рамзаном руководил юнкомовской организацией. Но сегодня Бинха было трудно застать — он на месяц перешел в английский сектор. Языки в школе изучались методом погружения — в определенных секторах создавалась как можно более полная языковая среда, ребята отдельно от всех ходили в столовую, на тренировки, на производство, на общие занятия и семинары и говорили только на определенном языке, на нем же читали, играли и смотрели фильмы.
     Бинху надо было подтянуть английский. Сама Ли уже прожила три раза по два месяца в немецком секторе, и один раз — в корейском. Нормой считалось изучить один из языков ФТА и один из языков Союза. Корейский она, конечно, выбрала из-за Бинха, вообще-то корееязычных было раз, два и обчелся — любители Востока предпочитали учить распространенный китайский.
     Гульке проще — у нее уже есть родной казахский и русский. Достаточно еще один выучить, язык ФТА.
     Ли отправилась для занятий в библиотеку. На сегодня у нее намечались алгебра, физика, и история искусств, а в одиннадцать — общее практическое занятие по уходу за больными или салверологии, как это теперь называется. Ли размышляла сразу о многом — о политзанятиях для малышей, о возможной (хорошо бы!) поездке в Германию, о статье по наблюдениям галактики НGC 1264 (она в пятницу всю ночь просидела, сводя данные), о том, что по алгебре через два дня сдавать куратору зачет, а еще конь не валялся…
     У входа в библиотеку на ее запястье задребезжал сигнал комма.
     — Да, — активируя наушник, произнесла Ли, — Морозова слушает.
     — Лийя, — негромко произнес знакомый голос куратора, — подойди, пожалуйста, в мой кабинет. Прямо сейчас.
     Пару лет назад Ли первым делом спросила бы «а зачем?», и была бы права, потому что срыв человека с занятий — дело экстраординарное, куратор назначает встречи заранее, если ему нужно. Но это было несколько лет назад. Сейчас она ответила без удивления в голосе.
     — Поняла. Есть подойти прямо сейчас.


     На кураторском седьмом этаже, в шестнадцатом кабинете ее ждали. Сам ее учитель, Павел, собственной персоной. Раньше у Ли кураторшей была Лена, но — родила ребенка и ушла в отпуск. Павел оказался достойной заменой — специализировался он на точных науках, был хорошим предметником, при этом состоял в партии, раньше был матросом на авианосце, плавал в Атлантике, и вообще поговорить с ним было интересно.
     Кроме Павла, в кабинете сидела Лада Орехова. Это удивило Ли. Лада была уже несколько лет бессменным членом Ведущего Коллектива юнкомов и одновременно — членом ВК коммуны. Ей уже было семнадцать, и она готовилась к выпускным экзаменам, но как в школе будет без нее — пока никто не представлял. Эта девочка с огнем в серых глазах, русоволосая, крепкая, всегда оказывалась права, и умела поддержать дух коллектива даже в самые сложные моменты. Ее негромкий, вроде бы, голос слышали все. Ли нравилось в Ладе то, что при ясных задатках лидера, та никогда не выпячивала себя, умела слушать чужие мнения и правильно координировать их.
     Но то, что Лада оторвалась от своей работы, выделила драгоценное время на беседу с ней, Ли? Да что же такое случилось?!
     Ли шагнула в кабинет, поздоровалась.
     — Садись, Лийя, — пригласил учитель. Девочка села за круглый стол, настороженно глядя на старших товарищей. Лада смотрела на нее без улыбки.
     Павел протянул Ли распечатку. Девочка пробежала текст глазами.
     «Супруги Морозовы…
     хищения на общую сумму 40 680 фондоединиц…
     незаконная эксплуатация труда…
     трудового законодательства…
     мера пресечения».
     Она подняла непонимающие глаза и тут же опустила их. Павел и Лада молчали. Видимо, ждали, что она подробно изучит бумагу. И Ли принялась изучать.


     Она очень редко думала о родителях. Давно уже они перестали как-то присутствовать в ее жизни.
     Первое время восьмилетняя Лийя ездила домой на каждые выходные. Но дома было скучно — кузинские подружки казались бестолковыми и мелочными, с родителями и вовсе делать нечего. Лийя стала отговариваться — то репетиция в воскресенье, то задания надо сделать по учебе. В коммуне куда веселее.
     В свои первые летние каникулы Лийя отправилась сначала в пятидневный поход по Уралу, затем с отрядом в лагерь на Черное море, и еще месяц она собиралась провести дома, с родителями. Первые две недели все было хорошо, пусть и скучновато. Приятно снова оказаться в родных стенах, вспомнить свой письменный стол, личный терминал, обежать во дворе все знакомые места. Мама все примеряла ей новые одежки, шитые для нее в ателье. В то время мама устроилась на полставки на городскую фабрику одежды, тоже дизайнером. Работы там было немного, так что время на собственную фирму у нее оставалось. Отцу тоже приходилось крутиться, он делал налоговые документы и для других мелких фирм и кооперативов.
     Но через две недели мама опять устроила скандал. Подробности Ли уже плохо помнила. Началось все с того, что Ли загулялась с девочками во дворе и пришла уже когда темнело. Она сразу сказала «извини меня, пожалуйста, я больше так не буду», но когда это помогало? «Ты все время извиняешься, и я должна тебя прощать, ну уж нет, хватит, на этот раз я тебя не прощу!» Мать орала весь вечер, отец рыкал. Выяснилось, что мать обижена на нее за очень многое — и все эти две недели она на Лийю «пахала как рабыня», и манера общения дочери ей кажется заносчивой, и главное — то, что Лийя вообще ушла в коммуну! И неизвестно, чем она там занимается. Ли надеялась, что к утру все пройдет. Ведь она же теперь взрослая, самостоятельная, не будет же она, как раньше, нервничать из-за пустяков.
     Однако скандал продолжился и назавтра. Сначала с Лийей просто не разговаривали, устроив бойкот. Это было лучше, чем скандал, и Лийя мирно играла у себя в комнате. Но потом мать не выдержала и снова начались крики. Лийя попробовала сходить в уборную, мать решила, что та запирается, и сорвала крючок. Лийя пробовала что-то возразить, пробовала еще раз извиниться за вчерашний проступок — но какое там! О том проступке давно забыли.
     В конце концов, разумеется, выяснилось, что Лийя вовсе не взрослая, и нервы у нее по-прежнему не в порядке — она не выдержала и разрыдалась, со всхлипываниями, истерично. Это удовлетворило мать. Лийя ушла к себе в комнату, с прежним невыносимым чувством поражения и отчаяния. Все просто ужасно! В мире нет ничего хорошего, ничего светлого. Коммуна и все, что в ней было — облито грязью, причем Лийе казалось, что мать полностью права. Сама она — грязная мерзкая тварь, ничего из себя не представляющая. Она не заслуживает не то, что любви — даже кормят ее тут из большой милости. Словом, все как обычно.
     Но кое-что теперь было по-другому. Немного придя в себя, Лийя подумала, что не все же думают о ней так, как мама. И набрала номер комма.
     — Я приеду за тобой через час, — решительно сказала вожатая Катя. Лийя открыла было рот, чтобы возразить. Но подумала и сказала.
     — Я тогда выйду потихоньку на улицу… А то они тебя выгонят еще. Не пустят меня.
     Через час она, собрав лишь самое необходимое, тихонько выскользнула из квартиры. Катя приехала за ней на легковушке, принадлежащей коммуне, вел машину один из старших парней, у кого уже были права.
     Дальше было просто. Мать пробовала что-то предпринимать — писала жалобы, сама явилась в коммуну, но разговаривали с ней взрослые, Лийя и не знала, чем там все кончилось. Теперь она приезжала к родителям только на большие праздники, изредка на выходные — вот и все. Мать с этим смирилась. Похоже, ей это даже понравилось: дочь как бы и есть, можно похвастаться ее успехами — но как бы и нет, делать ничего не нужно. Иногда мать пыталась всучить Лийе красивые тряпки из ателье, девочка благодарила и никогда их не надевала в коммуне. Но дома носила, чтобы порадовать родителей. Ее комнату дома переоборудовали под вторую мастерскую для матери. Мать и отец неплохо зарабатывали, ездили по всему СТК на курорты, построили две дачи, причем одну сдавали. Купили вторую машину, мотоцикл, а в прошлом году — вертолет. Расширили гараж и на крыше соорудили ангар. Брат Димка все еще учился в профшколе в Ленинграде. В общем, семья прекрасно жила без Лийи, и эта жизнь девочку мало интересовала.
     Но оказывается — и только теперь она поняла это — было очень важно, что семья у нее есть.
     У нее нормальные родители. Не плохие, не распрекрасные, а нормальные, обычные. Да, она не во всем с ними совпадает, да, были неприятности в детстве, но у кого их нет? Это нормально, что дети выбирают свой путь и не во всем поступают так, как требуют родители. Нормально и то, что родителям это зачастую не нравится. Крики, вопли и побои — это плохо, но Лийе очень важно было считать, что так или похоже бывает у всех. Или у многих.
     Она специально знакомилась с ребятами в коммуне, поступившими, так же, как и она, вне очереди и убеждалась, что ей еще повезло по сравнению с ними. Копила для себя чужие плохие истории. Охотно сочувствовала, выслушивала. Алешку мать-наркоманка не кормила, держала взаперти, у него не было даже одежды, чтобы зимой выйти на улицу, он и в школу не ходил. Тося выросла в семье сектантов, где ежедневно читали Библию, а по субботам отец порол всех детей розгой, просто так, потому что «положено» в Библии. Митю отец чуть не убил — пришел пьяный и пытался «повесить щенка» на шнуре от торшера. У Лизы мать забила ногами годовалого братика — тот кричал слишком громко.
     А у Лийи была нормальная, хорошая семья. Родители о ней заботились, даже слишком. Приличные уважаемые люди, в доме достаток. Ее практически не били: если сравнить с Тосей или Митей, это вообще не побои. Лийе приятно было знать, что у нее — все нормально. У нее есть корни. Мама же не плохой человек, ее многие уважают, она такая деловая, активная. Как Скарлетт из «Унесенных ветром». Красивая и умеет одеваться. Папа тоже хороший человек, умный, трудолюбивый, много читает в свободное время, у него популярный блог в Субмире. И бабушки у Лийи были хорошие, правда, выжила только одна в войну, и оба дедушки тоже погибли. Хорошая, нормальная семья.
     Пусть даже Лийя и не часто бывает дома.
     Семья была частью ее самой. Вернее, она сама — часть семьи. Если семья — полное гнилье, значит, и она сама — такая же. Как тут верить в себя, как считать себя достойным, нормальным человеком? Нет, у Лийи приличная, уважаемая семья.
     И вот теперь, со страшной распечаткой, эта иллюзия рухнула окончательно.


     То, что у матери работали не только две девушки, но часто она привлекала и других, Лийя в общем-то знала. Законно ли это — в таких делах она не разбиралась. Предприятие с двумя работниками платит намного меньше налогов, чем с тремя и более (оттого более крупных фирм почти уже и не осталось, только кооперативы). Фирма матери считалась малым предприятием.
     Можно было догадаться и о том, что с трудовым законодательством у матери не все ладно. Швеи работали явно не восемь часов в день, а гораздо больше. Обе девчонки приехали из призонья, рядом с запреткой, мать снимала им квартиры, помогала в обустройстве. Она любила говорить, что швеи у нее «как родные дочери», хотя делалось все это за счет зарплаты, так что на руки швеи получали совсем немного. Однажды Женя взбунтовалась, уволилась и ушла на фабрику. Мать тут же поехала в Челябинскую область, где были обширные выжженные пространства, зараженные зоны, полуразрушенные деревни, где люди еле выживали. Оттуда привезла еще одну девчонку, Свету, прямо после школы, больную раком щитовидной железы. Мать пристроила ее в Курганскую клинику, где рак теперь лечили с помощью нанотерапии, а потом девушка стала ее второй работницей. И работала по сей день.
     Лийя не знала, как к этому относиться. Мать всегда рассказывала об этом с гордостью — ведь она помогла людям! Привезла в Кузин, помогла в обустройстве, дала работу. Но Лийя думала, что девушки могли бы и сами уехать из деревни, ведь в городе работа есть всегда. Не проблема и устроиться на лечение, а не мучиться с допотопными методами в местной больничке. Им страшно было срываться в неизвестное, уезжать из семьи — это понятно. У них было недостаточно информации. Но ведь в СТК становится все лучше, еще несколько лет — и может, во все эти деревни придет современная техника, построят там красивые дома, пищефабрики.
     Но вот чего Лийя не знала совершенно, так это того, что родители все это время использовали работу на фабрике — на благо собственной фирмы. Что оказывается, мать списывала вполне годные материалы и использовала их как сырье для себя. А отец проводил махинации с налогами, причем и для себя, и для других — за дополнительную плату.
     Отсюда и происходили все эти блага, которые теперь будут конфискованы. Вертолет… дачи… и на счетах, оказывается, была кругленькая сумма.
     — Мы не хотели, чтобы ты об этом узнала по каким-то другим каналам, — негромко произнес Павел, — поэтому вот. Пригласили.
     — К тебе все это не имеет отношения, — успокаивающе добавила Лада, — ты не можешь отвечать за то, что твои родители делают. Но я представляю, что ты сейчас чувствуешь.
     Лийя пробежала глазами бумагу. Следственный изолятор. Суд через две недели.
     — Что теперь будет? — подчеркнуто спокойно спросила она.
     — Да ничего страшного, — ответил Павел, — ты только не волнуйся. Конечно, если бы там было только нарушение трудового законодательства — его многие фирмачи нарушают, это ладно. Лишили бы права на предпринимательскую деятельность, и все дела. Но тут хуже — хищения, налоги. Видимо, высылка в Зону Индивидуализма. Ты ведь не часто видишься с родителями?
     — Нет. Но…
     Павел заговорил, внимательно глядя ей в глаза.
     — Пойми, ты от этого не становишься хуже. Ты не плохая. Не думай, что это тебя как-то пачкает. И потом, в школе никто не узнает. Если хочешь, рассказывай сама, нет — значит, не узнает никто. Хотя в юнкомовском коллективе, конечно…
     — Там ничего, — сдавленно сказала Лийя. Среди юнкомов были приняты несколько другие отношения, чем в школе вообще. Более открытые, прямые и требовательные. Ее это не пугало.
     В школе никто не узнает и не станут на нее смотреть, как на ненормальную. Хотя ведь и так не стали бы! Мало ли у кого какие родители. Есть и те, у кого родители в ЗИНе.
     — Тебя пугает все это?
     Лийя подумала и качнула головой. А потом вдруг заплакала, ткнув лицо в ладони. Лада подошла, села рядом, обняла ее за плечи. Ли ткнулась в грудь Ладе и зарыдала, громко всхлипывая и хлюпая носом. Никто ничего не говорил, и поплакав, она высморкалась в платочек, протянутый Павлом.
     — Ты отдохни сегодня, — непривычно мягко произнес куратор, — тебе надо привыкнуть к этой мысли.
     — Я… ничего, — пробормотала Ли.
     — Пойми, ты не имеешь к ним отношения. Ты не совершала преступлений. У нас не так уж мало ребят, родители которых тоже осуждены за что-то. Или даже лишены родительских прав. В таких случаях ведь детей всегда отправляют в коммуну. Родители — одно, ты — другое. У тебя своя жизнь. Ты — сама по себе, — настойчиво толковал Павел.
     Ли хотелось только уйти, причем как можно скорее, уйти подальше, в лес, бродить там и никого больше не видеть.


     Раньше, в буржуазном мире было принято людей за разные преступления сажать в тюрьму. Еще была смертная казнь. Тюрьма или исправительный лагерь — это охраняемое здание или зона, где содержатся люди под стражей, их кормят, предоставляют спальное место, медицинское обслуживание. Обычно люди там работали. Предполагалось, что все помогает их исправлению. На деле обычно выходило наоборот. В Первом Союзе проводили эксперименты, организуя из заключенных трудовые коллективы. Но это мало помогало изменению личности, и выродилось невесть во что. В итоге они вернулись к обычным буржуазным способам наказания.
     А вот в СТК психологи разработали более эффективную систему перевоспитания.
     Понятно, что в войну и еще долго после войны очень много людей расстреливали, но с годами таких случаев становилось все меньше. Преступления мельчали, казнить стало не за что. Расстреливали только откровенных шпионов и бандитов.
     А держать людей в тюрьмах — примитивно и не приводит ни к чему хорошему.
     Вместо прежних тюрем в СТК создали так называемые зоны индивидуализма. Ведь человек, идущий против законов общества — это инд, даже детсадовцам известно. Крайний индивидуалист, эгоист, не способный думать ни о ком, кроме себя лично и своей семьи. Да и семья-то для него — подконтрольное и зависимое имущество. А почему общество должно давать такому человеку место работы, питание, общежитие — пусть и плохое? К тому же, если все это будет плохим, а жизнь в лагере мучительной, эгоист еще больше замкнется в своем самолюбовании и саможалении и ожесточится против общества.
     Исторический опыт показал, что многие обыватели склонны считать, что блага, получаемые от общества при социализме — образование, медицина, рабочее место, возможность профессионального совершенствования, транспорт, жилье — разумеются сами собой, как воздух. И отдавать обществу за них ничего не надо. Они вообще не мыслят в таких категориях: что-то дать обществу. Они думают, что общество — это несуществующая абстракция. Они не только не чувствуют себя обязанными что-то давать, но и спокойно могут забирать у общества и нарушать его законы.
     Если их поместить в тюрьму, где возможности приобретения благ будут ограничены, но общество будет проявлять себя в виде колючей проволоки, охранников и запретов — их фрустрация и недовольство лишь усилится.
     Потому единственный способ объяснить им ситуацию — поместить их в такие условия, где СТК нет. Можно было бы выслать их в ФТА. Не в развитые страны, как это делали когда-то в Первом Союзе — а в зону Развития, в Африку, скажем. Но жаль африканцев! Они-то ни в чем не виноваты, им и так тяжело. Зачем же им еще эгоисты на шею!
     Потому были созданы Зоны Индивидуализма. ЗИНы, как их еще называют.
     Ограничение свободы там лишь одно — за пределы ЗИНа выехать нельзя. Там как на государственной границе — по всему периметру лазерные следящие установки, беспилотники, охранные комплексы. Но ЗИНы очень большие. Ставят их там, где радиация нормальная, почва, климат приемлемый, выжить нетрудно. Нет только общества.
     Для начала — хоть это и уступка принципу — высланному выдают небольшой минимум средств выживания — одежду, охотничье оружие, рыболовные снасти, сельскохозяйственный инвентарь, электронную библиотеку, аптечку. Более того, в ЗИНах есть постройки — отдельные разбросанные по полям и лесам домики, теоретически их достаточно, чтобы обеспечить жильем все население ЗИНа.
     То есть выжить в ЗИНе и в одиночку не так сложно.
     Но беда в том, что и в ЗИНах создается общество, собственное — общество настоящих индивидуалистов. Наиболее сильные и наглые подавляют других, собирают банду вокруг себя, эти банды сражаются друг с другом. Иногда там складывается что-то вроде стихийного анархо-капитализма, бандиты обмениваются плодами трудов тех, кого они обратили в рабство.
     Наказание выглядит как будто мягким. Никакого принуждения, свободная жизнь на природе.
     Но вот жизнь человека в ЗИНе, его телесная неприкосновенность, здоровье — за все это никто не несет ответственности. Только он сам. А самое худшее там — это другие заключенные, бороться против них в одиночку трудно, приходится примкнуть к сильной банде; а банда — это совсем не то, что нормальный коллектив. Поскольку все вооружены, постоянной элиты там не складывается, даже самые сильные опасаются пули в спину.
     Когда первая часть срока заканчивается, сосланный может покинуть ЗИН и перейти в реабилитационную колонию по соседству. Не все сразу хотят туда переходить, некоторые остаются в ЗИНе и после срока. Ведь в колонии надо работать на производстве, там есть отряды, как в школе-коммуне, самоуправление, коллектив. Там могут жить только те, кто готов и хочет трудиться и жить в команде. В реа-колониях люди свободны, могут уехать — но в других местах до окончания срока реабилитации на работу не возьмут и предприятие не зарегистрируют. Но в общем-то никто и не стремится уехать побыстрее.
     Эти люди уже поняли, что общество — не абстракция, а источник их существования. Возможность устроиться на работу, взять продукты и вещи на складе или купить их в магазине, поехать в отпуск, пойти к врачу, если заболел, возможность быть защищенным законом — чтобы никто не мог тебя безнаказанно ударить, убить и даже оскорбить — это не само собой разумеется. И что берущий должен и отдавать. И если закон защищает, то ему следует также и подчиняться.


     Лийя вернулась в общежитие, когда было уже совсем темно. Многие окна в здании горели, но внизу была тишина, еле теплился ночной свет. Никто не собирался загуливаться перед новым трудовым днем. Лишь дежурный по общаге, парень из седьмого отряда, сидел на посту. Он вяло глянул на нее и ничего не сказал.
     Да еще на диванчике в углу застыла темная фигура с планшетом, и когда Ли пересекала холл, фигура пружинисто поднялась. Ли остановилась.
     Это был Бинх.
     — Привет, — сказал он, — давно не виделись. Идем в столовку?
     В столовом зале и сейчас были еще несколько человек — кто-то наливал себе чаю, кто-то болтал компанией за столом. Ничего особенного — не успели поужинать, зашли перекусить попозже. Ли не ужинала и не обедала. И не очень-то хотелось. Но сейчас она ощутила легкий голод. Налила из самовара чаю, взяла немного печенья. С Бинхом они сели за стол в углу.
     Бинх официально стал ее вожатым, потому что Катя уже год как закончила обучение, поступила в Бомбее в экологическую профшколу, а теперь служила в армии. Так что ничего особенного не было в их вечерних посиделках. Вожатый и его подопечная. Ли очень радовалась возможности вот так посидеть с Бинхом.
     Но теперь она ничего не чувствовала — лишь опустошенность.
     — У нас во взводе был один парень, — медленно начал Бинх, — звали его Чак. Он был местный, из Кэсона. И у него в Кэсоне жил брат, с семьей. Родители давно погибли. Тот брат был членом партии, участвовал в тыловом снабжении. И вот когда цзяофани захватили Кэсон, этот брат пошел и сообщил им все, что знал, про нас, и они… вот тогда нас загнали в то болото, помнишь, я рассказывал? Где мы сидели два месяца. Много народу умерло. Потом мы Кэсон все-таки отбили, подошли части с севера. Брата этого Чака тоже взяли в плен. Он был не какой-то негодяй, он любил семью свою и выдал нас, чтобы своих уберечь. Его расстреляли, Ли. И Чак это видел, не захотел уходить. Я об этом не рассказывал раньше, потому что не люблю об этом думать.
     — И что он потом делал, твой Чак? — напряженно спросила Ли. Отложила печенье — есть опять не хотелось.
     — Ничего. Воевал.
     Ли помолчала, внимательно рассматривая столешницу.
     — То была война, — пробормотала она.
     — Какая разница? И сейчас война, — спокойно ответил Бинх, — она еще долго не кончится.
     Ли вспомнила Свету , девушку из материного ателье. Из призонья, рядом с запреткой. Сколько там еще прозябает, загибается деревень. Оттуда теперь забирают детей, конечно, и есть там больницы, но нет пока еще, нет хорошего оборудования, и многие из тех, кто не успел добраться до Кургана, Уфы или Челябинска, умирают — хотя могли бы жить.
     А кто-то убивает жену и ребенка — и сам вешается на шнуре, потому что не в силах забыть войну и успокоиться.
     Отравленные моря, миллионы километров зараженной почвы, взбесившийся климат и тонущие острова и побережья.
     И кто-то получает деньги и оружие, чтобы разрушать кое-как налаженную жизнь и убивать людей.
     А кто-то покупает себе дачи и вертолеты и живет ради себя любимого, как будто ничего и не случилось, ни апокалипсиса, ни войны, ни революции. Как будто не надо прилагать все усилия, чтобы жизнь — у всех — стала лучше. Какая разница-то, в самом деле? Надо жить для себя, думают они, устраиваться.
     — Но как же? — спросила она, — как мне жить с этим, Бинх?
     — Не знаю, — сказал он, — Наверное, надо понять, что все это не имеет значения. Семья… кто с кем в родстве… Все это неважно. Есть мы. Есть человечество.
     Лийя покрутила головой.
     — У Гульки, — сказала она, — отец погиб в перестрелке с бандой, а мать работает эпидемиологом, ездит по всему Казахстану и Уралу. У Тани мать генетик, известна на уровне Миркоммуны. У Лады отец строитель, мать мастер на «Электроне», причем мать — в ВК компартии Кузина. У Рината родители оба на орбите работают, на Луну летают. У тебя… Ты можешь гордиться своими родителями, пусть их уже и нет. А мне что делать?
     Лицо Бинха было непроницаемым. Непонятным. Черные глаза смотрели напряженно.
     — Жить, — произнес он, — знаешь, так у нас говорили. Что бы ни случилось — просто жить.

Глава пятая. Путешествие

     Леон оказался классным парнем, и компания клевая. Рей наконец-то начал чувствовать себя в своей тарелке. Нет, не чужой он этому миру. Не совсем чужой.
     Они проехали всю Калифорнию. Это было так, будто Рей попал в фантастический фильм! Часть Аризоны была накрыта колпаком — чтобы радиоактивная зараза не распространялась, долбанули-таки в войну и по Америке. Но в целом страну задело куда меньше, чем многострадальную Европу — что уж говорить, отдаленность от всех этих русских и исламских террористов очень полезная вещь. Лос-Анджелес потряс Рея. Многоярусный сверкающий муравейник, на каждом уровне — бесконечные космо-казино, "массажные салоны", "миры наслаждений", сенсо-театры. Казалось, здесь только и делают, что отдыхают и развлекаются. Наверное, это так и было. Мир, похоже, достиг той точки равновесия, когда больше ничего и не нужно — знай нажимай на рычажок удовольствия в мозгу.
     Мотались повсюду впятером — Рей, Леон, его приятель-геймер Рон (он сейчас играл за французскую команду) и подружки Ле и Рона — обе неевропейки, у Рона — миниатюрная азиатка Кео, подруга Ле — Джин, сейшельская креолка, тоненькая до изумления, с пышной черной гривой волос. По-английски, впрочем, все говорили свободно.
     Рей в первый же день посетил "массажный салон" — напряжение надо сбрасывать, особенно если все время пялишься на таких красоток, как Кео и Джин. В салоне работали настоящие профессионалки, никакого сравнения с убогими борделями его времени. Да и какой бордель? Секс на самом деле тут был не главным — Рей просто отлично расслабился и начисто отключился. И это — без всяких веществ.


     Веществ его новые друзья не потребляли. Геймеры вели исключительно здоровый образ жизни. Леон поднимался — несмотря на отпускное путешествие — ежедневно в шесть утра и начинал день с разминки и пятикилометрового кросса. Рей как-то за завтраком выразил восхищение такой силой воли. Ле только усмехнулся.
     — Знаешь, один раз побегаешь по полигону от "Сатурна", потом всю жизнь будешь делать зарядку — только бы в следующий раз пронесло.
     — Но ведь убить он не может? — озадачился Рей.
     — Может и убить, — возразил Рон, — правда, это редко бывает. Обычно это просто маркер. Причем ракеты, если ты не в курсе, самонаводящиеся. Прямое попадание может быть смертельным. А искалечило многих уже — может выбить глаз, перебить позвоночник. Это сейчас лечится, но приятного мало.
     Джин погладила Ле по мускулистому плечу. В ее кукольно-больших черных глазах заиграли страх и восторг.


     В Юте побывали в "Индейской деревне" — индейцев, понятно, давно уж никаких не было, это была деревня ролевиков. Было весело и забавно, вся компания тоже переоделась, Ле и Рон потрясли народ точным метанием дротиков и выиграли целого бизона, Рей покатался без седла на "диком мустанге".
     Это было дивное, давно забытое ощущение — выходишь с утра под бескрайнее синее небо, и ты свободен, весь мир принадлежит тебе. Денег в кармане — точнее, на чипе — завались, поезжай, куда хочешь, делай, что вздумается. Никаких племянников с их нудными проповедями, ни чопорности, ни буржуазных рассуждений об акциях и курсах. Даже геймерство новых приятелей не раздражало — Рей всегда был толерантен к чужим причудам, каждый сходит с ума по-своему. Джип с прозрачными стенками и магнитной трубой внизу мчался на восток, призрачные прерии, далекие холмы, пейзажи Нового Света в сказочной дымке. И заправляться не надо — водородных баллонов теперь хватает надолго. Над магнитными хайвеями колеса втягивались, и они летели по воздуху, потом снова на колесах — по прериям. Останавливались там, где захочется, развлекались, наслаждались жизнью — и мчались дальше. Рей пристрастился к "массажным салонам" и "дворцам встреч" — все же он молодой мужчина, и гормоны требуют своего. Он пробовал девушек потрясающей красоты и умения, хрупких, трогательных мальчиков, обычно с темной или смуглой кожей, хотя попадались и белые. Ему делали такие массажи и втирали в кожу такие чувственные смеси, что представления Рея о границах возможного в сексе и уровне доступного наслаждения резко расширились.
     Да и просто на улицах многие женщины были потрясающе красивы , при этом скудно и заманчиво одеты. И кажется, не было ни одной старше 25-27 лет. Правда, белые женщины часто выглядели как уродки, ненакрашенные, в каких-то балахонах или штанах — как это и было раньше; попадались и старые, но вот жирных не было — Америка каким-то образом избавилась от этих ходячих гор жира, которые раньше были для нее так характерны. Видимо, достижения современной медицины.
     Въехали в Техас. Леон утверждал, что Даллас надо посетить непременно. Да и все равно ведь они едут на восток. Машина забрала к югу. Вскоре Рей различил вдали гигантское, уходящее к небу сооружение, не похожее на обычный купол. Что-то вроде стены, и когда он глянул сквозь увеличитель комма — разглядел наверху ряды колючей проволоки.
     — А это что?
     — А там уже зона развития, — пояснил Леон. Он небрежно вел машину через нейрошунт, не касаясь пульта руками; впрочем, автопилот вообще не требовал постоянного контроля водителя, — часть территории Штатов тоже пришлось под нее выделить. Плодятся как кролики. Опять же, часть Мексики — колд зона, оттуда многие сбежали к северу. Там латиносы так и кишат. Хьюстон разбомбили начисто, там колпак. В общем, южный Техас отдали под ЗР вместе с северной Мексикой. И Нью-Мексико в основном тоже.
     — Гм… — Рей напряженно разглядывал колючку вдали, — я не думал. что Зона Развития такими заборами ограждена. Прям Берлинская Стена!
     — Не надо сравнивать, — сурово заметил Рон, развалившийся на заднем сиденье меж двумя девушками, — коммунисты не выпускали своих граждан, как в тюрьме, а мы просто защищаем нашу территорию от наплыва незаконных мигрантов. Им дай волю, они все сюда рванут и сядут на пособие.
     — М-да, с моих времен мало что изменилось, — констатировал Рей, — та же самая история.


     Неподалеку от Далласа в облака взлетали ажурные легкие башни Центра Технологий. Язык не поворачивался назвать их небоскребами — это были сказочные замки, с мостиками и переходами на головокружительной высоте, меж ними парили легкие вертолеты и дельтапланы. Здесь тысячи яйцеголовых со всего мира трудились, чтобы сделать жизнь остальных как можно приятнее и веселее.
     Заезжать в научный городок не стали, хотя по сообщению комма, там и располагался отличный интерактивный музей технологий, можно было даже полетать на симуляторах разных самолетов. Научные исследования частично финансировались за счет туризма.
     Машина проехала мимо, миновала пояс традиционных американских предместий и по хайвею стала подниматься все выше и выше, проскочила портал въезда, промчалась над пропастью, на дне которой виднелись здания низшего уровня. Этот город не имел ничего общего со старым Далласом — разве что название. На седьмом уровне, под облаками, машина наконец свернула в темное нутро гигантской парковки. Над парковой располагался отель, который Джин заботливо заказала еще с утра. Девчонки вообще занимались организацией отдыха — заказывали билеты, столики в ресторане и тому подобное.
     — Давай, дедуля, располагайся, — напутствовал его Ле, — через полчаса встречаемся у входа и идем на игру!


     На следующий день Рей с трудом разлепил веки и застонал.
     В голове скрежетало битое стекло. Он с трудом повернулся. На прикроватном столике стояла бутылочка с минералкой, на блюдце — желтая капсула. Рука дрожала так, что капсулу удалось захватить не сразу. Рей сглотнул и выпил залпом всю воду.
     Потом он лежал, ощущая, как боль медленно растворяется.
     За прозрачной стеной лениво плавали мурены, в глубине проносились стремительные тени акул. Номер Рея был оформлен в стиле аквариума — стены с видами на подводный мир, полупрозрачная аквамариновая мебель, украшения из кораллов.
     Впечатления вчерашнего дня толпились в сознании, замотанные в белесую паутину сна. Рей постепенно восстанавливал их.
     С утра геймеры решили глянуть игру местной команды. Решили спонтанно — на всех уровнях Далласа висели разноцветные флаги, толпы болельщиков в турнирках, знаменах, плащах, татуировках, гель-наклейках, шарфах, кепках, ботинках, голо-завесах, платках, цепях и браслетах цветов любимых команд носились по городу, полиция на легких мотоскарах с трудом поддерживала порядок. Пьяных и сильно обкуренных сразу же забирали в участок. В Далласе был сегодня решающий матч по составу совета графства: победившая команда проводила в совет большинство представителей своей партии (Рей так понял, что этих матчей уже было сыграно с полдесятка, чтобы точно определить состав совета).


     Рей так и не заинтересовался флаг-турниром, видел в интернете единственную игру, которую ему показал и разъяснил Леон. Он и в свое время принципиально не интересовался футболом, возможно, из нонконформизма. Теперь футбол, а в Америке — бейсбол — перекочевали на школьные дворы и в забвение; весь цивилизованный мир играл во флаг-турнир.
     Рей приготовился скучать. Однако игра захватила его с первых же минут.
     Наблюдали за игрой с вип-платформы: такие платформы были установлены высоко над полигоном, так что смотреть можно было не только на большой экран, но и вживую, в очки-усилители. Рей почти и не смотрел на экран, а с азартом выискивал геймеров в лесах и скалах полигона. В отличие от военных, геймеры были одеты в яркие цвета команд: это мешало им скрываться от противника, но обеспечивало удовольствие зрителям. И хотя полигон представлял собой пересеченную местность с кустарниками, рощами, речками и камнями, вскоре Рей смирился с этим, и следуя громким указаниям комментатора, приноровился следить за игроками не хуже, чем за футболистами, бегающими по ровной площадке.
     Только здесь было куда интереснее.
     К середине игры Рей обнаружил, что болеет за гринов. Команда местной экологической партии, в салатовых комбинезонах, вроде бы ничем особенным не отличалась от кэтс — бойцов республиканской партии, выкрашенных в желто-черную полоску. Рей сам не понял, откуда возникли чувства к гринам. Наверное, понравился один из разведчиков — молоденький пацан-мексиканец, с блестящими черными глазами, с номером 8 на спине, хрупкий и ловкий. Во вкусе Рея, если уж честно сказать. Восьмой грин ловко выявил расположение вражеской батареи, но сам был сражен «Сатурном»; хотя «смерть» была лишь обозначена электронным импульсом, ракета ударила парня в плечо, тот упал и, треснувшись головой о камень, потерял сознание. Рей закричал, вцепившись в поручни платформы. Мексиканца унесла санитарная команда в белых одеждах — «ангелы», Рею запомнилось бледное до синевы лицо, струйка крови, стекающая по скуле.
     Вскоре грины перешли в наступление. Рей забывал дышать, глядя на последнюю рукопашную. Кэтс сопротивлялись как хищники, загнанные в угол, из последних сил. Рыжеволосый веснушчатый «грин» схватился с «кэтом», защитил знамя, и раненый, последним броском упал на вершину, прижимая к груди драгоценный флаг; товарищи по команде подхватили и установили полотнище; флаг-турнир был окончен.
     За обедом Ле и Рон так и сыпали язвительно-ироническими комментариями по поводу игры, техники и тактики команд; Рей потрясенно вспоминал окровавленное, бледное лицо мальчишки-мексиканца, и как рыжий парень последним броском спас знамя. Как они могут? Циники… впрочем, они ведь сами сражаются точно так же! Кто бы мог подумать…
     Обед, впрочем, тоже был выдающимся. В каких только ресторанах Рей не перебывал последнее время, но этот произвел впечатление. Столики располагались на огромных зеленых «листьях» в искусственном водохранилище на седьмом уровне, под облаками. Когда лист подплывал к бордюру, Рей видел техасскую желтую прерию до самого горизонта.
     Да и блюда необычны: в этом ресторане не подавали традиционных национальных кухонь, но лишь искусственные, синтезированные блюда странных форм и расцветок. Желтые желейные кубики со вкусом мяса и зелени, синие пирамидки, похожие на картошку и бобы, сиреневая паста, сладкие твердые шарики. На первый взгляд архитектурная конструкция на блюде выглядела несъедобной, но реальный вкус превзошел все ожидания. Рей целиком погрузился в гастрономические впечатления, чтобы не слушать технического стеба обоих геймеров.


     Но впечатления, пережитые после обеда, затмили флаг-турнир.
     Рей не слышал сенсо-музыки раньше. Обычная музыка потомков разочаровала его. Не только ничего сравнимого по уровню, но даже попса стала еще примитивнее, а когда-то казалось — хуже некуда.
     А сенсо-музыку нельзя послушать в интернете, только лайв, только в специально оборудованном зале, с сенсорами на коже, в кресле, утопленном в полу. «Нужна встряска», — заметил Рон, и они отправились на концерт заезжей группы из Чикаго, под названием «Коллапс Солнца». Зал показался Рею похожим на кабинет групповой терапии, все расселись в кружок, нацепили по сложной схеме сенсоры на тело, вставили фильтры в нос. Впрочем, и цена за билеты могла поспорить со стоимостью хорошего терапевтического сеанса. Слева от Рея полулежал Рон, справа — незнакомая девушка с ассимметричным фиолетово-золотым ежиком на голове, в скудной одежде.
     Первые аккорды показались бедными и примитивными. Затем нахлынули ощущения. Сначала Рей еще воспринимал их раздельно, и они были неприятны — легкие уколы электротока в руки и бедра, волны холода и жара откуда-то снизу, легкая вибрация кресла, разноцветные вспышки, рокот, но музыка объединяла все это в общую гармонию; Рей поймал ритм, ноздри перехватили запах — сначала свежий, затем сладко-ядовитый, гамма запахов менялась плавно; и наконец все слилось в единый… Звук?
     Это нельзя больше назвать звуком, запахом или ощущением. Это накатило и встряхнуло все тело c cилой оргазма, хотя и с совершенно другими оттенками; все пять органов чувств, а если добавить легкую боль, вибрацию, температуру — то и больше; все рецепторы были задействованы, все подчинялись возбуждению в ритме музыки; и наконец рухнули барьеры, и все это хлынуло в подкорку, прямо в лимбическую систему, слившись воедино, и Рей забился в экстазе.
     Никогда такого прихода не было! Тело казалось огромным и разбухшим, плавно парило над землей; наплывали одно за другим самые светлые, трогательные воспоминания… он едет на пони, шерстка такая мягкая, нежная, спину поддерживает крепкая рука отца… Рею два или три года. Запах Рождества, еловая хвоя, апельсины, пряности, шуршит блестящая оберточная бумага… Ночь в Амстердаме и Тимо… самый пленительный оргазм, который он пережил — с маленькой тайкой на циновке, на земляном полу; девочке, кажется, не было и четырнадцати. Рей закричал — кажется. Он не слышал себя. Каким-то образом он уже лежал на полу, и рядом — девушка с прической — фиолетовым ежиком, вся в движущихся татуировках; Рей убил бы каждого, кто назвал бы это развратом, нет, они говорили друг с другом, говорили их тела, их руки и губы, он рассказывал молча, но взахлеб, выливал все, что накопилось: музыка нежности, счастья, любви.
     Он не помнил, что было дальше. Каким-то образом они оказались в баре внизу, и суровые геймеры пили бокал за бокалом, и — в виде исключения — бросали в красное вино шипучие таблетки; Джин рыдала на плече Ле, по смятенному лицу Рона бежали высохшие дорожки слез.


     Кажется, стало легче. Сколько он выпил вчера, после этой музыки — если это еще можно назвать музыкой? Рей не помнил. Ему было так стыдно, как бывает, когда вывернешь наружу самое тонкое, нежное, драгоценное — перед совсем незнакомыми людьми; это было мучительно — и так же притягательно; Рей знал, что обязательно повторит это снова.
     Он выбрался из постели. Голова лишь слегка гудела. В прозрачном аквамариновом полу тихо колыхались водоросли. Рей не полез в огромное джакузи в виде грота, в кабинке он пустил горячий душ, затем ледяной, затем снова согрелся под струями. Медленно он приходил в себя. Накинул халат и вышел обратно в номер. На стене-экране уже светился пропущенный вызов. Рей нажал кнопку.
     — Привет, дедуля! — Ле, одетый и бодрый, появился на экране, — проснулся? Подваливай ко мне, позавтракаем в моем номере.
     Рей одевался, размышляя о феномене сенсо-музыки. Теперь понятно, почему обычная музыка выродилась. Если взять один только звукоряд вчерашнего действа — он наверняка окажется примитивным.
     Рей провел модулятором над волосами, завивая по бокам локоны. Нанес на лицо питательный крем. То, чем раньше занимались женщины и персоны шоу-бизнеса, теперь принято у всех приличных людей. Надо следить за собой. Надо еще смоделировать лицо, кстати, с естественным лицом теперь ходить неловко — будто нищеброд. Рей еще не придумал оформления для своего лица, надо заняться этим поскорее.
     Он вышел в коридор — черный шелковый костюм, высокие сапоги, серебряные финтифлюшки и ремень из серебра. Так он не выделялся из общества — нормальный европейский плейбой, прожигатель жизни.
     Он еще размышлял о сенсо-музыке, входя в номер Леона. В самом деле, уже обычное диско его времени вовсе не сводилось к одной только музыке — дым, вибрация, свет и цвет, наконец, почти обязательная таблетка экстази, да хоть кружка пива; воздействие на все возможные органы чувств. Любой поп-исполнитель использовал те же дополнительные раздражители — дым, свет, цвет, грохот, вибрация. А может быть, уже симфоническая музыка, разработанная венской школой, была предвестницей этого нового вида искусства?
     Неудивительно, что просто музыка, музыка сама по себе здесь уже никого не интересует.
     Номер Леона был оформлен в стиле Людовика 14-го. Рей миновал прихожую с мрачными стенами из розового мрамора, с золотыми колоннами и смутной масляной живописью на потолке. Парадные двери бесшумно распахнулись перед ним.
     Cтены зала терялись в бесконечности — видно, оптическая иллюзия. Вычурные колонны взлетали к высокой арке потолка, Рей бесшумно прошел по паркетной мозаике. За низким мраморным столом, за вышитыми диванами он увидел наконец Леона — в этом просторе не сразу и найдешь человека.
     Леон стоял у барной стойки с белой лепниной, за стойкой виднелась зеркальная стена. Наклонившись, Леон самозабвенно целовал девушку.
     Это была Кео.
     Рон сидел на диване, закинув ногу на ногу и с интересом наблюдал за друзьями.
     Рей не помнил, как выскочил в прихожую — с чувством, что он здесь лишний. И тотчас увидел Джин — с обычной легкой улыбкой она шла к двери. Махнула рукой.
     — Привет, Рей! Голова не болит?
     — Я уже принял таблетку. Джин, подожди! — решился он. Девушка с изумлением уставилась на него.
     — Подожди, не заходи туда… Присядем? — он указал на банкетку с золотым шитьем.
     Длинная шейка наклонилась недоуменно, ресницы вспорхнули.
     — Что такое? — тонкая рука уже касалась двери, и створки послушно распахнулись. Девушка вошла в зал. «Черт», пробормотал Рей. Потряс головой. Да что это с тобой, старина — что в этом такого?
     Может быть — то, что раньше он не замечал свободных отношений в этих двух парах? Все было достаточно строго и традиционно: Рон с Кео, Леон — с Джин.
     Или пьяные откровения Джин вчера в баре. Она ведь даже на сенсомузыке — только с Ле. «Ты любишь его?» — «Люблю», — «Но ты же знаешь, принцесса Арнхильд», — взмах черных ресниц: «Ну и что? Принцесса — это бизнес. А у нас любовь. Семья. Это навсегда». Бедная девочка питает иллюзии.
     — Дед, ты чего там?
     Рей вошел в зал. Все уже расселись вокруг низкого мраморного стола, прилично сервированного. Джин — с обычной легкой полуулыбкой. Кео раскраснелась и застегивает пуговку на декольте. Рон так и не сменил позы — нога на ногу. Рей молча сел на банкетку. Джин стала разливать кофе в фарфоровые кружки. Завтрак был мексиканский. Рей подхватил тортилью без начинки, обмакнул в томатный соус. Язык обожгло, Рей украдкой запил кус минеральной водой.
     — Чем сегодня займемся? Двинем дальше? — спросил Рон. Ле пожал плечами.
     — Тут вроде салон неплохой на первом этаже. Рей?
     — Э-э, не знаю, — не глядя на него, протянул Рей.
     — Дедуль, — четко произнес Леон, — ты чего куксишься сегодня?
     — Да все нормально, — Рей постарался выдавить улыбку, — немного переволновался вчера.
     — Не ври, — Леон не морщась куснул тортилью с соусом, — у тебя другие проблемы. Вопросы морали и нравственности, да?
     Было дико, что он заговорил об этом. Современник Рея не поступил бы так.
     — Ну что ты, — торопливо замотал головой Рей, — ты меня, кажется, путаешь с пришельцем из викторианской эпохи. Мы в наше время вытворяли такое… так что не беспокойся! Все нормально.
     — Нет, не все, — неожиданно жестко произнес Ле, в упор глядя на него, — я хочу, чтобы ты понял. Тебе пора понять нашу жизнь. И наши отношения с девочками. Джин!
     — Да? — девушка просияла на него глазами.
     — Встань-ка.
     Девушка послушно поднялась.
     — Тебе нравится штучка от Прада, которую я тебе купил?
     — О, очень!
     — В ваше время тоже уже была фирма Прада, не так ли?
     — Точно, — кивнул Рей, — даже фильм такой был. Дьявол носит Прада.
     — Ну продемонстрируй нам, Джин! — ласково произнес Ле. Девушка скинула легкие бретельки. Одним движением расстегнула и отбросила юбочку. Прошлась по комнате, танцуя. Рей зажмурился. Белье от Прада было почти невидимым на темных крутых ягодицах. Джин подошла к Ле, подтанцовывая. Тот одобрительно звонко хлопнул ее по круглой заднице.
     — Садись, ешь.
     Джин, так и не одевшись, подхватила буррито и сочно укусила.
     — Сейчас я тебе объясню, дедуля, — Ле подхватил на вилку омлет, — Джин и Кео — они обе приехали из ЗР. И они точно знают, кто их папочка здесь. И если папочка не будет платить — девочкам придется ехать обратно, не так ли? Но девочки у нас умные. Дурочек мы не держим. Они умные, и поэтому будут делать то, что папочка скажет. И все будет хорошо. Вот именно поэтому, дед, никто уже давно не смотрит на сучек, выращенных в Федерации. Кому они нужны — себялюбивые уродки? Нет, если там деньги или титул — конечно. Жениться мы вынуждены. Нужно потомство из приличной семьи. А так… конечно, для меня или Рона не было бы проблемой переспать с любой девкой из Европы или Штатов. Но — плавали, знаем. Сегодня она на тебя смотрит влюбленными глазами — потому что ты герой, и потому что у тебя кошелек толстый. А как только ты с ней переспишь, начинаются претензии. Отношения, обязательства какие-то. Ее надо, видишь ли, понимать, лелеять, надо влезть к ней в голову и понять без слов, чего она хочет, а если не поймешь — губки бантиком и дуться, она тебя динамит, а как только что не по ней — к адвокату. А с нашими девочками все по-другому. Они понимают, что такое жизнь, и что такое мужчина, и они счастливы. Не так ли, Джин? — он приобнял подругу за плечи, властно положил ладонь на почти обнаженную грудь.
     Джин искренне улыбнулась, ее глаза заблестели — как всегда, когда она смотрела на Ле.
     — Что, скажешь, у вас было не так? — поинтересовался Рон.
     — Так, — кивнул Рей, — все так же.
     Так же ездили европейские богатые мужчины в Таиланд — спать с маленькими туземками, и привозили индиек, таек, африканок, счастливых уже тем, что отныне будут есть досыта. Покупали украинок и полек. Чего же не воспользоваться материальным преимуществом и не уговорить бедную девушку…
     — Только у нас об этом не принято было говорить вслух, — добавил Рей.


     После завтрака Леон загорелся.
     — Знаешь что, дедуль? К черту салон. Здесь же граница недалеко. А что, если мы и твою личную жизнь устроим? Надо уже остепениться когда-то, как считаешь? Не все только по борделям бегать.
     Рей сам не знал, почему согласился. Да, раньше он был не лучше. Правда, его постоянной подругой была все-таки независимая певица Дженни. Которой он не платил.
     Но он был не лучше. И все-таки сейчас у него не было ни малейшего желания заводить послушную, как собачка, красивую девочку.
     Ягодицы Джин, полоска стразов между буйными полушариями, все еще волновали его — только вспомнишь, темнеет в глазах.
     Но он покорился Ле. Ему всегда было интересно, как устроен мир — что это, черт возьми, за Зона Развития такая? Как у них там?
     Джип шел около двух часов, иногда скользя над магнитными полосами. В древние времена полдня ехали бы по тускло-желтой техасской прерии, по пыльной дороге. Все ближе и четче была видна двухметровая Стена, ощетинившаяся вверху рядами колючей проволоки.
     Девушек с собой не взяли, они радостно побежали заниматься шоппингом — это древнее женское развлечение теперь, как видно, тоже заиграло новыми красками. Ле и Рон разглагольствовали в основном о вчерашней игре. Рей заскучал.
     — Но ты заметил, защитники у зеленых? Никакого драйва.
     — Седьмой трусоват. На обманку пошел сознательно.
     — А по-моему, глупость.
     Геймеры замолчали.
     — Не понимаю, — сказал Рей, — все-таки почему эта ваша игра так популярна? Ведь даже футбол в наше время… ну да, тоже очень популярен. Но не так!
     — Да это несложно понять, — махнул рукой Ле, — идеальное решение второй основной потребности.
     — Это какой?
     — Зрелищ. Хлеба и зрелищ — это нужно было массам во все времена, гениальная формула римлян. Без зрелищ система не выдержит, нужны качественные и постоянные зрелища. У нас слишком сложные мозги, даже у самых тупых сапиенсов — их надо постоянно чем-то занимать, иначе сапиенс свихнется. А Турнир — идеальное зрелище, — пояснил Ле. Внучатый племянник был склонен к философствованию. Собственно говоря, он закончил философский факультет, как недавно с удивлением узнал Рей.
     — Почему же идеальное? — спросил он.
     — В ваше время было установлено, что человеку массы необходим регулярный легкий стресс — это обусловлено филогенетически… пардон, я имею в виду, память предков. Человечество живет цивилизованно совсем недавно, до этого мы десятки тысяч лет бегали по джунглям от диких зверей и сами охотились. Нам необходимы отрицательные эмоции, страх, ужас, гнев, злоба, агрессия. Но как осуществить эту потребность в условиях нормальной цивилизации? Спорт — это не то, он недостаточно кровав. Обрати внимание, даже футбол в ваше время был довольно агрессивным, футболисты то и дело переходили к рукопашной, получали повреждения. Это увеличивало зрелищность игры.
     — Компьютерные игры? — предположил Рей, — в наше время было много кровавых жестоких игр, их еще пытались запретить, дескать, они развивают агрессию у подростков.
     — На самом деле — помогают сублимировать агрессивность, — подхватил Ле, — но игр тоже недостаточно — человек понимает, что это происходит не в реале. Что он не живых людей крошит пачками. В том-то и дело, что нам необходимо солененькое. Чтобы кровь, кишки, и чтобы мы знали — понимаешь, знали! — что это на самом деле живые люди! Журналисты, конечно, отчасти в этом помогают. Но в наше время уже нет войн. Мы в определенном смысле достигли идеала. Все страны сотрудничают друг с другом, все хорошо, террористов… ну почти нет. Изредка бывают. Политические экстремисты все под контролем, уличных стычек не бывает.
     — Как в раю живем, — добавил Рон.
     — Именно! А вот Турнир эту функцию выполняет идеально. Идеальная игра. Гибнут немногие, смертность обычная для любого экстремального вида спорта. А вот кровь льется почти каждый раз, переломы, травмы, ранения — геймеров-то лечат, медицина у нас прекрасная, но людям достаточно, чтобы сублимировать агрессивность. Убить кого-то или просто расквасить нос до крови — это почти одно и то же для гормонов. Это заменяет и патриотический накал — знаешь, как раньше гордились армией. Тем более, что есть национальные команды, есть партийные. Чувство единения, чувство локтя. Гордость за свою нацию или партию. И в то же время можно ничем не жертвовать — посмотрел игру, купил символику своей команды и пошел домой кофе пить. Турнир нам заменил все — войны, спорт, политику.
     — Не знаю, — Рей помотал головой, — ну войны, ладно, не нужны. Это хорошо, что заменил. Спорт… Ладно, турнир — тоже спорт. Но политика… Разве же это можно назвать демократией, когда не люди выбирают правительство, а все решает игра команд? Что-то искусственное…
     — Да наоборот, это самое естественное! — фыркнул Рон, — а как в Средние века многое в политике определялось на рыцарских турнирах?
     — Демократия! — саркастически провозгласил Ле, — Дед проповедует нам демократию! Уж не в том ли эта демократия заключалась, чтобы массы сходили раз в четыре года на избирательные участки и поставили крестики против имен совершенно незнакомых им кандидатов, из партий, чьи программы они никогда не читали и даже не собирались! Вот уж воистину торжество народовластия! Дедуль, ты вспомни — а разве победа на выборах тогда не определялась тем, сколько бабла может выделить партия на свою рекламу?
     — Ну в общем, да… Наверное, — согласился Рей.
     — Причем рекламу совершенно дебильную — лицо кандидата в цветочках или с детьми на руках. Чтобы примелькалось. В лучшем случае — самые общие лозунги: мы за благо для всех! Что это за благо, скажите мне пожалуйста, и как вы собираетесь его добиться? Так ведь быдло таких вопросов не ставит. Быдло — оно только на картинки смотрит! Но если хочешь, дедуль, так тот же принцип сохраняется и сейчас — команды ведь не случайно побеждают! Побеждает та команда, которую лучше профинансировали. Только теперь у народа тоже есть возможность финансировать команды снизу. Вот собрали бы народную команду и профинансировали сами! Так нет же. Платят тем партийным, которые есть. А от денег в Турнире зависит все! Большинство геймеров продаются и покупаются — это я с фамильными деньгами могу себе позволить выбирать, а вообще мораль геймера — идти туда, где платят больше. Лучшие команды — это те, что скупили лучших игроков. Проапгрейдили их, снарядили, дали лучшую технику. Та же система с демократией, что и раньше — поддерживай свою команду, и она придет к власти! Даже лучше на самом деле. И заодно агрессивность сливать можно.
     — А что террористов у вас в самом деле нет? — Рей вспомнил вдруг «коммунистических террористов из Венесуэлы», — а из этой… колд зоны? Я видел в новостях…
     — Ну да, вроде бывают. Да у нас же новости знаешь какие — все их как сказку воспринимают давно. Не знаю, — признался Леон, — вроде бы и бывают какие-то нападения из колд зоны. А в ЗР у нас все теперь по-другому, там национальные государства тоже есть, но они все под контролем. Никакого терроризма. Да сам увидишь сейчас и поймешь, что из них террористы — никакие уже.


     С американской стороны у Стены было безлюдно. Они подъехали к высокой проволочной ограде, меж нею и Стеной оставалась пустая зона в ширину метров тридцать. Подъехали к высокому автомату с окошком. Ле просунул в окошко запястье.
     — Мой чип, — пояснил он, — я привилегированный гражданин, так что могу провезти вас без проверки. Впрочем, в ту сторону проверка несерьезная — больше для статистики.
     — А если так проехать? — поинтересовался Рей. Машина тронулась. Ле указал на темные небольшие отверстия, разбросанные по стене.
     — Автоматические стрелковые установки. Впрочем, они настроены на движение с той стороны. Если кто через КПП прорвется или через стену. Этого почти не бывает, но если — то здесь на полосе и остаются.
     — Ничего себе, — пробормотал Рей.
     — Можно подумать, в ваше время на мексиканской границе не стреляли! — буркнул Ле, — мы же должны защищать себя от всякого сброда!
     У самой стены миновали следующий КПП. Проехали короткий туннель, за ним новый пропускной пункт, на сей раз уже с хорошо вооруженными солдатами в бронекостюмах, с щитками на лицах. Джип проехал беспрепятственно, и тут Рей увидел Очередь.
     В основном здесь стояли чиканос, мексиканцы. Но были и чернокожие, и редкие представители белой расы. Очередь тянулась от дороги куда-то в поля и терялась вдали. Вдоль шоссе — разбитого и очень старого — там и сям бугрилась авторухлядь, Рей узнал даже какие-то знакомые очертания, до того старинными были эти автомобили, грузовички, бусики. Джип медленно ехал мимо них.
     Так медленно, что Рей мог разглядеть местных жителей, стоящих в очереди на КПП — очевидно, им каким-то образом удалось заполучить визу на проезд в Федерацию. Вид этих людей поразил его.
     Такого он не видел даже в своем прошлом. По правде сказать, Рей и тогда не бывал, скажем, в районах Африки, пораженных засухой и голодом. Или там, где шли войны. Возможно, там он мог бы увидеть что-то подобное.
     Там, куда он ездил туристом, люди — пусть нищие — были все-таки жизнерадостными и здоровыми на вид, носили национальные одежды или бегали чуть не голышом, у них кипела какая-то бурная жизнь, недоступная и непонятная европейцу.
     Эти же выглядели в первую очередь больными.
     Их одежда была обычной, только очень старой и заношенной. Лохмотья, иногда тщательно заплатанные и выстиранные — но лохмотья. Среди них не было толстяков, хотя мексиканцы от природы должны быть довольно полными. Зато были женщины и дети, до того исхудавшие, что лица напоминали птичьи, а нос и скулы выделялись как клюв. Они все были слишком тихими, слишком пассивными — сидели и молча ждали своей участи, даже дети не играли. Если бы их всех одеть в полосатое, подумал вдруг Рей, можно прямо сейчас снимать фильм про Гитлера и евреев в Аушвице.
     — Жуть какая, — произнес он.
     — Плодятся, как кролики, — фыркнул Ле, — не могут жить по-человечески сами, все к нам прутся. Федерация уже не знает, что с ними делать. Хоть дустом трави…
     В самом деле, здесь было очень много народу. Очередь, вроде бы, кончилась, но повсюду, до самого Вако, то и дело попадались на дороге люди; мелькали скопища убогих хижин, на обочине играли совершенно голые ребятишки, кто-то копошился на скудных маисовых полях
     — Я думал, уже все производится на этих… фабриках еды, — произнес Рей, с любопытством разглядывая крестьян.
     — Не в ЗР, — лаконично ответил Рон.
     — Это для их собственного потребления, — добавил Ле, — Некоторые концерны, здесь, кажется, Юнайтед Фрут, скупили патенты, земли и растят по-старому. В итоге эта еда стоит дороже, а пищевых фабрик здесь нет. Получается выгоднее, чем в ЗР кормить их нормальными фабричными продуктами. Ввоз дешевой фабричной еды сюда запрещен, там какие-то рыночные ограничения, их лобби пищевиков продавило. Да еще отсюда к нам везут био… Ну ты же знаешь, дебильные экологи. Им нужно все натуральное, не с конвейера, чтобы в земле выращено. Понятно, этот маис куда вреднее фабричного — тут пестициды, гербициды, генные модификации — но им по барабану. Главное, чтобы из земли.
     — А в наше время экологи боролись за то, чтобы не было генных модификаций, — вспомнил Рей. Геймеры рассмеялись.
     — Против паровозов они не боролись? — поинтересовался Рон.


     В Вако они разделились. Рон с Ле отправились куда-то развлекаться — тут были такие штучки, как намекнул Ле, которые в Федерации запрещены законом. Рея же отправили гулять по городу в одиночестве.
     Если бы это напоминало город! В прежней жизни Рей не бывал здесь, и однако не мог представить, что в могущественной Америке может быть такое.
     Вероятно, старый город был разрушен какой-нибудь чистой бомбой. Или недалеким взрывом — правда, куполов поблизости было не видно, но Ле пояснил, что в Зоне Развития вообще мало ставили куполов. Это проблема местного правительства, не так ли? Почему Федерация должна заниматься благотворительностью, ты представляешь, сколько стоит купол? Впрочем, счетчик Гейгера, встроенный в комм, помалкивал, в Вако радиация была в пределах нормы.
     Рей не видел домов выше, чем в два этажа. И те были редкостью. Никакого сити, никаких высотных домов не просматривалось. Правда, вдали виднелись еще какие-то суровые ограды, и вот над ними уже высились здания. Про это уже объяснил Ле: в городе живут и более-менее приличные люди. Ну, например, есть отель для приезжающих менеджеров, есть и местные бизнесмены, есть священники. Адвокаты, налоговые консультанты, врачи, учителя. Построить нормальное жилье среди быдла невозможно — разнесут в первую же ночь. Поэтому кварталы с управленческим персоналом здесь обносят оградами и тщательно охраняют. Благо, эти кварталы небольшие — скопив здесь денег, каждый может подать заявку и через несколько лет переселиться в Федерацию.
     Но видимо, скопить деньги здесь было крайне сложно.
     До самого горизонта тянулись лачуги. Рей видел домики из картонных коробок,из листов фанеры, обитые пенопластом, но чаще всего — разнокалиберные, собранные, как паззл, из чего придется. Иногда попадались и каменные дома, но очень давно не ремонтированные, без окон, иногда с проломленной крышей. Весь широкий центральный проспект, с асфальтом, положенным, кажется, еще до войны, представлял собой гигантский рынок.
     Торговали чем придется. Никаких чипов — в ходу были бумажные и медные деньги, Ле тоже выдал Рею несколько долларов, но пока неясно было, на что их потратить.
     Продавали старье, всякую «почти новую» одежду. Продавали подсвечники, игрушки, коврики, мебель, поросят, картины в подрамниках, кирпичи, флаконы с шампунем, свечи, сбрую, лампы, шурупы, инструменты, части автомобилей и сами невообразимо старые дрободаны, бумажные книги, старинную технику (Рей с изумлением узнал айфон не то пятого, не то шестого поколения), кукол, посуду, там и сям красовались полуобнаженные девушки и совсем маленькие девочки, продающие, видимо, себя самих. Или же их продавал какой-нибудь сутенер. Девки были до того грязны и неухоженны, что Рей в страшном сне не мог бы представить переспать с ними. Но здешняя торговля и не была рассчитана на туристов из Федерации. Туристам в этом городе делать нечего.
     Гигантский блошиный рынок. Изможденные лица, торчащие ребра, грязь, насекомые. Рей подумал, что неплохо было бы перекусить — но чем? Не покупать же, например, вот эти сомнительные лепешки — какими руками их делали?
     В штанину вдруг клещом кто-то вцепился. Рей посмотрел вниз — маленький мексиканец.
     — Дя-дя! — заныл он, — дай десять центов! Дай десять центов, я тебе таких девочек покажу…
     Хотелось дать ребенку доллар, но Рей знал по прежнему опыту, что делать этого ни в коем случае нельзя — тут же налетит толпа. Поэтому он просто брезгливо стряхнул мексиканца со штанины и ускорил шаг. Мальчик бежал за ним некоторое время, потом отстал.
     Рей вышел на площадь — здесь собралась небольшая толпа. Кого-то били. Несколько мужчин покрепче молотили кого-то, лежащего на земле — пинали ногами, тыкали палками, хлестали железными цепями. Под ударами корчилось что-то страшное, кровавое, и тихо, но слышно хрипело. «Забьют же насмерть», подумал Рей и поспешно отвернулся. Юркнул в переулок. Полиции здесь нет совсем, что ли? Он огляделся. Неподалеку стояла приличная на вид женщина с ребенком, сидящим в перевязке. Рей подошел к мексиканке, сунул ей в руку доллар.
     — Скажи, чика, как здесь полицию вызвать?
     — Чего? — спросила женщина с сильным акцентом. Рей попытался вызвать в памяти школьные знания испанского и не смог.
     — Полиция! Ну охрана какая-нибудь!
     — А… да тут и нет такого.
     — А кто же у вас порядок поддерживает? Закон? — удивился Рей, — а если кого-то убьют?
     — На заводе, там есть охрана. А здесь… никто не поддерживает. Здесь в районе Наригудо поддерживает.
     — Это бандиты, что ли?
     — Да, — равнодушно ответила женщина, — это их район. А там, за заводом — Босого район.
     Ребенок захныкал, завозился, женщина затрясла телом, пытаясь его укачать. Медленно пошла прочь от Рея. Он огляделся. Спасти избиваемого, как видно, не получится — полиции здесь нет. Оружия у него тоже нет, а вот у этого Наригудо — Носатого, и его парней какое-нибудь оружие наверняка имеется. Получается, управы на них нет никакой. Рей вышел за хижину и увидел голого ребенка лет трех с круглым животом, торчащими ребрами и особым бессмысленным и тяжелым взглядом темных глаз, больших, как у героя древних аниме. Ребенок сидел на земле, поджав рахитичные ножки, и раскачивался из стороны в сторону.
     Черт возьми, лучше бы он пошел с Ле и Роном! Чем здесь вообще заняться? У местных нет абсолютно ничего интересного, они только попрошайничают и продают всякую ерунду. Тупые, грязные… Завод, она сказала. Рей огляделся и увидел вдали бетонную стену — не такую высокую, конечно, как на границе, но все-таки стену. Видимо, это и есть завод. Или местная тюрьма. Хотя если нет полиции, то какие тюрьмы?
     Если завод, то что здесь вообще можно производить — и зачем? Разве давно уже все не автоматизировано? Рей припомнил какие-то теории — что дескать, когда все автоматизируют, то большая часть людей станет не нужна, вот на то похоже: все эти чиканос абсолютно никому не нужны. Жаль их, конечно, бедняг. Но не пускать же их в Федерацию всех — столько нахлебников…


     Через полчаса Рей отчаялся. Кругом было одно и то же — лачуги, до того бедные, что стояли нараспашку — там и взять-то нечего; старухи, роющиеся в помойках, голодные рахитичные дети с опухшими животами, дети-попрошайки, какой-то ловкий парнишка попытался спереть у него кошелек с «живыми» деньгами, Рей едва не схватил его — но мальчишка вовремя удрал. Да и что Рей стал бы делать с ним? Полиции нет. Местные, судя по всему, решали свои проблемы без всякой полиции — то там, то сям Рей натыкался на семейные сцены: то чернобородый мачо колотил свою блеклую тощую жену, держа ее за волосы и смачно шмякая лицом о стену. То тетка лупила ремнем пацана, зажав его между коленями. Проститутки окончательно достали Рея — и это после райских массажных салонов и «садов наслаждений» в Федерации, женщин с чистыми и благоухающими телами и невообразимо искусными пальчиками. Ему хотелось есть — но попробовать здесь хоть что-либо с грязных лотков он не решался. Живот сводило. Единственное интересное зрелище, которое он увидел — игру местных пацанов во флаг-турнир. Это было по-своему трогательно — команда маленьких оборванцев с палками в руках штурмовала гору мусора, другие защищались, мальчишки лупили друг друга почем зря, а на вершине горы красовался «флаг» — палка с привязанной чьей-то застиранной рубашонкой. Жалкое зрелище. Рей вспомнил рассказ Леона о том, что многие мальчишки из общественных низов мечтают пробиться в команды флаг-турнира Федерации — это для них шанс, хотя и небольшой, получить вид на жительство. Но конкуренция огромна.
     Больше здесь не было абсолютно ничего интересного, а на нищих, больных и убогих смотреть надоело. Как они здесь живут вообще? Рея начало подташнивать, разболелась голова, а вдруг все-таки последствия для здоровья остались после разморозки? И куда делись чертовы Леон с Роном?
     Рей вышел на очередную небольшую площадь и увидел священника.
     Это был католический священник или даже монах, словом, он был в черной сутане. Во времена Рея священники уже очень редко одевались в сутаны, но может быть, этот был традиционалистом. Или теперь у них так было принято. Священник был латинос, но интеллигентный на вид, он быстро пересекал площадь, на плече у него висела холщовая серая сумка. За ним бежала девочка-мексиканка в выцветшей турнирке и юбчонке. Рей почти инстинктивно двинулся вслед за падре. Не успел нагнать — священник нырнул под раскрытую дверь-занавеску какой-то хижины из картонных ящиков.
     Рей двинулся туда же, раскрыл рот, но такая вонь ударила навстречу, что он сразу задохнулся и не смог произнести ни слова. Девочка в выцветшей турнирке крутилась тут же, среди якобы-мебели — обломков, досок, положенных одна на другую. На самодельной постели прямо на полу лежало что-то невнятное — старуха или старик, высохшее до предела, с еще не слишком седыми волосами, и вот от этой живой развалины так сильно воняло. Священник будто не замечая вони, наклонился и что-то тихо говорил по-испански.
     — Падре, — робко произнес Рей. Священник посмотрел на него.
     — Откройте сумку, пожалуйста, — повелительно произнес он по-английски, — подайте мне сосуд оттуда. И зажгите свечу.
     Сам он аккуратно вынул из внутреннего кармана фиолетовую ленту, положил ее себе на плечи. Рею ничего не оставалось, как послушаться. При свечном огоньке внутренность хижины показалась еще страшнее. Священник начал какой-то обряд. Он бормотал, крестил воздух, касался лба старухи — кажется, все-таки женщина. Рей сам был католиком когда-то, но что делает священник — не понимал. Впрочем, неважно. Сейчас Рей находился здесь почти на законных основаниях — как бы помогал, и уходить ему никуда не хотелось. Он анализировал свои ощущения. Что это с ним случилось?
     Раньше он тоже видал всякое. Но пожалуй, это было не так. Он бывал в туристических районах, нищета там бывала экзотическая, колоритная; дети-попрошайки и убогие хижины казались этнографическими элементами. Рей искал там острых ощущений — особенных веществ, которых не достанешь в Европе, необычного секса, прикольных местных мудрецов, местной еды и прочей этнографии. Он не чурался туземцев, с удовольствием мог поболтать с полинезийцем, ведущим лодку, с хаджой за кальяном. Все это было ярко, интересно, необычно. Нищета? Что ж, такова жизнь — кому-то везет больше, кому-то меньше. Рей всегда охотно подавал, жертвовал в разные фонды. Даже странно, что при таком количестве пожертвований в мире еще оставалось так много бедных, думалось ему.
     Но здесь не было абсолютно ничего интересного, национально-туристического, разве что некоторые кутались, несмотря на жару, в старые пончо, да многие носили широкополые шляпы. Зона бедствия, катастрофа, лагерь смерти. И это недалеко от границы Штатов! Неужели в ЗР везде так?
     А что же тогда в Холодной Зоне?
     Священник выпрямился. Сложил вещи в сумку. Повернулся и сказал несколько слов девочке. Та кивнула. Свечка осталась гореть у изголовья старухи, по всей видимости, умирающей.
     — Пойдемте отсюда, — сказал падре Рею. Они вышли.
     — Извините, отец, — начал Рей, — я тут заблудился немного…
     — Вы ищете что-то конкретное? — спросил священник. По-английски он говорил без малейшего акцента.
     — Нет, я… мой… кузен завез меня сюда, а я никогда не был в ЗР. У вас здесь миссия?
     — Да, у нас миссия, — подтвердил падре, — если хотите, пойдемте со мной. Я вижу, вы шокированы.


     Священника звали отец Фелипе. Он принадлежал к братству какого-то святого Оскара Арнульфо и работал здесь в миссии. Только что он по приглашению девочки соборовал ее умирающую бабушку. Они здесь это делают бесплатно, а на поступающие пожертвования лечат больных — у них небольшая больничка, правда, желающих очень много, а денег мало. Тех, кто умирает от голода, перевозят на собственном грузовичке в соседний городок Сан-Фелипе, там есть лагерь Красного Креста, правда, туда тоже берут не всех. В основном, детей, да и тех — кого можно спасти. Очень важно доставить ребенка вовремя, пока разрушение организма не дошло до последней стадии, на этой стадии можно спасти только внутривенным питанием, а такого в лагере не делают.
     Рей почувствовал, что у него пухнет голова от всех этих рассказов. А ведь вроде бы священник и говорил-то немного. Ноги начали болеть, миссия располагалась, похоже, на другом конце города.
     — А вы, значит, первый раз решили поехать в ЗР? — поинтересовался отец Фелипе, — а что так? Раньше не интересовались?
     — Видите ли, я в этом мире не так давно живу, — приветливость падре расположила Рея к открытости, — вы, наверное, не слышали об этом, но я — выходец из прошлого. Размороженный.
     — Ах, вот как! Ну что вы, конечно, слышал! — обрадовался падре, — мы следим за новостями. А разве в ваше время не было какого-то аналога ЗР?
     — Был… да. Но не так, — признал Рей, — все сложнее было тогда.
     Он умолк. Отчего-то ему стало неловко. И в прежние времена были всякие там миссии, но тогда он считал, что они чокнутые.
     Сейчас ему почему-то так не казалось.
     Они шли по узкой тропинке меж разбросанных сугробов мусора, вдоль высокой и странно новой в этом убожестве кирпичной стены. Завод, вспомнил Рей.
     — Что они производят на этом заводе? — спросил он. — Мне казалось, здесь…
     — Да, здесь есть производство, — подтвердил отец Фелипе, — его даже очень много. Если вы дальше проедете — там целые кварталы застроены промышленными объектами. У нас здесь делают электронные приборы, коммы, компьютеры, планшеты. Все поставляется в Штаты. Рабочие живут на территории завода, там нормальные бараки, еда. Туда все рвутся как за манной небесной.
     Рей вспомнил какие-то объяснения, которые слышал в прошлом — про то, что инвестиции в бедные страны позволяют там развивать промышленность, и люди в итоге тоже станут жить лучше. Но ведь это даже была не бедная страна, это в его время была территория США!
     Впрочем, война так много изменила…
     — Ну и как вы находите наш мир? — спросил падре, — многое изменилось?
     — Да, — разлепил губы Рей. Пару месяцев назад он ответил бойкому журналисту, что не изменилось ничего. Но теперь было ясно, что ответ этот — опрометчивый.
     — Да. Этот… флаг-турнир. Колд-зона. Люди стали… какие-то другие.
     — Вот это интересно! Какими же стали люди?
     — Более… — Рей задумался. Эгоистичными? Безжалостными? Нет, пожалуй…
     — Более откровенными, — высказался он, — и жесткими. Не расслабишься тут, понимаете?
     — Это объяснимо, — кивнул падре, — была война. Вы знаете, я был тогда ребенком. Я помню все. Война не оставила иллюзий. Иллюзий мирной жизни… мирного сосуществования разных государств, разных классов. Возможности договориться. Война обнажила человеческую суть. Если хотите, я благодарен Господу за то, что Он явил нам откровенный взгляд на нашу собственную сущность.
     — Но ведь война давно кончилась, — вырвалось у Рея.
     — Раны заживут еще не скоро. Раны земли, человеческие раны. Вы, мистер Гольденберг, думали, что можно жить весело и беспечно и оставаться добрым и хорошим человеком, христианином. Тогда, до войны многие так считали. Можно жить искусством, радостями и удовольствиями жизни. Растить детей, смотреть фильмы. Но никуда не девается грех, глубочайший первородный грех, живущий в каждом из нас.
     — И оттого началась война? — скептически спросил Рей. Священник нахмурился.
     — Скажите, мистер Гольденберг, ведь вы были влиятельным человеком в своем мире…
     — Нет. Я был богат, но не влиятелен.
     — Все равно. Вы были богаты, имели какие-то связи, хотя бы родственные. Сделали вы что-нибудь, чтобы остановить войну?
     — Да кто же знает, что нужно делать, чтобы остановить это все? — воскликнул Рей.
     — Вы не знали — или не хотели знать? Поймите, я не упрекаю вас, вы — дитя своего века. Мы все таковы. Все грешны. Но это — ответ на вопрос, отчего началась война. Господь ли виновен в войне? Нет. Это наша человеческая слабость, наше зло. Вы знаете, в чем самая страшная рана войны?
     — Э-э… — протянул Рей.
     — Она — в том, что люди привыкают к смерти и убийству. В ваше время в благополучных странах смерть казалась чем-то необычным. Смертную казнь осуждали. Гибель одного человека представлялась уже трагедией. Если в какой-то стране происходил теракт, все осуждали террористов, ведь что может быть страшнее убийства невинных? Тогда осуждали пытки, старались их запретить, пытками считали даже лишение еды и сна, неудобные условия содержания. После войны все изменилось. Вы видели в нынешних новостях, чтобы кто-нибудь осуждал убийства или пытки?
     — Э-э, нет, — промямлил Рей. Ему было неловко признаться, что он и новостей-то не смотрел.
     — Вы знаете, долгое время на моей памяти в ЗР ездили молодые бездельники развлекаться охотой на людей. Жителям ЗР, молодым парням и девушкам, платили деньги и они, чтобы помочь семье, соглашались на это. А еще раньше и денег-то не платили, устраивали обычный отстрел, как сафари. Или насиловали. Лишь недавно это запретили, но и сейчас еще, подпольно… Не только это. Смертная казнь существует в мире везде и применяется без ограничений. Пытки не считаются чем-то предосудительным, наоборот, в новостях одобряют полицейских, которые бьют задержанных. Считают таких полицейских героями. Вы не заметили этого?
     — Я, честно говоря, не очень следил…
     — Люди озверели от войны. Но война лишь проявила то, что и было в натуре каждого человека. Теперь это стараются ввести в рамки. Вот флаг-турнир — чтобы сбросить лишнюю агрессию. Но я думаю, что гуманизма не будет уже никогда, его время — кончилось. Сейчас нам очень сложно собирать пожертвования, вы знаете — почти никто не дает. Источники нашего финансирования — очень необычные…
     Рей увидел вдалеке от скопления хижин Миссию — деревянное длинное здание, рядом — каменная часовня, уцелевшая, как видно,от старых времен.
     — Я вам обязательно пожертвую, — пообещал Рей, — и всегда буду это делать! А можно я посижу у вас немного? А то кузен с другом меня тут бросили, и я не знаю, что делать.
     — Конечно, посидите, — согласился священник.
     — А вы сами — тоже отсюда? — спросил Рей, — я имею в виду, вы… так хорошо говорите по-испански.
     — Я мексиканец, если вас это интересует, — кивнул священник, — но я не отсюда. Я родился в Акапулько.
     Колд зона, подумал Рей. Ну понятно, с войны он, наверное, живет здесь. Или жил в Федерации и приехал сюда в миссию, что скорее всего.
     — А в колд зоне, — спросил Рей, — там действительно ничего нет? Одни террористы и тоталитарные лагеря?
     Священник неожиданно широко улыбнулся, его черные глаза мечтательно заблестели.
     — Ну что вы, — сказал он, — там есть многое. Они летают в космос. Вы, мистер Гольденберг, мало интересуетесь окружающим миром. Но астрофизики видят, что из колд-зоны запускают множество спутников, они регистрируют взлетающие космические корабли. Их корабли летят на Луну и на Марс. А что там происходит, в колд-зоне — на самом деле здесь никто не знает. Ведь в наше время истина создается на новостных порталах, и именно та, что устраивает сильных мира сего. Но сказать, что там одни концлагеря и террористы — это… ну скажем так, сильное преувеличение. Я даже думаю, мистер Гольденберг, что там жизнь не намного хуже, чем в Федерации.


     До вечера Рей просидел в скромной гостиной дома священников — здесь всего работали четверо из ордена Оскара Арнульфо, да еще в больничке несколько медсестер-монахинь. Сейчас здесь никого не было, и Рей скучал. Никакой коммуникационной системы, книги — религиозные, распятие, статуэтки. Но здесь по крайней мере чисто, спокойно, можно выпить чистой воды, хотя еды тоже не наблюдалось. На обед в крошечную трапезную собрались медсестры, живо болтавшие меж собой по-испански (хотя две из них имели европеоидную внешность), отец Фелипе и еще один падре по имени Камило — высокий и костлявый. Рея вежливо о чем-то спросили, но в основном говорили о своем, хотя из вежливости — по-английски. Рей все равно ничего не понимал — о какой-то партии лекарств, операционной и враче, который, кажется, обещал приехать. Рею показалось, что священники и сами неплохо разбираются в медицине.
     Он ел гороховый суп, показавшийся необыкновенно вкусным — очевидно, с голодухи. Ведь с утра маковой росинки не было во рту. Хлеба выдали каждому по кусочку, и Рею показалось, что святые отцы поделились с ним своими пайками — ему дали два небольших неровных куска. Больше на обед ничего не было, и Рей утешил себя мыслью, что сегодня же в Далласе нажрется как следует.
     Интересно, а как они вот так живут — годами? Святые люди! И ведь наверняка у них есть гражданство Федерации.
     После обеда Констансио попрощался и убежал в больницу, а Фелипе уселся с Реем в гостиной и стал перематывать чистые бинты. Они тут бинты стирали (а Рей думал, что такие примитивные способы перевязки давно ушли в прошлое).
     — Если не трудно, возьмите тоже бинт, помогите, — предложил отец Фелипе. Рей неловко взял в руки марлевую ленту, стал сматывать ее. Руки падре работали умело, словно он всю жизнь только этим и занимался.
     — Рук не хватает, — пояснил падре, — больные помогать не могут, мы держим тут только самых тяжелых.
     — Это же ад какой-то, — вырвалось у Рея. Фелипе с интересом взглянул на него.
     — Понимаете… — Рей счел нужным объясниться, — раньше, в странах третьего мира… ну там была какая-то своя жизнь, люди были довольны даже. У нас люди приезжали из отпуска и говорили — там люди нищие, но счастливые, спокойные, смеются, живут своей жизнью, а у нас один стресс. Но здесь, сейчас в ЗР… неужели в ЗР везде так?
     — Здесь относительно неплохо, — покачал головой отец Фелипе, — поверьте мне. Я был во многих местах. Был в Африке, Пуэрто, был в Европе — Хорватия, Польша. Там, где ближе Федерация, граница — вот как здесь — всегда лучше. Кто-то едет за границу, присылает деньги потом, помогает. А там, где граница далеко… поверьте, туда вам лучше совсем не ехать.
     Рей помотал головой. Отложил смотанный наполовину бинт.
     — Да, многое изменилось, — признал он, — но все-таки, отец Фелипе, признайте — не открывать же границы Федерации. Если все это хлынет туда — тогда и Федерации-то не будет. Там по крайней мере все живут хорошо, обеспеченно. Там настоящая жизнь. И так было всегда — кто-то живет хорошо, нормально, а кому-то не везет. Разве не так?
     Падре взял новую ленту из коробки.
     — Поверьте, Рей, это вам кажется, что в Федерации все живут хорошо и обеспеченно. Мир еще хуже, чем вы о нем думаете.
     — Разве нет? У нас есть базис. Все граждане получают минимум, необходимый для удовлетворения потребностей. Даже если работать лень.
     Падре Фелипе слегка улыбнулся.
     — Не буду вас разубеждать. Если вы думаете, что на базисе жить хорошо… Хотя, конечно, здешние люди тоже так думают и мечтали бы о такой жизни.
     — Вот именно, — мрачно сказал Рей.
     — На самом деле free trade area — то, что вы подразумеваете под нашим миром, то есть все, кроме никому не известной Холодной Зоны — она вся разваливается. И Федерация тоже. Я полагаю, что мы живем в последние дни.
     Рей фыркнул.
     — Ну это ваши религиозные идеи…
     — Да нет. Мы ведь не иеговисты и не адвентисты седьмого дня, чтобы конец света предсказывать. Мы только знаем, что он когда-нибудь будет. Но ФТА загнется скоро, и это не религиозные соображения, дорогой мистер Гольденберг. Вы знаете, что если бы не изобрели способы дешевого искусственного выращивания растений, человечество вымерло бы после войны? Плодородной почвы осталось мало, радиация. Попытки здесь выращивать маис — довольно скромные, и урожаи плохие, хотя в почву вбухивают тонны удобрений. Если бы не стали производить еду на фабриках — всех нас давно уже не было бы. И так со многими вещами. Наша планета уже в коме, уже на аппаратах, понимаете? Снизилось содержание кислорода в воздухе — вы этого не замечаете, как и все мы, привыкли, но оно снизилось, потому что стал умирать фитопланктон, океан страшно загрязнен. Мы уже адаптировались, у нас больше красных кровяных телец, чем у ваших современников — но мы не знаем, как решать проблему дальнейшего вымирания океанской флоры. Поколеблена земная кора, ушли под воду целые страны. Вымирание видов животных достигло катастрофических масштабов. У нас очень мало осталось лесов, вообще природных ландшафтов. И все это продолжается, хотя экологи работают, международные фонды, гранты, гринпис… Я уже не говорю, что примерно 30% поверхности суши на земле смертельно опасны из-за радиоактивного заражения. И это не безлюдные местности, а как раз бывшие населенные. Вы слышали высказывание, которое приписывают Эйнштейну — насчет оружия четвертой мировой войны?
     — Что это будет каменный топор?
     — Да. Так вот, так не случилось лишь потому, что во время третьей мировой человечество совершило отчаянный скачок… новая НТР, ряд новых революционных изобретений — и вот мы уже независимы от почвы и не так сильно зависимы от океана, плюс дешевые материалы для куполов, для ограждения радиоактивных зон. Но вы видите, как мы живем в ЗР. Кризис растет, мистер Гольденберг, и рано или поздно должен наступить конец.
     Рей взглянул на большие часы-ходики на стене. Часы были украшены резьбой — какие-то святые, кресты, церковные шпили.
     — Мне, пожалуй, надо идти, падре. Мы договорились с кузеном… Не понимаю, почему они ушли без меня?
     — Видимо, им было стыдно перед вами, — мягко сказал отец Фелипе, — ведь вы не из нашего мира. Еще не вполне из нашего.
     — Но почему стыдно? Я человек широких взглядов. Он даже не сказал, куда они собираются.
     — Вернее всего, в подпольный бордель, мистер Гольденберг. Здесь немало таких. Детей туда продают, там ни о какой добровольности речи не идет. И там позволено все. Пытки, изнасилования. Даже убийства. То, что все-таки запрещено на территории Федерации. Туристы ездят сюда в основном за этим. Или на сафари, о котором я уже говорил. Или — и это еще лучший вариант, — подыскивают себе девушек, чтобы их увезти в Федерацию, оформить какой-нибудь личной прислугой, дать вид на жительство, ну и иметь покорную и радостную наложницу. Я, признаться, удивился, когда увидел вас — у вас был не такой вид. Сразу понятно, что вы впервые попали сюда, и поражены.
     Рею вдруг стало неловко. В общем-то, он приехал — или его привезли сюда — как раз по одной из этих причин.
     — Падре, я… Я пойду, наверное, уже. И вот, — он достал кошелек из кармана и бросил его на стол, — здесь вся моя наличность, около ста долларов. Возьмите, пожалуйста, на ваши нужды.

Глава шестая. Исторический клуб

     Шестичасовая смена заканчивалась. Из отверстия тестера на ленту с секундным интервалом вылетали проверенные коммы — плоские блестящие прямоугольники; лента уносила их за поворот, где проворные манипуляторы снабжали каждый прямоугольник прозрачным тонким браслетом для ношения на запястье. И дальше — на склад готовой продукции.
     Внимание Ли было поглощено правым отверстием, из которого к ней на стол поступали забракованные коммы. Не часто — раз в несколько минут. Ли проверяла их вручную. Чаще всего причина брака оказывалась тривиальной: ошибка сборки, попавшая соринка. В сущности, и эти коммы были отличными приборами, скорее всего, брак никак не проявит себя, но тестировщица без колебаний скидывала их в отверстие утилизатора слева у стола. Однако иногда линия начинала сбоить на чем-то одном, и вот здесь следовало установить причину брака и передать сигнал оператору линии. Ли выявила сегодня семь таких сбоев. Теперь уже около часа шла рутина, и Ли подумала, что вот эта монотонность опасна — легко отвлечься и не заметить важной закономерности в браке.
     Берешь рукой, затянутой в перчатку, маленький комм, укладываешь на поверхность тестера, включаешь, прогоняешь по режимам. Все понятно, запаздывание. В мусор. И уже падает следующий брак. А справа скользит бесшумно линия с готовыми приборами; школьный цех производил бытовые коммы, но недавно освоил еще и специальные варианты — геологический комм, туристический, а теперь вот авиационный. Предками современных коммов были приборы мобильной связи, созданные еще при капитализме, до войны. Ли видела в музее образцы каких-то старых «айфонов» или как они назывались — там удивляло обилие ненужных функций, сложность эксплуатации, ненадежность. А вот важнейших функций комма — связи с другими приборами, они не имели. Но ничего удивительного, ведь это первые образцы, а прогресс не стоит на месте. Новые процессоры позволяют создать крошечный и абсолютно универсальный прибор, компьютер со всеми функциями — хотя большинством из них можно воспользоваться только в присутствии планшетов, терминалов, клавиатур, мониторов, квантовых компьютеров и различных гаджетов. Комм способен связаться с любым другим прибором и обеспечить любые функции — от простой голосовой связи до медицинской диагностики и участия в голографических интерактивных фильмах. И конечно, хранит всю нужную тебе информацию. А величина совсем небольшая — можно приклеить на кожу, можно носить на запястье. Говорят, уже разрабатывают коммы, которые развертывают в воздухе экран — чтобы пользоваться им хотя бы как планшетом, для чтения и письма.
     Нет, никакой закономерности в браке Ли не замечала пока. А до окончания смены совсем немного, бегут секунды на электронном табло, Ли покачивается на эргономичном «седле» — сидячая работа вредна, но на «седле» еще куда ни шло. Приятнее работать на пищефабрике, как малыши — бегай между грядками, выставляй приборы, проверяй грунты. Но Ли уже взрослая, четырнадцать лет. Место тестировщицы она получила совсем недавно, тестировщики, операторы линий — все это для старших ребят, они с Гулькой одновременно получили эти специальности, и это предмет гордости. Ли каждый раз ходила на работу, безумно гордясь собой. В принципе, она могла бы работать, как большая, на «Электроне» — здесь и так цех «Электрона». У нее есть рабочая специальность. На самом деле, конечно, знаний меньше, чем у нормального тестировщика, они-то два года учатся. Но на практике Ли вполне может выполнять эту работу.
     Скучновато стало. Ли тихонько начала напевать: «Звездные линии на черной карте». Очень популярная песня, и мелодия красивая. Привязывается, сил нет. Проверила еще прибор. И еще один. Все тривиальный брак. Смахнула в мусор. Спела еще «Хайнаньский десант». В перегородку постучали. Это был Олег, сменщик, из восьмого отряда.
     — Все нормально? — спросил он, усаживаясь в «седло». Ли с облегчением размяла ноги.
     — Никаких ЧП. Посмотри по третьему случаю в журнале, я занесла, это опять сбой на седьмом участке, но думаю, что они там уже исправили. Уже час такого брака не поступало. Но надо посматривать. И если что, на ремонтников, может, самим надавить, — торопливо говорила Ли. Олег уже принял первый бракованный комм и тестировал его. Кивнул в ответ на речь девушки.
     — Все понятно. Счастливо отдохнуть!
     — Спокойной смены, — стандартно пожелала Ли и двинулась в раздевалку. Она любила после смены пройтись по цеху неторопливо. Зрелище завораживало. Медленно ползли серые ленты, взлетали и рушились манипуляторы, в разном ритме, с разной скоростью, гудел огромный пресс, сверкали вспышки, все это казалось исполинской дискотекой роботов, с цветотехномузыкой. Танцы разворачивались, как массовка в балете, и во всех этих сложных, точных механических движениях был математическая закономерность — не понять с ходу, но ощущается. Ли часто думала о том, как можно было бы выразить все это движение в уравнении — ведь наверняка можно, если поразмыслить! Многочисленные звуки, лязги, шипение, тоны аппаратуры сливались в сплошной гудящий фон. Кажется, здесь совсем не нужны люди — но на самом деле меж линиями снуют ремонтники, девчонки и парни в белых костюмах, обвешанные приборами и инструментами.
     Ли вздохнула от полноты чувств. У выхода в служебку чуть не столкнулась с Гулей. Темные глаза операторши ярко блестели.
     — Ты как, проблему с каскадом решила? — спросила первым делом Ли. Подруги пошли к раздевалке.
     — Я передала ремонтникам. Такое уже было. Пришлось заменять полностью оборудование на седьмом, — озабоченно сообщила Гульнар, — даже не знаю, что они в этот раз решат.
     — Но ты так передала, что они поняли? А то прошлый раз пока они прониклись, две смены однотипный брак пер!
     — Не волнуйся, — усмехнулась Гуля, — уж я им передала так передала.
     Девочки вошли в раздевалку. Сбросили блестящие антипылевые комбинезоны. Гуля умылась и стала закалывать растрепавшиеся черные волосы. Копна у нее была роскошная, так что Гуля охотно носила длинные прически. Ли просто надела форму хаки, затянула ремень на поясе.
     — А ты чего в зеленке? У нас же семинар сейчас, — заметила Гуля.
     — Да, но когда я должна была переодеваться? После обеда я еще пересдавала стрельбу, а у Ломика, знаешь, попробуй явись в школьном.
     — Да, он у нас, блин, военная косточка, — согласилась Гуля, — разберется как следует и накажет кого попало. Пошли?
     Ли мимоходом глянула в зеркало, подтянула узел юнкомовского шнурка, пригладила встопорщенный светлый клок на макушке. Вышла вслед за Гулей. Гульнар была смуглянка с глазами-маслинами, васильково-синяя свободная блуза ей очень шла (как и большинству, впрочем), рядом с ней Ли — светленькая, с нежной белой кожей, сероглазая, сейчас одетая в хаки — смотрелась контрастом. «Мы обе ничего», с гордостью подумала Ли. Гордость эта относилась не столько к их виду, сколько к тому, что они вот только что работали вместе; и от них обеих зависело качество продукции, подведет одна — придется больше напрягаться другой. Но подруга ведь не подведет, на нее можно положиться. И на всех — ну почти на всех, не считая, может, новичков — можно положиться. И это здорово! Такое вот чувство единства, ответственности друг перед другом и за общий результат было знакомо девчонкам с самого раннего возраста.


     Собственно учеба занимала в коммуне мало времени в сравнении с обычной школой. Хотя объем обязательных учебных программ был даже больше. Фактически заниматься приходилось три или четыре учебных часа в день (не считая, разумеется, военки раз в неделю и спортивных тренировок три-четыре раза). И почти все занятия, кроме практических (как, например, вождение транспортных средств, салверология, уход за младенцами, техническая грамотность, прикладная психология) — проводились индивидуально, за монитором. Куратор лишь контролировал прохождение программы и регулярно принимал зачеты. Программы были разработаны Новосибирским Педцентром и уже с успехом применялись во всей Евразии.
     Они были ясными, компактными, рассчитаны на различные типы восприятия и интеллекта. Таким образом три часа по сорок пять минут использовались без малейших потерь и сверхэффективно.
     В обычной школе — а они мало изменились по сравнению с довоенными временами, хотя теперь и в школах внедрялась новосибирская программа — очень много времени уходит неизвестно на что. Попытки успокоить класс, беседы о дисциплине. Подтягивание отстающих. Разборки и выяснения отношений. Просмотр ненужных фильмов, дискуссии, опросы (один отвечает, остальные мучаются проблемой, как пережить безделье). Фактически учебное время — когда дети усваивают знания, повторяют их или делают упражнения — занимает хорошо если процентов двадцать от всей школьной «работы». К этому добавляется разница в темпах усвоения и работы, в результате чего «быстрые» ученики теряют время, а «медленные» вообще не успевают усвоить учебный материал.
     В коммуне все ненужные занятия были безжалостно выброшены, и каждый усваивал знания и навыки в собственном темпе. Учились не в классе, а у личного терминала, в одиночку. Оценки были индивидуальными и нужны лишь для сравнения собственных достижений; чаще использовались простые зачеты.
     Но кроме обязательной для каждого программы, в школе было множество клубов, групп, секций по интересам. Ли даже не знала точно, обязательно ли участие в таком проекте. Но она не знала ни одного человека, который в них не участвовал бы.
     Сама она в детстве, посоветовавшись с к уратором, позанималась последовательно ботаникой (ей нравилась работа на фабрике, интересно было и собирать гербарии), гистологией (микроскоп, препараты — это же так здорово!), потом выяснилось, что она здорово обгоняет других по математике и физике. Лийя какое-то время занималась в матсекции. И наконец, когда ей было одиннадцать, девочка окончательно «приземлилась» в астрофизической группе. Интересно, что в астрофизику Лийя пришла не как многие — через романтическое увлечение звездным небом и фантастикой — а увлекшись разбором гравитационных уравнений Эйншейна.
     Восторг и страсть к звездному небу пришли потом.


     Астросекция тоже изредка проводила популярные лекции для желающих, как и выступала на школьных и интеркоммунальных научных конференциях. А теперь девочки направлялись на открытую популярную лекцию, организованную Историческим Клубом. Время начала было поставлено так, чтобы на показ как раз успела третья смена из цеха.
     Дожевывая взятые в фойе козинаки на палочке, девушки протолкались сквозь ряды и уселись в середине зала, у прохода. Огромный вогнутый экран впереди тихо мерцал, выступающие историки внизу на его фоне казались крошечными.
     Лекция долго не начиналась что-то. Комм слегка завибрировал на руке. Лийя провела по сенсору и улыбнулась.
     Бинх редко писал ей что-нибудь. Он уже год как закончил школу, и Ли думала сначала, что старший товарищ забыл ее. Ну кто она такая? Малявка, подопечная. У него и в отряде были хорошие друзья, хотя своей девушки не было. Но потом Бинх начал писать. Он не звонил, не разговаривал с ней — лишь посылал короткие сообщения один или два раза в месяц. «Привет, Лучик, — писал он, — как жизнь?“ Ли поднесла комм к лицу и еле слышно надиктовала ответ. «Привет, Бинх, все прекрасно, вот отработала смену, сижу на лекции у историков. Давно не слышно от тебя ничего. Как ты там? Когда приедешь в гости?» Выпускники коммуны частенько заезжали домой, проведать, школа для большинства стала куда ближе родной семьи, если эта семья вообще была. Может быть, Бинх приедет на побывку. Ли подумала, написать ли о жизни подробнее, но додумать эту мысль не успела, так как лекция уже началась. Она нажала кнопку «сохранить» и стала слушать.
     Стоявший внизу парень — кажется, из двенадцатого отряда, начал говорить первым.
     — Здравствуйте, товарищи!
     Он сделал паузу и обвел глазами ряды, медленно затихающие — слушать и проявлять внимание к говорящему ребят учили целенаправленно, с первых классов.
     — Меня зовут Марат Чернецов, я, как и все остальные здесь, мои товарищи, занимаюсь периодом конца ХХ-начала ХХI века. Лекция сегодня будет необычная. Она посвящена теме разрушения Первого Союза и первых двух периодов реакции. На мой взгляд, это время было особенно интересным в постсоветских республиках, в частности, в России; интересно оно было не с точки зрения событий — их происходило сравнительно немного, локальные войны, обычные капиталистические кризисы, разрушение советского наследия. Интересно оно было с ментальной точки зрения — что творилось в головах этих людей, переживших крушение Союза. Поэтому мы решили, что лекцию будет читать не кто-нибудь из нас, а… человек из прошлого. И вот мы пригласили ее! Мы решили, что это будет девушка. И сознательно мы выбрали девушку не пролетарского происхождения, ведь тогда мнение пролетариата вообще ничего не значило, никто и не спрашивал о нем, а сам пролетариат не мог выразить свою позицию из-за крайне низкого уровня классового сознания. Мы, конечно, ее подготовили… Это было не так-то легко! Проектом занимались семь человек вплотную в течение полугода, и еще помогали многие. Но зато теперь мы можем дать вам не просто общее представление об эпохе — это мы все и так изучали по программе. Наша лекция поможет вам понять, как чувствовал и что думал средний городской житель той эпохи, оболваненный пропагандой, конечно.
     Но все-таки необходимо предисловие! Заранее прошу извинения у старших, но на фильме присутствуют также младшеклассники, которые еще не изучали эпоху. Для них мы подготовили небольшую вводную лекцию.
     Место Марата заняла беленькая девочка лет пятнадцати, Ира Лансберг из третьего отряда, ее негромкий голос через локальные акустические системы заполнил зал.
     Гуля недовольно поморщилась.
     — Могли бы и в общагу зайти, — буркнула она, — для малышей лекция.
     Ли кивнула. Но она как раз не имела ничего против вводной лекции — расслабленно сидеть в эргономическом мягком кресле, внимать интересной композиции, любовно составленной кем-то; а то, что речь пойдет о всем известном — еще лучше, не надо напрягаться.
     Вводная лекция представляла собой учебный фильм. Ира комментировала его, ее увеличенное лицо отражалось на экране, но основное содержание представляла трехмерная анимация и плоские документальные съемки.
     Ли начала было задремывать в кресле, напряженная работа утомила ее, но фильм неожиданно оказался интересным. Хотя речь и шла о всем известных вещах.
     Только недавно она сама сдавала зачет «Причины уничтожения Первого Союза». Так сложилось, что Союз Советских Социалистических Республик стали называть Первым. Хотя теперь никаких республик нет, а есть Всемирный Союз Трудовых Коммун. О причинах уничтожения (ревизионизм руководства, соглашательская политика, введение капиталистических элементов в экономику, из-за этого рост мелкобуржуазного сознания и что-то там еще) в фильме много не говорилось. Ира лишь рассказала, что в 90-е годы прошлого века СССР распался, вслед за ним распалась вся мировая система социализма.
     В 90-е годы в бывших республиках СССР погибло и умерло много народу — от нищеты, криминала, от вспыхнувших войн и национализма. Но те, кто выжил и устроился, не думали об этом и не замечали этого. Им казалось, что так и должно быть. Уровень жизни большинства в итоге выровнялся, в особенности в начале ХХI века, когда в России построили мощное империалистическое государство.
     Рабочие, конечно, стихийно продолжали бороться против эксплуатации. Но классовое сознание было на нулевом уровне. Каждый мечтал обогатиться лично, никто не собирался бороться за общие интересы. Коммунистические партии были коммунистическими лишь по названию или же были слишком маленькими и незаметными.
     До самой мировой войны никакого серьезного движения не возникло. Казалось, революций больше не будет. Да что там, многие считали, что и войн больше не будет — так, мелкие локальные конфликты.
     На экране вспыхивали кадры, а Катя рассказывала вкратце о тех диких и фантастических теориях, которыми в то время пичкала народ буржуазия. Национализм: от мягкого (выпячивание собственной национальности и требования ограничить в чем-то другие) до фашистски-нетерпимого, как, например, во время «бандеровского конфликта» на Украине, где дошло до массовых убийств, и в конце концов, гражданской войны и бомбардировки собственных городов; «Общий европейский дом», где добрые немцы «кормят» ленивых греков и испанцев; такое же якобы «кормление» нищих, голодающих, жертв войны и беззастенчивого ограбления в Африке и на Ближнем Востоке (в глубине экрана сытые солдаты с катера метко стреляли по утлым лодчонкам голодных беженцев, рвущихся в Европу). Духовность — церковь феодального типа постепенно заменялась на более современную модернистскую, широко распространились псевдовосточные учения с йогой и тантрой. Индивидуализм, благотворительность, но главное — потребительство.
     В России в то время распространялась своя национальная идеология, в Китае — своя. Скажем, россиянам внушали усиленную гордость за свою историю (не погнушались даже использовать для этого победы и достижения Первого Союза, только замалчивая его социалистическую сущность) и убеждали, что они — особенные, не такие, как все, высокодуховные и должны нести в мир эту высокодуховную миссию. На экране маршировало войско в красных рубахах — проправительственная организация «Суть времени».
     Но и в России главным было — потребительство. Бытие мощно определяло сознание. До тех пор, пока европеец или россиянин мог сытно питаться, ездить на морские курорты и покупать гаджеты, мысль об устройстве общества в принципе не посещала его. Те же, кто не принадлежал к рабочей аристократии, мечтали в нее пробиться. То же касалось нищих и огромного пролетариата слаборазвитых стран — все эти люди не умели еще бороться за свои права, многие из них попросту мечтали когда-нибудь попасть в счастливые сытые страны. А если кто-то и пытался — эти попытки жестоко подавляли. Буржуазия научилась контролировать угнетенный класс.
     Казалось, так будет вечно. Но экономические законы неумолимы: норма прибыли все падала. Чтобы увеличивать прибыль и продавать продукцию, нужно было участвовать в конкуренции за рынки сбыта и за дешевое сырье, за влияние в мире. Об этом никогда не говорили народу, но это прекрасно понимали экономисты и капиталисты, сами никогда не читавшие Маркса или, тем более, Ленина.
     Локальные войны не прекращались никогда. Целая череда: Югославия, Афганистан, Ирак, Ливия, Сирия, Украина, снова Сирия, Венесуэла, Белоруссия, Никарагуа, Северная Корея (и это был единственный случай, когда НАТО обломало когти полностью). Но другие, благополучные народы предпочитали не замечать этих войн. Все это было «где-то там». Большой войны не будет, уверяли себя все.
     Большая война вначале тоже казалась лишь чередой очередных мелких конфликтов… Но потом армии вторглись на территорию Российской Федерации и одновременно Ирана, а на европейские города полетели ракеты с ядерными боеголовками.
     На этот раз беда не миновала и Америку — китайские и российские подводные лодки легко могли достать ее территорию.
     Индия схватилась с Китаем, Пакистан сыграл неожиданно серьезную роль, начав первым ядерные бомбардировки.
     Через несколько лет ничего не осталось от прежних государств, от границ, от многих городов и памятников истории и культуры, большей частью была уничтожена промышленность. Однако, как обычно, война оказалась и двигателем прогресса. Возникли не только водородная бомба с «чистым» запалом и методы приборно-фармакологического воздействия на мозг. Впервые был достроен и запущен гибридный реактор — уран-плутониевый с замкнутым циклом и с термоядерной частью, дающей нейтроны для деления урана. Впервые на полную мощь запущено дешевое аэропонное производство пищи, на основе генетически измененных культур, что позволила полностью отказаться от традиционного сельского хозяйства. Это было особенно важно для тех стран, где большая часть территории подверглась радиоактивному заражению, либо была уничтожена значительная часть плодородных почв.
     Да, открытия были сделаны — но вокруг лежало море ужасающей нищеты, безвластия, ужаса, смерти, экологической катастрофы.
     Формально война закончилась победой Пекинской коалиции, фактически — ничьей. Подписание капитуляции в Вашингтоне ничего не изменило. Жизнь на планете стала почти невозможной. Там, где промышленность еще сохранилась, условия эксплуатации людей вернулись к уровню 19-го века. Правительства ни на что не влияли.
     Люди были доведены до отчаяния и готовы на все. Почти все мужчины и множество женщин за войну держали в руках оружие, у многих оружие сохранилось. Пройдя ад, живя в аду, рабочие не питали больше иллюзий о личном возвышении. Жизнь сама научила бороться за коллективные интересы. Как ни странно, во многих странах обнаружились дремлющие, но вполне живые компартии, готовые возглавить движение, повести за собой, дать лозунги, открыть марксистские школы.
     Еще более десяти лет бушевали по всему миру мощные гражданские войны — рабочие армии уничтожали буржуазию и ее слуг, брали под контроль промышленность, мгновенно начиная перестраивать ее на основе новых технологий. И вот — торжественное подписание в Новосибирске договора о создании Всемирного Союза Трудовых Коммун. Границы между странами уже и так не охранялись. С самого начала коммунистические партии решили отказаться от национально-территориального принципа, потому что мир созрел для этого. Единицами и субъектами нового Союза стали трудовые коммуны — коллективы предприятий, от самых мелких до гигантских производственных объединений.
     Однако подписание договора о ВСТК — это было только начало. Это было тогда малозаметное событие, о котором во всем мире поначалу толком никто и не слышал. Потребовалось еще более десятилетия ожесточенных классовых сражений, чтобы на всех территориях коммун к власти пришли сторонники ВСТК во главе с компартиями, объединенными в Красный Пояс или Шестой Интернационал.
     Что касается территорий, где рабочие не смогли установить свою власть, где капиталисты были все еще сильны — там сохранились довоенные порядки. Они официально отграничили себя от ВСТК, объединились в союзы и стали называться ФТА, английской аббревиатурой от free trade area. Там окрепли государства, и теперь есть четкая разница между Федерацией, благополучной частью ФТА, и Зоной Развития.
     Впрочем, классовая борьба продолжается и до сих пор, пусть теперь она приняла менее острые и значительно более гуманные формы.


     Под конец лекции Ли все-таки задремала и встрепенулась, когда снова зазвучал низкий голос Марата. Мальчик объявил о начале показа.
     — Прошу надеть визоры!
     Ли поспешно накинула визор, висящий на подлокотнике — легкая полоска пластика на глаза и уши.
     Теперь она видела сцену очень близко, а ряды зрителей словно растаяли. Густой темно-синий фон, скрип, сноп света из открытой дверной щели. Кто-то легкими шагами входит, отодвигает кресло, садится.
     Да, историки любовно поработали над этой интерактивкой!
     И идея отличная — «пришелец из прошлого». Это очень сложно — создать самим интерактивный фильм, пусть речь идет всего лишь о лекции. Но «пришелица» еще и будет отвечать на спонтанные вопросы, а для этого уже нужна квалификация профессионалов!
     Женщина, что уселась на крутящийся стул, казалась знакомой. Рыжевато-русые волосы, веснушки. Возраст ее было трудно определить — от двадцати до сорока пяти.
     — Здравствуйте, — негромко, чуть стесненно начала она, — меня зовут Надежда Сорокина. Я родилась в 1970-м году, живу в Москве, работаю верстальщиком в издательстве. Есть дочь. Вот… это обо мне. Мне сказали, что вы хотите послушать про наше время. Вы наши потомки, — она улыбнулась, — может быть, среди вас есть мои правнуки… Я с удовольствием расскажу вам об этом. Но что вам рассказать? Я не экономист, в политике не разбираюсь. Давайте так — вы будете задавать мне вопросы, а я — отвечать.
     Давайте по очереди?
     Система быстро расставила спрашивающих по приоритету, Ли задумалась, о чем бы спросить женщину из прошлого. Голос какого-то малыша спросил.
     — А Москва — это же была тогда столица России?
     — Да, — кивнула женщина, — Москва была столицей. В нее все стремились. У нас в Москве все очень дорого, но и зарплаты выше, чем в среднем по стране.
     — А что такое зарплата? — спросила другая малышка. Женщина пожала плечами.
     — Это оплата за труд. Вот я работаю, и в конце месяца мне за это платят деньги. А у вас разве нет денег? У вас что — коммунизм?
     — У нас тоже бывают деньги, — ответил ей Марат, появившийся в светлом круге зрения. Сел напротив женщины. — Бывают, но очень редко. Обычные люди на предприятиях трудятся без всяких денег. Но в частном секторе есть зарплаты, и там же можно потратить заработанные деньги. А в некоторых областях СТК уже вообще нет ни частного сектора, ни денег.
     — Ничего себе! — глаза женщины округлились, — но тут вот еще вопросы…
     — Когда Советский Союз распался — вам было трудно? Расскажите об этом времени, — попросил кто-то из зала.
     — Трудно? Да нет. Я была молодая, мне было всего двадцать лет. Веселое было время. Сначала всем стали платить очень большие зарплаты… и из магазинов сразу все исчезло. У нас и было-то немного в магазинах, а тут последнее исчезло. Зато появились частные киоски, там можно было купить шоколадки — сникерсы, кока-колу и все такое. Так интересно было! У нас совсем не было денег. Маме не платили месяца по три, по четыре, а когда заплатят — эти деньги уже ничего не стоят. Папин институт закрылся.
     За спиной Надежды вспыхнул экран.
     На экране девушка, похожая на Надежду, в джинсах и старенькой футболке, старательно мыла допотопной шваброй какой-то подъезд. Лестничная клетка. Надпись на стене с матерным словом.
     — Я тоже подрабатывала, как могла. Я тогда в институте училась. Мой отец, кандидат наук, продавал у метро сигареты. Потом пробовал торговать телевизорами. Потом в него стреляли какие-то бандиты, он лежал в больнице. После этого был безработным, стал пить и через несколько лет умер.
     — Ужас какой! — вставил кто-то.
     — А вы говорите, не трудно было!
     — Да, вообще было трудно. Но зато интересно! Я после института устроилась работать в один магазин. Мне удалось скопить небольшую сумму денег, но был как раз 1998 год, и все деньги разом обесценились. Я познакомилась с парнем, он переехал к нам. Тут мама… Мама заболела, вроде бы не страшно — грипп, потом пневмония как осложнение. Но все это время она ходила на работу — боялась, что уволят. И наконец, упала в обморок. Ее увезли в больницу, а там не было нужных лекарств, Я и побежала собирать деньги на лекарства. Я обратилась в благотворительный фонд.
     Широко раскрыв глаза, Ли смотрела на больничную палату, где на койке лежала женщина с кислородной, плотно прижатой к лицу маской. Мерно стучал какой-то аппарат рядом.
     — А что такое благотворительный фонд? Какое благо он творит?
     — Когда людям нечем заплатить за лечение, они собирают деньги. У других людей, часто тоже бедных. И помогают некоторым. Кому можно помочь.
     — Но ведь это же бред! — вырвалось у Ли, и она вздрогнула, услышав собственную реплику, — не лучше ли бороться за то, чтобы денег на лечение всегда хватало? Ведь это самое главное.
     — А как бороться? — пожала плечами Надежда, — как можно добиться, чтобы государство всегда платило за лечение? Нет, хорошо, что люди хотя бы помогали хоть кому-то, не сидели сложа руки. Но на маму мне даже деньги собирать не стали, сказали — вы что, мы на детей-то не можем собрать. Они собирали на лечение больных детей.
     Мама Надежды умерла от вроде бы простой болезни, поддающейся лечению. Брат женился на еврейской девушке и уехал в Израиль, с Надей он больше не общался.
     Друг Надежды, Николай, расстался с ней и уехал к себе в Воронеж. Надежда была уже беременна, родилась дочь.
     К власти в России пришел президент Владимир Путин.
     Надежда нашла работу в издательстве. Для дочки было невозможно найти садик, многие садики закрывали — это они от Союза остались. В общем, с ребенком было сложно. Но в целом жизнь улучшалась.
     — Тогда в России неплохо стало, — рассказывала Надежда, — мы уже больше не думали, что будем завтра есть. Наоборот, мы с Иркой съездили в Прагу, в Берлин. В общем, хорошая жизнь настала. И у многих все наладилось. То есть, конечно, говорили, что в моногородах, в деревнях жизнь очень плохая… Но кто мог работать, как я, кто устроился — те жили неплохо. Россия стала сильной.
     — Империалистической страной, — вставил кто-то. Надежда с удивлением посмотрела в зал.
     — Лексика совковая. У нас так никто не думал. Говорили — мы поднимаемся с колен!
     — А что такое совковая?
     — Ну это… Советский Союз, его еще называли совком.
     — А как вы относитесь к Советскому Союзу? — спросил кто-то. Женщина задумалась. На экране за ее спиной плыли кремлевские башни со звездами.
     — Трудно сказать. Когда Союз распадался, я относилась очень плохо. Я ведь раньше, как и многие, мечтала о коммунизме. У нас были фантасты, которые писали о коммунизме, как оно все будет здорово — изобилие, счастье, у всех интересная работа, все любят друг друга. В общем, рай на земле. Или вот еще фильм был, «Гостья из будущего». Про светлое будущее мы очень любили мечтать. А потом, в перестройку, нам начали рассказывать, как на самом деле все было… Ну про Сталина, про репрессии. Мечты — это хорошо, но воплощение их оказалось таким ужасным! Понимаете?
     Дети молчали.
     — Не очень, — наконец ответила какая-то девочка, — почему ужасным?
     — Так ведь погибли миллионы людей! Мы же мечтали о гуманном будущем, где каждому отдельному человеку будет хорошо! Даже фраза такая была: счастья всем, даром, и пусть никто не уйдет обиженным! А оказалось, что при социализме расстреляли столько людей! Миллионы посадили в лагеря, сослали в ссылку, раскулачили…
     Снова наступило молчание. Лийя взглянула на Гулю — та лишь недоуменно пожала плечами.
     — Вы же знаете, Надежда, что в Третью Мировую погибли не миллионы, а уже миллиарды людей, — осторожно заметил Марат, — и то, что планета до сих пор населена — это счастливый случай.
     — Но ведь у вас же был социализм! — крикнул мальчишка из последних рядов.
     — Но он рухнул! — строго ответила Надежда, — и потом, при социализме никому не было хорошо. Ну или почти никому. Был дефицит продуктов, очереди. Серость, не хватало нормальных товаров. Но главное — там не было демократии! Был тоталитаризм.
     — А что это такое? — спросил кто-то из малышей. Марат ответил за женщину:
     — Это термин, введенный в ХХ веке буржуазными философами Европы; его смысл — объединить социализм с фашистскими режимами одним термином, якобы у них есть что-то общее.
     — Тоталитаризм — это зло! — воскликнула Надежда, — это когда людей убивают и сажают за неправильные мнения!
     — Подождите, — поднялся Костик из тринадцатого, — но вы же выросли в советское время! Вам должны были объяснить хотя бы в школе, что такое диктатура пролетариата, классовая борьба…
     — Нам объясняли, конечно же! — кивнула Надежда, — Классовой борьбой оправдывали зверства! Но разве может быть что-то важнее человеческой жизни?
     — Может, — произнесла Таша, член совета юнкомов, — конечно, может. Это — две человеческие жизни.
     — Демагогия, — покривила губы Надежда, — я вижу, вы меня совершенно не понимаете! Вы какие-то фанатики!
     — Вы попробуйте нам объяснить, — вежливо предложил Марат.
     Женщина задумалась.
     — Чтобы объяснить, мне надо хотя бы понять — что именно вам неясно! Что вам непонятно в моих словах!
     — Ребята, кто сформулирует?
     Лийя нажала на клавишу, не особенно рассчитывая успеть первой, но компьютер выбрал ее. В световом круге девочка поднялась. Ей почему-то вспомнился Бинх.
     — Вот вы все время говорите, — начала она, — что социализм, Первый Союз — это плохо. Плохо даже по сравнению с капитализмом! И аргументируете это тем, что там не хватало товаров, и тем, что там шла классовая борьба. Борьба за установление нового общества, за строительство, за победу в войне, и это было очень непросто и тяжело. Это мы все знаем. Мы только не можем понять — а что в этом плохого?
     Надежда возмущенно вскочила.
     — Ну знаете! Я не могу так разговаривать!
     — Успокойтесь, — предложил Марат, — давайте сменим тему. Вам не понять нас, время очень сильно изменилось, люди тоже изменились. Мы не живем в светлом будущем, о котором вы мечтали. Возможно, когда-нибудь оно и наступит, но сейчас оно у нас не светлое. Но мы рады уже тому, что вообще живем, понимаете? Это ведь не само собой разумеется. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Товарищи, задавайте вопросы! — обратился он к залу.
     Световой блик упал на белобрысого веснушчатого мальчишку из младших.
     — А расскажите про олигархов! — попросил мальчик, — правда, что они ездили на золотых «Мерседесах»?


     — Историки все-таки дают! — произнесла Гуля. Возвращались с семинара уже в темноте. Золотой абрис жилого корпуса светился впереди, затмевая яркое звездное небо.
     — Да уж, ничего себе работу проделали! Представляешь, не только построить интерактивный образ, но так наполнить его информацией! И где они только все это брали? — задумалась Ли.
     — Ира же говорила — брали в архивах интернета, сохранилось же с тех времен довольно много носителей информации со старыми дискуссиями, статьями, рассуждениями. Они и создали такой… собирательный образ.
     — Неужели люди тогда так и думали? — фыркнула Ли, — социализм должен быть мягким и гуманным, сразу же должно наступить светлое будущее! Все люди хорошие, никого нельзя наказывать, и тем более, расстреливать. Они, наверное, были очень хорошими людьми! Не то, что мы.
     — Хорошими? — Гуля пнула попавшую под ноги шишку. Шишка спланировала и мягко стукнула о сосну, — Вокруг них бушевали войны, люди умирали от голода, людей продавали в рабство… А они были у себя в этой Москве хорошими и гуманными! Осуждали социалистическое прошлое. Считали себя чуть ли не людьми светлого будущего!
     — Но они же не знали! — заметила Ли.
     — Не знали — или не хотели знать?
     Ли не нашлась, что ответить.

Глава седьмая. Смена декораций

     Желание ездить по миру у Рея пропало надолго.
     Он вкусно питался, ежедневно плавал в бассейне с ароматной водой и с подсветкой, жарился в сауне. Иногда в охотку пользовался тренажерами, хотя тело и так было вполне приличным — молодое, здоровое, сильное тело. Не сравнить, конечно, с мускулистыми геймерами. Но Рей и не рвался к боям.
     Он посещал сайты виртуального эроса, а иногда выбирался в Констанц, там был неплохой Дворец Услад, даже лучше лос-анджелесских салонов. В свободное от телесных удовольствий время смотрел интерэки, играл (игры мало отличались от интерэков). Купил очень приличную гитару и потихоньку брякал на ней. Два раза съездил на сенс-концерты в Мюнхен.
     Чего еще человеку от жизни нужно?
     Леон появлялся у деда редко, а если появлялся — смотрел на Рея, казалось, с легким презрением. Джин по-прежнему была при нем. С племянником, Энрике, отношения тоже как-то не складывались — тот вкалывал как проклятый, всегда ему было некогда. Наоми занималась какой-то благотворительностью, и тоже не бывала дома. Рею было страшно подумать о благотворительности, как страшно вспоминать ЗР. Хотя сама Наоми в ЗР, конечно, не ездила. Но даже думать об этом — будто представлять грязную рану, кишащую червями и гноем.
     Рей перестал об этом думать. Разве так было не всегда? Да, с непривычки ему показалось жутко в Зоне Развития. На самом деле и там люди как-то живут. Мечтают. Ищут работу в Федерации, стремятся к лучшему.


     Хуже было то, что отношения с Энрике становились все более натянутыми. Собственно, они почти не сталкивались — еду Рей заказывал себе в комнаты, в течение дня общаться им не было никакого резона. Но время от времени Энрике приглашал его выпить кофе. Обычно — в его кабинете, иногда в малой приемной.
     На экране — прозрачном листе — разворачивались трехмерные графики, текли вертикальные потоки циферок, метались кривые. Энрике внимательно смотрел в них, кривил лицо, покусывал губу. Щелкал пальцем по странной плоской клавиатуре без букв и цифр. Рей молча смотрел на него. Иногда присутствовал и Перейра, он и Энрике обменивались краткими совершенно непонятными замечаниями.
     Затем Энрике обращался к Рею.
     — Я договорился с ректором Мюнхенского университета. Он тебя приглашает через неделю. В неформальной обстановке можно будет спокойно обсудить ситуацию…
     Рей побывал у ректора, хотя все в нем сопротивлялось этой поездке. Сцепив зубы, он гулял по роскошному парку загородного особняка, любуясь Альпами на горизонте. Беседа ни к чему не привела — выяснилось, что Рею необходимо формальное подтверждение абитура — права на поступление в вуз. Ректор объяснил, к кому и как следует для этого обратиться. Конечно, неформально, все по знакомству, можно не переживать — ему все оформят даже без экзаменов.
     Рей так и не собрался ничего оформлять. Это было нетрудно: можно связаться даже виртуально. Но — невыносимо отвратительно. Сама мысль о том, что надо опять бодаться с чиновниками от образования, что-то доказывать, заполнять и получать документы, вызывала у Рея рвотные спазмы и головную боль. Племянник спрашивал его на каждом рандеву, оформлены ли уже бумаги. Наконец, Рей буркнул.
     — Дело в том, что я не вижу себя менеджером. Как я буду учиться, если у меня нет ни грамма мотивации?
     Энрике вежливо пожал плечами.
     — Но ведь я не навязываю тебе факультет! Ты можешь выбрать профессию по вкусу!
     Рей вздохнул.
     — Я и раньше не знал, кем хочу быть. Это моя вечная проблема! Что я хочу делать? Если бы знать! Музыка — но у вас и музыки-то как таковой уже нет, да и по большому счету это меня уже не интересует.
     Энрике пробормотал что-то нейтральное и заткнулся. Но через неделю в присутствии Перейры навалился на размороженного дядю с новым предложением.
     — У меня в Лондонском филиале есть вакансия топ-менеджера. Мы не формалисты, диплом не обязателен. Работа не сложная, но кто-то должен ее выполнять. Заработок достаточный, ты можешь себе позволить все. И — Лондон! Подумай, ведь это не Аддис-Абеба, не где-нибудь в ЗР! Вакансия — пальчики оближешь. Держу специально для тебя. Ну как?
     Из вежливости Рей съездил в Лондон. Но когда он побывал в будущем собственном кабинете — просторный куб на немыслимом этаже деловой башни, разноцветное стекло, кожа, мерцание мониторов, облака под ногами — отвращение навалилось опять. Сюда придется являться каждый день. Вникать во все эти биржевые сводки, учиться распознавать смысл цифровых потоков и графиков, слушать трескотню сотрудников. Ничего этого Рею не хотелось! Там, снаружи, была настоящая жизнь — рассветы и закаты, крылья-дельтапланы, далекие синие моря и дельфины, белые отели и города в облаках.
     — Я думаю, что не смогу работать на этой должности, — честно признался он племяннику, — я некомпетентен. И вряд ли смогу так быстро научиться. Нет, это не мое.
     — Но ведь что-то ты должен делать! — не выдержал Энрике.
     — А зачем? — уставился на него Рей. Племянник смешался и пробормотал что-то невнятное.
     В дальнейшем при встречах племянник в основном пытался посвятить Рея в тайны финансового мира.
     — Вот ты видишь эту кривую? Это бычий тренд. Сейчас я передаю в Мельбурн сигнал на продажу. Понимаешь, почему я это делаю?
     — Не очень, — признался Рей.
     — Видишь, вот это мой виртуальный кабинет. Мои акции. Видишь — океанские резко выросли. А это — наши вложения в австралийскую недвижимость, они сейчас падают. А ты знаешь общий объем состояния нашей семьи?
     — Сколько-то миллиардов?
     — Сколько-то… Это не так просто, как ты думаешь.
     — Спасибо, — поднялся Рей, — не буду тебя больше отвлекать. Мне все равно в этом не разобраться.
     Он вышел. Поднялся к себе. Над дверью горел огонек — в комнатах кто-то был, как видно — время уборки. Рей поморщился. Снять бы гостиницу, съехать отсюда — осточертели и эти комнаты, и поучения работящего племянника. Протестантская этика у католика, черт бы его побрал! Пожалуй, можно сгонять в Констанцу, в Восточный Салон — тайский массаж, симпатичные азиаточки. Или хоть на виртуальный секс-портал — после общения с Энрике необходимо раслабиться.
     Рей вошел в комнаты. Здесь точно убирали — шустрила полька-прислуга, как ее там… Леа. Два маленьких робота жужжали по полу, а Леа на стремянке протирала сложный карниз и украшения под потолком.
     Рей сел в кресло и залюбовался девушкой — очень ладная фигурка. Натуральные светлые волосы, хотя кто их теперь поймет — где натуральные, где нет. Форменное платьице доставало лишь до середины бедра, и Рей наслаждался зрелищем крепкой стройной ножки, в попытке достать высокий карниз девушка поднялась на цыпочки.
     — Осторожно, не упади! — вырвалось у Рея. Леа обернулась, блеснули глаза и ямочки на щеках.
     — Не беспокойтесь! Уж как-нибудь.
     Он вспомнил Джин, полоску стразов меж крепких ягодиц. Девочки из ЗР — они же знают, кто им платит. Дворцы наслаждений, салоны радостей и прочие производители телесного счастья — это все хорошо, виртуальный секс или девочки по вызову — тоже отлично. Но вдруг Рей осознал, почему его родственник все-таки держал постоянную подружку. Живую настоящую девушку — и не на час, а может быть, на всю жизнь.
     «Да ведь она хочет меня, это же видно». Леа соскользнула вниз и подмигнула ему. Стала метелкой обмахивать пыль с подрамников абстракций, украшавших его гостиную, рука поднималась вверх, грудь призывно подрагивала. Рей шагнул вперед и почти не понимая, что делает, обхватил девушку за талию.
     Леа рванулась, но Рей удержал ее.
     Она была невероятно сладкой! Он осторожно взял ее грудь в ладонь, как в чашу.
     — Вы что?! — зашипела девушка, — нам нельзя!
     Она извернулась и почти выскользнула из его рук, но Рей перехватил ее и держал теперь в объятиях близко-близко к себе. Ее груди уперлись в кожу, пухлые изогнутые губы оказались рядом с его лицом.
     — Ну перестань, — тихо сказал он, — я люблю тебя! Я полюбил тебя, как только увидел!
     — Не надо! — девушка тихо дергалась в его руках, — пожалуйста, не надо, господин Гольденберг! У меня же другая специальность… я училась. Я не для этого!
     — При чем тут специальность? Я люблю тебя, понимаешь? — и он наконец коснулся губами ее губ. Это было как откровение, как пробой тока. Как это сладко, оказывается — не за деньги, не потому, что у девушки «специальность», а просто так.
     — Господин… — девушка чуть не плакала, — Гольденберг… прошу вас. Меня же выгонят! Это стоит в контракте, я…
     Ее отчаяние казалось искренним. Рей заколебался, но словно услышал насмешливый голос Леона: «тебе надо понять здешнюю жизнь! Они все только об этом и мечтают!»
     — Да наплюй ты на свой контракт! — попросил он, — я же все для тебя сделаю!
     Он уже наполовину стащил рукава блузки. Девушка сопротивлялась, но Рею удавалось удержать ее. Щелкнула застежка бюстгалтера, роскошные белые шары высвободились и полыхнули в ноздри и глаза Рея. Воспоминание о Леоне вдохновляло его — словно геймер с его мужественной решимостью вселился в неуверенного ископаемого родственника. Леа молча рванулась, но Рей перехватил ее сзади, и удерживая одной рукой за тонкую талию, второй зажал обнаженную грудь.
     Кайф!
     Если бы она еще дергаться перестала! Дурочка, что ей — трудно, что ли? И ведь точно, приехав из ЗР, она уже прошла не одну постель, не может же быть, чтобы молодая красивая девчонка здесь — и ни разу…
     Вспыхнул стенной экран. Рей запоздало вспомнил, что не отключил видеоизображение.
     Леа застыла, как кролик перед удавом.
     На экране возникло лицо Наоми. Выражение этого облагороженного хирургией лица не поддавалось описанию — родственно-сердечная приветливость, брови ползут вверх, рот раскрывается, возмущение, брезгливость, холодная деловая маска.
     — Рей, я хотела обсудить с тобой один вопрос. Но я вижу, ты занят. Леа, когда вы закончите ваши занятия, прошу вас подняться в мой кабинет. Разумеется, приведите себя в порядок.
     Жена племянника исчезла с экрана. Рей уже выпустил Лею, которая поспешно застегивалась. Лицо ее было красным.
     — Вы не представляете, что вы сделали! — бормотала она в ужасе, — что теперь будет!
     — Да ничего не будет, что ты так волнуешься? — Рей снова вспомнил Леона.
     — Я нарушила контракт! — Леа застегнула верхние пуговки. Подошла к зеркалу, поправила волосы.
     — Вали все на меня, — посоветовал Рей. Не глядя на него, Леа вышла. Рей бросился на диван.
     Что он опять сделал не так? Она же — девочка из ЗР. Он не геймер, конечно, но ведь вполне приличный, обеспеченный и не уродливый молодой человек. В чем дело? Как разобраться в этом мире — что здесь можно, что нельзя хотя бы?
     Наоми же хотела с ним что-то обсудить — но теперь идти к ней почему-то стыдно. Кстати… обычно видео в комнатах отключают, но может быть, и она забыла это сделать — ведь только что говорила с ним из кабинета.
     — Кабинет Наоми, — вслух приказал Рей, — в невидимом режиме.
     Вот это да! Видео и в самом деле было включено. В кабинете присутствовали и сама Наоми, и племянник, и Перейра. Леа стояла посреди комнаты, лицо ее было кирпично-красным.
     — …значит, вы это спровоцировали! — чеканила Наоми, — Как вы смеете кого-то обвинять в собственной распущенности? Вас не учили на курсах, что вы и только вы несете ответственность за свое поведение? Отвечайте — учили или нет?
     — Да, учили, — еле слышно пробормотала девушка.
     — Итак, вы нарушили контракт! Если вы помните, я католичка, и не потерплю, чтобы в моем доме устраивались такие сцены! Распущенная сотрудница мне не нужна!
     — Но я…
     — И кстати! — Энрике зарычал так, что даже Рей вздрогнул — он никак не ожидал такого львиного рыка от интеллигентного племянника, — вы постоянно нарушаете мои указания по поводу сводок! Я не могу так работать! Вы перекладываете их куда вам вздумается!
     — Может быть, вы и моего мужа хотели соблазнить? — закричала Наоми, — похоже, вы только об этом и думаете!
     — Нет, простите, пожалуйста, — сдавленно пробормотала девушка.
     — Простить?! Ну уж нет! — заявила Наоми, — Сначала она вертит задницей, а потом начинает с невинно опущенными глазками просить прощения! Мы не в детском саду, милочка! Вы взрослый человек и извольте по-взрослому отвечать за свои поступки!
     — Я полагаю, — вступил Перейра, — юная мисс сочла, что честный труд — не для нее, и решила найти более легкий способ заработка в качестве эскортантки.
     Наоми истерично расхохоталась.
     — Что вы говорите, Аугусто! Неужели это правда? — обратилась она к девушке. Та качала головой, но никто не обращал на это внимания.
     — Ну если это и так, — заметил Энрике, — то наша девица здорово просчиталась! Соблазнять Рея! Рей здесь на птичьих правах, дорогая, прошу заметить, и мы не очень-то счастливы честью содержать всю жизнь родственника, который по справедливости уже должен был окончить свое существование. Тем более — родственника, который даже не собирается как-то отблагодарить нас за все, что мы для него сделали. У Рея, моя дорогая, нет даже своего счета. И полагать, что я позволил бы ему содержать еще и вас — это высшая мера глупости… Впрочем, понятно, что вы не умны — столько времени проработав у меня, имея доступ ко всем семейным тайнам, вы до сих пор не поняли, кто такой Рей!
     — Вы что молчите? — агрессивно спросила Наоми, — вам сказать нечего?
     — Простите, — выдавила девушка, глядя в пол — ничего подобного больше никогда не повторится!
     Ее лицо было залито слезами, она закусила губу, с трудом удерживаясь от рыданий.
     — Она опять просит прощения! — Наоми истерично расхохоталась, — как будто мы ей — маменька и папенька. Она будет вертеть своими сиськами, а мы должны это терпеть!
     — Но я не вертела сиськами! — погромче сказала Леа. Внезапно Энрике оказался рядом с ней.
     — Как ты смеешь спорить!
     И он хлестнул девушку по щеке.
     Затем случилось что-то странное. Леа сделала выпад вперед, короткое, почти незаметное движение — и Энрике согнулся.
     Он почти упал, но удержался на ногах, и лишь шипел от боли, держась за пах. Хлопнула дверь — девушка уже выскочила из кабинета.
     — Полиция! — вскрикнула Наоми и выхватила комм, но Энрике махнул рукой.
     — Перестань! Не хватало еще…
     Он выпрямился и покрутил головой.
     — Стерва! Где это она научилась такому? Перестань нервничать, Наоми. Девку я увольняю и по интернету — в черный список, работу она больше не найдет, так что пусть катит к себе в Польшу.
     Наоми подошла и поцеловала его.
     — Тебе больно, дорогой?
     — Да нет уже. Но послушай, наш дядюшка тоже обнаглел. По правде сказать, я уже не знаю, что с ним делать!
     — Ему нужно немного времени, Рике, — мягко ответила Наоми, — подумай, он еще так не адаптирован!
     — И кстати, даже не собирается адаптироваться! Живет в моем доме как ни в чем не бывало, да еще тискает девок. Теперь вот надо опять нанимать, обучать, а хороших где найдешь? Эта по крайней мере нормально работала, надо отдать должное, хоть я и ворчал. Наоми, да ведь он и раньше так жил! На шее у богатого папеньки, ничего не делая и даже не пытаясь. Но я ему не папенька!
     — Ну перестань, Рике! Что он нас, объест? В конце концов можно отселить его, назначить какую-то сумму на содержание. Купить домик или квартиру. Если он тебя раздражает здесь.
     Энрике широкими шагами пересек кабинет. Подошел к экрану, на котором текли биржевые графики.
     — А я из принципа не хочу, Наоми! Мы тяжело трудимся, зарабатываем деньги, мы всего достигли сами — а он будет попросту прожигать жизнь? Я не позволял бездельничать детям, и ему не позволю. Он в три раза моложе меня!
     — Может быть, он еще образумится, — успокаивающе произнесла его жена, — давай лучше подумаем о новой экономке. Я полагаю, лучше взять женщину постарше. Эти молодые вертихвостки хотят не столько работать, сколько пристроиться при богатом мужчине…
     Рей выключил изображение. Сел на диван, сжал ладонями виски.
     «Гуманизма в нашем мире стало гораздо меньше», — вспомнился ему священник.
     «Ты должен понять нашу жизнь», — это уже Леон. И цепочка стразов меж полных ягодиц Джин.
     Этот мир так похож на прежний — но он не прежний. Неясная, но сильная тревога захватила Рея. Этот мир изменился, он куда жестче и страшнее.
     Может быть, он сожрет и самого Рея.
     Но что делать — идти в самом деле учиться или работать? Вести самостоятельную жизнь? Но Рей не работал еще никогда. Гимназию в свое время он закончил с трудом, частную, с индивидуальными занятиями, и то папаше пришлось сделать хорошее пожертвование, чтобы Рею вообще дали абитур.
     Одна мысль о работе сейчас вызывала у него панику.
     Племянник, способный ударить прислугу, может оказаться способным на любые поступки! Он, в отличие от отца, полностью непредсказуем.
     Но что с этим делать — Рей не знал.


     Когда Рей попадал в неразрешимую ситуацию, он всегда находил выход. Причем очень приятный. Этот выход нашелся и на сей раз.
     Рей снял небольшую квартирку в Мюнхене. Нет, он пока не хотел переезжать от племянника — еше неизвестно, как Энрике расценит попытку жить отдельно на его деньги. Так вроде Рей числится гостем…
     Но чтобы не сталкиваться с Энрике постоянно, Рей каждое утро уезжал в Мюнхен, а возвращался поздно вечером. Изредка он выбирался в какой-нибудь очередной «оазис наслаждений» или «зал счастья», но в целом с людьми общаться ему не хотелось. Рей проводил все время в своем убежище. Закуривал кальян — вещества здесь были такие, о которых в его время только мечтали. И все легально. И уходил в интернет.
     Домой он возвращался поздно, прошмыгивал мимо родных — и снова нырял в необъятные просторы виртуального мира…
     Зачем нужен реальный мир, когда есть матрица?
     Даже в интернете Рей не интересовался ни новостями, ни общением. Интернет был переполнен Игрой — флаг-турнирами разного масштаба, командами, тотализатором, фан-форумами. Но игра не интересовала Рея.
     Эротические порталы с рядами упругих идеальных девушек на выбор, эротика, дающая почти такой же эффект, как реальные секс-профессионалки. Фантастические истории, ведьмы и колдуны, эльфы, короли, феи, придуманные миры, не имеющие ничего общего с мерзкой реальностью. Волшебное зеркало, куда он с радостью окунался, желая забыться навсегда.
     Это все-таки лучше, чем лежать в в урне горсточкой пепла, напоминал себе Рей. Но то ли вещества так действовали, то ли еще что — но чудесный мир все меньше радовал его.
     Цифровой Тихий Океан плескался под ногами, и можно было надеть маску и уйти под воду, к кораллам и пестрым рыбьим стаям. А можно пойти по набережной и встретить маленькую тайку, улыбчивую и нежную. Да, все здорово — но уже превращается в рутину.
     На реальный океан лететь не хотелось. Там будут реальные девочки, может быть, и покорные. Даже слишком покорные. Женщины, которых не поймешь.
     Да и виртуальная вода лучше реальной, и рыбки, если разобраться, куда интереснее, если они нарисованы талантливым дизайнером.
     Рей ел изысканные блюда, приготовленные поваром Энрике, курил и принимал таблетки, спал, плавал в бассейне — и снова погружался в невероятные, фантастические миры. Пусть они и стали рутиной — но ведь всегда можно найти что-то новое, оригинальное, еще не испробованное.
     Едва беспокойство, тревога, тоска просыпались в душе, Рей легко находил в интернете что-то новенькое — то, что радует и заставляет забыть о горе.
     Казалось, свою нишу в этом мире — пусть непритязательную — он нашел. Что еще, в общем-то, человеку надо?


     — Я вижу, по-хорошему ты не понимаешь, — племянник говорил, точно отмеряя каждое слово на ювелирных весах. Перейра рядом с ним покачивал головой с благородными бакенбардами, — Рей, поговорим начистоту. Ты уже почти год живешь у меня. И ты совершенно здоров, тебя давно перестали обследовать. Вероятно, ты думаешь, что можно так жить и дальше.
     Но я — не Санта-Клаус. И не твой отец. Я предоставлял тебе возможности для начала самостоятельной жизни. В конце концов, Рей, подумай о том, что я не вечен. Хоть я и выгляжу молодо. Мое состояние по наследству перейдет моим детям. Ты уверен, что они и дальше будут тебе платить?
     Вероятно, у тебя есть психологические проблемы, и их нужно лечить? Ну что ж, мы можем обратиться к лучшим психиатрам. Почему бы тебе не признаться в этом честно? Я не настаиваю ни на чем, Рей! Согласись, что я был очень, исключительно корректен по отношению к тебе. Но в конце концов, проблемы нужно решать, не так ли?
     Почему тебе не обратиться за помощью ко мне?
     — Но мне не нужна помощь, — промямлил Рей.
     — Вы в курсе, я полагаю, что позавчера обрушилась биржа? — вежливо спросил Перейра.
     — Э-э… нет, — озадаченно протянул Рей. Энрике вскинулся.
     — Ты понимаешь, что стоимость наших активов сейчас упала в три раза? В мире кризис, Рей! Похоже, часть Германии перейдет в ЗР! Национальное банкротство. А что творится в Испании, на юге Франции? Гренландия проводит учения у берегов Канады! Видные банкиры кончают жизнь самоубийством! Фабрики закрываются. Я сегодня отдал распоряжение о закрытии трех заводов в Зимбабве! Буду пытаться их продать, но вряд ли это удастся. Вероятно, что в результате этого кризиса начнется война между США и Гренландией! Некоторые местности в ЗР обезлюдеют — население вымрет от голода. А ты? Ты сидишь в интернете и куришь эти мерзкие трубки! Ты понимаешь, что такое кризис?
     — В наше время тоже были кризисы, — согласился Рей, — я помню. Странно, что до сих пор не нашли способа с ними бороться!
     — Да с ними нельзя бороться, уж это-то давно пора понять! Но как ты можешь в такой момент даже не задумываться о происходящем!
     — Но Энрике… — Рей задумался, подыскивая подходящие слова, — в том-то и дело, что я знаю, что такое кризис. Да, они бывают. Но всегда проходят. Отец тоже рвал и метал, когда был кризис в 2008-м. Да, он много потерял. Но через несколько лет восстановил все и с лихвой. Ты говоришь, люди в ЗР будут умирать от голода? Да. Это их проблема. Чем я-то могу тут помочь? А с тобой… ну что случится с тобой, с твоим бизнесом? Даже если война… Продашь больше перевязочных средств, медикаментов, полевых операционных — ты же это производишь, не так ли?
     Энрике испустил глубокий вздох. Переглянулся с Перейрой.
     — Да дело не в моем бизнесе! Как ты не понимаешь, Рей? Дело в тебе! В тебе самом!
     Тревога нарастала внутри, затмевая ясность мысли. Рей ощутил легкую тошноту.
     — Но Рике… у тебя же достаточно денег! Я не требую много. Мне вообще ничего особенного не нужно, даже ездить по миру не обязательно — комната, питание и интернет! Неужели это так трудно для тебя? Неужели я, твой дядя, так тебя стесняю?
     — Да ведь не в этом дело! — вскричал Энрике. Он вскочил, подошел к биржевому экрану, всмотрелся. Бессильно стукнул по перегородке кулаком.
     — Неужели ты не понимаешь? Мы все тяжело работаем! Мы трудимся с утра до ночи. Это в конце концов естественно для человека — трудиться, напрягаться ради лучшего будущего! А что делаешь ты? Неужели тебе доставляет наслаждение вообще ничего не делать?
     Тревога медленно поднималась по спирали — и вот прорвала плотину. Рей ощутил панику. Кровь бросилась ему в лицо.
     — Рике… — заговорил он, сам не понимая, что делает, — но ведь это неправда. Да, я не работаю. Я бездельник, живу за чужой счет и признаю это. Но разве вы — работаете? Ты, Наоми, Леон… разве вы работаете где-то? Разве вы живете не за счет того, что на вас работают другие?
     — Что за бред?! — поразился Энрике, — разумеется, наши сотрудники тоже работают… Но моя работа значительно сложнее и напряженнее! Я постоянно вынужден лечиться от стресса! Леон рискует жизнью и тренируется ежедневно! Как ты можешь… как ты смеешь нести такой бред?
     Ахим, вы слышали?
     Перейра укоризненно покачал головой.
     — Но в чем состоит твоя работа? — Рея несло, — Корпорацией управляют менеджеры. Ты мог бы вообще не вмешиваться в управление — результат был бы тем же самым. Ты занимаешься спекуляцией на акциях — но разве ты это делаешь не для себя самого, не для увеличения капитала? Это же попросту азартная игра! А Леон… Да, он тренируется. Миллионы людей занимаются спортом, совершенствуют свое тело, играют — это разве работа? Разве это то, что делают… ну например, рабочие на тех заводах, которые ты сейчас закрываешь? Они приходят каждое утро, следят за станками… или что там у них сейчас? Стоят у конвейера, контролируют роботов. Они производят вещи, которые твои менеджеры потом продают, и весь доход получаешь ты… Так разве их работа и твои игры с акциями — это одно и то же?
     Рей задохнулся. Его обожгло ощущение непоправимой ошибки. Лицо племянника багровело.
     — Вот как ты заговорил! — зловеще и тихо произнес Энрике, — ты смотри-ка! Он будет заявлять, что я не работаю! Я, видимо, для собственного удовольствия глотаю успокоительные пачками! Гроблю здоровье, чтобы этот… этот боров лежал в своем хлеву и хрюкал от удовольствия!
     Рей вскочил.
     — Извини, Рике! — сказал он поспешно, — ты не так понял! Я не имел в виду… короче, я понимаю, что надоел тут тебе. И я на самом деле уже нашел решение! Я снял недорогую квартиру в Мюнхене. Сегодня же я перееду. И больше не буду тебя стеснять.
     — Ты никого больше стеснять не будешь, — отчеканил племянник, — переезжай хоть к черту на кулички! Но твой чип с этой минуты больше не привязан к моему счету! Ты ни цента от меня больше не получишь! Иди разбирайся с государством — пусть оно тебе платит! У нас все граждане Федерации обеспечены базисом. Хочешь — работай, хочешь — сиди дома. Только не за мой счет, дорогой! Больше не за мой счет!
     Он широкими шагами подошел к двери и картинно рукой распахнул ее.
     — Вон отсюда! Придешь тогда, когда перестанешь жить за чужой счет!


     Рея колотило. Страха пока еще не было. Что может с ним случиться — квартира оплачена до следующего месяца, интернет входит в стоимость. Государственные органы не дадут пропасть.
     То, что больше всего мучило его — поступок племянника. Сродни неожиданно хамским, рабовладельческим замашкам Леона, казалось бы, хорошего парня. Сродни страшным нелепым куполам с радиацией, раковым метастазам на теле такого прекрасного, удобного, богатого мира.
     И раньше бывали ссоры в семье, и Рей привык к скандалам. Но семейные скрепы нерушимы — отказаться от своего раньше было невозможно. Ни при каком кризисе. Ни при каких испытаниях.
     А теперь вот — пожалуйста: иди и живи как хочешь.
     Рей ходил по квартире взад и вперед, размышляя. Удобная, хоть и небольшая квартира — три просторные комнаты, широкий коридор, два туалета; мебель из вечно живой ИКЕИ — но добротная и новая, не из дешевых серий. Дивный вид на Английский парк, который за десятилетия стал намного гуще и зеленее. Нет, он не пропадет и без Энрике!
     Впервые Рею пришла в голову мысль — а справедливо ли то, что его часть семейного капитала бесследно исчезла? Перейра что-то там нудил на этот счет, Рей толком не прислушался. Он вообще не привык переживать за свою долю наследства — понятно же, что нищим его не оставят, а пересчитывать да учитывать — кому это нужно? Пусть помешанные на бизнесе этим занимаются.
     В поддержание тела Рея мать вложила собственное состояние. Но ведь была и его доля в отцовском наследстве! Причем он, как сын, имеет на это больше прав, чем внук — Энрике! Если какая-то часть капитала была уничтожена во время войны (а Рей подозревал, что на войне концерн скорее уж разжился) — то ему все равно причитается определенная доля.
     Черт возьми! Почему он был таким дураком? Как можно так доверять родственничкам? Теперь он все это выяснит. Надо будет нанять адвоката… Да, не так-то это просто, кстати говоря — нанять адвоката! Для начала надо придумать, где взять денег на гонорар.
     Может, конечно, кто-нибудь согласится работать за счет будущего выигрыша…
     Но это потом. Сейчас надо решить вопрос с деньгами. От волнения у Рея разыгрался аппетит. Войдя в комнату со стеной-экраном, он плюхнулся в гигантское кресло и приказал.
     — Еда, доставка на дом… Первая позиция.
     На экране возник зал огромной пиццерии — со столиками, официантами в белых колпаках, виноградной листвой по кирпичным стенам.
     — Заказ, — привычно велел Рей, — пицца «Флоренция» большая, бутылка колы — литр. На этот адрес.
     — Простите, — произнес механический женский голос, — мы не можем исполнить ваш заказ! Вам необходимо срочно внести деньги на ваш банковский счет!
     Рей чертыхнулся. Вызвал банк и через минуту убедился, что денег на его счету и в самом деле нет. Раньше чип был привязан к практически бездонному счету Энрике — теперь же эта связь была аннулирована.
     Есть хотелось все сильнее.
     — Базис-центр Мюнхена! — приказал он. На экране возникла надпись «Ждите свободного оператора». Рей вскочил и начал ходить от окна к стене, поглядывая на экран. Ничего, говорил он себе. Сейчас побеседую с чиновницей, и мне дадут пособие. Я гражданин Федерации! Здесь никто не может умереть с голоду.
     Эти разумные доводы отчего-то плохо действовали на панику, которая разгоралась внутри.
     Через двадцать минут на экране появилась чиновница — брюнетка в очках и в черно-белой униформе городской службы.
     — Добрый день, служащая Корнер, слушаю вас! — официальным неприятным голосом отчеканила она.
     — Мне нужно пособие, — выпалил Рей, — у меня нет работы. Нечего есть. Родственники отказались мне помогать.
     — Заполните, пожалуйста, анкету и подайте формальное заявление! Вот бланки!
     Служащая исчезла, и вместо нее Рей увидел бланк заявления, который тут же перенес на небольшой планшет. С планшетом на коленях он пыхтел около часа.
     Насколько Рей помнил, базис рекламировался как пособие, выдаваемое без проволочек и бюрократии, без всяких условий — каждому нуждающемуся. Видимо, анкета не считалась проявлением бюрократии, но чиновники хотели знать о нем всю подноготную. Некоторые пункты Рей даже не представлял как заполнять, писал, что придется. Наконец, титанический труд был окончен, и он с облегчением отправил анкету по приложенному адресу.
     Служащая Корнер вновь возникла на экране.
     — Благодарю за ваш интерес к нашей службе! Ваша анкета будет рассмотрена, и после этого вы получите сообщение о ходе вашего дела, — женщина всмотрелась, видимо, в анкету, — простите, в каком году вы родились?
     — Это не ошибка, — терпеливо произнес Рей, — это особый случай. Я был болен раком, умер, был крионирован. Около года назад меня снова оживили!
     — Вот как, — без особого интереса произнесла служащая, — я должна обратить ваше внимание на то, что вам необходимо представить документы, подтверждающие отсутствие у вас дохода, справку с последнего места работы или обучения, если у вас есть родственники, обязанные вас содержать, они также должны предоставить документы, убедительно демонстрирующие, что они вас содержать не в состоянии!
     — А какие родственники могут быть обязаны меня содержать? У меня есть только племянник… — заинтересовался Рей. Служащая пренебрежительно покачала головой.
     — Речь идет лишь о родственниках первой степени — родителях, детях, нынешних и бывших супругах и сожителях. Племянник, разумеется, содержать вас не обязан.
     — Ясно… спасибо, — разочаровался Рей, — а скажите, когда я теперь смогу получить пособие?
     — Средний срок рассмотрения заявления — две недели, — сообщила женщина. Рей подскочил.
     — Подождите! Но мне нечего есть! Как я буду жить две недели?! У меня нет ни цента!
     — Обратитесь в благотворительные организации, — равнодушно посоветовала Корнер, — желаю вам прекрасного дня! До свидания!
     Рей молча смотрел на опустевший экран, чувствуя, как пот течет за шиворот.


     Он долго размышлял, стоит ли позвонить Наоми.
     Она настроена не так решительно, как племянник. Она жалела его и даже предлагала мужу купить Рею домик. В общем, разумный и милосердный выход: для племянника миллион-другой — мелочь, а Рея можно было бы обеспечить до конца жизни.
     Но чем дальше, тем больше Рей понимал, что Наоми звонить бесполезно. Насколько он успел понять этот мир, даже высокопоставленные женщины здесь неплохо знали свое место и держались за него — очевидно, феминизм во время большой войны сдал позиции. Женщин-политиков тоже теперь не было видно. На вид в семье Гольденбергов полное равноправие, однако решает все Энрике. Наоми может пообещать поговорить с ним… но и только. Но может, по крайней мере, она даст ему какую-то сумму на первое время? Рей долго размышлял и наконец позвонил Леону.
     Тот стоял, похоже, в раздевалке — в красно-белой форме, взмыленный, с взъерошенными мокрыми от пота черными волосами.
     — Здорово, дедуля! — сверкнули в улыбке белые зубы, — как жизнь? Давно не виделись.
     — Жизнь не очень, — честно признался Рей. У него не было сил на смолл ток, — послушай, Ле, у меня к тебе просьба… надеюсь, не очень обременительная. Видишь ли… в связи с кризисом твой дед… ну он не хочет больше видеть меня у себя. Я снял квартиру, но… у меня большие финансовые проблемы.
     Леон взмахнул широким белым полотенцем, накинул его на шею.
     — Слушай, старик, — произнес он спокойно, — давай по-хорошему. У меня через два месяца свадьба. С кризисом я тоже потерял кое-что. Мне деньги в рот не сыплются, я их зарабатываю. У тебя свои проблемы — у меня свои.
     — Да что же мне, с голоду умирать? — воскликнул Рей. Леон досадливо сморщился.
     — Граждане Федерации не умирают с голоду. Прекрати истерику и веди себя по-мужски. А насчет денег… знаешь, дед, я не сторонник того, чтобы вмешивать в дружеские отношения какие-то расчеты. Никому от этого лучше не будет, поверь. Ну вот дам я тебе денег. Один раз, два… а когда ты решишь свои проблемы? Когда-то ведь надо начинать их решать, не так ли?
     — Но ведь у тебя много денег, — пролепетал Рей, не соображая, что говорит. Леон с экрана холодно прищурился.
     — Вон как ты заговорил! Дружеский тебе совет — никогда не считай деньги в чужом кармане! Всего хорошего!
     Экран погас. Рей вскочил и стал ходить из угла в угол. Не так надо говорить с ними, не так! Резко и решительно: мы еще посмотрим, какая сумма мне причитается. Я обращусь к адвокату. Мы выясним, что произошло с моим капиталом за это время.
     Но он не умел разговаривать жестко и решительно. Он вырос в другое время, когда людей было принято жалеть и любить.
     Аппетит так разыгрался, что начало подводить живот.
     — Поиск! — приказал Рей, экран услужливо вспыхнул, — благотворительные организации, Мюнхен.

Глава восьмая. Взросление

     В пятнадцать лет Лийя полетела в Космос.
     Она никак не ожидала этого. Еще в мае ее и Рината работа по орбитам астероидов была отправлена в Новосибирск, Ли знала, конечно, что работа хорошая. И научрук Алина была в восторге, и труда было вложено много, и наблюдения Ли с Ринатом сделали уникальные. Правда, больше благодаря Ринату — тот вообще по большей части ночевал в обсерватории. Ли занималась обсчетами, ей удалось выявить интересную закономерность, сравнив орбиты более трехсот астероидов.
     На докладе секции, правда, большого энтузиазма не было — но это потому, что никто ничего не понял. Вот если бы что-нибудь про черные дыры, про квазары! А тут орбиты какие-то, математика. Алина говорила, что уровень очень высокий, фактически вузовский уровень, а закономерность обнаружена такая, что может быть, она заинтересует Академию, и их работа будет опубликована. Ли по математике давно уже была на уровне выпускного класса и собиралась в этом году уже сдать экзамен за всю школу, чтобы потом не мучиться, и дальше заниматься математикой для себя, по заочному вузовскому курсу.


     Но летом Лийя об астрономии совершенно забыла. В июне поехали на трудовую практику в Челябинскую область, в город Верхний Уфалей.
     Почти вся Челябинская область — либо радиоактивная зона, либо призонье, вот и Уфалей был отдален от накрытой куполом зараженной местности всего на несколько километров. Город тоже был почти уничтожен, городские кварталы — пыль и пепел. Люди жили в основном в новопостроенных избенках или на окраине в развалинах. Земли, где можно что-то выращивать, осталось совсем мало: либо корка от взрывов, либо земля просто не родила. Всю еще как-то пригодную к обработке землю захватили несколько кооперативов и продавали еду втридорога за деньги — денег же ни у кого не было. Жители Уфалея, кто победнее, собирали крапиву, одуванчики, пытались разводить кур. Кто смог — давно уехал отсюда, но ехать надо было далеко, вокруг ситуация та же.
     В Генплане Развития эта местность — слишком малонаселенная — числилась где-то в десятой очереди. Но вокруг уже было достаточно современных городов, и местные коммуны бросили клич помощи — добровольцы ехали в Челябинскую область. Сейчас в Уфалее строилась пищефабрика — и она должна была по крайней мере решить проблему голода.
     Лийя работала, как все, месяц, но осталась добровольно еще на две недели. Ей хотелось дождаться пуска первой конвейерной оранжереи. Фабрику поставили элементарную, как в школе, без сложного оборудования, но и она уже могла обеспечивать бесплатной едой весь Верхний Уфалей. Добровольцы здесь работали с начала весны.
     Трудились с раннего утра до поздней ночи. Ли научилась управлять роботом-укладчиком, а сначала работали вручную, собирали конвейер и теплицы. Местные, кто мог — тоже приходили поработать. Говорили — сейчас тяжело, начало лета. В июле пойдут грибы, ягоды. Жить можно будет. Рассказывали, некоторые проникают в запретку — там тоннели есть, можно пройти под полем. Там ягоды — во! И охота. А радиация — да что эта радиация, подумаешь! Всю жизнь с ней живем.
     Двоих по соседству за месяц увезли в больницу в Челябинск, а один ребенок умер. Но говорили, не от болезни, а от голода просто умер — обычное дело, начало июня. Ли никак не могла понять — что же мать? Почему было не подойти к добровольцам, не объяснить, так мол, и так, совсем плохо? Неужели не накормили бы ребенка? Матери, наверное, было плевать.
     Спали на полу в развалине здания с временной крышей, в спальниках. Ли ходила по халупам, по избушкам «частного сектора», по времянкам — разносила пакеты с едой, лекарства. Руки опускались. Вот построят они пищефабрику… Ладно, людей накормят. Врачи тут в Уфалее. Может быть, построят здесь и современный терапевтический центр.
     Но что делать с этими развалинами и времянками? Им числа нет, ведь старый город был уничтожен в войну. Все эти худые крыши, убогие деревянные настилы, стены без штукатурки. Не могут, не должны так расти дети. Школ-коммун на всех не хватает.
     Да что там, Ли уже понимала, что такие школы — островки в мире всеобщего бедствия.
     Что делать с этими больными, со стариками, у которых даже зубных протезов нет — проваленный шамкающий рот; с множеством детей, родившихся после войны с уродствами, с тяжелыми заболеваниями?
     Что делать со всем этим убожеством? И даже предприятия в Уфалее не очень-то откроешь, потому что люди не стремятся работать — зачем работать бесплатно, если нормальную еду все равно можно купить только за деньги? На складе, где могли брать продукты и вещи работники трудовых коммун, всего было очень мало.
     — Пищевая фабрика — ключ ко всему, — говорила член Ведущего Коллектива местной партячейки, Бахыт Конева, — откроем фабрику, наполнится склад продуктами, сразу люди потянутся работать, запустим новые цеха, откроем снова одежную фабрику, обувную. Встроимся в общую экономику СТК. А пока у нас тут дикий капитализм, видите же.
     В городке и коммунистов-то было всего пять человек.
     — В Кузине так же все начиналось, — утешающе говорила Таша, член ВК школы-коммуны, — постепенно все наладится.
     Ли казалось — не наладится никогда.
     Но она осталась и поработала еще, и дождалась момента, когда младшая из добровольцев, десятилетняя Юлька перерезала ленточку у входа на фабрику. И туда хлынули рабочие в новеньких белых комбинезонах, уже прошедшие курс обучения.
     В день отъезда Ли попробовала первый хлеб, произведенный от начала и до конца на фабрике, ломоть черного ароматного хлеба с помидором, все это выросло за неделю и тут же было обработано и приготовлено, и вкус оказался умопомрачительный.
     Работы еще хватало, но приехала новая группа добровольцев, а Ли не могла оставаться —договорились поехать с братом на свидание к родителям, в иркутский ЗИН.
     Для этого свидания родителей вызвали по какой-то специальной связи, они подошли к границе ЗИна и встретились с Ли и Димкой в небольшом гостевом домике. Охрана из КБР была тут же, но никак не мешала.
     Ли старалась вызвать в себе хоть какие-то чувства к родителям. Но она не тосковала по ним. Она не скучала по ним и раньше, когда была совсем малявкой, и вовсе не хотела встретиться с ними. Но так положено — и она встречалась. Это ее долг. Она должна общаться с родителями, ведь вероятно, они ее любят. Другой семьи у нее нет.
     Ли показалось, что мать постарела. Но потом она решила, что это — следствие суровой жизни в ЗИНе. Там у матери не было возможности носить шикарные костюмы пошива собственного ателье, ухаживать за собой. Одежда родителей была латаной-перелатаной, а передавать в ЗИН ничего не разрешалось.
     Индивидуалисты должны сами себя обеспечивать, без помощи общества. Им никто в этом не мешает — но и не помогает.
     Наверное, надо было испытывать к родителям жалость. Но и жалости не было.
     Не было уже и стыда — Ли научилась жить с мыслью, что ее родители совершили преступление.
     С отцом они, как обычно, почти не говорили. Отец вообще с тех пор, как она ушла в коммуну, перестал с ней разговаривать — не принципиально, а так, будто не знал, о чем с ней говорить. А о чем они говорили раньше? Ли вспоминались только его оглушительные вопли, когда он «защищал мать», то есть поддерживал ее в очередном скандале. О шлепках и оплеухах она старалась не думать.
     Это все мелочи. Пустяки. Бывает насилие куда хуже. Вот только почему ничего нельзя вспомнить кроме этого? Ни нежных объятий, ни ласковых слов. Ни совместных игр и радости. То ли не было ничего, то ли было это так, что и вспомнить-то нечего.


     Мать подробно расспрашивала, как и что. Ли не знала, что рассказывать. Работу на производстве мать считала безобразием и ворчала, что детей заставляют пахать, надо учиться, чтобы поступить в приличный вуз, а не у станка стоять или в гумусе копаться! О том, что вообще происходит в школе, о самоуправлении, о науке говорить бесполезно — не поймет.
     О работе на строительстве в Уфалее? Это ей наверняка не понравится. Скажет, лучше бы пошла денег подзаработала на каникулах. Нашли дураков бесплатно пахать, вы все какие-то блаженненькие. Так она говорила раньше — вы все блаженненькие, я тут вкалываю, чтобы тебя, сволочь такую, одеть прилично, выучить, а ты готова на чужих людей бесплатно пахать! Нет, чтоб матери помочь!
     Правда, теперь она не вкалывает и уже не сможет одеть Ли «прилично» в ее понимании.
     Ли рассказала о своей научной работе и увидела, что снова промахнулась. Мать сморщила нос, как будто в лицо ей сунули мерзко пахучую дрянь.
     — Доча, я же тебе говорила, не надо математикой заниматься! Ты девушка! Ты уже взрослая девушка! Женщин, способных к математике, единицы! Всегда были единицы! Ты думаешь, вот Софья Ковалевская… Ну хорошо, вот она была одна такая! Так она же не стала всемирным гением! Она была очень средним ученым. И стоило огород ради этого городить! Ну покажи мне хоть одну женщину — гения! Ты будешь заниматься не своим делом. Хоть бы ты биологией увлеклась! Нет, надо ей лезть в эту математику… Да ты замуж никогда так не выйдешь!
     Ли вздохнула. Мысленно построила внутренний барьер. Нет, ее ничто не раздражает.
     — Я еще не знаю, кем буду, — сказала она, — не решила еще. Просто у нас в школе положено чем-то заниматься таким, вот я и занимаюсь. И потом, это астрофизика, а не математика.
     — Ну и что ты, в космос собралась? — с иронией спросила мать. Так что сразу было ясно, насколько Ли глупа и далека от реальной жизни. Какой космос?!
     — Да нет. Я же говорю, я еще не решила, — повторила Ли.
     Она попыталась расспросить мать о ее жизни. Та рассказала немного, но из обрывочных фраз и намеков Ли поняла больше. Они с отцом обосновались сначала в небольшой избушке — там есть пустые. Но в первую зиму их оттуда выгнала какая-то банда. Еду отобрали, пришлось голодать, побираться. В ЗИНе почти никто не пытался выращивать что-то, хотя казалось бы, почему не посадить огород, семена им с собой давали. Но стоит вырастить урожай — тут же найдутся желающие его отобрать. Поэтому ничего не растили. Жили охотой и собирательством. Зимой приходилось туго. Припасы были, но их все забирали те, кто посильнее. Пришлось и Морозовым примкнуть к такой группе, и вот в этом году они уже жили получше. Отец делал, что скажут, она с другими женщинами — женщин там немного — стирала, собирала ягоды и грибы, варила. В одиночку в Зине можно было бы прожить, да только не дают — настоящие бандиты (о них мать говорила со злостью) все забирают и всех заставляют плясать под свою дудку.
     Жить в ЗИНе им еще оставалось два года.
     Ли показалось, что мать и в ЗИНе устроилась как-то. Она везде устроится, нигде не пропадет. Напоследок мать сказала ей:
     — Я теперь поняла, как надо жить. Главное — это самим выживать. Я заботилась о других, как дурочка, и вот теперь получила за это. Надо жить для себя.
     Ли подумала, что мать всегда и жила для себя, и похоже, ЗИН ничему ее не научил. О ком это и когда это она заботилась бескорыстно? Но конечно, Ли ничего не сказала.
     Они с братом вышли из домика, попрощавшись с родителями. Димка сумрачно взглянул назад.
     — Что есть предки, что нет — разницы не вижу. А ты?
     — Тоже, — кивнула Ли.
     Она поехала с братом в Ленинград, пожила там еще неделю. А на последние две недели каникул подошла ее очередь на отдых — и она отправилась по обмену в Грецию на остров Корфу. Это были восхитительные, фантастические дни! Ли уже отдыхала в Китае и Индии, не говоря о Черном море, но там было немного по-другому. Чего стоили одни только эти древние крепости и дворцы, а чудеса Палеополиса! Но большую часть времени они провели в лагере местной школы-коммуны, купались в изумительно теплом море, плавали с аквалангами, катались на серфах и лодках, играли на пляже в волейбол. На Корфу было много военных моряков, пограничников, школьников возили на экскурсию на линкор береговой охраны. Где-то неподалеку над Ионическим морем проходила охраняемая «лазерная стена», с автоматическими лучевыми установками на понтонах, ограждающая СТК от «зоны свободной торговли». Суда по обе стороны Стены, конечно, ходили, но под охраной и с большими предосторожностями.
     — Собственно там, Южная Италия — Зона Развития, — пояснял Александр, смуглый моряк, владеющий русским, — это они так называют те зоны, где живут собственно их ватники. Там — натуральный ад.
     — Почему же они не стремятся в СТК? — удивилась Ли.
     Александр пожал плечами.
     — В СТК пока еще тоже не рай. А уж что там им на уши вешают — про тоталитаризм и прочие ужасы — я даже не представляю. Но главное — мы вынуждены охранять границу, ЗР или не ЗР — все равно они могут двинуть армию. Итальянская ЗР полностью контролируется Евросоюзом, так что…
     — Но ведь если оттуда кто-то попытается проникнуть в СТК, вы пустите?
     — Да, конечно. Наши иногда подбирают беженцев, кто на лодках пытается переплыть в СТК. Естественно, сначала их довольно долго проверяют в КОБРе, ведь этак шпионов нетрудно заслать. Но потом трудоустраивают, в общем, не зря они бегут к нам. Но их мало вообще-то. Я же говорю — им там ужасы рассказывают.


     Ли в кои-то веки загорела и стала похожа на негатив — белые волосы и темная кожа. Впрочем, загар сошел быстро. Учеба и работа, заботы коммуны снова навалились на нее. Даже переварить летние впечатления было некогда.
     И тут, в конце сентября, пришла новость: работа Ли и Рината заняла второе место на Евразийском конкурсе научных работ учащихся в номинации «астрофизика».
     Итоговая конференция проводилась в Донецке. Заседали по шесть часов в день. Доклады длились по часу. Ли с удовольствием рассказала о своих методах вычислений, и здесь ее рассказ вызвал одобрительный гул зала и овацию. Снимки Рината тоже понравились комиссии.
     После работы гуляли по Донецку. Ли восхищалась этим городом, ставшим, если так можно выразиться, столицей Украины — хотя понятия «столиц» давно уже потеряли всякий смысл; однако именно здесь заседал Совет Коммун Юго-Запада.
     Последняя война Донецк не так уж затронула, хотя недалеко был огромный купол на месте бывшего Днепропетровска, да и Харьков был сильно разрушен. Вокруг старого центра Донецка взлетали к облакам разноцветные здания причудливых форм, внизу весь город был превращен в лесопарк, с аккуратными аллеями и летящими эстакадами магнитных полос-магистралей над лесом. Фантастика! Скоро так будут выглядеть все города СТК, думала Ли. Для юных ученых провели экскурсию. Донецк бомбили еще раньше, в 2014 и далее, во время Бандеровского конфликта, как эта война была обозначена позже. Ребята рассмотрели разрушенный артиллерией пятиэтажный дом — здесь сохранили даже муляжи разрушенной мебели, детские вещички, сохнущие на покореженном балконе, отчего дом выглядел еще страшнее.
     Недалеко от дома-памятника сохранился Мемориал Ополченца, в центре которого располагался знаменитый памятник Ватнику. В то время и появилось это слово, которым позже стали называть пролетариев , и оно вошло во многие языки мира.
     Памятник поразил Ли. Она раньше видела множество красивых военных памятников — воины с грозными суровыми лицами, в трагических позах, прекрасные девушки в военной форме…
     А здесь был изображен в камне простой, не особенно красивый мужчина, лет пятидесяти, небритый, в обычной телогрейке, с автоматом в руках. Он прижимался спиной к камню и, видимо, отстреливался. На лице его не было ненависти, ярости или страха — неизбывная, тяжелая усталость, сосредоточенность. Он как будто не стрелял, а выполнял тяжелую, но необходимую работу — чистил свою землю от новой фашистской заразы.
     — Он страшный, — прошептала Машка на ухо Ли. Та согласно кивнула. Они с Машкой были знакомы всего три дня, но уже понимали друг друга без лишних слов. Ватник был страшен — именно тем, что не был картинным красавцем-воином, рыцарем, элитным бойцом. Если уж такие поднимаются и идут воевать — их не может смести никакая сила. Их можно только уничтожить до последнего человека — но победить их нельзя.
     Не победили их фашисты и тогда.
     Ли купила в местном кооперативе алые розы — им всем выдали немного денег — и положила к ногам Ватника.


     Машка Рыбкина заняла на конкурсе первое место — за работу по рельефу Марса. Она была влюблена в Марс. По Генплану там скоро заложат колонию. Машка не надеялась полететь туда сразу после школы — профессию следует изучить на Земле. Но потом — обязательно. Она могла часами говорить о бескрайних красных полях, покрытых инеем, под тускло-розовым небом, об исполинских вулканах — более двадцати километров высотой. Вы вот были в Гималаях? А на Марсе горы выше в два с половиной раза. О руслах древних высохших рек, о льде из воды. Машка была убеждена, что на Марсе где-то есть бактерии или подобные низшие формы жизни.
     — Ну хоть какие-нибудь инопланетяне!
     Машка и Ли сразу подружились, болтали чуть не целыми ночами, и пообещали друг другу регулярно встречаться через комм, да и вообще надо друг к другу в гости съездить. Машка училась не в коммуне, в обычной школе города Сталинграда, но при этом была юнкомом. Ей очень хотелось посмотреть на настоящую школу-коммуну. Ли тоже была не прочь побывать в Сталинграде, тоже своего рода столице — там располагался Совет Коммун Россия-Центр.
     Конференция завершилась вручением дипломов, речами академиков и — неожиданным сюрпризом. Премия победителям — полет в Космос!
     Правда, только на орбитальное кольцо. Но все равно! Им покажут астрономическую станцию, позволят позаниматься на тамошнем оборудовании, увидеть звезды непосредственно в Космосе.
     Ребят перевезли в Плесецк. Все-таки ближе, чем до Байконура, и здесь был отстроен недавно старый космодром, рабочий, для «Буранов», которые осуществляли связь с орбитой. На Луну и Марс ракеты летели с Байконура.
     В Звездном городке Ли с Машкой сразу поселились в одном номере. Перед полетом девочки долго не могли заснуть, сидели на балконе, пили лимонад, глядя в удивительно ясное звездное небо. Разговаривали.
     Ли рассказала о волонтерской работе в Верхнем Уфалее. Машка кивнула.
     — У нас юнкомовская организация тоже регулярно ездит, у нас шефство над Приволжьем. Там получше, наверное, чем то, что ты рассказала, но тоже… разрушено все. Экологи сейчас Волгу восстанавливают. Вообще жалко, да. Представляешь, какие это раньше были реки — Днепр, Волга! И все отравлено, русло покорежено. Только в Сибири еще приличные реки и остались. Но я думаю, их восстановят.
     Ли задумалась. Ее глаза в полутьме казались черными — круглые блестящие блюдца на белом лице, обведенные темной каймой ресниц.
     — Знаешь, Маш, я иногда не понимаю наш мир. Почему так? С одной стороны, мы запускаем корабли и уже вот будем исследовать Марс. Нам с тобой хорошо. Мы будем учиться, работать, наукой, наверное, заниматься. Ты на Марс полетишь. А там, в деревнях люди живут еще… как в каменном веке. Да, есть Генплан развития. Который предусматривает, что лет через пятнадцать последние очаги отсталости будут ликвидированы. Но за пятнадцать лет там вырастут дети. А кто-то из них не вырастет, и кто-то из взрослых, из стариков умрет, хотя могли бы еще жить.
     Ли умолкла. Она вдруг вспомнила Бинха, и ей стало неловко. Она примерно знала, что он бы сказал на это. Нечего было и начинать — она ведь знает ответ.
     — Ты хочешь сказать, что Генплан должен больше средств уделять на развитие отсталых очагов и меньше — на Космос? — уточнила Маша, — по-моему, они и так все время об этом спорят. Как трансляцию с Совета ни посмотришь — так спорят. Ведь у нас строй, где все должно быть для человека и удовлетворения его потребностей… а получается неизвестно что. Какое-то форсирование науки — когда еще социальные потребности не удовлетворены.
     — Да, именно, — кивнула Ли, — хотя на самом деле я понимаю, почему так. Марс — это тоже потребность. Но не отдельных людей, а всего человечества. Человечество важнее отдельных личностей. Отказавшись от развития, оно рискует потерять драйв. Потом… есть люди, способные и желающие помогать другим, работать для других людей. А есть те, кто хочет открывать новое, искать, рисковать. Общество должно предоставить возможности и тем, и другим. Ну и потом… орбитальный пояс и закрепление на Луне имеют большое оборонное значение. У нас же еще ФТА есть.
     — Ну вот ты все и объяснила, — хмыкнула Машка. Она откинулась на железном стуле и опасно покачивалась на двух ножках, вцепившись пальцами в стол.
     — Осторожнее, брякнешься! Не знаю, Маш. Иногда я это понимаю. Иногда — нет. Я вообще людей не понимаю. Вот мои родители… ведь у них было все, они не нищие из призонья. Их вообще интересовало только — денег накопить и детей обеспечить, как будто дети помрут без них, и как будто нам с Димкой нужно какое-то их барахло. И ведь таких людей, как мои предки — вообще большинство, если вдуматься! До сих пор большинство. Ну не все, конечно, нарушают закон, но…
     — Я тоже плохо понимаю людей, — согласилась Машка, — ну их на фиг! Я лучше уравнения порешаю.
     — А мне интересны люди. Уравнения тоже — но и люди. Они… такие странные. Они одновременно и бедствие, и зло — и единственные носители разума, единственные, кто может справиться с энтропией безмозглого мира. Как это получается? Как остановить зло, как построить отношения между людьми, чтобы они были коммунистическими?
     Это очень трудно.
     — Ну вот вырастешь, тебя выберут в Совет… выберут, выберут, — пообещала Машка, — ты у нас такая вся… коммунистка. И там будешь решать, на что лучше средства направить — нам на Марс кинуть или на детский садик в Уфалее.
     — Это ладно, — вздохнула Ли, — как бы не пришлось эти средства направлять на оборонку в основном. На лазеры, ракеты и прочую муть. Один раз ведь социализм уже рухнул, не выдержав такого напряжения. ФТА — вот что сейчас самое главное!
     Машка качнулась сильнее и рухнула на пол спиной, вместе со стулом. Ли вскочила и прыгнула на нее, но Машка уже поднималась, хохоча; Ли толкнула ее обратно, и девчонки покатились по полу, неуклюже борясь друг с другом и покатываясь со смеху.


     Ли хотелось запомнить каждое мгновение полета. Как их везли в допотопном «Икарусе» к взлетному полю. Как проходили КПП, рамки, обыск. Дальше — путь в автокаре до взлетной площадки. Исполинские «леса» вокруг ракеты, уходящие в небо. Открытая лифтовая площадка, замирание сердца (вдруг что-то случится? Вдруг это последний взгляд на Землю?) Вид космодрома, строящихся взлетных конструкций, снующие кары. Ринат, необычно бледный и молчаливый. Все-таки всем страшно! Вон Мишка, занявший четвертое место, непрерывно пытается острить, лучше бы помолчал уж. Расселись в кресла — и страх куда-то исчез. Как на обычном самолете — что тут такого? Космический экскурсовод, уже пожилой дядька Николай Иванович рассказывал о взлете и деталях строения отделяемых ступеней, об устройстве «Бурана», но Ли слушала вполуха. Сердце в волнении стучало.
     Взлет. Отрыв. Нарастающая перегрузка вдавливает в кресло (нет, совсем не как в самолете!) Машка вот частенько тренировалась в Сталинградском Космоцентре, в клубе юных космонавтов. А для Ли все это в новинку. Кажется, глаза сейчас из орбит вылезут! Как же долго это длится. Кого-то там тошнит сзади…
     Иллюминатор где-то далеко впереди, через него ничего не видно. А жаль. Ощущение — трясешься в железной коробке, которую швыряет по воле стихий.
     И вот наконец — неожиданная легкость, и желудок взмывает под сердце. Вот теперь как раз время для тошноты. Хорошо еще, что они не завтракали.
     Но через некоторое время это ощущение проходит. «Буран» на орбите. Тело удивительно легкое, и только ремни удерживают от того, чтобы воспарить. Занятно смотреть на собственные руки, без всякого напряжения мышц плавающие в воздухе. Кто-то там уже плеснул водой, и по салону плавает водяной шарик. Авторучки, разная мелочь, даже чей-то комм — не закрепили. Николай Иванович (чем-то напоминающий скульптуру Ватника) рассказывает про стыковку.
     Стыковка — через двадцать минут. Из салона, конечно, ничего не видно — что-то трясется, на время исчезает невесомость, потом появляется опять.
     Все отстегиваются и переходят на станцию.


     Здесь оказалось гораздо интереснее!
     Ли снимала на комм все, что только было можно. Но все равно потом разглядывая записи, невозможно было вновь почувствовать все это — воздух, пахнущий озоном, зеленые плети вьюнка вокруг генераторов и пультов, веселых космонавтов в голубых костюмах, ловко и умело — в отличие от экскурсантов — плавающих в своей невесомости, словно дельфины в воде. Жесткий холод скоб, по которым перебирались в обсерваторию. Вкус космического завтрака из тюбиков и пакетиков.
     Ну и конечно же, великолепные снимки в обсерватории, уникальная техника, подобной Ли не видела даже в Пулково. Разъяснения начальницы астрономической вахты Евы Виртанен — Ли впитывала каждое слово, хотя все писалось на комп.
     Очередь к иллюминатору. И наконец — звезды. Отсюда был виден краешек гигантского, пятнадцатиметрового зеркала здешнего рефлектора — оно поражало само по себе. И звезды, немерцающие и огромные, будто нарисованные. Странно, подумала Ли, через атмосферу звезды кажутся более живыми. Может быть, это просто привычка видеть их так. Зато какие они здесь большие, как их много, и как хорошо различима даже мелочь, которая в ясную безлунную ночь на Земле кажется звездной пылью. На эти звезды можно было смотреть до бесконечности, даже просто любуясь, находя знакомые созвездия и «любимцев».
     Ли сидела у иллюминатора не менее часа, пока ее не стащила Машка и не поволокла к астрографу, потому что Виртанен предложила каждому сделать снимок звездного неба на память.


     Возвращение в школу для Ли было в буквальном смысле — с небес на землю. Она с энтузиазмом включилась в учебу и работу, но ей казалось — с этого времени в душе поселилось звездное небо. Невозможно забыть об этом. Невозможно жить, как раньше, потому что это небо — бескрайнее, бесконечное — не дает разрастись суете.
     По пятницам она теперь работала в цеху во вторую смену, а вечером в этот день проходил еженедельный видак всей коммуны. Ли была членом совета отряда — как юнком, она, разумеется, пользовалась авторитетом. Но в общешкольном видаке это значения не имело — там все участники равны. А Ли теперь была одной из старших. Ей оставалось учиться всего два года.
     Ли сидела с планшетом, не переодевшись после работы — в форме хаки. Удобно развалилась в кресле, закинув ноги на стул, а планшет положив на подставку. Все равно на видео можно различить только бюст — так она настроила изображение. С экрана озабоченно говорила Таша.
     — Словом, вы видите график. Если мы не введем вторую теплицу за месяц, мы остаемся без моркови и гороха. Это, конечно, не смертельно. Можно опять же взять в городе. Это один из вариантов…
     Лийя поморщилась. Ничего себе вариант. Что скажет Кузинский совет? Дети не справляются. Деткам нужна помощь — хотя и так все силы напряжены. Стыдно! Она набросала два варианта и отправила в общий чат. Просмотрела другие сообщения, выбрала наиболее верные на ее взгляд. Внезапно вспыхнул зеленый огонек — значит, экран предоставили ей. Сейчас вся школа видит ее ввалившиеся глаза и помятую форму со сбившимся шнурком. Ли поправила шнур и выпрямилась.
     — Я вижу четыре варианта действий: первое — просить помощи, второе — ускорить работы за счет сокращения учебных часов, третье — за счет строительства, четвертое — предложить добровольцам поработать в свободное время. Я лично за третий вариант!
     Огонек исчез. Ли немного погордилась тем, что ее реплика была признана самой разумной большинством, потому ее и выпустили на экран — такое не каждый день случается. Варианты уже вынесли на голосование. Начались прения. Ли изложила свою точку зрения: свободное время и так мало до предела, по сути, людям все равно придется сокращать либо научную работу, либо занятия спортом; взывать к сознательности — значит, рисковать выгоранием. Строительство же в зимнее время все равно замедлено, кроме того — неужели школе грозят серьезные проблемы, если новый учебный корпус будет закончен на несколько месяцев позже? Отряды со строительства вполне можно снять и перебросить на теплицу.
     Она слабо следила за дискуссией — устала. В основном рубились сторонники привлечения добровольцев и те, кто был за ее вариант. Ли вдруг подумала, что почти все это — старшие ребята. Она всегда участвовала в видаках, в общих собраниях — но малышкой она почти и не задумывалась, что там происходит. Как-нибудь решат! Вот и сейчас некоторые малыши, конечно, что-то писали, высказывались… попадались довольно умные ребятишки. Но всерьез решали все старшие. И теперь она сама — тоже старшая! Мороз пробежал по коже.
     «Страшно не то, что все решают взрослые, страшно то, что теперь взрослые — это мы!»
     Теплица — ерунда, один из сотен вопросов, которые нужно постоянно решать, чтобы школа-коммуна продолжала функционировать, чтобы в комнаты подавался свет, горячая вода, в столовой всегда была еда, рабочие планы распределялись как положено, было достаточно учителей и кураторов.
     Из учителей в видаке участвовал всегда лишь один человек, сегодня это был математик Семен Козлов. У взрослых были свои, учительские видаки, на которых они решали вопросы своей педагогической работы. Но хозяйством школы заправляли только сами коммунары.
     Прошло голосование. Ли победно улыбнулась — ее вариант оказался принят большинством! Так, глядишь, и в совет коммуны со временем выберут… Впрочем, хочет ли она этого? Столько времени придется на это тратить, а ведь его совсем нет.
     Комм на запястье завибрировал. Ли взглянула на прибор — вызов! Сообщение.
     «Сегодня в 9.00 в третьем спортзале. Строго конфиденциально. Явка обязательна. Елена Плетнева».
     Ли забыла о видаке и смотрела на комм с приоткрытым ртом, а сообщение мигнуло несколько раз и бесследно исчезло. Бывают, говорят, такие настройки — чтобы сообщение стиралось само. Но кто и когда их использует — ведь в этом нет никакого смысла!
     Очень похоже на подкол. Вот сейчас она притащится в третий спортзал, темный, а там — никого нет, а потом из-за горы матов выскочат какие-нибудь ну очень умные шутники… мало она с Бинхом тхэквондо занималась, переломать бы им ноги.
     Вот только подпись — директора школы-коммуны! — так шутить вряд ли кто осмелится. И не только подпись, но и адрес, с которого было отправлено сообщение, и код. Ли поразмыслила: можно ли вскрыть директорский код? Она не очень была сильна в софте, вот в железе коммов разбиралась отлично.
     Может быть, и можно. Но какой самоубийца и зачем будет это делать?


     Вопреки ее опасениям, третий спортзал не был пуст.
     Тусклый свет, на стопке матов расселись несколько старших ребят — восьмые-десятые классы, две девочки, пять-шесть мальчишек. Негромко разговаривали о чем-то. Ли знала их, но не близко — собрались все из разных отрядов. Ли подсела к Юльке, своей ровеснице, с ней иногда сталкивались на общих занятиях.
     — В чем дело, ты поняла?
     — Не-а, никто не знает. От Елены Первой сообщение.
     Директрису называли так за царственную осанку, но Ли прозвище напоминало скорее космические позывные: «я первый, как слышно?» Елену в школе уважали.
     Ли задумалась — что объединяет получивших вызов?
     Все юнкомы. Это само по себе уже интересно. Но почему из юнкомов выбрали именно этих? Учатся по-разному. Хотя реально отстающих, тех, кто проходил бы программу на два-три года ниже, здесь нет. Она, положим, выделилась астрономической работой. Боб — невысокий рыжий мальчишка на год моложе — занял какое-то высокое место в Евразийском конкурсе лингвистов. Знает восемь языков. Но остальные в науке ничем не выделялись. Колька Стрелков — известный активист, кандидат в Совет коммуны, часто говорит на видаках дельные вещи. Но другие держатся скорее в тени. А в чем замечательна Юлька? Да в военке, конечно. Она и, кажется, вот этот молчаливый угловатый парень из старших, Рустам. Они оба — командиры взводов, из отличников, кого Ломик все время в пример ставит. Юлька еще и на конкурсе снайперов первое место заняла в прошлом году.
     Вэнь — чемпион школы по спортивному ориентированию.
     Об остальных Ли ничего толком не знала. Но выборка уже большая — можно предположить, что собрали ребят, в чем-то талантливых, чем-то известных. Хотя если покопаться, то в школе половина окажется хоть в чем-то выдающимися. А остальная половина еще просто не успела себя никак проявить по причине возраста.
     Цифры на большом комме вверху сменились на девятку и два нуля, и в зал вступили еще двое. Взрослые. Все как по команде развернулись к вошедшим и замолчали.
     Ли кольнуло странное предчувствие. Один из взрослых, учитель Кирилл Ресков, специализировался по обществоведению, вел научную секцию марксизма, кроме того, как бывший военный, преподавал некоторые разделы по военке — разведку, тактику, ориентирование на местности, гражданскую оборону и еще кое-что. На военке Ли с ним и сталкивалась, Ресков производил хорошее впечатление — спокойный, немногословный. Но кроме этого — это было известно не всем — Ресков был в школе представителем кузинского КОБРа.
     Впрочем, недавно это сокращение (вместе с реформой организации) изменили, оно стало произноситься как КБР. Но нередко употребляли и старую зловещую аббревиатуру.
     Второй человек, вошедший вместе с Ресковым, был незнаком Ли. Мужчина в обычной гражданской одежде, выправка военная, но мало ли вокруг воевавших людей?
     — Привет, ребята!
     Разноголосо поздоровались. Кирилл подвинул к матам спортивного козла и вскочил на него. Мужчина в штатском сел рядом на табуретку.
     — Разрешите представить вам гостя. Это Егор Александров, товарищ из города, работает он в Комитете Безопасности Революции.
     Александров наклонил голову.
     — Вы, наверное, удивляетесь, — продолжал Ресков, — что сообщение каждому из вас пришло от имени директора, кроме того, вас попросили никому не говорить об этом. Каждый из вас выполнил эту просьбу, я надеюсь?
     Он помолчал. Ли кивнула, чтобы было видно — она-то, конечно, выполнила.
     — Сейчас объясню, в чем дело. Как вы знаете, я в школе помимо педагогических функций, выполняю также обязанности куратора от КБР. Мы с товарищами из города посовещались и решили следующее… Собственно, на то была общая директива от руководства КБР сверху. Товарищи на местах должны сами заботиться о воспитании смены. Кто-то из наших гибнет, старики уходят на пенсию. В профшколы КБР принимают далеко не всех, да мало кто и идет туда. Поэтому в Кузине было принято решение готовить смену заранее, еще в школьные годы. Ну и конечно же, наиболее логично искать подходящие кадры именно в школе-коммуне — здесь больше всего юнкомов, да и вся жизнь в коммуне уже, в сущности, подготовила вас к дисциплине и ответственности.
     Кадровая политика у нас в КБР не проста — помимо формально оцениваемых качеств, биографии, оценок и прочего, необходимо также личное приглашение. Людей со стороны мы не берем, лишь тех, к кому сами приглядимся и отберем для себя. Я вместе с директором отобрал вас восьмерых для секции подготовки КБР, которую мы решили организовать в нашей школе. Разумеется, у вас уже есть какие-то планы на жизнь, и никто не будет принуждать вас затем идти в спецслужбу. Я понимаю и то, что у вас достаточно плотное расписание. Поэтому по распоряжению директора членов секции освободят от части военной подготовки и спорта. За счет этого трижды в неделю мы будем заниматься в секции. Таким образом, времени вы не теряете, наоборот, наши занятия будут более индивидуальными и эффективными, чем у других.
     И повторяю, это не накладывает на вас никаких обязательств в смысле дальнейшей службы в КБР — жизненный путь за вас никто выбирать не будет. Даже не факт, что вас потом в КБР пригласят или примут в школу! Мы будем изучать в секции приемы и методы разведывательной работы и контрразведки, заниматься специальной физической и огневой подготовкой, учиться пользоваться техникой… ну и еще разные вещи. Например, элементы театра. Элементы самоконтроля и психотехники. То есть я обещаю, что занятия будут увлекательными. Возможно, будем выезжать в разные места и в другие страны, где более неспокойная обстановка. Вот такое предложение от нас. Вы вольны принять его или отказаться. Да, и вот еще что. Хотя ничего особенного в такой секции нет, в учебных целях мы уже сейчас начинаем сохранять полную секретность. Все, что я сказал вам сегодня, не должно стать известно ни одному человеку. И хотя вам представляется сейчас, что такая секция — безобидное учебное предприятие, и в этом вы правы, последствия разглашения будут для вас очень серьезными. Вы же понимаете, какие последствия в плане дальнейшего пребывания в школе-коммуне, в плане доверия со стороны КБР вызовет нарушение коммунаром государственной тайны? Вижу, понимаете. Для ваших товарищей вы будете передавать следующее: создана секция военных переводчиков, заниматься с вами будут товарищи из Кузинской ВЧ. Почему мы выбрали именно такое прикрытие? Почти все из вас — либо двуязычные по воспитанию, либо владеют несколькими языками, исключение — Морозова, но у нее необычный корейский язык, к тому же и она изучает не один, а два языка ФТА, взяв дополнительно английский. Это скорее случайность, но она нам в данном случае помогает. Вопросы?
     — А если кто-нибудь захочет тоже заниматься в секции? — поинтересовался Вэнь.
     Кирилл пожал плечами.
     — Сделайте так, чтобы никто не захотел. Не делайте таинственного вида, не делитесь интересным. Делиться вообще нежелательно. Подавайте дело так, что вы на это согласились, лишь бы избавиться от лишней военной подготовки. Отвечайте, что кажется, набор закончен, но вы уточните. Что необходимы особые языковые качества и прохождение спецтеста. Мы еще поговорим о приемах снижения интереса и отвлечения внимания! Еще вопросы?
     Ребята молчали.
     — Очень хорошо. Теперь вопрос есть у меня, — Кирилл помолчал, — кто не хочет заниматься в секции? Сейчас можно отказаться и уйти. С обязанностью хранить молчание о том, что вы услышали. Если вы не уйдете сейчас — потом обязанностей и сложности станет значительно больше. Я дам вам несколько минут на обдумывание. Помните при этом, что занятия в нашей секции потребуют от вас очень много. Не столько времени, сколько обязанностей и напряжения. Ваша жизнь изменится. Вы сами изменитесь — вам придется очень сильно менять себя. Иногда ломать. Возможно, вы столкнетесь с риском для здоровья и жизни. Если вы не готовы ко всему этому — начинать не стоит. Да?
     Поднялся Боб, победитель лингвистической олимпиады.
     — Я выхожу, — сказал он негромко, — простите, но со спецслужбами и военными я свою жизнь связывать не собираюсь. Не вижу себя в этой системе. И не хочу даже готовиться.
     — Пожалуйста, дело твое! — Кирилл кивнул в сторону двери, — ребята, мы абсолютно никого не держим. Пожалуйста, если не чувствуете себя готовыми — идите.
     Боб вышел. Прошло несколько минут. Никто больше не сдвинулся с места.
     — Очень хорошо, — бодро произнес Ресков, — значит, с вами семерыми мы будем работать.
     — Подписи, — негромко вставил Александров.
     — Да. Дальше мы работаем под первой ступенью. До сих пор была нулевая. Первая ступень секретности требует подписи. Ставя эту подпись, вы обязуетесь нигде и никому, ни в каком виде не разглашать полученных здесь сведений. Должен предупредить, что нарушение секретности первой ступени влечет за собой уже не только дисциплинарные, но и уголовные последствия.
     Ли вслед за другими расписалась на бланке, покрытом мелким печатным шрифтом.
     — Теперь я предоставляю слово товарищу Александрову.
     Кобрист из Кузина выдвинул чуть вперед свою табуретку.
     — Подготовка, занятия, все, о чем мы говорили до сих пор — правда. Но это только половина правды.
     Вся правда заключается в том, что мы ждем от вас не только учебы, но и работы. Пока в скрытом виде — и это, кстати, оптимально для работы — мы хотим создать в школе-коммуне собственное отделение КБР. Его начальником пока будет товарищ капитан Ресков. Ну как работать — это мы вас научим, не проблема. И начнем прямо сейчас. Как мы вообще пришли к идее создания вашего отдела? Дело в том, что сейчас в Кузине вскрыт — пока тайно, никто не взят, никому это не известно — небольшой анклав националистов. В данном случае — казахских, но они связаны с татарскими и русскими националистами. Ниточки тянутся очень далеко. И вот мы по ходу дела обнаружили, что, как это ни прискорбно, небольшой очаг националистов есть и в вашей школе!
     — То есть?! — Юлька подскочила. Ли тоже была потрясена.
     — То есть это означает, что ребятишки уже не просто думают что-то и читают, а — собираются вместе, у них есть некая литература, переданная из города, и они что-то планируют. Не рисуйте романтических картин, вряд ли они уже планируют теракты и межнациональную войну. Скорее, это чисто идеологический клуб. Однако вскрыть его необходимо. Появление в школе людей из КБР однозначно заставит их затаиться. Поэтому мы и пришли к мысли обратиться к вашей помощи. Вы сможете выследить националистов, не привлекая особого внимания. Ну а подготовка, секция… Это тоже все правильно, и товарищ Ресков все верно сказал, нам смена нужна, мы будем с вами заниматься всерьез. Вот в качестве первого учебно-боевого задания вы и поможете нам вскрыть группу под кодовым названием «Орда-семь». Орда — общее кодовое имя, которым мы обозначаем это дело, семь — группа националистов в вашей школе. Задача ясна, товарищи?
     Ребята стали переглядываться, зашумели.
     — Понятно, что пока задача ясна не очень, — усмехнулся Кирилл, — но мы уточним ее. А сейчас давайте для начала поговорим об основах информационной безопасности при работе с коммом.

Глава девятая. Базис-гражданин

     Вторую неделю Рей сидел на жесткой диете.
     Формально говоря, еды хватало. В первый же день он нашел местную благотворительную организацию «Тафель» и приволок оттуда два огромных пакета с продуктами. Такие пакеты можно было получить трижды в неделю, отстояв очередь. Предъяви только справку о том, что числишься на учете Базис-центра и ждешь начисления пособия.
     Само по себе это занятие — добывать продукты — было бы даже увлекательным, если бы не рвущая сердце тревога за дальнейшую жизнь. Идти пешком и по эскалаторам на третий высотный городской уровень (его центр пробивала верхушка Колонны Богородицы и крыша ратуши, расположенных на нижнем ярусе). Стоять в длинной унылой очереди, в основном из алкашей и торчков в сильно подержанных тряпках, женщин, увешанных гроздьями детишек. Большинство в этой очереди не принадлежали к белой расе, а порой и говорили не на немецком или английском, а на каких-то своих языках. Попадались немецкие старушки и старики, чистенькие на вид, поджимающие губы при виде смуглой детской оравы. Рей слушал пересуды о том, «где что дают» и о каких-то неизвестных ему конфликтах. Поперву все это казалось увлекательным приключением. Два закрытых белых пакета с едой, которые ему выдали по предъявлению распечатанной дома карточки, он схватил, как добычу в компьютерной игре. Тащить их домой, правда, было довольно тяжело. Интересно, думал Рей, почему здесь не ходят какие-нибудь автобусы? Но из общественного транспорта была только городская электричка, а жилище Рея находилось далеко от ее станций.
     Дома он вскрыл пакеты и ахнул.
     Да, еды в них было полно. Буханка серого дешевого хлеба. Почему-то шесть пачек маргарина. Четыре стаканчика йогурта, два из которых тут же пришлось выбросить — срок хранения вышел. Пачка печенья. Макароны. Набор для выпечки — какие-то пряности, украшения на торт. Пять разных соусов в банках. Килограмм подгнивших яблок. Рей хотел было их тоже выбросить, но вовремя понял, что разнообразить питание нечем, и потому тщательно подрезал сгнившие места, а остатки сложил в холодильник.
     Таким образом он питался уже две недели. Хлеб с соусом на обед. Йогурт на завтрак. На ужин — кислые яблоки с запахом гнили. Единственное, что спасало — интернет. На него не было ограничений, и Рей по-прежнему забывал о всех неприятностях, уйдя в виртуальность.
     Если уж в прежней жизни можно было полностью отвлечься от жизненного процесса, стукая по клавиатуре и уткнувшись в маленький двухмерный экран — то современный интернет был куда ярче и ощутимее реальности. Рей записался в команду виртуального флаг-турнира, «Быки Альдебарана», и даже достиг некоторого успеха, став форвардом — это не так-то просто. Сражения шли меж командами планеты Олла у Альдебарана и земной колонии на Альфа Центавра. Если флаг-турнир не поможет снять противоречия (а так и было по сюжету сериала) — начнется космическая война. Рей заранее забронировал себе место в полку истребителей.
     … Они выиграли. Товарищи по команде хлопали Рея по плечам и даже подкидывали в воздух — это он совершил решающий рывок к флагштоку! У Рея текли настоящие, не нарисованные слезы. Потом всей командой они ужинали в роскошном ресторане Оллы — посуда из чистой платины, горы жареного мяса, мясных рулетов, шариков, залитых восхитительными соусами, круглые со слезой сыры на тарелках, вино цвета венозной крови в хрустальных высоких бокалах. Девушка с волной русых волос до колен, со стрелками на висках, удлиняющими и без того огромные синие глаза, подошла к нему сама. Герой турнира! Она робко приблизилась к нему, и Рей пригласил ее на танец. В синих глазах сияли огни, точно сбывалась мечта. Талия девушки была тонкой до абсурда, до страха переломить ее пальцами.
     Кровь и вино ударили в голову, Рей приблизил губы к губам девушки. И тут грянул внешний вызов.
     — Извини, — деловито сказал он, — вызывают.
     Исчез с видом супермена, которого призвали на спасение очередной планеты. Из внешнего окна на него доброжелательно смотрела женщина в форме служащей Базис-центра. Темные кудри, что-то азиатское в лице.
     — Мое имя Ванг, — представилась она, — я ваш джоб-куратор.
     — Мне начислили пособие?! — воскликнул Рей. Женщина покачала головой.
     — Это вне моей компетенции. Финансированием занимается другой отдел. А я — психолог и социальный работник. Моя задача — помочь вам найти себя!
     — М-м, — огорчился Рей, — а нельзя ли как-то узнать, начислят ли мне пособие? И когда? Мне скоро за квартиру платить!
     Ванг улыбнулась.
     — Не беспокойтесь, герр Гольденберг! Возможно, вы не в курсе, но базис — это действительно базис. Я знакома с вашей биографией. Понятно, что вы многого пока не знаете. Базис — это безусловный основной доход! Его получают у нас все жители Федерации. Единственное исключение составляют те, чей доход от работы или бизнеса превышает базис более, чем в два раза. Но такие люди — это всего 12 процентов населения!
     — Э-э… вы что, хотите сказать, что почти девяносто процентов людей живут на пособие? — поразился Рей.
     — Да, именно так. Хотя многие из них зарабатывают кое-что и дополнительно.
     — А что… нормальной работы в Федерации нет? — Рею смутно помнилось, что в старые времена считалось почетным работать и зарабатывать деньги, а сидящих на пособии клеймили позором.
     — Почему же? Безработица у нас очень низкая, в Германии менее трех процентов. Я и вам помогу найти работу, у вас есть все данные — вы прекрасно владеете английским, биологически молоды, неплохое школьное образование. Уверена, что мы найдем для вас подходящее место! Или в крайнем случае, профессиональное образование…
     — Подождите! — перебил Рей, — это получается тогда, что зарплаты очень низкие? Раз люди зарабатывают не больше базиса.
     — Я уточню, — улыбка Ванг была профессиональной, отлично отрепетированной, — такое понятие, как зарплата, у нас применяется крайне редко. Большинство работодателей предоставляет места работы, но не платит за это, и это справедливо, согласитесь — мало того, что работодатель создал вам рабочее место, он еще должен вам за это и платить? Лишь в некоторых, особых областях… ценным специалистам работодатели предлагают еще и зарплату, и таким образом свой базис можно увеличить почти в два раза!
     Понимаете?
     — Не очень, — признался Рей. Он обернулся и со вздохом отключил окно с Альдебараном, — а на что люди живут? Если им не платит работодатель?
     — Так на базис же! — Ванг недоуменно пожала плечами, — содержание граждан берет на себя государство. Это и есть его обязанность — содержать людей, а иногда, при нехватке работодателей, создавать им и места работы. У нас в государстве все для блага человека, уважаемый господин Гольденберг!
     Рей подобрался.
     — Я правильно понимаю, что базис я получу в любом случае — буду я работать или нет?
     — Да, конечно! — благожелательно подтвердила служащая.
     — Но тогда какой смысл для меня в том, чтобы работать?
     Ванг скорбно покачала головой.
     — Но ведь вы, наверное, хотите общаться с людьми, не сидеть в четырех стенах! Быть встроенным в социальную жизнь общества. Быть нужным и интересным другим людям.
     — Э-э… ну а если я не хочу? — спросил Рей.
     — Мы будем обследовать ваш психологический профиль. Выяснять причины таких нарушений… Не беспокойтесь, — радостно заверила его Ванг, — мы все решим, и у вас все будет благополучно.


     Через два дня Рей пешком добрался до Базис-центра, расположенного на соседней окраине города. Он проехал было две остановки на гор-электричке, но денег на оплату проезда у него не было, и завидев контролера, Рей машинально выскочил из вагона.
     Симпатичная кураторша Ванг пригласила его в кабинет. Обследование длилось около часа — Рей сидел со шлемом ментоскопа на голове, Ванг задавала ему разные вопросы, затем он заснул под действием какого-то укола…
     Рей проснулся в соседней комнате. Из кабинета Ванг доносилась беседа с какой-то женщиной, говорящей по-немецки с акцентом. Здесь говорили по преимуществу на немецком, а не английском, в отличие от среды, где Рей вращался раньше.
     — Очень плохо, что вы не явились на работу! — в голосе Ванг звучал металл, — фактически вы потеряли место работы по своей вине. Поэтому на следующий месяц базисное пособие с вас снимается!
     — Но как же… на что мне жить?! — раздался жалобный женский голос, — а ребенка на что кормить?
     — Ничем не могу вам помочь! Это закон. Вы предлагаете мне нарушить закон?
     — Но меня же из квартиры выселят!
     — За один месяц не выселят, а потом вернете плату! Кроме того, мы заключим с вами новый договор на поиск работы… Подпишите вот здесь! И смотрите, чтобы не как в прошлый раз! Вы должны прилагать настоящие усилия, а не расслабляться! В противном случае я должна буду еще раз применить санкции! Это закон!
     Послышалось всхлипывание и бормотание. Рей сел на кушетке, переждал возникшее головокружение. Что это ему такое ввели? В соседней комнате голос Ванг бодро произнес «До свидания», хлопнула дверь, Рей высунул нос наружу.
     — Можно?
     — Да, пожалуйста… Вот подпишите договор, — Ванг положила перед ним распечатанный лист тонкого пластика. Рей пробежал договор глазами.
     Ему предлагали договор о помощи в заключении трудового контракта.
     Психологическая служба Базис-центра обязывалась помогать ему искать рабочее место. В ответ на это Рей обязан был приложить усилия к поиску самостоятельно. Что-то не нравилось ему во всем этом. Какие-то формулировки могли оказаться ловушкой. Рей нахмурился, взглянул на Ванг, которая доброжелательно улыбалась напомаженным ртом.
     Не подписывать? Устроить скандал?
     Но ведь не дадут пособие! Внутри у Рея зашевелился страх. Перспектива и дальше жить за счет «благотворительных пакетов» пугала, а скоро предстоит плата за квартиру и интернет!
     Он приложил палец к окошку подписи на листе.
     — Прекрасно, герр Гольденберг! — бодро произнесла Ванг, — я распечатала для вас подходящие вакансии. Впрочем, вы и сами можете посмотреть их в интернете, на портале Биржи. Наша следующая встреча — через неделю, согласно договору, вы должны либо устроиться на работу к этому времени, либо принести зарегистрированные отказы, не менее пяти. Всего хорошего! Желаю вам приятного дня!


     Дома Рей забросил лист с вакансиями подальше, налил дешевого кофе (к счастью, хоть такой удалось взять в прошлый раз — неделя без кофе его доконала!) и сделал бутеброд с подозрительно пованивающей колбасой. Жуя на ходу, он нырнул в интернет.
     Когда Рей вновь вернулся к реальности, за окнами стемнело. Его клонило в сон. Рей, пошатываясь, прошел к туалету.
     Завтра они должны заплатить пособие, уговаривал он себя. Должны. Иначе ведь меня выгонят из квартиры! Хотя сразу тоже не выгонят… сначала напишут письмо, потом еще что-нибудь. И только потом придут с полицией. До тех пор, наверное, пособие уже дадут! А вдруг нет? И что делать тогда — жить под мостом?
     Он вымыл руки и плеснул воды на лицо. Сжал зубы, сдерживая панику.
     Почему эта Ванг ничего не сказала о пособии? Наверняка же она знает… вон санкции выписывает, пособия людей лишает. Вместо этого — идиотский договор и какие-то вакансии. А зачем ему работать, если пособие заплатят и так?
     Но видимо, заплатят не обязательно — ему вспомнился подслушанный разговор. Ванг может и лишить пособия. На месяц… или навсегда? Но как же — ведь говорят же, что граждане Федерации все имеют жилье и не умирают с голоду?!
     Сон слетел начисто. Рей вышел в комнату. Хотел съесть что-нибудь для успокоения — но остался только один кусок хлеба. На завтрак. Завтра надо будет сходить за продуктами, для этого понадобятся силы.
     Мир перевернулся окончательно. Впервые в жизни Рей почувствовал — и это было крайне унизительно! — что его принуждают что-то делать.
     Его никто, никогда не принуждал. Может быть, в раннем детстве — но он не помнил этого. Бывало, с родителями возникали конфликты, отец сердился, мать выговаривала. Но он всегда в глубине души чувствовал, что это — не всерьез. Что они поворчат и забудут, и все будет по-прежнему. Наказаний в семье не практиковалось. Надо было только помолчать с невинным видом, уставив глаза в пол — и все будет нормально. Со временем.
     В школе практиковали педагогику ненасилия — их непрерывно развлекали, подыскивали наиболее ненапряжные способы обучения, оценки вообще ставили редко. В универе стало потруднее, поэтому Рей, собственно, и бросил его.
     Его в жизни уговаривали, убеждали, подкупали, пытались усовестить. Но никто никогда не наказывал его и не ставил перед жесткой дилеммой: будешь делать, как я говорю, или сдохнешь.
     Смерть ассоциировалась с лимфосаркомой. Это был ад — непрерывная боль, тяжелый морфиновый сон, забытье, тошнота, тысяча мелких неудобств, пронзающая мысль о небытии — раньше Рей считал, что верит в перевоплощения, но во время болезни странным образом его накрыл атеизм.
     Теперь ему снова казалось, что он стоит перед пропастью — адом; на этот раз смерть будет не от болезни, а от голода; ему придется проводить ночи, целые ночи, на холодной земле, ютиться по углам, бегать от полиции, а это страшное сосущее чувство под ложечкой… оно уже начинается! Рей ведь не ужинал, и до утра ему есть нежелательно. Он тут же схватил оставшийся ломоть хлеба и откусил. Немного-то можно и сейчас! Ему стало легче. Рей не заметил, как доел остаток продукта.
     Ну и ладно. С утра надо встать пораньше и идти за едой — все будет нормально. Какие глупости! Никакая смерть ему не угрожает — только неудобства.
     Хотя и они очень неприятны.
     И все-таки придется работать, понял Рей. Унизительно, мерзко… Но он должен пойти на это — чтобы выжить!
     Я отомщу, подумал он мрачно. Найму адвокатов… Сейчас мне надо только выжить.
     Он взял список от психолога Базис-центра, посмотрел, отбросил.
     Бред какой! Список включал вакансии посудомойщика в ресторане, работника автомойки, помощника продавца в супермаркете, складского рабочего…
     Рей плюхнулся в кресло, включил интернет, потребовал Биржу труда. Не может же быть, чтобы не нашлось нормальной работы! Он же все-таки не черный эмигрант из Африки, чтобы машины мыть! Он образованный человек, закончил гимназию и два курса университета… пусть и более полувека назад.
     Через полчаса он продиктовал четыре резюме — на места модераторов интернет-порталов, агента по продажам и переводчика — и довольный произведенными усилиями, хотя и голодный, лег спать.


     Из «Тафеля» Рей вернулся к полудню. Первым делом заварил себе один из сухих супчиков, оказавшихся в пакете, и поел этот супчик с хлебом.
     Ему показалось, что он в жизни не едал ничего вкуснее.
     Затем Рей с удобством расположился у монитора. Первое же сообщение заставило его с воплем подпрыгнуть.
     «Уважаемый герр Гольденберг!
     Вам начислено денежное довольствие в форме безусловного основного дохода, в следующем размере…»
     Когда Рей дочитал письмо до конца, радость его поутихла. Он поднес руку к сканеру — посмотреть сумму на чипе. Ну что, во всяком случае, теперь там что-то появилось.
     Что-то — это 198 долларов 30 центов. И на это надо прожить месяц.
     Рей вдруг понял, что не знает даже приблизительно, сколько стоят продукты. Надо будет брать самые дешевые. А сколько стоил обед в Далласском ресторане? Да что-то около двухсот он тогда и выложил…
     Но это было еще не все. В почтовом ящике мерцало еще одно послание от Базис-Центра. Рей открыл и его.
     «Уважаемый герр Гольденберг!
     Безусловный основной доход предусматривает оплату жилплощади и сопутствующих расходов в размере 250 долларов в месяц. Согласно указанным вами данным, вы проживаете в квартире площадью 88 квадратных метров, стоимостью 450 долларов в месяц, при коммунальных расходах 150 долларов в месяц. Эти расходы превышают установленную норму расходов на жилье гражданина Федерации.
     На текущий счет вашего квартировладельца переведена установленная норма в 250 долларов. Остаток мы просим вас перевести самостоятельно из ваших личных средств в течение недели, в противном случае ваш квартировладелец имеет право начать против вас судебный процесс.
     Мы рекомендуем вам сменить жилье. Установленная жилая норма Гражданина Федерации — 25 квадратных метров.

     С наилучшими пожеланиями,
     Служащая Базис-Центра
     К. Корнер».
     Минут пять Рей тупо смотрел на матовую серую поверхность экрана. Что они имеют в виду? Наконец дрожащей рукой вызвал служащую Корнер. «Занято» — возникла надпись. Рей подумал и погасил вызов.


     После длительного поиска нового жилья Рей убедился, что здесь не так все просто. О долге квартирохозяину он старался не думать. Выселение, суд — все это долгий процесс. Он успеет найти новое жилье, а там… если у него нет денег, то с него и взять нечего. Пусть в конце концов сажают в тюрьму! Или Энрике обязывают за него платить.
     Но и с жильем все оказалось не легко.
     Квартир менее 30 квадратных метров в Мюнхене, похоже, не было. Да и те стоили все равно не менее трехсот долларов в месяц. Как будто почти нет разницы между его неплохой, удобной «трешкой» и каморкой под крышей!
     Через пару часов, выпив тошнотворного кофе с бутербродом, Рей догадался искать жилье на окраинах. Он нашел даже общежитие, где комната стоила менее сотни — но правда, все комнаты там были заняты.
     Наконец он нашел то, что искал. Квартирки располагались в тьмутаракани — в районе Ам Харт. Они были небольшими, некоторые даже по 20 метров. Правда, все они стоили — вместе с коммунальными платежами — не менее 270 долларов.
     Видимо, остаток — 20 или 30 долларов — все-таки придется платить из «личных средств» — то есть того базиса, что платят на продовольствие.
     Рей уже смирился с этим и стал обзванивать владельцев мелких квартир — все эти квартиры принадлежали каким-то фирмам.
     Правда, до некоторых было невозможно дозвониться, другие квартиры оказались уже заняты. Но по крайней мере, Рей теперь знал, в каком направлении искать.
     Теперь следовало еще проверить вакансии.
     Ответ пришел только по одной из них. Рей немедленно распечатал его, чтобы предъявить Ванг при следующей встрече.
     Менеджер по кадрам выражал вежливое удивление резюме, присланным Реем. Разве Рей не обратил внимания, что для работы модератором на их портале требуется законченное трехлетнее образование по специальности «Интернет-коммуникация»? Менеджер благодарил за внимание, проявленное к их порталу, и желал дальнейших успехов.
     Остальные даже не удосужились ответить, но теперь Рей вспомнил — и у них тоже в требованиях везде было указано законченное образование. Какое-то там. Это что же, у него нет шансов найти нормальную работу?
     Рей ударил кулаком по мягкому подлокотнику.
     Черт возьми! Ведь он же неглупый, здоровый молодой мужчина. Хочет работать, ну нате вот уже, подавитесь, буду я работать, буду! И что?
     А месяц назад ему предлагали место топ-менеджера…
     Бред, сюр! Может быть, племянник так пошутил? Может, «воспитывает» Рея? Вернуться с повинной, согласиться на любые условия?
     Рей набрал вызов Энрике. Тупо уставился на красный круг с молнией в центре экрана.
     «Вызовы заблокированы».
     Да нет, конечно. Энрике решил избавиться от него, вот и все. Мечта об адвокате жгучим перцем защипала в горле. Хорошо, но сначала — выжить. Сначала — решить проблемы.
     Рей нашел поиском ближайший супермаркет и начал сложный процесс закупок. Продукты стоили вроде бы и недорого, но корзина наполнялась быстро, и цифра над ней все росла. 25 долларов… 30. Рей выбросил из корзины спиртное — начнем здоровый образ жизни! Выбросил было леердамер и положил дешевую гауду, но потом убрал сыр вообще. Чем есть такое, лучше без сыра. Убрал фрукты — обойдемся. В конце концов он остановился на цифре 28. Нажал ввод.
     Через час к нему в окно ткнулся беспилотник, тяжело груженный продуктами.
     Рей заварил нормальный кофе, с наслаждением намазал маргарином ломоть свежего зернового хлеба, кинул сверху пластинку салями.
     Жизнь налаживалась.


     — Вы принесли только два отказа. В чем дело? По договору вы должны представить пять!
     — Но я обращался в тридцать фирм, как минимум! Они не присылают отказов.
     — Это, конечно, плохо! Но некоторые все же присылают. На первый раз мы это оставим так, но в следующий раз вы обязаны представить пять отказов. Или уже найти место работы.
     — Дело в том, — решился Рей, — что я хотел бы пойти учиться. На все… нормальные места работы требуется трехлетнее образование, не меньше. А у меня нет законченного. Два курса института, да еще столько лет назад, никого не интересуют. Нельзя ли как-то это… организовать?
     — Отчего же, конечно, можно, — улыбнулась Ванг, — ищите! Места обучения оплачиваются у нас фирмами. Теперь и среднее специальное, и высшее образование можно либо оплатить самому — но у вас не хватит на это средств, либо, как это делает большинство, найти фирму, которая оплатит учебу. Пишите резюме в интересующие вас фирмы! Но, герр Гольденберг, должна вас предупредить! Если вы и найдете место учебы, это будет через год-другой. В это время не стоит сидеть без дела! У нас есть договор, и мы работаем по нему. Ищите места работы, где образование не требуется. Вы обратились в те фирмы, которые я вам рекомендовала в прошлый раз?
     — Да, — соврал Рей, отведя глаза.
     — И что?
     — Никакого ответа.
     — Ну что ж, это бывает. Ищите дальше! Мы заключили договор, его следует выполнять.
     Рей вышел из кабинета с легкой надеждой на будущее. Может быть, все не так плохо? В глубине души ему до сих пор все казалось увлекательным, хотя и затянувшимся приключением. Рано или поздно родственники вспомнят про него. Он сможет нормально поесть, развлечься, отдохнуть. Серьезно поговорит с Энрике о дальнейших возможностях. Может, правда, закончить университет?
     Рей все больше понимал, что так не будет. И все равно верил — непонятно во что. Вот сейчас он напишет резюме в разные фирмы, поищет место учебы. Может, даже начнет учиться на какого-нибудь дизайнера порталов или музыкального редактора.
     — Извините. Вы знаете все о своих правах?
     Рей замер. Женщина смотрела на него с легким вызовом. В руке она держала пластинку со встроенным мини-диском, с непонятной надписью. Протягивала пластинку ему. Женщина была не очень молодая, худая, в джинсах и куртке, на рукаве которой красовалась алая повязка с надписью «ПК».
     — Вы знаете, что договор о поиске работы вы имеете право не подписывать? Вы знаете, что вам положена бесплатная адвокатская помощь?
     — Нет… честно говоря, — пробормотал Рей.
     — Возьмите, — предложила женщина, — здесь вся информация по правам безработных.
     Он машинально взял диск. Повернулся — к ним через весь зал направлялся здоровенный секьюрити с электродубинкой на поясе и неким зловещим сканером в руке.
     — Опять красные лезут! — возмутился секьюрити, — вам говорили, что здесь государственное учреждение, и вам запрещено здесь находиться?
     — Ухожу-ухожу, — сказала женщина примирительно.
     — Так просто вы не уйдете! Сначала я запишу данные…
     На Рея никто не обращал внимания, и он потихоньку вышел из холла.


     Рей лежал в постели до тех пор, пока давление внизу живота не стало невыносимым.
     Вылезать не хотелось нестерпимо. Снаружи адский холод; середина ноября, батареи были чуть теплыми, как он ни выкручивал регулятор. Экономят, сволочи. Рей завертывался в два одеяла и согревался собственным теплом.
     Вставание по утрам превращалось в пытку.
     Он бросился в туалет, ощущая, что вот-вот — и прорвется на трусы постыдной струйкой. Потом долго, с облегчением мыл руки под краном, вода, к счастью, бежала достаточно теплая. Плеснул на лицо. Бросил взгляд на постель — там тепло, но лежать уже надоело. Половина двенадцатого. Да и жрать хочется невыносимо. Рей стал натягивать одежду — уже все равно, как выглядеть, лишь бы теплее. Почему он хотя бы не захватил нормальные вещи от племянника? Полный шкаф же был.
     На днях Рей побывал в одежной камере при церкви и выбрал себе флейки — этот заменитель прежних джинсов, куртку и все прочее, необходимое на зиму. Подержанное, без формы и цвета. Первые дни натягивать эту мерзость было противно — после кого-то. Но теперь он привык. Теперь уже все равно.
     Рей разбил на сковородку два яйца. В поездках у него бывали всякие приключения, случалось и готовить самому. Соскоблил яичницу на тарелку. Намазал маргарином толстый ломоть хлеба.
     Ничего. Сейчас можно будет нырнуть в мир «Великой Войны». Игра примитивная, со здешнего терминала только такие и доступны, да к тому же в ней ничего не надо платить. Но он и к этой омерзительной графике уже привык, и к поганому интерфейсу. Все равно отвлекаешься надежно.
     Рей сел на подоконник — нормального стола в квартире не было. Вообще здесь не было никакой мебели, и стены ободранные, и пол. Серые облезшие квадраты термоплитки на полу, белые облезшие — на стенах. Квартирохозяин заявил, что менять это покрытие стен и пола жильцы должны сами — но такие деньги Рею были теперь недоступны, даже самую дешевую плитку он не мог купить. Мебель он нашел в «Каритасе», и ему даже привезли ее на машине — три разнокалиберных стула, разбитый диван, несколько кухонных шкафчиков и старый двухдверный шкаф. Стиральная машина была общая в подвале. Вместо плиты или, тем более, современной кухонной машины, он купил древнюю плитку с двумя конфорками. И даже эти минимальные расходы загнали его на дно — он еле дотянул до конца первого месяца, по правде сказать, еды уже почти не осталось.
     Внизу раздавались детские вопли — мальчишки во дворе играли во флаг-турнир. Двое пацанов залезли на горку с синим флагом и тузили друг друга.
     Как люди еще умудряются рожать детей в таких условиях? — подумал Рей. Впрочем, им не так тяжело. У них есть родственники, наверное. Кто-то поможет сделать ремонт, кто-то — поделится ненужной мебелью. Кто-то возьмет ребенка на каникулы за город.
     Они выживают вместе. А я? — с горечью подумал он. У меня тоже есть родня. Как бы. Комок ненависти подкатил к горлу.
     Он бездумно жевал яичницу с хлебом, оглядывая свою единственную — зато дешевую — комнату. Обшарпанная разнообразная мебель, световая панель с дыркой. Единственное, на чем отдыхал глаз — хороший, современный монитор, пленкой распластанный на стене. Можно смотреть ИТВ (интернет-телевидение) — основные каналы бесплатны, можно играть. Правда, собственный комм Рея был несовместим с такой древней системой, пришлось купить в рассрочку более простой, а он не вытягивал виртуальности, даже трехмерное изображение давалось ему с трудом, графика схематичная, звуки запаздывают.
     Но все равно — можно хоть как-то забыться, отвлечься.
     Но Рею предстояло еще заняться ежедневной мукой — поисками невозможного.


     Рей давно выяснил, что найти место учебы еще сложнее, чем место работы.
     О высшем образовании речь не шла — у Рея, как оказалось, нет необходимых допусков. Кроме того Ванг спросила его:
     — На какие деньги вы собираетесь учиться?
     — Но ведь, кажется, высшее образование бесплатно?
     — Но ведь вам надо на что-то жить? Кредит на учебу сейчас выдают — около двухсот долларов в месяц. Платить за квартиру будет нечем.
     — А разве я не имею в таком случае права на дальнейшее получение базиса? — удивился Рей. Ванг покачала головой.
     — Нет, студенты давно уже исключены, считается, что у них есть свой доход. Конечно, на двести долларов вы квартиру не снимете… Некоторым удается подрабатывать. Ищите!
     Но Рей уже не рассчитывал на возможность найти работу.
     Для того, чтобы выучиться на какого-нибудь простого вебмастера (а также повара, сварщика, водителя гор-электрички), следовало найти менеджера или хозяина фирмы, готового оплатить это обучение. Но на запросы фирмы либо ничего не отвечали, либо отвечали стандартно:
     «Спасибо за интерес к нашему предприятию! К сожалению, все учебные места уже заняты: мы отдали предпочтение нашим собственным работникам».
     В очередной раз Рей плюхнул перед Ванг лист с распечатанными отказами и спросил в отчаянии:
     — Что же мне делать? Похоже, учиться вообще невозможно устроиться!
     Ванг пожала плечиками, как это она умела — безразлично-презрительно.
     — Вы рано впадаете в панику. Люди ищут годами! Причем молодые люди! С современным образованием! — она смерила Рея внимательным взглядом, отчего он почувствовал себя глубоким стариком, — Я могу дать вам небольшой совет. Понимаю, что в наших реалиях вы еще не ориентируетесь. На самом деле для того, чтобы устроиться на место учебы, необходимо сначала поработать — подсобным рабочим, помощником. Так делается в любой фирме. Поработать год, два, иногда больше. Хорошо себя зарекомендовать. Именно поэтому вам и отвечают о предпочтении собственных работников. Ищите место работы!
     И Рей искал. В один прекрасный день он сдался и начал искать место мойщика окон. Или уборщика. Или подсобного рабочего на складе. В конце концов, может быть, это даже забавно? Ему казалось, что сейчас-то наконец наступит поворот к лучшему. Что он по крайней мере найдет какое-то место работы. Мелькала где-то в глубине сознания неприятная мысль — а станет ли от этого больше денег? Ведь на работе денег практически не платят, он так и будет жить на базис. Но потом, со временем будет больше, утешал он себя. А это кое-что значит!
     Но быстро выяснилось, что и с профессиями водителей и мойщиков дело обстояло так же плохо, как и с приятной работой в интернете.
     Рей читал разные пособия, и везде рассказывались истории успеха. Главное, учили пособия — не впадать в депрессию, а все время пробовать и пробовать! На интернет-форумах для безработных какие-то люди давали советы и стыдили тех, кто недостаточно активно ищет. Ведь каждый сам виноват в том, что у него ничего не получается! Надо искать активнее! Один счастливый обладатель работы официанта рассказывал о том, как написал четыреста заявлений, и вот наконец нашел работу — правда, за границей, в Швейцарии! Теперь он счастлив, и получает полтораста долларов сверх базиса, а со временем все станет еще лучше!
     Одна дама написала длинную повесть о том, как в течение пяти лет проходила различные тесты, ездила на собеседования по всем городам, написала фантастическое количество резюме — и вот у нее есть место помощницы в большой прачечной, а со временем она, возможно, даже начнет учиться на оператора стирки.
     Рею и впрямь становилось стыдно от всех этих историй. Он сам виноват в своих проблемах! Да что уж говорить — если бы живя у Энрике, он хоть немного озаботился собственным будущим, чтобы у него были свои деньги, а не племянника… Это было совсем нетрудно устроить! По крайней мере, несравненно легче, чем сейчас.
     Как он мог быть таким дураком?
     Об этом и думать не хотелось. Теперь Рей усердно искал работу. Он решил, что будет писать 300 резюме в месяц. В день, следовательно, нужно было писать 10, с учетом хотя бы редких выходных — 12-13. Поначалу Рей установил себе норму — двадцать предложений в день, но с удивлением понял, что во всем Мюнхене и окрестностях не найдешь такого количества свободных рабочих мест. Во всех отраслях сразу. Или по крайней мере, он не мог их найти на обычных интернет-ресурсах.
     Самым сложным было найти новые предложения. Рей проглядывал вакансии во всех разделах и выделял нужные. Через три часа ему все еще не хватало двух до дневной нормы. Голова разболелась. Кажется, он простыл…
     Рей подошел к вопросу формально — он быстренько оформил резюме в две фирмы, куда его все равно наверняка не возьмут: на места продавца на заправке и охранника. Первое место требовало хотя бы небольшого образования, в охранники же отбирали крепких мужчин с армейским опытом или хотя бы спортивными достижениями. Затем он уронил голову на руки и сидел без движения минут десять.
     Очередная пытка поиска работы вымотала его. Рей воображал себя на месте хозяина фирмы. Заинтересовался бы он таким вот резюме? Да, безусловно, это интересно — размороженный мамонт из прошлого. Но ведь хозяин ищет не собеседника за столом — ему работник нужен. Который будет вкалывать, надежный, аккуратный, с хорошим пониманием современной жизни.
     Рей стукнул кулаком по столу и поднялся. В кухонном шкафчике он нашел «Пэйнкиллер», закинулся таблеткой от головной боли. Сожрал бутерброд с мерзкой дешевой ветчиной.
     Плевать. Клал он с прибором на все эти учреждения, на усердных официантов и прачек. И на весь этот мир впридачу. С облегчением он опустился в кресло, а в глубине экрана уже разворачивалась трехмерная заставка Великой Войны.
     Рей играл за американцев. Можно было еще выбрать англичан или немцев. Но играть за немцев — сложно, вероятность повернуть ход игры и написать альтернативную историю есть, но крайне мала. Англичане же играли в войне не такую большую роль. В общем, все, как было во Второй Мировой. Хотя, конечно, здесь была возможность не только дойти до Берлина, как это, вроде бы, было в истории, но и отбить у русских еще и восточную часть Германии.
     Правда, Рею смутно вспоминалось из прошлого, что русские, вроде бы, тогда тоже воевали против Гитлера, а не наоборот. А в этой игре они были союзниками немцев и в итоге даже не пустили американскую армию в восточную Германию, а организовали там сталинистский концлагерь. Вот про восточную Германию Рей хорошо помнил, а про войну — не очень. Возможно, он перепутал.
     Да и какая разница?
     Рей вел «Летающую крепость», и оранжево-темное небо вокруг горело сполохами. Он почти физически ощутил, как самолет тряхнуло от попадания. Зенитки… «Сэр, прямой в хвост!» — крикнул сзади стрелок. Рей повел рукоятку на себя…
     В этот миг все погасло.
     Рей вздрогнул и выпустил джойстик. Ему показалось, что он умер.
     Но это погас экран. А через секунду в черноту выплыла красная надпись:
     «Извините за доставленные неудобства! В связи с неуплатой за услуги Телеком вы временно лишены возможности пользования коммуникативными приборами. Пожалуйста, внесите оплату на счет Телекома!»
     Рей выругался сквозь зубы.
     Интересно, а как он вообще может внести плату, если интернет и даже сам комм отключен? До сих пор Рей умел обращаться с деньгами только с помощью сети. Кроме того, непонятно, почему плата не внесена? Ведь это происходит автоматически…
     Рей огляделся. Убогая квартирка, серый низкий потолок, уродливо обклеенные стены. И никуда не убежать отсюда… О боги, за что мне это? Я хочу обратно. Он метнулся к стене, надавил кнопку экстренного включения. Бесполезно. Бежать, бежать из этого мира, куда угодно — в созвездие Ориона, в кабину бомбардировщика Второй мировой.
     Но теперь не дают. Комм застыл мертвым пластиком — вся коммуникация заблокирована!
     Ужас нарастал внутри. Ледяной тошнотный ком заполнил горло. Неужели вот эта квартирка — все, что осталось в мире? И он так и будет сидеть здесь, в пустых холодных стенах — весь день? Вечер… ночь…
     Дрожащими руками он натянул куртку. Выскочил на улицу, в промозглый ноябрьский день. У подъезда, как всегда, торчал Кунц — с длинными седыми волосами и красным носом, тощий, из кармана у него торчало горлышко бутыли дешевого шнапса. С ним еще какой-то незнакомый хмырь.
     — Добрый день! — сосед двинулся наперерез. Рей мысленно застонал — не хотелось видеть никого.
     — Эй, у тебя пяти долларов не найдется? Жрать нечего, деньги только послезавтра придут.
     — Сам на мели, — ответил Рей, — вот иду в базис, спросить, может, помогут.
     — Да, щас! Догонят и еще помогут.
     — Ну может, работу какую там найдут.
     — Хе-хе, — Кунц коротко трескуче рассмеялся, — ты че, работу ищешь, что ли?
     — Ну… мы же должны, — Рей переминался с ноги на ногу. Ветер пробирал курточку насквозь.
     — Ничего мы не должны! — заявил хмырь рядом с Кунцем, — базис — это безусловный доход! Понял? Без условий. Хочешь — работай, хочешь — нет. Я вот не хочу и не буду!
     — Во, правильно! — подытожил Кунц, достал бутылку из кармана и сделал глоток.
     Рей пробормотал под нос что-то невнятное и кинулся прочь.
     «Я же не такой», думал он с ужасом. Я же приличный человек. Да, я на мели, но я приличный человек. Я ищу работу. Мне только не везет, но я не сдаюсь, я ищу… Я хочу пробиться. Я честный, хороший человек. Не то, что эти… Так я еще не опустился!
     В глубине души он чувствовал, что еще несколько месяцев такой жизни — и он cтанет подобием Кунца и этого хмыря. Разве что вместо алкоголя у него интернет… Да и сейчас — разве это не интернет-зависимость? Он физически не может находиться в квартире с погасшим пустым монитором. Трясутся руки, темнеет в глазах.
     Еще немного — и он не выдержит и скажет «я и не хочу искать работу, мне и так хорошо!» — и окончательно опустится на уровень Кунца…
     Но пока он еще не опустился. О нет! Он пока еще нормальный, приличный человек. И он будет искать работу.


     Ванг согласилась принять его без записи.
     — Хорошо, давайте просмотрим ваш счет…
     Она открыла на мониторе банковский счет Рея — в отношении простых базисных граждан никаких банковских тайн не существовало. А вдруг они скрывают какой-то доход, который иначе лишил бы их права на получение базиса?
     — Видите? Я и не могу заплатить за интернет!
     Ванг покачала головой.
     — Вы живете расточительно! Заказываете еду на дом — это дороже, чем приносить самому. Учитесь жить, господин Гольденберг! Покупаете много лишнего!
     Рей промолчал, хотя на его собственный взгляд, он ничего лишнего не покупал — наоборот, был лишен самых необходимых вещей.
     — У вас, конечно, накопился долг за интернет. За один раз вы его не выплатите. Ничего страшного: будете выплачивать по частям. Тридцать долларов в месяц. Так вы за полгода выплатите весь долг. Позвоните в Телеком и договоритесь — они обычно идут навстречу.


     Рей бродил по темным улицам до тех пор, пока окончательно не продрог, а живот не подвело от голода. Страшно было подумать — вернуться в дом без интернета. Наконец он вошел в свою убогую квартирку. Не снимая куртки, сделал горячий кофе. Жадно выпил, держа кружку в ладонях, отогревая закаменевшие пальцы. Съел бутерброд. Не наелся — но ничего существенного в доме не было. Рей постоял перед холодильником, подумал и закрыл дверцу.
     Еще только десять вечера… Что же делать? Он осмотрелся и увидел на тумбочке брошюру в голубой обложке. С эмблемой — пятиконечная звезда и в ней буквы ПК.
     Откуда это у него? Рей подобрал брошюру, снял куртку и бросил на стул, завалился на кровать. Открыв титульный лист, Рей выяснил, что такое «ПК» — это означало «партия красных». Он вспомнил, что видел флаг-команду красных, убогое зрелище. Видно, очень бедная партия. Не особенно-то их тут любят. И тут же вспомнил тетку, которая всучила ему эту брошюру в базис-центре. Как религиозные сектанты, раздают какую-то литературу.
     Рей стал листать книжку и заинтересовался. Вопреки ожиданиям, там не было никакой политической пропаганды. В книжке рассказывалось о правах базис-граждан. То есть тех, кто вынужден жить на базис (то есть, как Рей теперь понимал, почти всего населения).
     Рей сразу же узнал много нового! Например, оказывается, он имел права не подписывать никакие договора в базис-центре! И его не имели право за это лишить денег.
     Гм. Рей отложил брошюру и задумался. Но ведь он своими ушами слышал, как людей именно заставляли подписывать договор под угрозой санкций. Получается, все это было противозаконно? Но что он может с этим сделать?
     Впрочем, договор ему особенно не мешает — ведь он в любом случае стремится найти работу!
     Рей стал читать дальше. Сел на кровати. Выпрямился.
     Вот оно!
     Оказывается, базис-получатели имеют право на бесплатную адвокатскую помощь!
     Как все-таки плохо жить в этом мире, совсем не зная его! Рей уже пытался искать адвокатские конторы, но там требовали платы уже за первую консультацию. В некоторых даже — предоплату. Таких денег у него, разумеется, не было.
     Оказывается, все, что нужно — это найти адвоката, работающего с базисом и сразу сообщить, что за тебя платит государство.
     Не так уж плоха эта партия красных, думал Рей, бодро раскладывая постель. Теперь я знаю свои права. Завтра же пойду в общественный центр и через тамошний интернет найду адвоката. Энрике у меня еще попляшет!


     Адвоката звали Мустафа Селим. Турок, думал Рей, сидя в приемной. Впрочем, какое это имеет значение? Вот и Ванг тоже явно не коренная немка. Вероятно, этот Селим живет здесь с рождения. Выучился, сделал карьеру. Молодец.
     Почему это как-то неприятно царапает душу? Неужели, с удивлением спросил себя Рей, что я, коренной немец, даже выросший, кстати, здесь же, в Мюнхене, должен идти на поклон к этому… Гм. Никогда не замечал за собой национализма. Рею стало стыдно. Он вспомнил мерзкие разговорчики в очереди за едой — иностранцы все заполонили. Поджатые губы стариков и старушек при виде жизнерадостной оравы черноголовых детишек.
     По правде сказать, иностранцев стало больше, чем раньше, чем в его время. И тогда уже многие поджимали губы — что они сказали бы сейчас?
     Неужели и он опустится до такого? Иностранцы в очереди за едой не раздражали его. Он видел Зону Развития. Он сочувствует. Пусть хоть все приезжают — в ЗР вообще никто не должен жить. Ну может быть, за исключением тех, для кого там есть работа.
     Но вот турок-адвокат… китайцы и корейцы в Базис-центре… Хотя, справедливости ради, остальные имена в списке адвокатов были немецкие. Сюда Рей пошел лишь потому, что идти недалеко.
     Мустафа Селим и внешне мало напоминал турка — высокий, представительный молодой человек, моделированное лицо, серые глаза, модные палевые волосы (впрочем, волосы теперь можно не только покрасить, но и изменить цвет навсегда с помощью модификаторов). Костюмчик — Рей не определил, чей, но явно от кутюр.
     — Садитесь, пожалуйста, — благожелательно улыбнулся адвокат.
     — Я на базисе… бесплатно, — торопливо сказал Рей. Селим кивнул.
     — Я знаю. Не беспокойтесь, я улажу все формальности, вы уже подписали прошение, так что все в порядке. Рассказывайте, пожалуйста.
     — У меня необычный случай… — начал Рей. Он стал рассказывать. На всякий случай он прихватил медицинскую карточку — чтобы адвокат мог удостовериться в том, что Рей не заливает и увидеть хотя бы официальную информацию о его состоянии. Селим с удивлением приподнял бровь, слушая о его воскрешении. Затем его лицо стало непроницаемым. Затем он, слушая Рея, начал разглядывать что-то на мониторе.
     — Н-да, — протянул он, когда Рей закончил рассказ, — ситуация, конечно, у вас нестандартная.
     И замолчал.
     — Но вы возьметесь за это дело? Я думаю, можно как-то доказать, что я имею право на часть отцовского капитала! Что значит — пропала именно моя часть? Разве мы не должны разделить капитал по закону?
     Адвокат скептически скривил губы.
     — Вы понимаете, что такого рода дело далеко выходит за рамки государственной юридической помощи? Нужна экономическая экспертиза, причем очень серьезная. Архивы. Ну генетическую еще можно бесплатно провести. Нужны будут десятки писем и документов, стоимость каждого — около ста долларов. Все это бесплатная госпомощь не включает. Вы сможете это оплатить?
     — Но ведь вы сможете получить очень большой гонорар, если мы добьемся успеха! — горячо заговорил Рей, — речь идет о миллионах или даже десятках миллионов долларов. Если не больше!
     Селим смотрел на него в упор печальными серыми глазами.
     — Вы сами-то как оцениваете шансы на успех? — спросил он.
     — Ну… ведь я не требую полной справедливости. Если мой племянник согласится выплатить мне некоторую компенсацию… скажем, миллион долларов. Или даже полмиллиона.
     Селим покачал головой.
     — Все это очень маловероятно, уважаемый господин Гольденберг! Поверьте, у меня есть некоторый опыт. Вы представляете адвокатский корпус корпорации Гольденбергов? Представляете уровень его специалистов, их количество, их финансовые возможности? По экспертизам, по архивам. Их связи со спецслужбами и государством? Поверьте, шансов у нас очень, очень мало. Точнее говоря, их нет.
     Рей вцепился в кромку стула. Ему показалось, что кабинет плывет вокруг.
     — Но разве я не имею права… — тихо, шелестящим голосом заговорил он, — ведь это мои деньги! Ведь существует… какая-то истина, правда! Разве вы не понимаете, что на моей стороне — правда!
     Адвокат покачал головой.
     — Правда? — он позволил себе улыбнуться, — правда — это то, что устанавливается в ходе юридического процесса, уважаемый господин Гольденберг. А что именно устанавливается в его ходе — решает квалификация юристов обеих сторон.
     — То есть истина сама по себе не существует? — спросил Рей.
     — Нет, — ответил адвокат, — абстрактной истины не существует. Мы живем в правовом государстве. Поэтому что конкретно является истиной — определяют юристы, а в конечном итоге, деньги, которые вы готовы за это заплатить. Поверьте, моей квалификации было бы достаточно даже чтобы вступить в борьбу с корпорацией Гольденберг. Но я не пойду на это бесплатно и без шансов на успех. Извините.


     Рей был удивлен откровенностью адвоката. Он сделал на всякий случай еще одну попытку — на этот раз у юриста с чисто немецким именем, фамилией и внешностью. Но и она закончилась тем же, разве что адвокат изъяснялся менее определенно.
     Возможно, исходя из своих новых жизненных правил, Рей сделал бы еще несколько попыток (хотя и не верил уже в их результат), но тут ему снова включили интернет.
     Целый день Рей, не веря своему счастью, не вылезал из игрушек. Он купил пять банок соленых орешков и две огромных бутыли пива (так дешевле, ящик пива ему уже оказался не по карману). Он славно отключился от всего омерзительного и неприятного, что случилось в последнее время.
     На следующий день Рей собирался продолжить удовольствия. Но едва он шагнул на портал «Тысячи сражений», из виртуального почтового ящика со скрипом вылезло письмо. Рей коснулся его пальцем, и свиток развернулся на экране.
     От прочитанного Рея бросило в холодный пот.
     «Уважаемый господин Гольденберг!
     12 ноября вы получили заблаговременное приглашение на курсы социальной реабилитации. Посещение таких курсов является обязанностью каждого гражданина, получающего базисное обеспечение.
     Вы были своевременно оповещены о начале курсов 16 ноября в 8 часов утра и до этой даты не представили никаких документов, свидетельствующих о невозможности для Вас посещать данные курсы.
     16 ноября и в последующие дни вы на курсах не появлялись и никоим образом не сообщили о причине Вашего отсутствия.
     В связи с этим Базис-центр снижает Вам размер обеспечения на 30% в течение трех месяцев, начиная с сегодняшнего дня.
     Обжаловать это решение Вы можете в течение двух недель у Вашего куратора».
     Рей бессильно откинулся в кресле. Джойстик выскользнул из руки, мокрой от пота.
     Тридцать процентов! И ведь их считают не от тех двухсот долларов, что положены ему на проживание. Это тридцать процентов от всего пособия, включающего и оплату квартиры — то есть с него снимут что-то около ста пятидесяти долларов.
     Но за квартиру он все равно должен заплатить! И тридцать ежемесячно — в оплату долга Телекома.
     Рей вскочил. Сердце колотилось. Они что — хотят, чтобы он жил на 20 долларов в месяц?
     Три месяца?!
     Ходить за бесплатной едой? Но если его направят на эти курсы — то когда он будет ходить за едой? Там открыто только до трех часов…
     Да и вообще это уже фактически голод. Ведь неизвестно, съедобные ли вещи окажутся в этом пакете.
     Еда?! Он истерически расхохотался. А как насчет основной страховки рисков? Медицинскую-то платит базис-центр, а вот обязательную страховку рисков (а вдруг он разобьет витрину или случайно послужит причиной аварии?) надо платить самому. Скоро как раз подходит срок — в декабре. И это двадцать с небольшим евро.
     Еще надо бы купить пэйнкиллер — голова в последнее время болит невыносимо, все время приходится жрать таблетки. Упаковка — три доллара.
     А на какие шиши он будет ездить на курсы? Тут адрес — центр города. И в Базис-центр. Месячный проездной — 16 долларов. Ну в ноябре проездной у него еще есть. А потом что — ходить пешком 10-20 километров? В такой куртке, зимой?
     Это же издевательство какое-то!
     Он ходил по квартире взад и вперед. Что делать? Может быть, плюнуть на Телеком, пусть отключают интернет. Рей был готов уже и на это. Недостаток еды панически пугал его.
     Но черт возьми, не интернет, так коммуникация необходима — ведь оповещения Базис-центр рассылает именно через комм!
     А ведь этим занимается Ванг. Она его куратор. И она точно знала, что у Рея прямо сейчас проблемы с интернетом…
     Рей стал натягивать куртку. Надо что-то делать. С кем-то говорить — иначе случится страшное…


     Он сидел в очереди, в тусклом свете коридорных ламп. В проходе носились детишки, матери их устало урезонивали. Странно — похоже, женщины здесь либо бездетные, либо сразу уж с целым выводком. Старики судачили о последней передаче по ИТВ.
     — Достали уже про колд-зону, — буркнул длинноносый дядька с трясущимися пальцами, как видно, паркинсоник, — все про ужасы да про ужасы…
     — Отвлекают, — ответил лысый, с морщинистым отвислым лицом, старикан, — лишь бы люди не задумывались.
     Рей смотрел на стариков, на усталых женщин с помятыми бледными лицами. Все в этой очереди выглядели совсем иначе, чем люди, с которыми он привык общаться. Прежде всего — одежда. Вот одежда совсем другая. Вроде бы и нормальная, не рваная — здесь можно взять в благотворительных организациях и бесплатно нормальные подержанные вещи. Но видно, что подбирали одежду как попало. Некачественная, залатанная, страшненьких цветов — и висит как мешок.
     И лица другие — поношенные лица, подумал он. Именно такое слово пришло в голову.
     Он смотрел на этих людей уже иными глазами. Вот он всего пару месяцев живет такой жизнью. Он уже почти сходит с ума, готов на стену лезть. А они так живут всегда. Всегда ходят за бесплатными пакетами. Растят детей, выкраивают им как-то на рождественские подарки. Скоро ведь Рождество… Стряпают для семьи из того, что удается перехватить. Большинство давно не ищет работу — впрочем, у многих она и так есть, только бесплатная. За базис.
     Они даже несчастными себя, наверное, не чувствуют. Все нормально. Жизнь продолжается…
     И ведь в ЗР все равно еще хуже! Те, кто приехал из ЗР и получает базис — счастливы!
     Но вот надо ли этому радоваться — тому, что в ЗР хуже? Хуже — это как: когда у тебя на руках умирает ребенок, и ты смотришь на это, и не можешь найти ни кусочка хлеба, чтобы спасти его? А деньги в последний раз видел полгода назад? Когда в тебя втыкают нож, чтобы отобрать раздобытые где-то продукты? Да, это хуже. Но по крайней мере, они не обманывают себя: они в ЗР знают, что им плохо. Им не рассказывают по ИТВ о том, что все граждане счастливы и обеспечены…
     Незаметно подошла очередь Рея, и поднимаясь, он вдруг понял, что все это время не думал о себе. И потому ему не было, как всегда, больно, обидно и страшно. Он все это время думал об окружающих людях, разглядывал их. И ему стало легче.


     — Вы были обязаны явиться! Нет, меня не интересует, почему вы не явились. Теперь поздно. Да, был отключен комм — ну а кто в этом виноват, я? Это же по вашей вине комм отключили. Впредь будете следить, чтобы такого не происходило!
     — Но ваши санкции незаконны! — возмутился Рей. Ванг бросила на него острый взгляд.
     — Ну что ж, попробуйте доказать, что они незаконны! У вас есть право подать апелляцию!
     Рей вспомнил адвоката Селима: «абстрактной истины не существует». Да и пока идет апелляция, суд, уже и срок санкций закончится. А есть что-то нужно уже сейчас.
     — Войдите в мое положение, — устало сказал он, — я ведь должен еще и платить долг Телекому. Таким образом, на жизнь мне остается 20 евро. У меня нет родственников, меня никто не может поддержать… Может, мне идти жить на улицу?
     Ванг пожала плечами.
     — Ну единственное, чем я могу вам помочь — это дать кредит. Который вы выплатите позже, когда закончатся санкции.
     — А вы не можете отменить санкции?
     — С какой стати я должна их отменять? — удивилась чиновница, — я действую по инструкции!
     — Ну ладно, давайте ваш кредит, — махнул рукой Рей, — что-то же надо делать.


     К вечеру он повеселел. Он получил кредит в 180 евро, который будет выплачен в три приема, затем позвонил в Телеком и попросил об отсрочке выплаты долга. И к своему удивлению, легко получил эту отсрочку на три месяца. Правда, потом придется выплачивать и долг, и кредит. Но об этом можно не думать — через три месяца может измениться абсолютно все. Рей вообще привык планировать что-либо в пределах месяца, не более.
     Ванг в конце беседы вспомнила о пропущенных курсах и вручила ему новую повестку. Следующие курсы начинались с понедельника, и на них Рей снова обязан явиться. Но это его не огорчало, наоборот — он встретится с новыми людьми, чему-то поучится. По крайней мере, не сидеть непрерывно в четырех стенах, углубившись в виртуальность.


     На курсы Рей надел единственные приличные вещи, оставшиеся от жизни у племянника — флейки Вранглер, зеленый пуловер современного бренда Клингенберг. Когда-то все это казалось домашними тряпками, в таком и не выйдешь. А теперь — по меньшей мере чистая, новая одежда хорошего качества, подобранная по цвету и фигуре.
     Он не прогадал — почти все участники курсов были одеты куда хуже. В благотворительное тряпье, по которому сразу можно угадать безработного. Лишь несколько женщин выглядели более прилично, возможно, умели подбирать нужное или перешивали.
     Курсы проходили в каком-то пустом заброшенном здании, училище или школе, где никто больше не учился. Кабинет был закрыт, и участники слонялись по коридору — кто-то курил у открытого окна, женщины щебетали о тряпках, мужчины — о спиртном. Рей прошелся вдоль коридора, с интересом наблюдая за людьми.
     Он всегда это любил — рассматривать и слушать. Не участник, не герой, не злодей — просто наблюдатель.
     Внезапно он остановился как вкопанный.
     Женщина стояла у окна — как и он, в одиночестве. Молодая женщина с длинными белокурыми волосами. Она была одета относительно прилично, в черные брюки и светло-голубую пушистую кофту, черные новенькие полуботинки. Кофта изящно обегала спортивную, стройную фигурку.
     Она повернула лицо, и сердце Рея заколотилось. Да, это была Леа.
     Он затрепетал на месте, не зная, подойти ли к ней или бежать от стыда. Отчего-то ему стало нестерпимо стыдно теперь. Но Леа уже увидела его. Улыбнулась ободряюще и удивленно. И ему ничего не осталось, как подойти.
     — Привет, — сказал он.
     — Вы…
     — Да, это я, — он кивнул, — Рей Гольденберг. Вы… извините меня.
     Он сам не знал, как это у него вырвалось. Как-то само собой. Он и не думал о ней, и только теперь вот, увидев, словно прозрел — ведь это по его вине она окунулась в тот же самый ад. У нее была работа, ей даже что-то платили. Она жила в приличных условиях. А теперь…
     — Как вы здесь оказались? — с вежливым удивлением поинтересовалась Леа.
     — Да видите, племянник счел, что не обязан меня содержать. Я уже четыре месяца безработный. А вы — так и не нашли ничего? Ведь у вас специальность…
     — Да, обычно с моей специальностью легко найти работу, — кивнула девушка, — но видимо, после того случая меня занесли в черный список. Я написала уже сотни резюме… Никто не берет, знаете. Я ведь вашему родственнику по шее дала! — озорная улыбка блеснула на лице. Господи, какая она хорошенькая, подумал Рей, и угрызения совести снова накинулись на него, словно бультерьеры.
     — Но ведь он вас ударил! Я видел, — уточнил Рей. Девушка кивнула.
     — Сама удивляюсь, что на меня нашло. Почему-то захотелось сдачи дать. В общем-то, в школе домашнего персонала такие случаи обговариваются. Не все клиенты терпеливы. Некоторые считают, что насилие допустимо. Надо реагировать по-другому, гасить агрессию психологическими методами…
     — Вы нормально отреагировали! — воскликнул Рей, — если он считает возможным ударить женщину…
     Он смешался, вспомнив, что вытворял с Леей сам.
     — Извините, — добавил он еще раз искренне, — я тоже… Я был такой идиот, ничего не понимал в этой жизни. В прошлом… ну и вообще. Я, в общем, понимаю, если вы со мной не захотите иметь ничего общего.
     Леа пожала плечами чуть отчужденно.
     — Ну уйти с курсов мы оба не можем. Поэтому нам придется друг друга терпеть, — она улыбнулась.
     — Я-то к вам очень хорошо отношусь. Правда, — поспешно сказал Рей, — не подумайте, я больше никогда… не посмею вас оскорбить!
     — Будем надеяться. Да ладно, не переживайте так, — вздохнула Леа.
     — Вы ведь из-за меня попали в это положение!
     — Да, хорошего мало. Ну бывает в жизни всякое. Но то, что ваши родственники меня выгнали в итоге — это не ваша вина. Думаю, Наоми давно подозревала, что ее муж за мной ухлестывает. Так и было. Мне удавалось держать его на расстоянии, но он частенько пытался. Трудно это все, знаете. Я думаю, она из ревности давно мечтала меня выгнать, а эту… сцену использовала как предлог.
     Рей покачал головой.
     — Они к вам отнеслись недостойно! Это некрасиво. Но я виноват больше всех. Я ничего не понимаю в этой жизни. Раньше я так себя не вел! Сам не знаю, что на меня нашло.
     Леа взглянула ему в лицо чистыми голубыми глазами. Рея поразил этот взгляд.
     Как будто она знает что-то очень важное, главное в жизни. Она никогда и никого не боится, ни от кого и ни от чего не зависит.
     Боже мой, и эту девушку я так бессовестно, нагло лапал…
     — Перестаньте, Рей, — сказала она, — я все понимаю. И про этих людей все понимаю давно. Я у них уже год служила до вас. Для меня это не секрет. Посмотрите, уже класс открыли — пойдемте?


     На первом занятии было интересно — все представлялись и рассказывали о себе. Рей услышал много историй, сильно расширивших его кругозор.
     Два или три человека приехали из ЗР, сумели здесь зацепиться, получить образование, гражданство — но потом снова потеряли работу. Темнокожая Лейла безыскусно рассказала о том, как у них в Мали устроили резню «Правоверные» и «Сыны Ислама», а так как ее семья принадлежала к «Правоверным», то всех родственников перебили, а сама Лейла спаслась чудом, потому что один из «сынов» решил взять ее не то в жены, не то в наложницы. Потом этот «сын» перебрался в Европу, вместе с Лейлой и еще двумя женами. Оказывается, ему за войну с «Правоверными» некие иностранцы из Федерации обещали гражданство, и обещание это сдержали. Пять лет назад, правда, его зарезал кто-то из уцелевших «Правоверных». С тех пор Лейла живет одна. Ее трое детей находятся, как понял Рей, в семье опекунов.
     Другие рассказывали не так подробно и откровенно, но все равно Рей узнал много шокирующего. Большинство здесь были гражданами Федерации, многие закончили «общую школу». Некоторые ни разу после школы не работали и даже не смогли получить профессионального образования, хотя им было по 25 и даже больше. Рей вспоминал собственные мытарства с поиском места обучения и хорошо понимал этих ребят. Другие образование все-таки получили, но по разным причинам потеряли работу и не могли больше найти. Двое так и не смогли закончить школу.
     Некоторые женщины родили детей — и по этой причине потеряли работу, были вынуждены уйти с учебы, ведь пристроить ребенка некуда. Теперь дети подросли, а матери — не нужны никому.
     Рей все время напряженно думал — что сказать о себе? Правду — слишком уж дико. Пока очередь дошла до него, он успел состряпать более-менее правдоподобную историю.
     — Я учился в университете, на факультете музыкального менеджмента… Но потом сильно заболел. Лимфосаркома, — он остановился, сообразив, что сейчас рак лечат без особого труда, и сымпровизировал, — начались осложнения, новая инфекция, она ничему не поддавалась. Я был в коме два года. Потом вышел… Родственникам я не нужен, они от меня отказались, устроиться никуда больше не могу. Ищу работу вот.
     — А почему же ты в университет не пойдешь обратно? — спросил крепыш с бритой головой, в наколках, так и не закончивший школу.
     — Так ведь мне не будут платить тогда, жить-то не на что, — объяснил Рей. Кажется, эта история всех удовлетворила.
     Леа тоже рассказала кратко историю своей жизни: выросла в Львове, отец был безработным, мать — подрабатывала перепродажей каких-то таблеток, Леа не знает точно. Что-то медицинское. Школы у них там только начальные, и то туда мало кто ходит. Но ей очень хотелось учиться дальше, и она договорилась с одним мужчиной, который помог ей перебраться через границу, и она в Германии устроилась помощницей посудомойки в ресторане. Там ей платили очень мало, но она могла жить прямо при ресторане на койке. Заодно она пошла учиться на вечерние курсы, и за год закончила общую школу. Потом ей повезло — ее взяли в школу домашнего персонала. Через три года, закончив школу, она устроилась в очень богатую семью, и жила неплохо — но из-за конфликта в семье ее уволили, и вот теперь она безработная. На Лею посмотрели с уважением — не у каждого здесь есть солидное трехлетнее профессиональное образование.
     Рей снова ощутил стыд — эта девушка в десятки раз сильнее и умнее его. Он расклеился от нескольких месяцев безработицы, а она — вон сколько в жизни пережила. И какая муха его укусила, с чего он решил, что она — не человек, а покорная игрушка?
     Преподавательница с короткой блондинистой стрижкой ежиком, фрау Крюгер радостно вещала о том, что курсы помогут им всем социально реабилитироваться и быстро и легко найти интересную работу. Рей же сидел, ткнувшись лицом в ладони, и думал.
     Он думал о прошлом: ведь и тогда все было очень похоже. Тут он прав: не так уж много изменилось. Разве что акценты стали сильнее, ЗР окончательно превратилась в непроходимый ад. Скажем, Польша-то в его время была куда поприличнее. А вот в Африке резня тоже была самым обычным делом.
     Но почему-то раньше все это его не касалось. Такова жизнь, так сказал бы, пожимая широкими плечами, Леон. Так было всегда. Кто-то ест с золотых тарелок и разъезжает в экипажах — кто-то стирает белье в реке заскорузлыми пальцами. Теперь вот жизнь и Рею определила место в самом низу…
     Он снова почувствовал злость — ну уж нет! Не дождутся. Он снова поднимется вверх, он добьется своего — или он не Гольденберг?


     Курсы были сущим наказанием.
     Их учили писать резюме. Рей до сих пор писал их, пользуясь образцами в интернете, и получалось неплохо — во всяком случае, ничего нового он не услышал. Правда, выяснилось, что человек пять-шесть в классе очень плохо умеют писать. Практически даже совсем не умеют. Да и читали они с трудом.
     Им бы надо походить на курсы для неграмотных, думал Рей. Но зачем-то их запихнули сюда.
     Резюме еще были относительно полезным занятием. Все остальное очень быстро начало раздражать. Они делились на группы и должны были собирать какие-то домики из пластмассовых балок. Разыгрывали дурацкие сценки. Каждый день смотрели по одному-два фильма — пассивных и неимоверно скучных. Похоже, здесь вообще не было оборудования для интерэков, как и нормального терминала. Учительница обучала их складывать оригами, а один день они посвятили выпеканию пирожков и печенья. Кроме этого, несколько раз приходили какие-то рекламные агенты и рассказывали о продукции своих фирм, зачем — Рей так и не понял. Явился полицейский и прочитал лекцию о правилах дорожного движения для пешеходов.
     Но большую часть дня курсанты просто ничего не делали. Фрау Крюгер уходила куда-то наверх, к себе в кабинет, и все оставались в классе. Некоторые особенно смелые на это время сматывались в магазин или погулять — Рей не рисковал. Его базис и так был урезан до минимума, а если учительница доложит в базис-центр, как она неоднократно грозила — для поддержания дисциплины… Нет, Рей, как и большинство, оставался сидеть в классе. Ученики активно и много общались между собой, приносили в класс какую-нибудь еду, делились друг с другом — чтобы не отставать, Рей тоже приносил то бутыль газировки, то какое-нибудь печенье. Бывали интересные разговоры, но в основном народ изнывал от скуки и мечтал только побыстрее вырваться отсюда.
     — Зачем они это делают вообще? — спрашивал Рей. Большинство неоднократно проходило подобные курсы — на них безработных (а иногда и работающих) базис-граждан загоняли как минимум раз в год. Курсы социальной адаптации, курсы реабилитации, курсы самопрезентации, интернет-грамотности, коммуникации… Рей думал, что в общем-то, подобные курсы могли бы быть даже полезными — но то, чем они занимались здесь, больше походило на специальное издевательство. Унижение.
     — Ну как зачем? — отвечал ему Хорст, весельчак и один из лидеров группы, — чтобы мы дома не сидели. Не бездельничали, значит, пока у нас работы нет. Меня вот в сентябре опять уволили… По полгода работаю, потом — фюить! И соответственно, сюда упекли.
     Лысый коротышка с татуировками, по имени Юрген, как-то отвел Рея в сторону.
     — Слышь, ты в Мунике давно живешь?
     — Ну как тебе сказать… я тут вырос в окрестностях. Но давно не был. Сейчас вот где-то год живу.
     — У нас тут в Харте группа подобралась… Встречаемся иногда. Знаешь, где «Егерская шляпа»?
     — Вроде видел, — кивнул Рей, — кабак такой, возле аптеки.
     — Точно. Там еще шляпа с перьями над входом. По четвергам в шесть вечера.
     — А что вы делаете? — спросил Рей.
     Юрген сморщился.
     — Да у нас группа это… За национальное возрождение. Называется так. Знаешь, достало, что к нам прут все эти негры, албанцы, поляки какие-то. Если бы не они, знаешь, какой у нас базис был бы? Гарантированно по пятьсот каждому бы давали. И потом, на улицу выйти страшно, преступность, и думаешь, их сажают за убийства? Ни фига. Мы, короче, с ребятами тренируемся… бывают и реальные дела уже, но так я тебе рассказывать не буду. Подходи, а то я смотрю, ты один тусуешься. Ты же тоже немец, верно?
     — Ну да.
     Юрген хлопнул его по плечу.
     — Ну так приходи, у нас весело. Придешь?
     Серые глазки смотрели требовательно. На шее виднелось гель-тату, черно-золотая выпуклая свастика — в старые времена это было запрещено, а сейчас, как видно, пожалуйста. Рей не решился возражать и ответил:
     — Приду.
     Впрочем, в четверг он, конечно, никуда не пошел, и Юрген больше к нему не приставал.
     У большинства женщин почему-то детей не было, но у одной оказался сын-школьник.
     — Вот какого хрена мы тут сидим? — возмущалась рыжеволосая Лаура, — лучше бы я обед ребенку сварила нормальный!
     Рей мысленно согласился с ней. Ему-то хоть нечего делать, а Лаура лучше бы ребенком занималась, чем сидеть на тупых курсах для галочки. За которые денег тоже не платят.
     Леа мало общалась с другими. Чаще всего она сидела одна и читала что-то с планшета — она каждый день носила с собой планшет. Кстати, Леа не только прекрасно умела читать и писать; когда задания требовали хоть каких-то интеллектуальных усилий, справлялись с ними только Леа и Рей. Если нужно было составить рассказ из предложений, рассортировать картинки, написать сочинение — они двое сразу становились лидерами. Остальные не умели делать ничего подобного.
     Однажды он подсел к девушке.
     — Что вы читаете? — спросил робко. Леа показал планшет. В левом верхнем углу он прочел название книги — Гессе, «Игра в бисер».
     — Ого! — вырвалось у него, — это же классика.
     — Мне кажется, я это уже читала в детстве, — взгляд Леи отчего-то затуманился. Показалось, что она настойчиво пытается что-то вспомнить, — но плохо помню содержание.
     — Но где вы могли читать это — в ЗР?
     — Да, у нас дома… Мой дедушка собрал библиотеку. До войны в Львове было много бумажных книг. И вот я читала, очень много. Я любила читать. У нас не было мониторов, коммов, интернета, ничего не было. Мы очень бедно жили. А книги, бумага — они же никому не нужны.
     — Не тяжелый текст? — Рей кивнул на планшет. Леа покачала головой.
     — Нисколько, очень интересно. Я вообще очень Гессе люблю, он волшебник.
     Рей с удивлением смотрел на нее.
     — Вы странный человек, Леа. Такое впечатление, что вы закончили университет. Ваши знания, интересы… Все это как-то не соответствует тому, что вы делаете, пардон.
     Девушка пожала плечами и улыбнулась.
     — Кого здесь интересуют наши знания, наши возможности? Никого. Я эмигрантка из ЗР, человек второго сорта. Должна быть благодарной, что мне по крайней мере позволяли вести хозяйство в богатом доме.


     На Рождество все скинулись по три доллара, женщины принесли торты, отпраздновали прямо в классе, сдвинув столы. Фрау Крюгер выпила немного шампанского и расчувствовалась. Сидя в кольце учеников, она рассказывала о своей нелегкой жизни:
     — Я даже и не знаю, как мне преподавать! После того, как я выплачиваю страховку, денег у меня остается столько же, сколько и на базисе! Подумываю уволиться. Говорят, в Швейцарии можно найти получше место.
     Надо же, с легким удивлением подумал Рей. Можно иметь не только образование — но даже высшее образование, и все равно жить практически так же, как мы…
     Как все здесь. Все, кроме тех, кому особенно, исключительно повезло. Кроме, например, семьи Гольденберг.
     Рей смотрел, как горящие свечи отражаются в подсвечниках, имитирующих позолоту, вдыхал аромат корицы и ванили. Ему вспоминалось детство, Рождество — особенно больно, особенно остро. Елка в большой гостиной. Мамино платье — длинное, до пола, хрустящее, светло-серое и блеск бриллиантов. Стройное пение — все вместе, в церкви — «Stille Nacht, heilige Nacht». Они здесь больше не поют рождественских песен, хотя их мелодии до сих пор используются во всяческих перепевах и вариациях.
     Рей вспомнил холодную пустую дыру с неровно оклеенными стенами, куда придется возвращаться. Он даже не подумал купить какую-нибудь гирлянду или искусственную елочку. Ему захотелось плакать.

Глава десятая. Агент КБР

     Занятия в секции КБР оказались увлекательными.
     Ресков стал первым делом учить их обращаться с оружием. Казалось бы, в школе и так военке уделялось большое внимание, все умели содержать оружие в порядке, стрелять — даже лучше, чем писать авторучкой. Но теперь они пользовались небольшими пистолетами, таких Лийя раньше не видала — оружие скрытого ношения, но при этом мощное и точное, назывались эти штуковины УВП (универсальный высокоточный пистолет) разных модификаций. УВП-11 напоминал наручный комм, а УВП-26 — перстень, другие модификации были в форме пистолета, но либо очень маленькие, либо гротескно-игрушечные. Некоторые УВП стреляли лазерным лучом и пулями одновременно. Пули под УВП делали самонаводящиеся, промахнуться из него сложно, особенно если стрелять разрывными. Лийя поражалась убойной силе некоторых модификаций этих смешных пистолетиков, результат получался как после пальбы из гранатомета.
     УВП был специально разработан для кобристов, хотя и для военных не представлял тайны.
     Сложность заключалась в том, чтобы скрытно носить оружие, правильно выхватывать его в случае необходимости, быстро реагировать. Они немного стреляли по мишеням, а затем тренировались пользоваться УВП в разных жизненных ситуациях, отрабатывали жесты выхватывания пистолета десятки и сотни раз, стреляли из разных положений.
     Кроме того, каждое занятие они некоторое время уделяли единоборству. Хотя и это ни для кого не было новостью, Вэнь был мастером кунг-фу, а Рустам — каратэ, да и все в школе изучали облегченный вариант тай-цзи-цюань на уроках спорта. Ресков подошел совсем с другой стороны — он не начинал объяснять про дыхание и энергию, они не занимались растяжкой и разминкой. Ресков показывал те запрещенные приемы, которые в борьбе могут быть эффективны. Как вывернуться из захвата, как бить в глаза, в висок, в горло — они тренировались на манекенах.
     Во второй половине занятия они заучивали правила информационной безопасности — как правильно скрывать информацию от окружающих, как избежать утечек. Как пользоваться коммом и вообще связью. Как заметить слежку за собой. И так далее, и тому подобнон. Заучивать все это было нудно, хотя Ресков и пытался разнообразить занятия рассказами из собственной практики (Ли узнала много нового об учителе) и ролевыми сценками.
     И все же это было увлекательно и таинственно — скрывать что-то от других, ходить в секцию, куда другим хода не было, запоминать пароли и коды. Немного смешно — напоминало игру. Но Ли с увлечением в нее играла.
     Ребята сблизились между собой, но вне секции им было запрещено проявлять друг к другу интерес — этого требовала конспирация. Лишь по пути домой — расходились по двое-трое — удавалось немного поболтать с кем-нибудь.
     Чаще всего Ли шла домой с Юлькой. Юлька нравилась ей, жаль, что раньше они практически не общались. Ее родители погибли в корейском конфликте — том же самом, собственно, где воевал Бинх. Сама она была отличницей по жизни — прекрасно училась, опережая программу, была комвзвода по военке, и действительно вполне могла бы готовиться на военного переводчика, неплохо изучила уже четыре языка — китайский, английский, испанский и итальянский.
     При этом она увлекалась театром и готовилась к исполнению роли Леди Макбет, театралы как раз решили поставить этот спектакль. Говорила, что хотела бы стать актрисой.
     Она ведь идеальный будущий агент КБР, думала Ли, болтая с подругой. Возникал комплекс неполноценности: сама Ли вовсе не так хороша, и языков знает всего два, ну третий учит, и в военке хуже. Впрочем, она же хотела быть ученым, астрофизиком.
     — Слушай, а ты что-нибудь искала в смысле этой… ну, группы националистов? — негромко спросила она. Юлька машинально огляделась вокруг.
     — Ничего, — сказала она негромко, — и не надо сейчас.
     — Я знаю. Я тоже ничего, — Ли проглотила подробности, — но ведь как-то их надо искать?
     — Мы не казахи, — тихо сказала Юля, — я даже не представляю. И в группе у нас казахов нет.
     Верно! — кольнуло Ли. Надо искать через кого-то из ребят казахской национальности… им могли что-то предложить, намекнуть. Но как сейчас разберешься, кто какой национальности? Это давно уже не имеет никакого значения у нормальных людей! Например, она понятия не имела, что Эдик — поляк, и узнала лишь потому, что болтали — кто какие языки знает, вот он и сообщил, что польский у него — родной. Анвар, кажется, узбек, а Рустам? Да ни у кого не поймешь на самом деле! Вот и сама Ли, кстати: вроде русская, но отец приехал из Полоцка и по национальности белорус. Но разве она когда-нибудь об этом думала? Какая разница? Имя ей вообще дали не пойми какое, откуда только взяли. Кажется, еврейское такое имя есть. А Бинх прозвал ее Ли, это имя распространено и в Корее, и в Китае, да так она Ли и осталась…
     Никто давно уже не думает всерьез — к какой ты там нации принадлежишь. Это же бред какой-то.
     Но раз завелись националисты, придется об этом подумать.
     Они простились с Юлькой на развилке и побежали к разным корпусам. По пути Ли напряженно размышляла, не забывая ступать осторожно — в темноте того и гляди напорешься на корягу.
     И все-таки напоролась. Споткнулась, чертыхнулась, падая, но выправилась, и вдруг как молнией ее озарила мысль: так ведь есть рядом человек как раз нужной национальности! Гулька — Гульнар — она ведь и есть казашка!


     Надо было подождать хоть до завтра, но Ли не могла утерпеть. Через четверть часа она уже входила в комнату подруги с коммом в руке.
     — Помнишь, ты же обещала мне перекинуть видео с похода! А меня тут Нала дергает из Индии, ей посмотреть охота.
     — Понятно. Ну давай, — Гулька протянула свой комм, пощелкала управлением, — вот они, видики.
     — Я посмотрю, выберу, — Ли присела к столу, стала просматривать ролики на тонком прозрачном мониторе, — кстати, слушай — а что такое Ак-Орда? Ты не знаешь, случайно?
     — Ну это древнее государство, которое было когда-то на месте Казахстана, вроде, — пробормотала Гуля, — а чего ты спрашиваешь?
     — Да так, слово встретилось.
     — Просто странно! — Гуля стала разбирать постель, готовясь ко сну, — за несколько дней уже второй человек пристает с этим словом. А я и знаю-то случайно, читала роман исторический…
     — А кто это еще к тебе приставал? — Ли приложила все усилия, чтобы не продемонстрировать явного интереса.
     — А-а… да у нас дураки какие-то. Я же казашка. И вот они по школе разговаривают со всеми казахами и вроде как приглашают изучать историю… Про эту Ак-Орду и все такое. Что-то про национальное достоинство. Делать людям нечего.
     — Странно! — Ли повернулась к ней, — коммунары — и носятся с каким-то национализмом, что ли?
     — Да не знаю. Думаешь, это прямо национализм у них? Я не поняла толком, мне некогда ерундой заниматься.
     «Как же незаметно выяснить у нее, кто это был?» — Ли сделала вид, что углубилась в просмотр ролика.
     — Пожалуй, возьму вот этот, с переправой. Тут горы очень хорошо… У нас вроде довольно много казахов в школе?
     — Ну да, ты же знаешь, нас здесь вообще много. После войны же какое-то время здесь тоже был Казахстан! Они же тогда весь Урал почти захватили. Тоже, кстати, Ак-Орда называлось…
     — Правда? Я как-то не интересовалась.
     — Ну это было недолго, лет пять всего. Я думаю, там ничего у них особенного. Мне Карагёз рассказывала — собираются, читают что-то про национальную историю, на домре играют. По-моему, это неинтересно, но каждый сходит с ума по-своему.
     Ли с облегчением поднялась. Она знала, какую именно Карагёз подруга имеет в виду — одну из старших девочек пятого отряда.
     — Спасибо, в общем! За ролики, — уточнила она, — хорошо получились, Нале понравится. Мирного вакуума! — и она повела ладонью в воздухе тем жестом, каким прощались звездолетчики из сериала «Фантом», вошедшего в моду в школе этой осенью.
     — Спокойного анабиоза! — пожелала ей Гуля, и девочка слишком поспешно выскочила в коридор.


     — В Казахстане не было серьезных причин и истоков для злокачественного фашистского национализма. Конечно, в имперский период Назарбаев, сотрудничая с правительством Российской Федерации, сильно поднял экономику Казахстана. Естественно, за счет продажи сырья. Это общеизвестно. Тогда там начал развиваться буржуазный национализм на обыденной антисоветской основе. Сильно эксплуатировалась тема голода среди казахов во время коллективизации в Первом Союзе, согласно исследованиям Карпова и Сулеева, этот голод действительно во многом стал следствием грубейших ошибок и непонимания экономического уклада народа со стороны партии. Националисты, естественно, трактовали это как специфическую агрессию русских против казахов, — Вэнь с легким отвращением пожал плечами, — было и много других аспектов… Но тогда, повторяю, национализм не приобрел сколько-нибудь серьезного влияния, да и был, в основном, демократическим, безобидным.
     — Я бы не сказал! — возразил Коля Стрелков, — например, организация Аблязова…
     — Не спорю! Я говорю об общей тенденции.
     — Все верно, — вставила Юля, — настоящий, кондовый национализм, даже нацизм начался у них в основном во время войны и после. Во время войны правительство Казахстана вело в общем логичную политику, стараясь не вмешиваться в конфликт гигантов, а что-нибудь с него поиметь. Поставки нефти одновременно Китаю и Европе… Предоставление НАТО полигонов, а России — Байконура. И так далее…
     — Точно! — согласился Вэнь, — я прикинул объемы торговли и получаемую прибыль, если в юанях считать, то… — и он начал сыпать цифрами. Стрелков и Юля, по-видимому, так же хорошо владеющие материалом, принялись уточнять. Ли покраснела, слушая это — ей и в голову не пришло так тщательно подготовиться.
     Только здесь и можно обсуждать эту тему. В школе надо помалкивать. Делать вид, что все идет, как обычно.
     — …поэтому по Троицкому соглашению к Казахстану перешли сначала Курганская и Челябинская области, а через год — уже и Тюмень, и почти весь Урал… Собственно говоря, Российская Федерация уже фактически не существовала, ни правительства, ни армии — пустое место. А свято место пусто не бывает… И тут у них появился злокачественный практически фашистский национализм, как было принято у народов бывшего Первого Союза — антирусский в основном.
     — Ну да, — добавил Рустам, — это уж как водится. После победы СТК в Казахстане и взятия под контроль промышленности, войны на этой территории шли еще два года. Я имею в виду только горячие непосредственные боевые действия. Потом тоже постреливали. Но я бы никогда не подумал, что еще сейчас…
     — Как видишь, — вздохнул Коля.
     — Вы молодцы, — высказалась Ли, — а я знаю историю только в общих чертах. Не догадалась даже тщательно просмотреть экономическую историю и конкретно национализм.
     — Ну вот, теперь ты знаешь, над чем поработать, — усмехнулся Коля.
     — Да. Но я зато выяснила, кто конкретно входит в организацию. Один человек…
     Все разом замолчали и уставились на нее. Ли смутилась.
     — Ну это… не точно, и вряд ли она там занимает высокое место. Но она точно знает об организации! Вот как бы к ней подобраться?
     Дверь открылась, и ребята повскакали с матов. Вошел Ресков в форме хаки.
     Начиналась очередная тренировка секции КБР.


     После тренировки об открытии Ли заговорили снова. Девочка рассказала о том, каким образом удалось узнать о Карагёз из пятого отряда. Но как теперь поговорить с ней?
     — Я даже не представляю, — призналась Ли, — так, чтобы не раскрыться. И главное — ведь я уж такая блондинка, дальше некуда. Бывают русские с темными волосами… а я совсем не гожусь. Иначе можно было бы соврать, что у меня есть корни казахские.
     — Я могу, — вызвался Рустам, — кстати, возможно, они у меня даже есть.
     Ресков покачал головой.
     — Врать не стоит. Они могут проверить.
     — А что же делать, Кир? — спросила Юля, — как с ней работать в самом деле, чтобы не раскрыться?
     Учитель помолчал.
     — На самом деле для националистов национальная принадлежность не так уж важна. Даже для фашистов! В Бандеровском конфликте многие участники украинской стороны между собой говорили по-русски, среди них была масса русских. В Великую Отечественную за Гитлера воевали подразделения и даже целые армии славян, и даже евреи оказывались в рядах Вермахта. Вы же понимаете, что суть национальных конфликтов — совсем не та, которую они выдают наружу, для непосвященных. Я не могу назвать ни одной националистической организации, где не было бы по факту людей совершенно других национальностей. Поэтому… этим может заниматься любой из вас. Абсолютно любой.
     Он посмотрел на Лийю.
     — Но так как начала эту работу Ли, думаю, мы не будем ей мешать раскручивать эту линию. Если кто-то из вас найдет другие возможности — очень хорошо. Пусть Ли поработает по Карагёз.


     Советы, данные Ресковым, оказались на удивление полезными. Как и обучение скрытой анонимной работе в коммуникациях.
     Несколько дней Ли при каждом удобном случае заходила в Субмир. Меняла адрес и с чужого адреса анонимно и скрыто просматривала персонал Карагёз Еримбаевой из Девятого отряда.
     Ли не относилась к людям, охотно торчащим в Субмире. Она даже сообщениями с друзьями через комм обменивалась только по делу. В персонале Карагёз открывался для нее совсем новый мир. Внутренний мир другого человека. И чем больше Ли в него погружалась, тем становилось интереснее.
     Она читала комментарии Карагёз к чужим текстам и видео. Просматривала собственные ролики девушки. Карагёз была старше Ли на два года. Карагёз была совершенно другим человеком, чем Ли, Гуля, Юлька, Ринат, вообще почти все друзья Ли.
     Она снимала полевые цветы. Простенькие видео, где на фоне выгоревшей травы покачивались тонкие, беспомощные головки чистотела. Где шмель деловито возился в бело-желтом ромашковом ковре. Где трогательно выглядывали из корней пшеницы яркие васильки.
     Карагёз не увлекалась ничем особенным. Кажется, недавно у нее был несчастливый роман с одним из парней. Тот уже закончил школу и уехал. Карагёз писала об этом романе, как о личной травме. У нее еще не было представления, где учиться после школы, кем работать — она собиралась, как многие, пойти сразу в армию, а там будет видно.
     Она никогда не участвовала в видаках (судя по персоналу), не интересовалась никакими делами управления школой. Но любила поворчать — «пока дойдешь до цеха по этой грязи»… Вообще, злилась Ли, читая ее — живет, как в гостинице. Кто-то ей здесь все должен организовать, построить, проложить нормальные дорожки, обеспечить всем нужным инвентарем. А она сама — что? Она, старшая?
     Она не особенно интересовалась наукой, занимаясь в обществе палеонтологии скорее формально — там она больше всего времени уделяла шлифовке голографических копий вымерших животных. Занятие забавное, придающее блеск чужим рефератам и лекциям по палеонтологии — но работа дизайнера, а не ученого.
     И все же Карагёз невольно вызывала симпатию. Она любила интерактивки и книги «про любовь», отлично умела вязать и вышивать гладью, у нее жили две симпатичные кошки. Ее имя в переводе означало «черноглазка».
     Она все время делилась ссылками на Талгыта Мустафаева из Второго отряда. Никаких других доказательств знакомства Карагёз с этим парнем Ли не нашла. Как будто это было чисто виртуальное знакомство.
     Ли тоже раньше не знала Талгыта. Может быть, видела в лицо — старшие ребята в коммуне так или иначе все знали друг друга. Но этот парнишка ничем не выделялся. И Ли не запомнила его.
     Однако именно в его Персонале она нашла статьи об Ак-Орде — не древней, а том самом краткосрочном Великом Казахстане, империи, которая возникла и опала сразу после Войны, словно надутый мыльный пузырь. Статьи о том, что такое национальное достоинство, чувство нации. О том, что «это необходимо осмыслить». Откуда Талгыт брал эти статьи — неужели писал сам? Ли сомневалась в этом.
     Талгыт в Субмире очень отличался от Карагёз. Его личность понять было нельзя — он ничего не писал личного, редко выкладывал снимки и ролики. Ли воспользовалась поиском по официальным разделам и выяснила, что Талгыт учится так себе — по большинству предметов отстает на год, а то и два; нигде и ничем не выделяется. Что уже само по себе было странным, потому что большинство коммунаров выделялись хоть в чем-то. Даже Карагёз, например, заняла какое-то высокое место на конкурсе вышивальщиков.
     Но в конце концов, если есть конкурсы (о смысле и нужности которых постоянно спорили как здесь, в школе, так и педагоги в высоких Советах), то должны быть и проигравшие, разве не так?
     Если есть активные коммунары — то должны быть и неактивные. Если есть хорошие работники и ученики — то должны встречаться и плохие…
     Чем дальше, тем более Ли становилось не по себе. Было что-то неправильное, нечестное в этом. Хуже всего то, что ее мучила совесть — казалось, что это она поступает неправильно. Наблюдает за коммунарами — за коммунарами! — тайком, исподтишка. А еще ей придется врать, скрывать, втираться в доверие. Впрочем, она уже многое скрывает — и даже от Гули! Эта мысль была так омерзительна, что к горлу подступала тошнота, и темнело в глазах.
     Но как ни размышляла Ли, холодный разум подсказывал вывод, что делать все это необходимо. Иначе нельзя.
     Ли решила, что проще будет подступиться к Карагёз — та производила впечатление человека недалекого. Уже не скрывая сетевого адреса, под ником «Одуванчик» Ли оставила несколько незначащих комментариев в Персонале Карагёз. Один из этих комментариев — под статьей об Ак-Орде.
     «Интересные мысли. Никогда не задумывалась о том, что вот ведь раньше здесь жили казахи, русские, татары… А теперь никто об этом не говорит. Но разве это обстоятельство никак на нас не влияет?»
     «Конечно, влияет!!!» — ответила Карагёз, не поскупившись на восклицательные знаки.
     Они обменялись еще несколькими подобными репликами, и наконец Карагёз предложила встретиться и обсудить, обещала «познакомить с людьми, которые лучше меня в этом разбираются».
     «Но я сама русская», — предупредила Ли.
     «Это ничего! У нас есть и другие национальности. Главное — это Дух!!!» — ответила Карагёз.
     Ли очень хотелось перед этой встречей еще раз поговорить с Ресковым. Но он велел связываться с ним лишь в самых срочных, исключительных обстоятельствах. Как и друг с другом. Так что Ли еще раз перечитала несколько глав из присланной Бинхом книги про северокорейскую разведку — в этих главах содержалась кое-какая полезная информация — и пошла на рандеву.
     Ее колотила мелкая дрожь. Вот сейчас она может все испортить! Абсолютно все!
     Карагёз ждала ее в столовой. Черные раскосые глаза девушки слегка расширились.
     — Это ты?!
     — Одуванчик, — улыбнулась Ли, — а что? Тебя это удивляет?
     Карагёз покрутила головой.
     — Не знаю… ты такая… такая, — она, видимо, не могла найти подходящих слов, — я о тебе никогда не подумала бы. Что ты можешь этим заинтересоваться.
     «Такая — активная? Известная? Такая… лояльная?» — мысленно продолжила Ли. Тошнота снова подступила к горлу. Когда они шли к лифту, острая мысль воткнулась в висок изнутри и вызвала на коже испарину. «Теперь уже никогда не будет так, как раньше». Никогда не почувствовать, что школа — это твой дом, жить так легко, свободно, счастливо, как раньше — невозможно.
     Надо было отказаться от всего этого — как Боб. Отказаться, а не становиться… шпиком.


     В небольшой малой аудитории (здесь обычно занимался по школе Второй отряд) собрались несколько человек. Ли сразу узнала Талгыта и еще одного парня из ее параллели — Дастана. Еще было четверо мальчишек и одна девушка-выпускница. Все не то казахской, не то похожей на нее внешности. Ли не знала их по именам. Один парень — с явно рязанской ряхой — подергивал струны домры. А один из присутствующих вовсе не был коммунаром, да и казахом он никак быть не мог — звали его Петр, был он белобрысым и работал в инфоцентре, там требовалось участие взрослых программистов, ребята не могли самостоятельно поддерживать всю компьютерную школьную сеть. Ли случайно знала этого Петра — он как-то приходил в астроцентр отлаживать новую прогу. Она сразу напряглась, но вспомнив советы из книги Бинха, постаралась расслабиться. Ну вычислит ее этот Петр — значит, того не миновать. Но как, собственно, он ее вычислит?
     — Вот… Лийя, — представила ее Карагёз, — она хотела познакомиться. Узнала через мой Персонал.
     — Селем, — Талгыт поднялся ей навстречу, протягивая руку. Этот жест был самым обычным. Ли ответила:
     — Амансыз ба, — хотя сама она не учила казахского, но основные-то слова и выражения каждому известны. Тем более, если твоя лучшая подруга казашка… Это понравилось Талгыту, лицо его разгладилось, глаза блеснули.
     — Присаживайся, Лийя! Мы тебе рады.
     — Расскажи-ка, что тебя привело к нам, — велел Петр. Лийя посмотрела на него. Хотя к казахам он явно не имеет отношения, похоже, он здесь главный. Да и понятно — взрослый.
     — Я почитала статьи в персонале у Карагёз… Мне показалось интересным, — пробормотала Ли. В книге Бинха как одну из ролей рекомендовали «скромная ограниченная женщина», и здесь эта роль явно подходила, — я никогда о таком не задумывалась! Ведь и правда, все мы принадлежим к какой-то национальности, но никогда не думаем об этом. А это наши корни… Разве это не важно, осознавать свои корни, говорить об этом?
     — Конечно, — важно кивнул Петр, — ты, как я понимаю, сама русская?
     — Я наполовину белоруска, — зачем-то уточнила Ли.
     — Но наполовину русская. Ты должна знать, что именно русские — причина бед и проблем людей всех национальностей. Ведь, собственно, русские и развязали Третью Мировую войну. Да и сейчас в СТК они занимают привилегированное положение. Поэтому им следует в первую очередь покаяться, оглядеться вокруг себя и увидеть другие народы, которые они угнетали веками!
     — М-м… а разве русские, а не страны НАТО развязали войну? — удивилась Ли. Петр сморщился.
     — Ты ничего не знаешь об истории. Вам вдолбили эту официальную версию, и вы в нее верите!
     — Это ничего, захочет — обрящет, — вставил Талгыт. Но серые глаза Петра смотрели требовательно.
     — Тем, кто заражен рашкованским имперским духом, у нас не место, я сразу предупреждаю.
     — Да я и не чувствую себя русской, — сразу сдала Ли, — я же говорю, наполовину я белоруска. А белорусов русские всегда угнетали! Петр, а разве ты сам не русский?
     — Во-первых, я не Петр, — внушительно сказал он, — меня зовут Петро. Во-вторых, я украинец.
     — А почему же ты не называешь себя Петро? — спросила она, — никто ведь был бы не против. Я имею в виду… зачем же скрывать свою национальность?
     — Тебе этого не понять, — жестко сказал Петр, — ты слишком мимикрировала под них.
     Ли дала волю нарастающему страху и гневу, позволив чувствам прорваться на лицо. Даже слезы заблестели в глазах. Она выглядела, как пораженная и перепуганная девочка — она так и хотела сейчас выглядеть.
     — Да не переживай, Лийка, — парень с домброй пересел к ней поближе, хлопнул по плечу, — я вот чисто русский, меня Мишей зовут. Не дергайся так! Тут нет на самом деле вражды какой-то. Я лично русский националист. Поэтому я тоже считаю, что русским надо прекратить угнетать других и заняться уже наконец собственным национальным строительством!
     — Золотые слова, — согласился Петр, — ну ладно, камрады, давайте начнем!


     — Очень хорошо, — произнес Ресков, выслушав ее. Остальные «юные кобристы» замерли в потрясенном молчании. Но Лийя даже удовлетворения от этого не испытывала, — просто прекрасно. Молодец. Что было на собрании?
     — Ничего особенного.
     Лийя стала вспоминать детали. Они говорили. О том же, что писали в персоналах Карагёз и Талгыт. Еще один парень, Мухтарчик, рассказывал об истории великой Ак-Орды, Ли показалось, что это несколько преувеличенно, например, по этой теории русские целиком произошли от древних казахов. Но спорить она, конечно, не стала.
     Дастан читал стихи на казахском — она ничего не поняла. Какого-то древнего акына. Потом говорили о статье, принесенной Петром, ее Талгыт тоже опубликовал у себя в персонале. Статья была об ужасном голоде, который разразился в Казахстане в 30-е годы ХХ-го века. Вроде бы русские под предводительством Сталина специально хотели выморить свободолюбивых казахов голодом. Ли это показалось неясным, ведь Сталин все-таки был коммунистом и вряд ли хотел выморить голодом какой-либо народ, да и вообще кого бы то ни было. Но и тут она возражать не стала. Зато спросила, почему они не поднимут эту тему в школе, ведь это интересная историческая тема, может быть, историческое общество взялось бы за разработку. Но на нее посмотрели, как на очень глупую и наивную девочку. А Петро сказал.
     — Они еще не доросли.
     — А что, правда был такой голод тогда? — поинтересовался Анвар. Ресков вздохнул.
     — Тогда много чего было. Кто из вас был в Уфалее?
     Поднялось несколько рук.
     — Ну и как там?
     — Плохо, — ответила Ли, — дети даже умирают. Ужасно просто живут люди. И там тоже был голод, но сейчас должно стать лучше, мы же фабрику закончили.
     — Теперь представьте, что лет через пятьдесят по каким-то причинам коммуна погибнет. Ну не станет СТК. Нет, так, конечно, не будет — но представить-то можно. И вот историки ФТА накопают материалы и скажут: вот какой был голод, болезни, дети умирали, люди так плохо жили — а кто во всем виноват? Коммунары во главе с лично товарищем Смирновой. Или товарищем Байкальским, выбирайте на вкус. Вот примерно так делается эта пропаганда…
     — Но если там правда они допустили какие-то ошибки? — спросила Ли, — и голод был из-за этого?
     — Может быть, и так, — согласился Ресков, — я не историк, таких подробностей не знаю. А это имеет какое-то значение для нас сейчас? Все допускают ошибки, и мы их тоже допускаем. Важно следить, чтобы не наделать ошибок сейчас, а не копаться до бесконечности в проблемах, существовавших когда-то давно. Сейчас у нас все изменилось, трудности другие, задачи перед нами другие стоят. Лийя, я думаю, лучше, если ты продолжишь. Они к чему-то пришли? Что-то планируют?
     — Петр сказал, что надо вносить в школу этот… дискурс. Но постепенно. Например, провести день национальной культуры… никто же не откажется. А что? Мы, кажется, в младших классах делали что-то подобное. Я даже учила узбекский танец.
     — Точно, — вспомнил Рустам, — языковые сектора у нас проводили дни культур.
     — В общем, наверное, они скоро внесут предложение о дне казахской культуры. В принципе, в этом нет ничего плохого, но мне не нравится, что они при этом скрывают себя самих. Свои намерения. И там будет дискуссия.
     — Хрен мы им дадим провести такой день! — угрожающе воскликнул Анвар. Коля поднял руку.
     — Ты неправ. Провести надо обязательно, и дискуссию! И даже лучше, если инициатива будет исходить от них. Вот только к этой дискуссии мы подготовимся. Мы будем заранее знать их аргументы. Если бы они не предложили, я бы даже сам сейчас сказал — а давайте вынесем все это на открытое обсуждение!
     — Согласен, — наклонил голову Ресков, — но с нашей стороны сейчас не должно исходить никакой инициативы. Если они предложат дискуссию, открытый разговор — подготовиться и провести. Но — мы ничего не знаем о них и о их организации. Коля, понимаешь, в чем дело? Ты сейчас мыслишь как юнком, как коммунар. А мы тут с вами другим делом занимаемся. Для нас важно не переубедить их, а выяснить технические вопросы. Морозова, слушай внимательно, это относится к тебе в первую очередь. Откуда они берут тексты. Кто у них лидер группы. С кем и как они контактируют вне ШК. Но выяснять все это следует без нажима, ни в коем случае не задавая вопросов… понимаешь? Мы еще поговорим об этом с тобой.
     — Да я понимаю, — буркнула Ли.
     — Лидер, как мне представляется — Петр?
     — Ну он взрослый. Наверное, он. Но и Талгыт вообще-то тоже. Петр — он же даже не казах.
     — Это ни о чем не говорит. Ладно, ребята, давайте сначала поработаем. Поднимаемся, берем оружие, строимся!


     — Противно, — буркнула Ли. Они возвращались с Юлей и Вэнем — только до цеха, дальше им следовало идти по отдельности. Здесь территория была совсем не освещена — в темноте Ли с трудом различала даже силуэты друзей.
     — Ты молодец, — возразил Вэнь, — смотри-ка! Внедрилась в группу, шустрая! Мы все искали какие-то подходы издалека, а ты…
     — Да пошли бы эти подходы куда подальше! — Ли замолчала. Она не знала, как выразить все чувства, мучающие ее в последнее время. Вернее — с чего начать их выражать.
     — Как жить вообще… зачем жить, если все — вот так? — спросила она наконец. Юля остановилась. Поглядела ей в лицо.
     — Ты чего? Про что это ты?
     — Да противно это все! Вы не видели их, не слышали… а я слышала. И мне противно. Вот живешь тут, занимаешься астрономией. На видаках проблемы решаешь, у нас вроде как самоуправление. На юнкомовских собраниях… И кажется — жизнь вроде такая интересная, и главное — мы сами можем ее менять как захотим, и всем хорошо. А тут видишь людей, которым все вот это — абсолютно пофиг. Понимаете? Я же их персоналы изучила. Они столько лет в коммуне прожили. И ничего не заметили, ничему не научились. У них, оказывается, проблема жизни в том, что их русские угнетают. И главное, нельзя же сказать, что этого нет, раз им что-то обидно, неприятно — то это проблема, которую надо решать. Но почему не решить ее на общем собрании, не сказать об этом открыто? Да хотя бы в субмире открыто об этом говорить, на конфах.
     Но они вообще ни о чем не говорят! Они живут сами по себе. Я даже не думала о том, что вот есть в коммуне такие люди.А они есть! И у нас в отряде такие вот тихие есть. Никуда не лезут, работают себе потихонечку… Я думала, ну не страшно, не всем же быть активистами. Но сейчас… Я себя, вы знаете, чувствую такой дурой! Ну такой дурой! И все мы дураки какие-то! Вопросы решаем, школой управляем, учимся, работаем. А люди живут совсем по-другому. Они умные, а мы — дураки.
     Ли перевела дух. Ребята остановились на углу цеха, еще в тени здания. Глаза Юли казались огромными и черными на белом лице.
     — Это они дураки, — убежденно произнесла Юля, — почему ты слушаешь их? Они… да они просто обыкновенные инды!
     Ли вспыхнула и сжала зубы. Индивидуалисты. Как родители. А ведь и с родителями она постоянно чувствовала себя глупой — вот мама, она умная. Она занимается серьезным взрослым делом — зарабатывает деньги, обеспечивает ее, Лийю, себя, копит, приобретает вещи. А Лийя — просто какая-то прекраснодушная дурочка, которая верит в коммуну и любит работать вместе со всеми.
     — Нас тогда много, дураков таких, — заметил Вэнь, — нас даже больше, чем этих умных. Наше мнение тебя не интересует?
     — Да нет, я все понимаю, — кивнула Ли, — я не о том даже. Просто стало как-то все… не так. Надо скрывать какие-то вещи. Подругам не расскажешь, юнкомам нашей ячейки даже не расскажешь. Вообще — разве это нормальная жизнь? Выслеживать, подозревать… такое ощущение, как в грязь окунулась. Мы же жили нормально. Мы все — как семья, как братья и сестры. И вдруг ты начинаешь вот так — подозревать, выяснять, прятаться. Доносить. Мерзко! — вырвалось у нее, — вообще ничего не хочется больше!
     Юля обняла ее за плечи.
     — А почему ты думаешь, что война — это только где-то там, далеко? Что война — это не прямо здесь и сейчас? — тихо спросила она, — ведь это и есть классовая борьба.
     Ее слова эхом отдались в ушных раковинах. Мир показался Ли нереальным. Звезды качнулись в высоте. Не бред ли все это — высокое звездное небо, темный угол гигантского цеха, стоптанная дорога, и они, трое подростков… и вот эти странные, дикие слова. Война?
     — Они же не принадлежат к другому классу, — пробормотала Ли, — какая тут классовая борьба.
     — Обыкновенная, — ответила Юля, — она вот такая и есть. Не очень красивая, не как в фильмах.
     — Они транслируют ценности другого класса, буржуазные ценности, — добавил Вэнь, — ты не понимаешь, что ли? Им же это все кто-то внушил. С определенной целью.
     — Ты давай, Ли, не сдавайся, — Юля сжала ее плечи, — ты у нас молодец. Если не ты, то кто это сделает? Ну… мы же теперь кобристы. Мы знаем, что да, придется скрывать и придется выслеживать. Потому что классовая борьба еще не скоро кончится. Еще весь мир — видишь какой хреновый? Давай, не падай духом. Да, теперь всегда будет так. Но надо когда-то становиться взрослыми.


     — И еще одно предложение поступило! — член ВК школы, Рашид Нурмухаметов, взглянул на экран, — не знаю даже, надо ли обсуждать!
     — Ну ладно уж, говори, — буркнула сидящая рядом Женя Волошина.
     — Предлагают провести день казахской культуры. А почему именно казахской? Можно вообще серию дней культуры провести! Конкретику смотрите на экране.
     Ли с Гулей переглянулись. Как часто бывало, они участвовали в школьной видеоконференции вдвоем, сидя на ковре в комнате Гули.
     — Что-то задолбали в последнее время с этой казахской культурой, — буркнула Гуля, — заняться, что ли, больше нечем?
     — Но посмотри, предложение интересное… история. Публичные дискуссии. Мне кажется, может получиться неплохо! — возразила Ли. У нее даже челюсти свело от необходимости врать. Пальцем она нащупала сенсор и послала сигнал на выступление. На экране уже что-то говорили другие ребята.
     — Я лично буду против! — ощетинилась Гуля, — и так времени нет, а они еще какой-то ерундой…
     Комм Ли засветился синим светом. Быстро до нее дошла очередь. Ли выпрямилась — сейчас на нее смотрела вся школа. И Талгыт тоже, и Дастан, и Петро. Хотя Петро взрослый и даже не учитель, он, скорее всего, не участвует в видаках.
     — Я считаю, это очень хорошее предложение! — быстро заговорила Ли, — в самом деле, если в нашей школе есть люди, которых волнуют такие вещи — национальная культура, скажем, то надо дать им высказаться! Почему мы должны об этом молчать? И что плохого в том, чтобы ознакомиться с национальной культурой Казахстана? А потом можно и другие национальные культуры изучить всем вместе… По-моему, отличное начинание! Если есть люди, готовые это организовать и провести — то почему нет? А я вижу, что есть… вот инициативная группа из трех человек.
     Она ощутила, как под форму из яремной ямки катится крупный пот.
     — Ставлю на голосование! — подытожил Рашид. — внимание всем, голосуем! Подсчет!
     Большинство коммунаров — 63 процента — проголосовали за предложение о дне национальной культуры. Ну что ж, теперь дело за инициативной группой.
     Ли выдохнула. Посмотрела на Гулю. Та смотрела на нее в упор, с очень странным выражением в темных глазах.
     — А почему ты против? — спросила она, — что тут такого? Ты же сама, кстати, казашка.
     Гуля тяжело вздохнула. Легла на ковер и заговорила, глядя в потолок, закинув руки за голову.
     — Понимаешь, — сказала она, — национализм — это ограниченность. Это глупость. Вот люди занимаются наукой, изучают там космос, кварки-лептоны, развитие организмов, ну не знаю, лекарства новые создают. Другие люди борются за то, чтобы всем было хорошо. Экономисты считают и планируют, чтобы у всех всего хватало. Писатели и всякие там режиссеры пишут и делают интерактивки про сложные проблемы — любовь, например, разлука, отношения межчеловеческие. Которые у всех наций проходят, между прочим, более-менее похоже. Психологи тоже изучают отношения и человека вообще. Строители строят новые города, фабрики. Рабочие производят полезные штуки. Это все — настоящее. Это важно для людей, для всех нас, для человечества, и для каждого в отдельности. И вот какие-то приходят и заявляют, что они хотят посвятить свою жизнь тому, чтобы создать свою отдельную маленькую нацию, чтобы у них был свой язык. На этом языке нельзя ни написать великого произведения, ни научной работы — потому что это не метаязык, он недоразвит. Это несправедливо, говорят они. Да, несправедливо. Но язык — это не человек, который может обидеться. Множество языков исчезли, умерли, как и множество людей, которых тоже забыли, и это тоже несправедливо. Мир вообще всегда был несправедлив! В том числе, и к языкам. Да, русский язык вот у нас вытеснил многие другие, как в Китае — ханьский, а в Южной Америке — испанский и португальский. Это обидно. И вот эти люди вместо того, чтобы строить, изучать, делать жизнь остальных лучше, да хоть хорошую интерактивку снять — занимаются теперь исправлением этой несправедливости. Жизнь на это кладут и еще других убеждают — бросьте говорить, например, на русском, давайте уже на родном языке говорить и его развивать. Вот делать-то нечего нам больше! Вот это национализм. И это еще самый мягкий вариант, потому что как мы знаем, в итоге этот национализм часто приводил к тому, что обиженные начинали друг в друга стрелять. Из-за каких-то эфемерных, фантастических принципов и доисторических обид. Оно нам нужно?
     — Ну погоди! — Ли была ошеломлена таким потоком слов, — Так далеко, конечно, не надо заходить. Но ведь мы же учим все равно языки. И изучаем культуры. Что плохого в дне национальной культуры? И потом, главное, как я уже сказала — если у нас есть люди, озабоченные этим, то им надо дать высказаться!
     — Ладно, ладно! — Гуля гибко без помощи рук поднялась с пола одним движением, — кому охота — пусть этим занимается. Все равно же большинство проголосовало за! А я лично пойду, посмотрю, как там лошадки, Казбек вчера перебесился, как бы не заболел!
     И она ушла на школьный ипподром, а Ли отправилась к себе — заканчивать реферат по химии.


     Очередное заседание подпольного кружка было посвящено последней Ак-Орде. Ли с отстраненным интересом исследователя слушала доклад Талгыта. Который тот не рискнул выложить даже в свой персонал. Этот доклад предназначался лишь для посвященных.
     Оказывается, революция в Астане и распад Ак-Орды были вовсе не результатом борьбы рабочих Казахстана (где уже давно существовала и компартия, и крепкие боевые профсоюзы), а — заговора российских имперцев в союзе с коммунистами. Поэтому Великий Казахстан, включащий Урал и пол-Сибири, распался. На этой территории снова стали использовать русский язык. Хотя лицемерно в СТК и говорят, что национальных границ и государств больше не существует — но их невозможно отменить чьим-то указом. Посмотрим правде в глаза — здесь и сейчас существует Россия. А на той территории, которая раньше принадлежала Казахстану — тоже говорят преимущественно по-русски и доминирует опять русская культура.
     Ли почти не слушала, глядя на Талгыта. Он казался совершенно взрослым — что он делает в школьной коммуне? А что собирается делать с лета, когда закончит школу — ему уже восемнадцать, то есть придется сразу идти в армию. А куда он пойдет? Впрочем, пойдет, куда пошлют, конечно. А потом что?
     У Талгыта были широкие кустистые брови, почти сходящиеся на переносице. Взрослое скуластое лицо степняка. Если бы не эти брови, он, пожалуй, был бы даже красив. Да и так он ничего, решила Ли. Только очень взрослый — кажется, ему уже двадцать пять, не меньше.
     — Это мы, конечно, на Дне культуры говорить не будем, — закончил Талгыт, — это уже так. Не поймут.
     — А что мы будем говорить? — спросила Ли, — я к тому, что… надо же как-то подготовиться.
     — Костюмы я гарантирую, — пообещала Карагёз. Талгыт сдвинул мощные брови.
     — Я послезавтра буду в Кузине. Там как раз и возьму методички. Не волнуйтесь, все разработано. Как это все проводить, как аргументировать… вернее, аргументы вообще не нужны, главное — вызывать эмоциональную реакцию. Обязательно сделаем выставку о голоде в ХХ-м веке. И о ядерных полигонах, как русские нас радиацией вымаривали. Мне материалы обещали.
     «Кто обещал?» — Ли прикусила язык, побоявшись спросить. Нет, такие вопросы лучше не задавать — спугнешь еще.
     Тем более, у нее теперь вполне достаточно информации.


     Лицо Карагёз на экране комма казалось мертвенно бледным.
     — Тал не вернулся, ты в курсе?
     — Как не вернулся? — натурально удивилась Ли, — а он разве куда-то ездил?
     — Так он в Кузин сегодня ездил, ты забыла, что ли?
     — Точно, — Ли уселась в кресло у окна, достала планшет. Черт, еще надо позаниматься к завтрашнему тесту по молекулярной генетике, — теперь вспомнила. Так он, может, собирался там заночевать?
     — Я тоже сначала не волновалась, — ответила Карагёз, — нет, ночевать он не собирался, но я думала, мало ли что… Но Петро меня всполошил. Знаешь, он говорит, может, его кобристы выследили!
     — КБР?! — Ли так и подскочила в кресле, — да ты что? За что?
     — Ну ты что, маленькая, что ли? — скривилась Карагёз, — не понимаешь, что КБР может, уже давно нами интересуется.
     «И уж конечно, я настолько глупа, что прямо говорю об этом по комм-связи!» — мысленно фыркнула Ли. Она состроила испуганную физиономию и произнесла.
     — Но за что? Нет, я об этом совершенно не думала! Мы же не делаем ничего плохого!
     — Я тоже так думала сначала, но Тал мне объяснил. У нас же вообще ничего нельзя! Все не одобренные коммунистами группы, общества — все запрещено. Конечно, если КБР о нас узнает… вот я и волнуюсь за Тала!
     — Ну не знаю! — вздохнула Ли, — я сама же юнком! По-моему, это глупо. Что это у нас запрещено и почему?
     — Я и удивилась, что ты заинтересовалась нами, — кивнула Карагёз, — ты юнком! У нас больше юнкомов нет.
     — А-а… вот почему ты удивилась. Ну а я не вижу тут ничего такого. Ты не волнуйся, Тал наверняка там решил переночевать где-нибудь. Он же взрослый уже. Может, у него там есть кто-то в Кузине…
     — Да, может быть, — ответила Карагёз после некоторого молчания.
     — А про КБР — по-моему, ерунда. Делать нечего больше им, как такой ерундой заниматься…
     — Ты очень наивный человек, — с горечью произнесла Карагёз, — они только такой ерундой и занимаются. Разоблачают нормальных людей… Я тоже раньше думала, как ты, но Тал мне многое рассказал. Про ЗИНы. Про расстрелы, ты знаешь, что сейчас многих еще расстреливают? Мы тут живем и ничего не знаем на самом деле.
     — Может, и наивная, — согласилась Ли, — но я уверена, что за такую фигню, как у нас, никто никого расстреливать не будет. Ну глупость же, Карагёз! Ладно, давай до завтра подождем! И мне еще надо тут биологию делать…
     Она дождалась, пока экран погаснет, откинула голову на спинку кресла. Сердце бешено колотилось.
     Она позавчера сразу же — в режиме чрезвычайной ситуации — нашла Рескова и сообщила ему обо всем. В городе Талгыта уже ждали. Не для ареста, конечно, а чтобы проследить его связи. И вот теперь — он не вернулся.
     Почему-то ей вспомнились родители. ЗИН выглядит неприятно снаружи, там, где охрана и дом свиданий. Но ведь в сущности в ЗИНах нет ничего страшного. Лес, природа, домики в лесу, и даже не то, что общество совсем их бросает — все-таки дают набор для выживания с собой.
     Даже непонятно, почему к ЗИНам относятся, как к чему-то ужасному.
     Правда, известно, что некоторые не возвращаются из ЗИНа. Там смертность выше, чем в обычной жизни.
     Но вряд ли выше, чем, например, в Уфалее до постройки фабрики.
     О чем она думает? Спросить бы Рескова сейчас, что случилось с Талгытом. Видимо, связи отследили, и возможно, арестовали и его, и эти «связи». Но Рескова сейчас искать нельзя.
     Ли попыталась сосредоточиться на работе. И вскоре поняла, что тест придется перенести — к завтрашнему она подготовиться не сможет.


     Официальная версия быстро разлетелась по школе — Талгыта в городе задержала КБР «для выяснения некоторых обстоятельств».
     Об этом особенно не говорили, да и никто не видел в этом чего-то сверхъестественного. Мало ли что? Талгыт уже не первоклассник, вокруг могут быть всякие люди, вон в прошлом году банду из Дагестана задержали.
     В тот же день из киберцентра куда-то пропал программист Петр Величенко — уехал, не попрощавшись, не уволившись. Это заметили только те, кто связан с киберцентром, но и члены «Ак-Орды» тоже не могли этого не заметить. Ли в коридоре остановил Мухтар.
     — Ты слышала, Петро свалил?
     — Как свалил? Куда? — выпалила она.
     — Никто не знает! Все из-за Талгыта. Короче, мы ничего не знаем, не в курсе…
     — А как же теперь день национальной культуры? — ляпнула Ли. Мухтар посмотрел на нее, как на идиотку.
     — Какой нам теперь день. Сиди и молчи, не дай разум кому узнать…
     — Не понимаю, — завела Ли прежнюю песню, — что случилось-то? Мы же ничего плохого не делали!
     Мухтар только хмыкнул и отошел. У Ли подкосились ноги. Это сколько же коммунаров — уже вот как минимум шесть человек, не считая Талгыта — думают так! Что же это у них за коммуна такая…
     Она прогнала мрачные мысли, выпрямилась и пошла на работу в цех.


     Денек в конце октября выдался ясный и теплый. Бабье лето. Ли неторопливо скользила на скутере, впитывая синее небо, лиловые горы вдали, желтые остатки листвы на черных стволах.
     Как хорошо, что все это кончилось. Да, она будет и дальше с удовольствием ходить на занятия в школьной КБР. Но с этой группой покончено. Никакой слежки больше, никаких разоблачений, и этого дурацкого постоянного ощущения грязи, грязи, грязи, из которой никак не можешь выпутаться. Как из болотной топи.
     Зачем она вообще ввязалась во все это? Все остальные члены секции ведь не напрягались так…
     Но ведь она реально помогла КБР. Они там накрыли взрослых, вполне серьезных националистов. Ресков ее очень хвалил. Так что… все правильно. Наверное. Неприятный осадок, конечно, остался. Да хватит думать об этом! Теперь уже этого ничего не будет. Все кончено. Скоро Праздник Революции. Потом Новый Год. Что бы Димке послать на Новый Год? А может — Бинху тоже открыточку через комм… ну так, напомнить о себе. Давно не общались.
     Да кто она такая, чтобы Бинх о ней помнил?
     Скутер ревел, взбираясь в гору, и Ли задерживала дыхание, словно ехать было труднее. Но вот перевал позади, и Ли чуть прижала ручной тормоз, чтобы не слишком разгоняться. С горы открылся дивный вид — леса кое-где стояли еще красные и желтые, а в долине раскинулся Кузин, с его новыми сверкающими районами и тусклым старинным центром, с взлетающей в небо серебристой стрелой антенны уловителя.
     В Кузине у нее было сегодня много дел — надо на складе кое-что взять для отрядного праздника, а главное — поручение юнкомовской ячейки, они готовили совместное мероприятие со школьными юнкомами в Кузине. Надо сегодня встретиться и кое-что обсудить. Это — нормальные, обычные дела. К которым она привыкла, и которые ей нравились.
     Ли не стала переодеваться, так и поехала в Кузин в рабочей форме цвета хаки, юнкомовский шнур тоже надела, конечно, а поверх — камуфляжную куртку «осенний лес». По правде сказать, эта куртка не так уж и маскирует, где это они такой осенний лес видели? Уж точно не на Урале. Но ей и не нужно маскироваться.
     Внезапно раздался оглушительный щелчок — как звук хлыста, Ли вздрогнула от неожиданности, а в следующий момент перекувырнулась и полетела наземь вместе со скутером.
     Она собралась мгновенно. Скутер больно придавил ногу, но Ли выскочила из-под машины сразу, перекатилась, оказалась в придорожной канавке, выхватив «Осу».
     Сейчас ей пригодился бы УВП! Ношение летального оружия, однако, требует спецразрешения. Поэтому все обычно носили нелетальное. Например, вот «Осу». Ли повела стволом, прислушиваясь, осматриваясь вокруг.
     Показалось. Чего это она? Видимо, на что-то напоролась на дороге. Но звук… Ну показалось, наверное! Ли приподнялась на локте. Ощутила на миг, как болит ушибленная нога.
     Новый короткий треск, и — будто копье воткнулось в без того больное бедро, над самым коленом. Не столько больно, сколько мокро и горячо. Ли задохнулась. Перекатилась, выставила ствол, вглядываясь в лес. Стреляли оттуда. Заметила движение впереди, пальнула туда — резиновой пулей, ну так другой-то нет.
     Удар обрушился сверху. Прямо на грудь, на плечо, а потом — под шею, Ли задохнулась и не успела даже закричать. Пистолет из руки выбили. Ли попробовала было развернуться, как учил Ресков, но страшно мешала нога — боль в ней только начала разгораться, нога была будто свинцовая.
     Ее куда-то волокли, полузадушив, плотно прижав шею спереди. Ли пыталась кричать, но выходил только хрип, она билась в ужасе, но стальные пальцы впивались в глотку. Потом ее швырнули на твердый камень, покрытый легким слоем опавшей листвы.
     Здесь на Урале вся почва такая — жесткая.
     Она задергалась, но тот, кто тащил ее, быстро и умело закрутил руки назад, связал чем-то тонким и жестким. И потом перевернул и прислонил к сосновому стволу — теперь она полусидела, упершись в ствол связанными руками, а вся правая штанина промокла и потемнела, и ногу начало страшно ломить.
     Тот, кто тащил ее, наклонился, и Ли узнала Петра.
     — Сука! — тихо произнес он, — доигралась?
     Он же сейчас меня убьет. Ли как загипнотизированная смотрела на старенький «Кедр» в руке националиста.
     Я не хочу умирать.
     — Сука москальская, — повторил Петр, — это ты сдала Талгыта?
     Что такое «москальская»? — подумала Ли. Какая разница? Он убьет меня. Чудовищная несправедливость давила сильнее боли — она же только начала жить! Почему именно она? За что? Нет, за что — как раз понятно…
     Ли вдруг разом успокоилась. Вспомнился почему-то Бинх, его неестественно спокойное лицо, когда он говорил об убитых. Тоже — в основном совсем молодых мальчишках. Девочках. Таких же, как они.
     Мне не уйти отсюда живой, ясно поняла она. Сжала зубы. Значит, вот так все кончится. Вот это последнее — просверки синего неба за стволами, черная дырочка дула, белые от ярости глаза этого… Петра, или как его. Этого фашиста.
     — Ты сдала, сука? Говори!
     — Тебя тоже поймают, — сказала она, — если ты убьешь меня — знаешь, что тебе будет?
     Черная дыра, крошечная смертоносная окружность застыла перед глазами. Какой смысл с ним разговаривать? Все равно ведь убьет, так пусть стреляет. Хотелось закрыть глаза. Штанина внизу намокала все больше. Наверняка задета крупная вена — она умрет в любом случае, хотя бы от кровопотери. Дура — надо было сразу жать на комм, вызывать помощь. Впрочем, помощь не успела бы все равно.
     — Я всегда вас ненавидел, — тихо сообщил Петр, — Мой дед воевал на Донбассе, его там убили! Рашкованские сволочи. Ненавижу! А ты, тварь, скотина, кобра проклятая, — он смачно выматерился. Ударил Ли ботинком в лицо. Девочка отшатнулась, удар получился смазанным, зато болью взвыла раненая нога. Петр пнул по ноге. Еще и еще раз. Ли закричала.
     — Заткнись, кобра, кому говорю! Мне терять нечего, сука! Но тебя я еще убью…
     Нога горела так, что боль отдавалась в виски, в уши, боль начисто вытеснила страх. Националист говорил еще что-то — Ли не слышала. Потом снова хлестнул выстрел, и гора обрушилась на Ли.
     На этот раз — плечо. Левое. Девочка закричала.
     — Сейчас сдохнешь, сука, готовься!
     Внезапно он резко отвернулся от Ли. Девочка видела происходящее будто сквозь туман, сознание уплывало. Снова грохнули выстрелы, но с Ли ничего больше не случилось, а вот силуэт ее мучителя стал медленно валиться куда-то вбок. Ли стало трудно дышать — грудная клетка не хотела слушаться, не хотела подниматься. В глазах заплясали блестящие мушки.
     И сквозь туман, сквозь стаи прыгающих мушек Ли увидела над собой лицо Рескова.
     — Морозова! Тихо, тихо! Сейчас все будет хорошо. Сейчас.
     Он ловко и быстро рвал пакет, вытаскивал какие-то штуковины, резал штанину, перетягивал бедро.
     — Терпи, девочка. Сейчас будет легче.


     Гуля смотрела на нее очень странно. «Теперь всегда будет так?» — говорил ее взгляд. Всегда — недоговоренность? Тайны? Вранье, легенды, непонятные исчезновения?
     — Извини, — тихо сказала Ли. Громко говорить не получалось, казалось, на груди все еще лежит тяжелый груз. Иногда, особенно по ночам, очень хотелось, чтобы этот груз хоть кто-нибудь снял.
     Одна из пуль пробила ребра и легкое.
     Гуля удивленно подняла тонкие брови. Провела рукой по волосам Ли. Вздохнула.
     — Мы все так ждем, когда ты вернешься! Дискуссия была очень интересная, кстати, но тебя не хватало.
     — Какая дискуссия — в день национальной культуры?
     Этот день все-таки провели в школе. Только теперь инициаторами были члены группы КБР — негласно, конечно.
     Костюмы Карагёз никуда не пропали — многие разгуливали в тот день в казахской национальной одежде. Миша играл на домбре (и еще несколько человек — кто умел). Читали старинные стихи. Историческое общество представило несколько лекций и фильмов по истории Казахстана. Например, о революции в Астане, о знаменитом выступлении нефтяников в Жанаозене в 2011-м году и расстреле бастующих.
     Были и дискуссии.
     — Но в общем-то немного таких дураков было, которые спорили. Но мы их победили! И даже решили завести в персонале Коммуны раздел «национальный вопрос» на форуме. В самом деле, об этом надо открыто говорить… Это интересно! Жаль, что тебя не было.
     — Я уже не хочу об этом говорить, — Ли закрыла глаза. Теперь при словах «национальный», «нация» у нее долго будет стоять перед глазами искаженное ненавистью лицо Петра, его широкий, с пористой кожей нос, водянисто-серые глаза, его руки, ботинок с рубчатой подошвой…
     Пусть они провалятся со своими «нациями».
     — Как же тебе досталось, — с жалостью произнесла Гуля, — а из этой группы — ну которой этот Величенко руководил — в общем, двух человек исключили из коммуны. Вроде как закон они не нарушали. Но кому нужны такие коммунары, тем более, они в старших классах.
     — Мухтара, наверное, исключили и Дастана?
     — Точно, — кивнула Гуля, — вроде их. На общем собрании решили. Ну на фига они нам нужны, такие?
     — Теперь они дальше будут жить в СТК, — монотонно произнесла Ли, не открывая глаз, — и вынашивать опять какие-то мысли. И гадить.
     — Ну а что делать? Может, и не будут. Но хоть коммунарами не будут считаться! Ты не устала, Ли?
     — Нет, что ты.
     — Я завтра опять приеду.
     — Спасибо. Мне тут… грустно одной. Хорошо еще, что все приезжают.
     — Мы с Ринатиком приедем, у него вроде завтра тоже время есть.
     Гуля попрощалась и вышла. Ли открыла глаза. Отдельная палата в новом корпусе Кузинской больницы. Маленькая, но отдельная — теперь все палаты отдельными делают. Занавеску Гуля отдернула, и в широком окне покачивались верхушки деревьев — черные ветви березы с жалкими обрывками мокрой листвы, мохнатая шапка сосны.
     Едва слышно скрипит насос, установленный на здоровое, правое плечо. Качает лекарство и физраствор в кровь, по тоненьким пластиковым жилкам, автоматически проросшим внутрь, припавшим к подключичной вене. Ли уже привыкла к этому тихому скрипу.
     Дверь снова открылась. Ли широко открыла глаза — это был Ресков. Он еще ни разу не приезжал к ней — с того момента, как сдал ее в больницу, это Ли помнила смутно: они летели на санвертолете, она на носилках, Ресков рядом, держит ее за правую руку, и ей кажется, что через эту руку он вливает в нее жизнь. Жизнь в ней едва теплилась.
     Вообще члены группы КБР навещали ее мало. Вот свой отряд — много, каждый день и не по одному человеку. А из КБР каждый побывал по разу, только Юлька — два. Ресков же еще у нее не был. Все это, конечно, ради конспирации. По-прежнему. Теперь так будет всегда.
     Учитель подошел, сел рядом с ней. На плечи наброшен белый халат.
     — Как ты? — спросил он, — болит что-нибудь?
     — Нет, — ответила она. Ей постоянно капали анальгетики.
     — Как чувствуешь себя?
     — Да так себе, — Ли попробовала улыбнуться, — спасибо вам. Если бы не вы тогда…
     Ресков мучительно сморщился, покрутил головой.
     — Нам повезло еще. По-хорошему тебя нельзя было отпускать вообще. Но данных о том, что они связаны с вооруженными бандитами, у нас тогда не было. И все равно это мой прокол — то, что ты едва не погибла. Я отслеживал тебя, конечно, через комм, ты же понимаешь. Счел, что мой Зонгшен покрывает расстояние до Кузина за четверть часа. Я действительно был на месте происшествия через пять минут. Зонгшен мой идет и по лесу, а след был хорошо виден, да и навигация. И все же я чуть не опоздал.
     — Он мог бы убить меня сразу.
     — Видимо, он не убийца. Еще. Он боялся на самом деле, накручивал себя. Стрелял — но не в сердце, издевался. Это не так легко — в первый раз убить безоружного.
     — Я бы все равно умерла, если бы не вы. Кровотечение. Так что он все равно убийца.
     — Конечно. Он был убийцей, готовился им стать. Сейчас, раз ты выжила, его бы, вероятно, не расстреляли, если у него еще нет жертв на счету. Нынешние времена гуманные. Но теперь он мертв. У меня не было другого выхода, я должен был стрелять, чтобы спасти тебя.
     Ресков помолчал.
     — Вчера был суд, — вновь заговорил он, — Талгыта и трех его сообщников из взрослых отправили в ЗИН. Для националистов существует отдельный ЗИН, кстати, на территории Казахстана — там только дополнительно систему орошения поставили. Они там кучкуются в отдельные национальные группки. Воюют между собой. За десять лет, думаю, он многое поймет.
     — Он же был украинец, — произнесла Ли, — а Миша у нас вообще русский. А национализм казахский. Почему так, Кирилл? Что за ерунда такая?
     Ресков покачал головой.
     — Ты разве еще не поняла — ни при чем здесь национализм, нация, любовь к народу или к своей культуре. Разве у нас кто мешает любить свою культуру и развивать ее — да развивай сколько влезет. Даже навязываем в определенной степени — все языки СТК предлагаются в школе для изучения. Бред это все, Лийя. Я же рассказывал сколько раз — и у Гитлера было полно коллаборационистов из народов, которые считались неполноценными. И например, в бандеровском конфликте участвовали и русские националисты. Ну не бред ли — риторика вся антирусская, проклятые москали, кацапы — а русские националисты как свои. Это просто фашистская идеология. Фашисты любой нации могут отлично сотрудничать друг с другом.
     — Они говорили, — вспомнила Ли, — что СТК возник не потому, что рабочие взяли власть. А потому, что русские имперцы все захватили и уничтожили великий Казахстан.
     — Вот! О рабочих они и слышать не хотят. А их идеал — это на самом деле власть местной национальной элиты, и в конечном итоге — восстановление буржуазии, чтобы эта элита снова получила собственность и имела возможность делать прибыли. Конечно, большинство-то националистиков мелких этого не понимают. Они и вправду верят в нацию и прочий бред. Их пока можно переубеждать. А вот те, кто стоят за ними…
     Ресков покрутил головой.
     — Лийя, — сказал он, — то, что ты сделала — это… ну очень круто. Не то, что ты пострадала, конечно — это моя вина. А то, что ты фактически одна эту группу раскрыла. И бандеровца этого — главным-то, конечно, он был, а не Талгыт. Мы и связи его уже знаем теперь. Он бы раскручивал украинцев, но в нашей школе их меньше, да и у них еще с бандеровщины прививка, не любят они нациков. Поэтому он стал казахов раскручивать. Ты даже не представляешь, какая ты молодец. И как ты все правильно сделала, и это — в пятнадцать лет. Знаешь, если бы ты что-то сравнимое, да в твоем возрасте сделала в армии — тебе бы сейчас орден дали и по всей Евразии прославили. А так — никто не узнает, кроме нас и твоего личного дела. В дело все занесено, конечно, насчет этого не волнуйся. Это тоже такой аспект. В КБР ты можешь хоть из кожи вон вылезти, хоть какой подвиг совершить — узнают об этом только после твоей смерти, да и то далеко не сразу.
     — Да мне все равно, — Ли едва шевелила губами, — какая мне разница. Зачем мне слава эта. Да и за что тут…
     Она замолчала. Все это время — и даже сейчас, и особенно сейчас, ночами, когда подступала боль — она нисколько не гордилась собой. Ей было тошно. По-прежнему мерзко, противно. По-прежнему — ощущение грязи, в которую она вляпалась — и не отмыться.
     Но самое главное, что теперь как-то стало понятно, что придется так и оставаться во всем этом. Другого пути нет.
     Если хочешь хоть немного себя уважать.
     — А я ведь тебя сначала в группу не планировал, — признался Ресков, — мы отбирали ребят по другим параметрам, ты вроде и не проходила. Ты больше наукой занималась, общественница, умница. Но у нас есть один выпускник, он сейчас курсант КБР. Чон Йунгбинх, ты его помнишь, конечно же. Мы с ним говорили об этом в Ленинграде, и он сразу порекомендовал тебя.
     — Бинх, — вырвалось у нее.
     — Хороший товарищ, дельный. Вот так ты и попала в группу. Ну теперь я, конечно, нисколько не жалею!
     Ресков ушел, попрощавшись, а Ли еще долго лежала, глядя в потолок, переваривая услышанное. Выходит, всем этим она обязана Бинху.
     И выходит, Бинх помнит ее. Уже почти не пишет — но помнит.
     Смеркалось, как всегда, рано, в комнату вошел дежурный салвер Володя с торчащим панковским гребнем и подносом в руках.
     — Хэй, привет раненым героям! — воскликнул он, включая розовый мягкий свет, — или поярче сделать? Угу. Ну-ка, покажи свой драндулет!
     Он поменял растворы для вливания. Протер кожу над проросшими жилками какой-то дезинфекцией.
     — В туалет не хочешь? Тогда давай жрать, и без разговоров! Ну-ка, ну-ка, — он легко передвинул Ли повыше, нажатием кнопки поднял головную часть кровати, — твои любимые, между прочим, бутерброды с лососем!
     — Неудобно, — пожаловалась Ли. Здоровая правая рука тоже двигалась с трудом из-за помпы с лекарствами.
     — А ты терпи, казак, атаманом будешь. Давай-ка ешь, кормить я тебя не буду, я же должен стимулировать твои ресурсы! И кстати, к тебе там еще одна притащилась. Они тебя замучили совсем! Ей зайти или пусть завтра приходит?
     — Да пусть зайдет, — улыбнулась Ли.
     Ужин она доела до половины. Дверь открылась, и в палату робко заглянула Карагёз.
     — Здравствуй, — робко сказала она.
     — Привет. Да ты заходи! — Ли насторожилась. Отодвинула подставку с едой — та мягко автоматически отъехала.
     Карагёз села на краешек стула.
     — Вот… это тебе, — стала доставать из сумки конфеты, яблоки.
     — Спасибо, — Ли не знала, как говорить с Карагёз. По правде сказать, ей было неловко, — ну как там, в школе?
     — Да нормально, — кажется, и Карагёз растерялась, — так нормально все…
     Она сцепила в замок тонкие пальцы.
     — Лийя, я… Я не думала, что все так плохо! Правда! — вырвалось у нее, — я не думала, что он такой! Что он способен… Ну, Петро. Я думала, ничего такого, ну мы там собираемся, разговариваем. Но что он будет стрелять… в тебя…
     — Я тоже, честно говоря, не представляла, что все так плохо, — кивнула Ли. Карагёз смотрела на нее с жалостью, и эта жалость накатывала, как асфальтовый каток. Страшен был не сам факт ранения, боли — страшна вот эта ненависть, эти цепкие мужские руки, впившиеся в глотку, тяжелый ботинок в лицо. Он хотел уничтожить, раздавить ее. Вот что страшно. И она не могла ему сопротивляться — она гораздо слабее. Да и не умеет она сопротивляться, все эти спарринги, тренировки — это же в шутку, это спорт. По-настоящему она не только не убивала людей — даже не ударила никого всерьез.
     А он — стрелял в нее, он бил насмерть. Ли чувствовала, что дальше не сможет жить с этим фактом. По крайней мере — жить, так как раньше. А как вообще с этим жить? И стоит ли?
     Она сморгнула. Сжала зубы. Не время сейчас расклеиваться, потом порыдаешь.
     — Ты знаешь, я… я когда об этом узнала, пошла к нашим… у нас в отряде Тинка председатель ячейки, ты ее знаешь, конечно. Я рассказала все. Мы думали сначала, что ты не выживешь. Так из больницы передали, что все очень плохо. Я думаю — ну как мы могли? Как мы этого бандита слушали — ведь это же бандит! Зачем мы все это делали? Это же глупо, глупо! Тина и сказала, что мы дураки, конечно, и из-за нас в тебя и стреляли. Но хорошо, что я хоть сейчас… Мухтар еще возмущался потом, а я ему говорю — ты сам занимайся этой ерундой. А я не хочу там, где людей надо убивать! И с бандитами какое-то дело иметь! Ведь как подумать, какую чепуху они несли все это время. И Тал тоже чепуху нес, а я, дурочка, к себе в персонал тащила.
     Ли слушала, прикрыв глаза.
     — Ничего, — сказала она, — ты не расстраивайся, Карагёз. Все будет хорошо, я тебе обещаю. Все еще в нашей жизни будет хорошо.

Глава одиннадцатая. Работа и личная жизнь

     Прошло Рождество, мелькнул безрадостный Сильвестр с новогодним безумным салютом — небо все было раскуплено ведущими фирмами, и в нем плясали световые рекламные фигуры, узоры, надписи. Здесь уже практически не было места обычным самодеятельным ракетам и сполохам, хотя и они стали куда более изощренными, чем раньше.
     После Нового Года курсы возобновились. Рей приходил домой и падал в постель без сил — отчего-то бессмысленное сидение утомляло до такой степени, что даже в интернет не хотелось. Денег не хватало ни на что. Однажды Рей сказал об этом Ванг.
     Та протянула ему очередную брошюру в виде пластикового листа — «Почему вам не хватает денег?»
     — Такой литературы очень много, и там еще указан список сайтов, куда можно обратиться. Базис рассчитан исходя из нормальных потребностей среднего гражданина, и если вам не хватает — это говорит лишь о том, что вы не умеете считать деньги. Этому нужно учиться.
     Из брошюры Рей почерпнул много полезных советов: например, чайный пакетик нужно заваривать не один, а несколько раз. Где еще можно достать бесплатную или дешевую подержанную одежду и вещи. Как вести счета. В брошюре было и множество рецептов и даже целых меню на неделю, поразивших Рея непрактичностью: например, в понедельник рекомендовалось съесть сардельку, во вторник — половину консервной банки гуляша, в среду — яйцо; куда девать остальные сардельки, которые ведь не продаются по одной, в меню ничего не говорилось. А если все-таки есть по сардельке в день из большого дешевого пакета, то обещанного разнообразия никак не получится. Собственно, примерно так он и питался. Не слишком, скажем прямо, разнообразно.
     В магазин он ходил по субботам. Действительно, закупка в Альди обходилась дешевле, чем заказ на дом, хотя сама доставка беспилотниками почти бесплатна. Скорее всего, думал Рей, это потому, что в магазине ты выбираешь более придирчиво, да и ассортимент в Альди не такой большой, как на интернет-порталах: нечем особенно соблазняться. Рей бродил с тележкой меж полок, среди озабоченных женщин-иностранок, и забулдыг-алкашей явно местного вида. Попадались, впрочем, и приличные люди. Рей тянул руку за ветчиной и тотчас слышал бойкий голос советчика с интернет-портала «Учитесь жить!» — незачем брать колбасу по три доллара сто граммов, когда есть куриное мясо за один доллар. Он краснел и кидал в тележку пачку колбасы подешевле.


     
 []
     В начале февраля курсы закончились. Рей с сожалением распрощался с Леей и так и не решился попросить у нее номер комма. Она тоже не стремилась сближаться с ним.
     Рей отправился отмечаться к Ванг, и та заявила ему:
     — Вы уже довольно долго не можете найти работу!
     — Но ведь я занимался на курсах полный день! — удивился Рей.
     — Да, но вы и до этого ничего не могли найти. Мой долг — помочь вам! У нас для длительно безработных существуют специальные программы. Должна вас предупредить, что если вы не будете выполнять программу, я обязана буду применить санкции!
     Рей, мечтавший о том, как в следующем месяце начнет получать полное, не сокращенное пособие, вздрогнул.
     — Но ведь, — пробормотал он, — это не пособие по безработице, то, что вы мне платите. Это БОД. Он ведь называется так — БЕЗУСЛОВНЫЙ доход! Вы извините, я из прошлого все-таки, в современной жизни не ориентируюсь. В наше время говорили, что если введут БОД, то его будут платить всем, не спрашивая, ищешь ты работу или нет!
     Ванг уставилась на него разом округлившимися глазами. Сердце уползло в пятки — что она скажет теперь?
     — Но выплаты БОДа действительно совершенно не связаны ни с какими условиями! — отчеканила кураторша, — в нашем обществе 87 процентов граждан получают БОД! Его не получают лишь те, чей суммарный доход в два и более раз выше БОДа.
     — Но тогда, — очень тихо сказал Рей, — почему вы требуете от меня поисков работы?
     — Вы кажется, неправильно понимаете ситуацию, господин Гольденберг, — улыбнулась Ванг, — мы живем в свободном обществе! Это не тоталитарное государство, здесь никто не принудит вас что-либо делать! Но я, как ваш куратор-социальный педагог, должна помочь вам в социализации и адаптации, вот и все. И такой куратор в нашем обществе есть у каждого, хотя те, кто зарабатывает много и не нуждаются в БОДе, освобождены от обязательной опеки! Впрочем, я понимаю, откуда у вас такие дикие представления — что я от вас чего-то требую, что вы якобы должны искать работу! Так было в ваше время. Безработных мотивировали, их заставляли быть активными с помощью запугивания санкциями. Но это время, к счастью, давно позади! Поймите, мое призвание — помогать людям! Помогать вам. Я хочу вам помочь — быть социализированным, счастливым, самореализоваться в обществе! Разве вы этого не хотите?
     — Хочу, — согласился Рей, — но я ведь хотел пойти учиться…
     — Ну извините, я же не могу оплатить вам учебу! Я оказываю вам педагогическую помощь и консультативную. Я могу помочь вам во всем: научить, как правильно распределять ваш бюджет, как заботиться о здоровье, как общаться с людьми. Именно этим я и занимаюсь! Вот вы уже прошли курсы, разве это не замечательно?
     — Замечательно, — скрепя сердце, буркнул Рей, — но ведь вы меня сейчас упрекнули в том, что я не нашел работу…
     — Позвольте, но какой же это упрек! Ведь сейчас все не так как раньше! Если вы и найдете работу, вам же не перестанут платить БОД! Поймите, речь не о деньгах! Мы не экономим деньги на вас! Но наличие постоянного места работы — это важный социальный показатель, это стабильность вашей психики, ощущение своей нужности, регулярное общение с людьми, структурирование времени! Поэтому мы всегда стремимся, чтобы наши подопечные имели это место работы. Это только для вашего блага! Рабочее место — это такое же необходимое благо, как жилье, пища, медицинское обслуживание. Вот я и хочу помочь вам найти рабочее место!
     — Ну а если кто-то не хочет работать? — из предосторожности Рей не рискнул сказать «я не хочу».
     Ванг улыбнулась снисходительно, как школьнику.
     — Не все человеческие желания являются здоровыми. Особенно если речь идет о человеке дезадаптированном. Практически все получатели БОДа страдают тем или иным видом психических расстройств, даже те, кто еще не получил диагноза и лечения. Да, наше общество — общество индивидуализма и свободы личности! Но согласитесь, если больной шизофренией хочет убить себя, потому что этого хочет некий голос в его голове — это неправильно, и такому больному нужно помешать. Вот и нежелание работать, быть социализированным — это психическое нарушение. Если оно упорное, это говорит о расстройстве личности и требует стационарного лечения!
     — Да я-то хочу работать, — поспешно заявил Рей.
     — Вот именно. И то, что вам это не удается — следствие некоторых дурных привычек. Наша программа поможет вам от них избавиться и начать действительно активную и здоровую жизнь. Активируйте ваш комм, пожалуйста! — потребовала Ванг. Рей послушно активировал устройство.
     Базис-граждане обязаны всегда иметь при себе коммы, ему это уже разъяснили.
     На плоском экранчике вспыхнула и распалась фейерверком многоконечная звезда: пришло обновление.
     — Эта программа будет определять вашу активность в течение дня и корректировать ее. Данные будут направляться непосредственно сюда, мне. Желаю вам успеха в поисках места работы!


     На следующий день Рей проснулся от толчка. Семь утра. Он застонал и перевернулся на другой бок.
     На курсы же не надо идти! Могут быть в положении безработного хоть какие-то плюсы?
     Но что-то настойчиво толкнуло его в запястье. Комм оглушительно зазвенел, да так, что Рей подскочил на кровати.
     — Вам рекомендуется покинуть постель, — посоветовал приятный, но твердый женский голос.
     — О боже, — пробормотал Рей и встал. С трудом прошлепал в ванную. Снял омерзительный комм.
     — Рекомендуется немедленно разместить прибор на вашем запястье! — отреагировал голос. Рей застонал.
     — Я мыться пошел, ясно?
     — Рекомендуется немедленно разместить прибор на вашем запястье!
     Айфон был, конечно, водонепроницаемый, но все равно Рей не привык мыться, не снимая прибора. Он полез в треснутую душевую кабинку, включил воду. Через некоторое время комм сообщил:
     — Снижая температуру воды, вы бережете окружающую среду и приносите пользу своему здоровью!
     — Хрен тебе, — злорадно произнес Рей и дожал сенсор до ста процентов горячей воды. Все равно она течет, правда, еле теплая. Он вылез, вытерся, влез в одежду и двинулся было из ванной, но голос остановил его:
     — Не забудьте разместить прибор на вашем запястье!
     Рей чертыхнулся и надел комм. Ослушаться чревато — еще срежут деньги опять… А ведь с марта надо выплачивать снова долг Телекому.
     Во время завтрака — Рей съел яичницу — комм настойчиво советовал не употреблять сладкого и холестерина, диктовал какие-то рецепты дешевых и полезных салатов. В итоге прибор скорбно сообщил:
     — Вы потребили чрезмерное количество животных жиров! Вам необходимо выпить на триста миллиграммов воды больше обычной нормы!
     Рей уселся за компьютер и занялся обычным писанием резюме. Он делал это уже автоматически, зная, что результата все равно не будет. Стоило ему отвлечься, заглянуть на «Веселый портал», комм немедленно возопил:
     — Вам следует продолжать поиск рабочего места!
     — Фиг тебе, — буркнул Рей и стал просматривать актуальные анекдоты.
     Браслет коротко вспыхнул, и экран перед Реем погас. А затем всплыл сайт биржи труда.
     — Ни фига себе, — поразился Рей. Судя по всему, мощное приложение базис-центра перехватило полный контроль над его компьютером.
     — Вам следует выпить стакан чистой воды! — сообщил комм.


     К полудню программа снова заверещала.
     — Вы слишком много времени провели в сидячем положении! Вам необходимо сделать гимнастику или совершить прогулку!
     Рей покорно оделся, вышел на улицу. Айфон теперь вещал прямо в микро-наушник, приклеенный к ушной раковине.
     — Необходимо увеличить темп ходьбы! Доведите свой пульс по крайней мере до 140 в минуту!
     — Похоже, — пробормотал Рей сквозь зубы, — мне скоро и вправду потребуется стационарное лечение.
     Он решил совместить необходимое с полезным — закупился в Альди. Айфон непрерывно верещал насчет вреда и пользы различных продуктов, а когда Рей попытался поставить в тележку литровую банку пива — наушник невыносимо задребезжал. Этот дикий вой, который был слышен только Рею, ввинчивался в мозг, и приближался по интенсивности к пытке, единственным способом прекратить его был отказ от покупки пива.
     Затем Рей прошелся по третьему городскому уровню, высматривая объявления о поиске работников, написанные по старинке, на дверях магазинчиков и учреждений. Рей вошел в фирму по переплавке одежды, где, судя по неоновым буквам на экране под вывеской, требовались помощники.
     — Что вам? — сухо бросила пожилая аккуратная приемщица за стойкой. По виду Рея она безошибочно определила, что это — не клиент. Рей поежился.
     — Вам помощники требуются, там объявление. Я бы хотел…
     — Хорошо, я запишу, — приемщица взяла планшет, — активируйте комм.
     Рей провел пальцем по комму, сбрасывая женщине свои данные — имя, адрес, номер. Взгляд его случайно упал на планшет, куда приемщица заносила данные: там уже красовался список минимум из пятнадцати кандидатов.
     — Опыт работы у вас есть?
     — Что? Нет.
     — А где вы раньше работали?
     — Учился в университете. Не закончил… — неопределенно произнес Рей. Приемщица что-то внесла в планшет.
     — Вам позвонят. Всего доброго!
     Рей сжал зубы и вышел. Уже десятки раз он слышал в таких вот случаях «вам позвонят». А один хозяин пиццерии — откуда он раньше частенько заказывал пиццу — спросил участливо:
     — А вы сможете у нас работать? Это ведь не так-то просто!
     Неужели я произвожу такое впечатление, что меня нельзя взять на работу? — думал Рей, шагая по улице. Может, я выгляжу как-то необычно? Отстраненно. Не от мира сего. Но ведь я и есть не от мира сего! Я не знаю, о чем с этими людьми говорить. Как себя вести. И они автоматически сторонятся меня.
     Но как научиться быть среди них своим? Весело болтать о погоде и вчерашнем турнире, по-свойски хлопать соседей по плечу… Как?
     Впрочем, горько подумал Рей, какой в этом прок? Можно подумать, все эти «свои» имеют работу. Несмотря на коммуникабельность и обыденность, среди них тоже полно безработных.
     Внезапно включился комм, Рей споткнулся от неожиданности. В наушнике бодро заверещал голосок:
     — Время прогулки следует использовать с толком! Вы нуждаетесь в занятиях по искусству самопрезентации! Я прочитаю вам лекцию на тему «Собеседование». Итак, вас пригласили на собеседование! Помните — в данный момент вы продавец, и ваша задача — как можно лучше представить себя самого! Вы — тот товар, который вы предлагаете покупателю — то есть работодателю!
     — Я думал, с работорговлей давно покончено, — пробормотал Рей. Но дьявольская программа услышала.
     — Негативный жизненный настрой приводит к неудачам, пассивности, сниженному настроению, — заявил гаджет, — депрессии и самоисполняющимся пророчествам! О собеседовании мы поговорим в следующий раз. Сейчас вам необходима лекция о позитивном взгляде на жизнь!
     Рей застонал, но выключить комм не решился — себе дороже выйдет.


     Кунц, как всегда, околачивался у подъезда. Голова у Рея болела все сильнее — он старался отвлечься от омерзительно бодрого голоска программы, вещающего о «позитивном настрое» и «активной жизненной позиции». Сейчас при взгляде на соседа, с его своеобычным красным носом и горлышком бутыли в кармане, Рея посетила новая мысль: черт возьми, а как этот тип умудряется жить и без работы, и без курсов, и без этой жуткой проограммы?
     Может быть, можно сменить куратора?
     Он остановился перед алкоголиком.
     — Слушай, э-э… Эрих. У тебя в базис-центре кто куратор?
     — Э, да ты чо! — ответил Кунц, вылупив крупные глаза с красными прожилками белков, — я уж давно не в базисе. Там тебя замордуют, мать родная не узнает! Я на учете в психцентре стою!
     — А это что такое?
     — Ну если у тебя психическое заболевание. А тебя что, достали уже? — полюбопытствовал алкаш.
     — Ага, — кивнул Рей, — программу какую-то поставили на комм.
     Кунц понимающе кивнул.
     — Поводок повесили. Ясно, бывает. Не, мне такого даром не надь. У меня, вишь, алкогольная зависимость, я инвалид. Мне талоны на выпивку отдельно дают. Или вон Хайнца знаешь, мы с ним тут иногда тусуемся? Он раньше на герыче сидел, а сейчас метадон получает. Или Беата — так у нее депрессия, она на колесах сидит. Мы как инвалиды числимся за психцентром. Там проще! Пару месяцев в году отлежишь в психушке, ну потом раз в месяц ходишь на терапию, мозги там тебе прокомпостируют, и свободен. Еще на курсы какие-то гоняют, но я не хожу, в запой — и все дела. Так проще! Достанут с поводком — ты это, прикинься психом, скажи, жить не хочу, хочу зарезаться, можно даже для правдоподобия пару царапин сделать себе. Так легче, реально. Че ты напрягаешься, как обезьяна? Надо это тебе, что ли?
     Рей ничего не ответил. Сжав зубы, прошел мимо Кунца в подъезд. Гаджет проскрипел о том, что «нежелательно общаться с негативно настроенными людьми».
     Значит, вот так оно здесь бывает. С актерскими интонациями голос в ухе вещал о позитивном настрое. Рей хлопнул по сенсору. Дверь даже не думала реагировать — сенсор у него был какой-то придурковатый. Рей несколько раз провел ладонью над пластинкой. Наконец дверь отползла в сторону.
     Рей сорвал наушник. Ничуть не смутившись, голос продолжил лекцию громко, прямо из комма.
     — …по утрам следует выпивать стакан холодной воды мелкими глотками, затем глубоко вдохнуть, представляя себе, как прана, энергия бодрой, счастливой жизни входит в вас, наполняя каждую клеточку…
     Рей деактивировал комм.
     Тотчас экран на стене вспыхнул.
     — Предупреждаем вас, — произнес другой голос, ниже, суше и строже, — что невыполнение требований программы социализации может привести к финансовым санкциям.
     Рей нашел в стене распределитель и с силой опустил рычажок. Вот так. Никакого тока.
     Да, конечно, санкции — это плохо, но ведь от пары часов ничего не случится? Рей стал ходить большими шагами из одного угла в другой. Ему надо побыть одному!
     Что делать? Он долго так не выдержит. Может быть, поехать в какую-нибудь Зону Развития?
     Рей остановился. Подошел к окну. Впервые пришла ему эта мысль — или уже появлялась раньше? Почему она кажется такой знакомой?
     Он мысленно перебирал возможности. В ЗР плохо. Он вспоминал Техас — голод, бандиты… Да, но там ведь нет «поводка»!
     Вот так это и случается, подумал он. А я еще гордился, что не оскотинел, как Кунц, не дошел до его уровня. Да, я пока не стал таким.
     Видимо, так здесь и бывает с базис-гражданами. Это последняя стадия. Они контролируют тебя все сильнее и сильнее, а работы все нет и нет. И в итоге ты ломаешься. Тут не то, что депрессия или алкоголизм — тут шизофрения наступит! Рея прошиб холодный пот — он понял, как близок к безумию. Поэтому здесь так много психиатрических клиник и пациентов.
     «Полежишь пару месяцев в году — и все дела!»
     С минуту Рей катал в голове эту мысль, как шарик. Полежать — и все дела? И его оставят в покое, не будут заставлять «социализироваться», он может гулять и отдыхать целыми днями, и пособие будут платить? В принципе, симулировать депрессию нетрудно.
     Но ведь они будут лечить! Рей вспомнил Беату — расплывшуюся, полную тетку, с вечно сонным выражением лица. Он этого хочет? В молодости Рей пробовал разные вещества, колеса тоже. Но сейчас как-то нет желания экспериментировать. Да и что с ним сделают в больнице — если в собственной квартире почти до безумия довели?
     «Нас, как инвалидов, не трогают». Но ведь они — и вправду инвалиды.
     Нет уж, лучше в ЗР. Может быть, например, в Восточной Европе не так все ужасно, как в Мексике? Ну да, голод… Но как-то же люди там тоже живут! Он молодой, здоровый мужчина, грамотный — неужели он не пробьется?
     Наверное, это дико, но лучше уж страдать по-человечески — голодать, терпеть лишения — чем жить вроде бы и благополучно, но с адом под черепушкой. Согласится ли нищий из ЗР променять свою несчастную жизнь — на безумие? На психическую болезнь? Да, они все рвутся сюда — но понимают ли они, что их здесь ждет?
     «Собственно, — подумал Рей, — нет нужды ехать в ЗР и даже голодать. Можно просто уйти из квартиры. Не платить за нее».
     Без квартиры, без интернета. Питаться можно бесплатными пакетами и даже немного попрошайничать на улицах.
     Мысль о голоде так взволновала Рея, что он немедленно пошел на кухню и разогрел сухой пакет «китайская лапша».
     Затем подключил ток и активировал комм. И сидя с пакетом перед экраном, стал просматривать новости. Это программа социализации ему разрешила.


     Через некоторое время Рей научился жить с поводком.
     Вначале было тяжело. Но все же он не решился бросить все и уйти на улицу. А потом Рей выяснил, что хваленый искусственный интеллект программы все же значительно слабее интеллекта естественного, человеческого.
     Чтобы загрузить программу, достаточно произнести несколько фраз, свидетельствующих о депрессивном настроении и «пассивной жизненной позиции». Поводок тут же клевал на эти фразы и начинал под бодрую музыку внушать Рею, как правильно жить — но Рей научился не обращать на внушения никакого внимания. Иногда он скептически отвечал программе, а пока она «думала», как отреагировать, успевал кинуть в тележку пивка или хлебнуть из горлышка.
     Во многом, правда, приходилось слушаться программы. Это было мучительно — но не страшнее, чем в школе, где в конце концов тебе тоже предписывают — иди туда, смотри сюда, сиди там. Но можно отпроситься в туалет и сбежать с урока. Рей послушно пил воду, гулял, делал гимнастику, искал работу, лекции поводка он научился не слушать, прокручивая в это время в голове что-то свое. За это поводок разрешал ему и некоторое свободное время.
     К сожалению, все онлайн-игры и развлекаловку поводок отключал, и тут Рей ничего не мог поделать. Но некоторые интерэки и фильмы считались полезными — например, ток-шоу «Как правильно?», «Глас закона», позволялось также смотреть матчи флаг-турнира. Но особенно ценила программа фильмы и шоу на политические и исторические темы — например, о колд-зоне или о прошлом, довоенном мире.
     Правда, Рея в исторических передачах многое удивляло. Оказалось, что главным и самым страшным врагом человечества в его время была Северная Корея. А он думал, что все-таки русские! Но оказывается, это маленькая, но злобная Северная Корея готовила каких-то сверхсолдат, биологическое оружие и собиралась завоевать весь мир. Русские им, впрочем, тоже помогали. Рею казалось, что все было как-то по-другому — но точно он не помнил, да никогда и не интересовался политикой. Много было и фильмов про сталинизм, про то, как Сталин помог прийти к власти Гитлеру, и вместе с ним они завоевали Европу и собирались захватить весь мир.
     Но еще чаще Рей смотрел фильмы и даже документальные передачи про колд-зону. Смелые журналисты пробирались туда, а кроме того, оттуда вырывались редкие счастливцы, которые рассказывали какие-то невероятные ужасы. Там фигурировали подземные тюрьмы, обитатели которых десятилетиями не видели света, расстрелы за каждый неподобающий взгляд, организованный голод, целые страны, превращенный в один сплошной концлагерь, коммунистическая идеология, разрезание людей заживо на куски, скармливание их монстрам-мутантам, фантастические пытки, от описания которых Рея мутило, людоедство, публичные дома для партийных бонз и преследование гомосексуалистов. Показывали ужасающие кадры. Однажды Рей увидел тела мертвых индийских детей, разорванных буквально на куски собаками, которыми их затравили — за то, что дети в школе выразили сомнение в правильности коммунистической доктрины. Ошметки тел выглядели настолько жутко и натурально, что Рея затошнило, и он кое-как доплелся до ванной и рухнул у фаянсового друга. Впрочем, возможно, тут была виновато вчерашнее мясо, которое он взял по дешевке с рук у Альди. И то, что разорванные тела детей чем-то напоминали это мясо. Эта мысль вызвала наконец рвоту. Рей проблевался.
     «Рекомендуется обратиться к врачу», — сообщил поводок. Рей кряхтя оперся на унитаз и поднялся с колен.
     — Херня это все, — сказал он вслух, — не может такого быть!
     Он вдруг вспомнил беседу с журналистом в те забытые счастливые времена, когда он мог рассиживать в ресторане в Люксембурге, путешествуя по Европе.
     «Никто не ждет от журналистов сведений о мире. Все знают, что достоверных сведений о мире нет и быть не может. Мы все живем в фантастическом портале, где каждую минуту может случиться что угодно — обрушится цунами или метеорит, прилетят пришельцы, королева Виктория войдет в комнату, богатый дядюшка подарит нам миллиард, злые коммунисты бросят нас в концлагерь».
     — Врут они, — громче произнес Рей, — ну плохо там, в колд-зоне, но уж такое! Откуда мне знать, что они не врут?
     — Журналистский корпус ИТВ Федерации состоит из знающих и честных специалистов, мастеров своего дела! — сообщил наушник, — Их работа финансируется федеральным бюджетом. У вас нет никаких разумных оснований сомневаться в точности и истинности их сведений. Заверяю вас, все новостные и информационные передачи ИТВ проходят строжайшую проверку, подача фальсифицированных сведений наказывается по закону!
     — Бла-бла-бла, — пробормотал Рей, — я уж лучше игру гляну.
     Он и смотрел в основном Игру. Матчи городских команд, общенемецкие, европейские. Любительские матчи. К примеру, популярен был женский флаг-турнир, правда, дамы играли в странных костюмах, оставляющих большую часть тела обнаженной, и воевали они, конечно, смешно — интересно было полюбоваться на грацию этих амазонок и одновременно их неизбежные дамские ошибки. Впрочем, Рей старался не смотреть женский турнир, потому что поводок запрещал ему эротические порталы, да и к мастурбации относился неодобрительно. А как ни крути, смотреть на полуобнаженных воинственных амазонок приятно и вызывает дальнейшие желания.
     Рей втянулся в «политическую жизнь» и даже стал подумывать, символику какой команды лучше купить, когда выплатится долг за Телеком. Он склонялся к Желтым, но и Зеленые ему в общем импонировали.


     В конце марта он явился на очередное рандеву с Ванг. Та радостно блеснула глазами.
     — Господин Гольденберг, у меня есть для вас отличные новости! Концерн Гамазон предоставляет рабочие места подносчиков и уборщиков! Я уже отправила заявки, и прямо сегодня пришел ответ — вы в числе тех базис-граждан, которые получат эти места! Вы рады?
     — Конечно, — произнес Рей осторожно, — а сколько они будут платить?
     Физиономия Ванг выглядела так, будто она куснула лимон.
     — Да вы что? Ведь вы только начинаете свою трудовую биографию, господин Гольденберг! И речь идет о временном месте работы, вы заключите договор на четыре месяца. Вам предоставляют работу! Вы понимаете — работу! А вы еще хотите какую-то плату за это? Наоборот, это мы за вас будем платить концерну, ведь нельзя взваливать на работодателя вашу социальную страховку!
     Она вздохнула, как показалось Рею, разочарованно.
     — У вас теперь есть шансы! Если работодатель захочет, и вы приложите все усилия, чтобы работать хорошо, через четыре месяца вас могут оставить! И заключить договор уже на полгода или даже на год! А если вы себя хорошо зарекомендуете, вас направят на курсы, и после этого возможно даже, что вы получите зарплату! Для того, чтобы зарабатывать что-то дополнительно к базису, нужно постараться, это не так-то просто! Удивляюсь, что я должна вам это разжевывать!
     — Извините, — смутился Рей, — а можно мне в таком случае больше не пользоваться вашим приложением?
     Он показал на наушник. Ванг улыбнулась.
     — Ну конечно же, раз у вас есть работа, то необходимости в социально-педагогической поддержке нет!


     Следующие два дня Рей отрывался по полной — набрал на все оставшиеся деньги пива, колбасы, чипсов, сидел на бесплатных эротических и игровых порталах безвылазно.
     Но потом наступил понедельник, и Рей, чертыхаясь, выполз из теплой постели в половине пятого утра — чтобы к шести успеть на первую смену на склад Гамазона, расположенный в Лоххаузене — не совсем на другом конце города, но близко к тому.
     Вагон городской электрички был забит людьми. Рей держался, ухватившись за верхний поручень, и с любопытством вглядывался в лица. Молодые и постарше, одеты все не очень — примерно так же, как и безработные, некоторые чуть получше, особенно женщины. Некоторые уткнулись в развернутые табло коммов, другие спят на ходу. Тусклый подпотолочный свет лег на лица, озеленив их мертвенно-бледным оттенком. Может, от этого все происходящее стало казаться Рею нереальным, будто во сне или в интерэке. Он едет на работу. Впервые в жизни. Он. Вот в этой толпе живых мертвецов, автоматов. Шагая в угрюмой толпе к огромным корпусам Гамазона, Рей все еще думал, что он — в интерэке. Все происходящее казалось увлекательным приключением. Скоро он выключит комп, потянется и потребует завтрак в комнату… Нет, это же в реале. Тогда он придет с работы, позвонит Энрике, вернется домой, в свой настоящий дом. Нет, Энрике заблокировал связь с ним. Все равно это все как-то должно кончиться, не может же это быть — навсегда.
     У входного турникета ждал немолодой темнокожий работник в синем комбинезоне, на груди у него висела табличка, как у встречающих в аэропорту, с именем «Гольденберг». Рей подошел к нему.
     — Извините, я…
     — Ты — Гольденберг? — угрюмо глянул на него встречающий.
     — Да.
     — Ты к нам в отдел распределен. Пошли!
     Они прошли через турникет, для этого проводник выдал Рею тонкую пластинку — временный пропуск, так как его ДНК еще не была внесена в базу безопасности корпуса. Остальные входили, приложив палец к сенсору.
     — Как тебя по имени? — спросил проводник, — меня зовут Джо.
     — Я Рей.
     Джо коротко кивнул.
     — Здесь у выхода — комнаты отдыха, — махнул он рукой, — сюда на перерыв будешь ходить.
     Рей переоделся в раздевалке со множеством металлических шкафчиков — он раньше видел такие в фильмах про военных или про больницу. Джо выдал и ему синий комбез. После этого они отправились к месту работы.
     Они шли, наверное, с полкилометра, петляя по коридорам, поднимаясь то на лифте, то по лестницам. Рей подумал, что никогда в жизни больше не найдет самостоятельно эти комнаты отдыха, да и выход тоже не найдет. Наконец вслед за Джо он шагнул в гигантское помещение, потолок которого терялся в туманной дымке вверху. Помещение было заставлено рядами высоких столов, на которых работали люди в синих комбезах, таких же, как у Джо — женщины и мужчины, молодые и старые. Меж рядами туда-сюда бегали другие люди, тоже в синем. Весь зал был заполнен лязгом и шипением, доносившимися откуда-то слева — именно оттуда гонцы приносили на столы разные предметы.
     — Ты будешь подносить товары, — сообщил Джо, — идем, покажу, как все работает.
     Они прошли в левую часть зала, где Рей с удивлением увидел ряд обычных 3-Д-принтеров. Похожий принтер стоял дома у Энрике, но пользоваться им Рей толком не научился — этим в основном Леа и ее подчиненные занимались. Ему было достаточно выбрать вещь по каталогу и кинуть на домашний компьютер номер — прислуга приносила ее. Впрочем, большую часть он все равно покупал через интернет — на домашнем принтере можно сделать не так уж много, о хорошей одежде и речи нет.
     Впрочем, здешние принтеры выглядели солиднее.
     — Значит, исполнители заказов передают на принтеры команды, — пояснил Джо, — и они уже печатают что надо. Тебе на служебный комм приходит код — ну например, 256 и дальше шестизначное число — номер заказа. Ты быстренько бежишь к принтеру, забираешь заказ и несешь на стол, который обслуживаешь, к упаковщику. Все понятно?
     Рей покачал головой.
     — Я как-то не думал, что здесь все так. Я думал, Гамазон — это торговая фирма! Раньше же такие фирмы закупали товары, а потом рассылали их покупателям.
     — Ну а зачем закупать, когда все можно произвести автоматически. Хотя кое-что фирма закупает, не все можно напечатать! Эти товары в другом зале пакуют. В общем, это тебя не касается, — обрезал Джо, — тебе главное бегать побыстрее. Смотри, будешь медленно работать — уволят. Есть нормы. Тебе служебный комм сообщит, если ты работаешь медленно. Ладно, пошли обратно, я покажу тебе стол. Будешь меня обслуживать сегодня, я упаковщик как раз.
     — А это сложнее?
     — Да уж конечно, — усмехнулся Джо, — что ты думаешь? Я тут три года на побегушках отработал, потом меня на курсы направили. Год проучился, с тех пор работа упаковщиком. Ты че такой, как не в себе? Не видел никогда такой работы?
     — Нет, — признался Рей, — я вообще не понимаю. Ведь такой принтер может и сам себя напечатать. И сырье у них очень дешевое. Почему же вещи так дорого стоят? Я-то думал, их как-то хитро производят.
     Джо хмыкнул.
     — Все тебе надо знать. Ну ты когда за интерэк или за музыку в интернете платишь — ты ведь платишь за копию, которую сам же и делаешь. Но все привыкли. А тут вещь! Конечно, надо платить.
     — У некоторых принтеры и дома стоят, — не выдержал Рей.
     — Ну да, у некоторых. Только они стоят дороже дома, — фыркнул Джо, — ладно, хватит базарить! Давай работу уже начинать!


     Вскоре Рей понял, что все его представления о работе и о себе оказались неверными.
     Первые часа два процесс даже увлекал его, как игра. Правда, слишком однообразная. На запястье высвечиваются цифры, бежишь к нужному принтеру, стараясь не столкнуться с коллегами, выхватываешь предмет — кофе-автомат или игрушку — бежишь обратно, метров пятьдесят или больше, кладешь на стол. Наручный экран уже показывает новую цифру.
     Но через два часа устали ноги. Ощущение было для Рея совершенно новым! Если у него когда-то и уставали ноги — может быть, в школе, на каких-нибудь обязательных экскурсиях — было это так давно, что Рей все уже забыл. А тут еще ничто не отвлекало от телесных ощущений — работа не требовала никакого участия ума — и Рею хотелось выть. Он даже стоять не мог на ноющих, горящих ступнях! У него колотилось сердце, он тяжело дышал. Попробовал было идти потихоньку, но когда добрался до стола, Джо рявкнул на него:
     — Чего тащишься как черепаха? Мне тебя полдня ждать?!
     И Рей не посмел возразить. Этот Джо, с которым раньше он ни при каких обстоятельствах не мог бы даже столкнуться — вдруг оказался гораздо сильнее его. Главнее. Просто потому, что у него было больше опыта в работе, и что на фирме он трудился уже несколько лет. Да и общий ритм захватывал — глядя, как неутомимо бегают другие работники, Рей не мог позволить себе остановиться, и бежал, бежал, стискивая зубы от боли в горящих ногах.
     Наконец Джо махнул рукой.
     — Пошли на перерыв.
     Рей вздохнул с облегчением. Но слишком рано — до комнат отдыха надо было еще добраться. Минут десять он едва поспевал за Джо по узким длинным коридорам — и как этот парень умудряется не устать, ведь он работает тоже стоя! Привык, наверное, думал Рей. Наконец они добрались до комнаты — точнее, целого зала отдыха. В углу целая компания курила — воздух был наполнен табачным дымом, Рей закашлялся. Но главное — здесь можно посидеть! Он плюхнулся на стул. Джо, не обращая на него внимания, присоединился к какой-то компании, открыл себе бутылочку тоника и принялся болтать с коллегами. Стоя! — с ужасом думал Рей. Его ноги с трудом отходили от нагрузки, мурашки бегали по щиколоткам. Страшно было подумать — встать сейчас. Но ничего, можно же еще посидеть… еще целых пятнадцать минут… двенадцать… Это целая вечность.
     Джо подошел к нему.
     — Вставай, пошли обратно!
     — Но ведь еще десять минут! — возмутился Рей.
     — Пока дойдем, как раз будет время, — возразил Джо. Рей молча поднялся и двинулся за ним.
     — Иначе запишут как потерю рабочего времени, — пояснил на ходу упаковщик.
     — Не понимаю, — простонал Рей.
     — Что ты не понимаешь? — Джо удивленно уставился на него черным глазом.
     — Почему все это нельзя автоматизировать! — не выдержал Рей, — такие технологии… и неужели нельзя поставить хотя бы конвейерную ленту и робота, чтобы паковать вещи в стандартные коробки? Зачем людей так гонять?
     — А чего тут не понимать? — пожал плечами Джо, — конвейер строить, роботов — это же денег стоит. Думаешь, хозяева деньги считать не умеют, что ли? А тебе платить ничего не надо — на это государство есть. Ну мне они, положим, платят, но ведь немного, всего сто семьдесят зеленых чистыми. На одно обслуживание робота, и то больше денег уйдет.
     — Но ведь это нелепость какая-то! — буркнул Рей, — ведь эти вот принтеры — это же супер-технология, раньше о таком и мечтать было нельзя. А вокруг них людей гоняют, как рабов.
     — Ну это не наше дело, — рассудил Джо, — в наше время надо радоваться, что у тебя вообще работа есть!


     После перерыва стало еще тяжелее. Работа оказалась настоящей пыткой — и это без всяких преувеличений! Обыкновенная физическая пытка. Под конец рабочего дня у Рея болело все. Ноги уже совершенно отнялись, он пошатывался на ходу. Болела спина, причем с каким-то извратом — прокалывало в пояснице так, что боль отдавалась во всем теле, в затылке, в ребрах. Но странное, доселе незнакомое чувство гнало его вперед — почему-то было жутко стыдно перед окружающими. Ведь и они точно так же бегают всю смену. Что же он, слабак, хуже всех? В конце Джо выругал Рея за то, что он не очень-то торопится.
     — Надо побыстрее, — высказался упаковщик, — иначе долго тут не удержишься. Тут за каждым твоим шагом наблюдают — камеры же везде висят!
     Добравшись до дома, Рей рухнул на диван. В интернет не хотелось — вообще не хотелось больше ничего. Только лежать вот так, не двигаясь.
     От возбуждения он не мог уснуть. Хотелось есть — но ведь это надо встать, дойти до кухни. Болели не только ноги — болела спина, руки казались неподъемными. Наконец давление в мочевом пузыре все же пересилило. Рей сполз на пол, упираясь в край дивана, поднялся. Кое-как, цепляясь за мебель, добрел до ванной. На обратном пути зашел на кухню и схватил первое, что попалось — кусок хлеба, коробку картофельного салата и банку орешков. Оставалась еще бутылка пива. Он кое-как поел, сидя на краю дивана, и снова лег.
     Черт! Время — уже шесть вечера. А лечь спать надо хотя бы в девять, ведь вставать снова в половине пятого.
     И так — каждый день? Рей чуть не взвыл от ужаса. Причем суббота у него — тоже рабочий день. Пусть и сокращенный. Но ведь так жить невозможно!
     Можно просто не ходить завтра на работу, подсказал себе самому Рей. Но и эта мысль вогнала в дрожь. Ванг предупредила его, да это было и написано во всех инструкциях: увольнение по собственному желанию — лишение базиса на три месяца. Предполагается, что увольняться могут только те, кто уже накопил денег на самостоятельную жизнь. А нет денег — извини, будешь делать то, что тебе скажут. Как папаня: «Я тебя содержу, и будь добр». Впрочем, отец Рея хоть и ворчал, но на деле никогда не лишил бы сына содержания. В отличие от племянничка Энрике, ублюдка от безродного отца-футболиста. Да Рей имеет в тысячу раз больше прав на все его состояние! Этот гад еще пожалеет… Рей подумал так машинально, но тут же вспомнил, что адвоката ему найти не удалось. И вряд ли удастся. Так что же, он сдался и просто плывет по течению? Нет! Рей сжал кулаки. Но ему больше не приходили в голову никакие возможности бороться с семейством Гольденберг, даже носящим это имя совершенно не по праву.
     Но не ходить на работу? Пойти в бомжи? Или сдаться в психушку, как советовал Кунц? Одно воспоминание о поводке пугало — а ведь все это будет еще хуже поводка! Рей задумался. Куда ни кинь — всюду выходил клин; все страшно и плохо. Идти жить на улицу? Идти в психушку, под ласковый присмотр изуверов-психиатров и отупляющие таблетки? Или завтра идти снова на работу и мучиться от боли и тоски? Ничего из этого не лучше, все — хуже. Но в работе — неожиданно понял он — все-таки есть какой-то смысл.
     Он вспомнил коллег. Никто из них, кроме Джо, даже не разговаривал с ним. Но коллеги выглядели как-то иначе, чем безработные в очередях, на курсах или у подъезда. Другая выправка, выражение лиц. Они шутили, смеялись, пили пиво. Они держались… с достоинством, понял Рей. У них есть работа. Они не полные ничтожества. Они — вместе. Вот что важно, они — вместе. А он, Рей, один-одинешенек, как перст. Но даже хотя бы побыть рядом с нормальными людьми, такими, как рабочие Гамазона, все-таки отчего-то приятно. Он ведь тоже теперь такой, как они.
     Работа так же тяжела и невозможна, как и все остальные варианты. Мучительна физически — но ведь физически мучительно и испытывать голод, и холод при жизни на улице, и тем более мучительно блевать от каких-нибудь суперновейших нейролептиков.
     Но работа по крайней мере не унизительна.
     Вот получу свои деньги обратно, подумал Рей, засыпая, и по крайней мере буду рассказывать внукам… если они у меня будут… как я вкалывал до седьмого пота. Энрике этим не может похвастаться.


     Через некоторое время Рей притерпелся к работе.
     Нет, лучше не стало. Он надеялся, что мышцы окрепнут, и работа перестанет казаться такой тяжелой. Ведь он же в конце концов не у доменной печи стоит — или что у них теперь вместо этих печей? Не мешки таскает. Всего лишь бегает восемь часов. Это даже полезно. Но особенно легче как-то не становилось. Каждый день одно и то же — ноги быстро начинали уставать, к перерыву их уже ломило. Посидев в комнате отдыха (Рея глубоко возмущал тот факт, что и до самой комнаты надо было еще очень долго бежать), он поднимался на опухших ступнях со стоном. После перерыва начинало ломить все тело, это омерзительное чувство ломоты в пояснице, от которого немеет все тело, темнеет в глазах — и ведь надо еще соображать, к какому принтеру бежать, какой путь выбрать. Как-то реагировать на окружающее.
     Но он приспособился. Однажды в комнате отдыха он заметил, как девушка-работница глотает таблетку и запивает водой, и его осенило. А почему бы не принимать банально анальгетики? Он стал таскать на работу «Пейнкиллер», 800-й, пробивающий надежно, принимал по две таблетки — одну до перерыва, одну после — и боль притупилась. Осталась только свинцовая усталость и тяжесть, но это было уже легче переносить. Приглядевшись, Рей заметил, что на самом деле таблетки принимают многие. А зачем мучиться в самом деле?
     Научился он и «уходить». Самое невыносимое — это проводить восемь часов без какого-либо умственного занятия, быть полностью предоставленным неуправляемому потоку мыслей.
     В электричке он слушал музыку, аудиокомпозиции, можно было и сдвинуть визор на глаза и полноценно болтаться в интернете. Но на работе наушники были запрещены, об интернете и речи нет. Поговорить тоже можно лишь в комнате отдыха. За каждым движением работников наблюдали многочисленные видеокамеры, стоило Рею снизить темп, на комме вспыхивало предупреждение «Быстрее!»
     Рей впервые в жизни научился развлекать себя сам.
     Оказывается, у него было довольно бурное воображение — его следовало лишь организовать. Эротические фантазии на работе, конечно, не годились. Все остальное — пожалуйста. Он заново в уме проигрывал все пройденные игры и интерэки, обогащая их подробностями, до которых не додумался бы ни один гейм-дизайнер. Механически двигаясь меж столами и принтерами, он планомерно завоевывал галактики, становился Императором Земли или сразу Вселенной, создавал роскошные дворцы, утешал прелестных наложниц (ой, вот с этим осторожнее!), вел переговоры с представителями разных экзотических народцев, бродил по удивительным планетам… До обеда он изучал сверкающие чертоги марсианских подземных городов, после паузы — спасал детишек от цивилизации Черного Паука и получал Орден Галактики из рук прелестной принцессы. А потом играл нападающим во Флаг-Турнире Солнечной системы. Правда, во Флаг-турнир он мысленно играл не часто. Игра стала его раздражать.
     Почему так популярен, привлекателен Флаг-турнир, почему игроки — такая романтичная профессия? Так же, как раньше романтичными представлялись футболисты, и во все времена — военные. Да потому, что игра — это тяжелый физический труд, это усталость, напряжение, пот, иногда — боль и даже кровь, и вот именно эта физическая компонента привлекает и придает игре такую остроту. Человек, особенно массовый человек — все еще животное по сути своей. Сильный самец с напряженными мышцами, готовый драться и победить — до сих пор идеал и мечта.
     Но что знают эти сильные самцы о настоящей боли и усталости? О том, как ломит руки и ноги после восьми часов работы, о том, как без таблетки и до дому не доберешься? И даже отдых не приносит облегчения — встаешь утром разбитым, ковыляешь на опухших ступнях.
     Тренировки Леона строго дозированы. Он не перенапрягается, тренируется для себя, в свое удовольствие. Чередует нагрузку и отдых. Игра не длится дольше четырех, максимум — шести часов, и в это время игроки часто отдыхают, иногда сменяются, и на местности не только бегают, но и лежат в засадах, выжидают, караулят.
     Пожалуй, этот супермен сломался бы на работе так же быстро, как Рей. Хотя, конечно, надо признаться — Рей никогда не был спортсменом, а в последнее время вообще двигался очень мало, даже под руководством поводка.
     Иногда, чтобы занять воображение, он рисовал себе картины будущей счастливой жизни. Когда он каким-то образом вернет свои деньги. О том, как он их вернет, Рей не думал — это было скучно. Да и не знал он, честно говоря, как это сделать, и похоже, адвокаты правы — у него нет шансов. Но он ведь был богат! Он будет искать возможности, бороться, и все равно пробьется как-нибудь. Заработает достаточно денег, чтобы нанять адвокатов для борьбы с кланом Гольденберг. Но сначала надо два, три года пахать на такой вот работе, потом, если позволят, получить профессиональное образование и зарабатывать чуть-чуть больше. Конечно, откладывать и тогда не получится. Но можно попробовать получить еще и высшее как-нибудь параллельно с работой. И тогда он будет зарабатывать побольше. Может, даже слезет с базиса. Стать хорошим, высокооплачиваемым менеджером. Это более реально, чем открыть свою фирму — большинство новосозданных мелких фирм еле сводили концы с концами, быстро разорялись, и хозяева их возвращались на базис. А те, что выживали — попросту поставляли свою продукцию на более крупные фирмы, только работать таким «хозяевам»приходилось больше и тяжелее, чем на оплачиваемом рабочем месте.
     Словом, как ни крути, Рей не видел возможности легально заработать сколько-нибудь приличные деньги для борьбы с племянником. Да и нелегально тоже — что ему, наркотики возить из ЗР? Так он не умеет это делать, и попадется сразу же.
     Словом, думать о реальности было малоинтересно, и Рей пропускал мысленно этап борьбы и заработка — и сразу оказывался на вершине. У него были миллиарды долларов и штат менеджеров, которые распоряжались деньгами. Сам Рей мысленно строил замки в красивейших уголках Федерации. Собирал туда обстановку, красивых девушек из ЗР. Мастериц эротического и прочего массажа. Покупал команды Флаг-Турнира. Ха-ха, неплохо было бы купить команду Леона — вместе с ним самим. И потом уволить Ле за профнепригодность. Или за аморальное поведение, недопустимое для игрока команды Христианского Союза. А что он сделает с Энрике? Рей не собирался, конечно, отправлять Энрике с женушкой на базис. Он не настолько кровожаден. Они должны понять, что он, человек из более благородных и чистых времен, никогда не опустится до их уровня. Рей представлял небольшой домик в Альпах, где Энрике с Наоми отлично проведут скромную старость.
     Возвращаясь к реальности, Рей начинал ненавидеть племянника, Леона и всю их компанию. Это была настоящая, уничтожающая ненависть. Классовая ненависть.
     Раньше Рей был добродушным парнем, ему импонировал буддизм, он считал глупостью любую злобу и ненависть, на кого бы она ни была направлена. Don’t worry, be happy. Зачем ненавидеть кого-то, зачем беситься, когда мир так прекрасен. Секс, драгс, рок-н-ролл. Да, в мире полно неприятностей, бывают даже трагедии — но се ля ви. С этим надо жить (особенно когда трагедии бывают не у тебя лично). Все равно все люди — братья. Все будет хорошо. Мир прекрасен, бро, давай руку! Мы живем на желтой субмарине. Мейк лав нот вор.
     И даже на базисе, ограбленный, брошенный, Рей не изменил своему природному добродушию.
     Но вот теперь работа ожесточила его. Он выхватывал из поддона принтеров вещи, заказанные какими-то идиотами, волок их на стол; это странным, неизведанным ранее образом роднило его с миром; с теми, кто заказывал эти вещи, кто получит теперь заказы, обработанные им, Реем, лично. Но это же и противопоставляло его миру. Миру бездельников, не знающих труда. Разве Энрике в своей жизни хоть гвоздь заколотил собственной рукой? Да за него разве что только пищу не прожевывают слуги! Разве есть хоть какая-то заслуга Энрике в том, что он обладает капиталами? Да нет же. По правде сказать, даже заслуги отца Рея Гольденберга в этом не было — он тоже унаследовал фирму. Открытую еще в 18-м веке предприимчивым предком, сделавшим состояние, по слухам, на перевозке черных рабов в Северную Америку. Уж Энрике-то в жизни не знал ни единой трудности, даже войну пересидел в тихом местечке. Пищу ему всегда подавали на серебряной посуде. И вот этот маменькин сынок, не знавший проблем, еще и уверяет, что он «работает»? С болью Рей вспоминал последний разговор с Энрике — как он был тогда прав! И ведь Рей тоже раньше не работал — но он хоть честно признавал это! Он все-таки лучше знал жизнь, он видел жизнь людей в других странах, видел, как они вкалывают за жалкий доллар в день, за кусок хлеба. Да, считается, что «работает» и Энрике — ведь он самолично следит за биржевыми курсами, распоряжается капиталом. Но разве это можно назвать «работой»? Все равно что любовью назвать проституцию. В языке просто недостаточно слов для выражения этих оттенов.
     Но ненависть была неприятна. Она давила и не находила выхода — и Рей снова пускался в фантазии о том, как всех победит и всего добьется. Это надежно отвлекало его от гнусной действительности.


     Лето вступало в свои права. Раньше Рей даже не замечал смены времен года — какая разница,если в любой момент можно сгонять в край вечного лета или наоборот — к заснеженным вершинам, кататься на лыжах? Да и в интернете никакой разницы нет. Но теперь происходящее вокруг внезапно обрело значение и смысл.
     Оказалось, что летом хорошо бродить по Английскому парку, по набережной Изара. Гулять по Виктуалиен-маркту, покупать какие-то мелочи в киосках, там пропустить кружку пива, здесь поглазеть на живого удава в аквариуме. Да, в интернете есть зрелища куда поярче и поинтереснее, но зеленые листочки, душистое пиво, резные амулеты с Берега Слоновой Кости имели колоссальное преимущество перед любыми чудесами ИТВ: они были реальны. Их можно было потрогать, попробовать на вкус. Рей смотрел на дворняжек, резвящихся на зеленом лугу, длинные поводки то и дело перепутывались, и хозяева кидались разматывать их. А раньше здесь собаки гуляли и без поводков, думал Рей. Но теперь, наверное, это запрещено. Толстая коротколапая сосиска, принадлежащая такой же толстенькой маленькой даме, защищалась от наскоков лохматой серой дворняги, хозяин которой посмеивался, глядя на питомца. Рей вдруг подумал, что давно уже не видел породистых собак. Похоже, они вообще вымерли после войны. Хотя нет, на Игре он видел каких-то дам с комнатными собачками, больше напоминающими живые пушистые цветы. Плоды генной инженерии, похоже. А вот обычных пород — такс, пуделей, лабрадоров — совсем не видно. Но люди все равно любят собак и кошек, держат их — даже если нет денег, даже если правила содержания ужесточились. Потому что зверюшки, в отличие от интернет-друзей — это все-таки что-то живое, настоящее, это существо, которое радуется тебе, когда ты приходишь домой. А может, и мне завести щенка, подумал Рей. Или кошку. Почему бы и нет? Правда, за них надо платить налог, надо кормить — а денег нет.
     Он добрался до Пагоды и в ее тени купил пива и соленый брецель. Стал оглядываться — куда бы присесть, по случаю выходного народу здесь было полно. Наконец Рей обнаружил в углу почти свободный стол — на длинной лавке у стола сидела лишь одна девушка с коктейлем, мусолила во рту соломинку.
     — Разрешите? — Рей уселся напротив дамы. Та кивнула. Рей занялся пивом — оно оказалось легким, приятным, с правильным послевкусием.
     — Они здесь хорошо пекут брецели, — заметила девушка, улыбаясь. Рей обратил на нее внимание.
     Девчонка была молодая, может быть, чуть старше двадцати. Симпатичная — темные волосы, забранные в хвост, серые глаза, приятное лицо с узким носиком и чуть выступающей нижней губой. Возможно, губа подкачана, подумал Рей, они сейчас это делают все. Слева на щеке переливалась серебром лилия — ионная подвижная татуировка; Рей не очень любил эти новейшие штучки, но цветок был выполнен со вкусом, ничего чрезмерного. Два гвоздика в носу, удлиненные фиолетовые ресницы. Но в целом — вполне натуральный вид. Аккуратная одежда — лиловая блузка, модные полупрозрачные флейки — очевидно, девушка не безработная. Она работает или учится. Вот пришла в субботу вечером погулять в Английский парк, посидеть в тени Пагоды. Странно, что одна. Ждет кого-то?
     Рей вдруг подумал, что уже сто лет ни с кем не знакомился. А ведь она заговорила первой!
     — Да, очень вкусно, — согласился он, — и пиво отличное. А вы не любите пива?
     Девушка покачала головой, кивнула на свой бокал.
     — Решила вот попробовать. Это новый коктейль, называется «Весна в Колд зоне». Но честно говоря, лучше бы я взяла мохито!
     Рей рассмеялся. Они начали необязательный, неспешный разговор. Нет, девушка никого не ждала. Просто пришла погулять — да, одна. Она и так на работе целыми днями с людьми, знаете, так устаешь порой, хочется хоть в туалет спрятаться. Она работает в доме престарелых. А Рей на Гамазоне? Это очень интересно. Знаменитая фирма. Звали девушку Патриша, и ей было уже двадцать пять. У нее, между прочим, есть образование, она медсестра. Отвечает за два отделения. Думаешь, это так просто?
     Рей притащил ей мохито, а себе — еще кружку пива. Патриша — Пати — настояла на том, чтобы расплатиться самой. Она все-таки кое-что зарабатывает. Ей платят помимо базиса еще двести тридцать долларов! Так что работа того стоит. Она даже ездила отдыхать в прошлом году на Бодензее! И копит на то, чтобы слетать в Америку.
     Хотя тяжело, конечно. Выходные дни бывают три, четыре раза в месяц. Нет, ты не понял — всего три дня. Остальные двадцать семь дней — рабочие. Сегодня вот тоже была смена, и завтра — но завтра вторая, после обеда, так что сегодня вечером можно посидеть подольше, не вставать завтра в пять.
     — Может, куда-нибудь сходим? — неожиданно для себя предложил Рей. Он напряженно думал о том, что на чипе — двадцать долларов. Получка через неделю. «Сходим, только так, чтобы не дорого». Его уже и пиво сегодняшнее разорило.
     — В кино там… или куда ты бы хотела?
     — А пошли в «Ангелу»? Там с восьми до девяти коктейли бесплатно. Да и вход всего полтора доллара, — девушка тактично поняла его затруднения. Рей радостно согласился.
     Патриша сама взяла его под руку. У нее была тонкая, но сильная рука с длинными пальцами, лишенными маникюра. У Рея закружилась голова от одного прикосновения этих пальчиков.
     Пати болтала без умолку. Она первый год работает медсестрой. Сначала, после школы, была безработной, потом — помощницей сиделки. Хотела даже пойти в армию, но тут подвернулось это место. Ей не хотелось из Мюнхена уезжать. Помощницей работать тяжело. У них ведь не элитный дом — там, конечно, шикарно, там можно все современные концепции ухода применять, там стариков разве что не облизывают. А у них обычный дом престарелых, хотя и частный — но субсидируемый государством; для тех, кто не заработал пенсии. А кто ее зарабатывает-то? Вот у нее, Пати, пенсии тоже не будет — для этого надо получать раза в три больше базиса! Так что у них обычный базисный дом. Пять человек в одной палате, шестьдесят в отделении. Две помощницы на отделение с утра. Всех вымыть обычно не удается… Хорошо если два раза в неделю каждый инвалид удостаивается мытья. Да и тяжелая работа, безмятежно говорила Пати, а Рея мысленно выворачивало. Он теперь знает, что такое тяжелая работа. Только у них там еще тяжелее — надо ведь не только бегать, но и поднимать тяжелых инвалидов, и еще надо терпение сохранять, разговаривать с людьми, не помечтаешь на работе ни о чем… Как она выдерживает? И там ведь в основном работают женщины!
     — Ну а потом я закончила школу медсестер. Конечно, пока училась — это та же самая работа на самом деле! Только иногда ходишь в школу, и тебе теорию рассказывают. А теперь я уже не мою пациентов. Таблетки, перевязки, врачам звоню, если что. В общем, несу полную ответственность. А тебе не противно? — вдруг спросила Пати.
     — Почему? — удивился Рей.
     — Ну… говорят, что у нас такая работа грязная… вроде как противно должно быть.
     — Глупости какие!
     Пати улыбнулась и продолжала болтать. Живет она одна, съехала, как только с работой все наладилось. Родители? С матерью она связи не поддерживает. У нее есть кот, классный такой, полосатый! Очень пушистый. И хулиган! А у Рея никого нет? Нет, никого, ответил он. Во всех смыслах. Я совершенно один. Пати засмеялась.
     В интернете она любит смотреть фэнтезийные интерэки. Знаешь, про Золотые Крылья, и все такое. Про людей-фей. А болеет она за синих. Ну и за Германию, конечно.
     — Почему за синих? — спросил Рей.
     — У них такие защитники классные. Видел Риверо? Красавчик, м-м! А Ким? А разведчик, Барбье? Он же прямо душка!
     Рей попытался вспомнить политическую программу синих. Кажется, умеренные националисты. Впрочем, о политических программах говорить не принято.
     — А ты за кого болеешь?
     — Я еще не определился.
     — Что значит — еще? — удивилась девушка. Рей замялся. Не рассказывать же ей историю о размороженном мамонте. Не прямо сейчас, по крайней мере.
     — Ну я раньше болел за белых, — вывернулся он, — но в последнее время разочаровался. Даже не знаю.
     — Да, у белых и посмотреть-то не на кого! Деды какие-то. Вот разве что Гольденберг, тот ничего так.
     Рея передернуло. Пати вдруг нагнулась и с нежностью погладила розы на газоне. Они как раз проходили мимо розария.
     — Какая красота! — воскликнула девушка. Рей улыбнулся. Подарить бы ей цветы… он огляделся вокруг в поисках киоска. Но с другой стороны, приличный букет — это несколько долларов, а дарить огрызок…
     — Все-таки удивительно, — сказал он, — в интернете мы можем встретить куда более красивые картины. Фантастические растения, виды, пейзажи. Все, что угодно вообще! И все равно всех тянет на природу, чтобы увидеть настоящие цветы. Деревья. Да хотя бы город, дома даже, технику. Людей. Хотя в интернете все это лучше и разнообразнее.
     — Здесь зато все живое, — кивнула девушка, — настоящее.
     — Вот знаешь, Пати, раньше… в те времена, когда еще существовали книги… писатели сочиняли такой киберпанк. Ну считалось, что люди, как только получат возможность неограниченно жить в виртуальном мире — начисто забудут настоящий. Но этого не происходит. Потребность в реальных ощущениях все равно очень сильна. Почему?
     — Но здесь все можно потрогать. Попробовать на вкус, — заметила девушка.
     Рей пожал плечами.
     — При достаточно хорошей технике и в интернете сейчас можно потрогать и попробовать на вкус все, что угодно. Ясно, деньги на такую технику мало у кого есть, но ведь можно пойти в интернет-салон. А люди идут просто на улицу.
     — Э-э, это я могу объяснить! — воскликнула Пати, — нам говорили в школе. Дело в том, что есть такой эволюционный механизм. Мозг, он это… ему нужна правда. Ему нужна объективная информация о реальности. Понимаешь, вот животное — ему же надо знать, где хищники прячутся, где какая травка растет, и корректировать свое поведение. Так же и человек. Он когда узнает правду о реальности, мозг выделяет эндорфины. Это гормоны удовольствия. В общем, нам нравится узнавать информацию, только правдивую. Чтобы корректировать свое поведение в мире в соответствии с этой информацией. А на ИТВ — там же одно вранье. Это все знают. Ну мне вот приятно побывать в мире фей, но я же знаю, что это вранье. Так же и новости у нас — в основном, все врут. Ну может, не все — но кто разберет, где правда, где нет?
     Поэтому неинтересно все это. И хочется все равно наружу. Ну вот видишь — эта травка. Этот камень. Эта скамейка. Все это существует объективно, на самом деле. Это — правда о мире.
     — Да, понял, — медленно произнес Рей, — знаешь, я… говорил с одним журналистом однажды. И он сказал, что сейчас вообще нет разницы между выдумкой и реальностью. И это все знают. Некоторые ищут правду и рассказывают ее — но откуда зрителю понять, что именно это и есть правда? Она тонет в море лжи, становится неотличимой от лжи. А ведь ты права. Когда мы здесь, снаружи, мы точно знаем, что эта скамейка — существует. Пиво — существует, и оно вкусное. Мы с тобой — тоже существуем… — он сбился. «И относимся друг к другу хорошо», хотелось ему договорить. В самом деле, в интернете ты можешь снять сотни прекраснейших девушек и испытать все соответствующие ощущения. Но ты не получишь никакой правдивой информации о том, каковы девушки на самом деле, и как они относятся к тебе.


     «Ангела» оказалась заштатным грязненьким клубом, правда, с отличными терминалами — но в виртуальность им идти не хотелось. Они пили коктейли — сначала бесплатные, потом покупали — каждый себе, отдельно. Танцевали медляки, и Рей ощущал сквозь ткань горячее, напряженное, зовущее тело Пати. Прекрасное тело… как давно у него не было живой женщины! В какой-то момент их губы соприкоснулись. Рей обнаружил себя с Пати в самом темном углу, в тени. Девушка буквально вливалась в него, а нижняя ее губка все-таки была явно подкачана. Потом они сидели у стойки, молча, держась за руки. На лица ложились разноцветные отсветы — в воздухе разворачивались довольно примитивные световые представления, скакали фиолетовые олени, летали золотистые феи. Единственное, что в этом баре было особенным — голограмма пожилой блондинки с добрым простым лицом, в деловом старинном костюме с короткой юбкой, сидящей у столика в углу. Рей сразу узнал блондинку — в пору его смертельной болезни она была канцлером ФРГ. Теперь Ангелу считали кем-то вроде легендарного ангела. Национальная легенда. В общем-то не очень понятно, чем этот клуб хорош, кроме дешевизны. Они посидели часов до одиннадцати. Потом выяснилось, что Пати живет не так далеко от центра, как Рей — всего двадцать минут на электричке. Она обосновалась в жилом доме медсестер, где у нее была отдельная комната с санблоком. Фактически отдельная квартирка, не хуже, чем у Рея — и даже лучше, по санитарному состоянию.
     Они не спали до утра. Рей безумно стосковался по живым, настоящим объятиям, а Пати в постели оказалась выше всяких похвал.


     Он стал редко появляться дома. Обычно ночевал, когда у Пати были вечерние или ночные смены. Тогда не было смысла в его присутствии — она приходила поздно вечером, с серым от усталости лицом, без каких-либо желаний, кроме одного — скорее упасть под одеяло и заснуть.
     Но если Патриша работала с утра, она успевала отдохнуть до его появления. Тогда Рей прямиком с работы катил не домой, а в общежитие к любимой.
     Они иногда ходили гулять вместе. Заглядывали в «Ангелу» и даже ходили в кино. Но чаще всего проводили время самым обыкновенным образом — перед экраном ИТВ; смотрели игры, под пиво, колу и попкорн, пялились на разнообразные шоу; Рею было все равно, на что смотреть, самое интересное — это близость нежного и теплого тела рядышком, трогательная шейка, прядь волос. Пати смеялась заливисто, как колокольчик. Вся уходила в зрелище, будто ничего больше вокруг не существовало, глаза ее горели, с губ срывались горячие возгласы. Рей любовался: трудно понять, как можно увлечься этими тупыми шоу, но как забавно наблюдать за ней — будто за ребенком в цирке.
     Потом они шли домой. Рей ночевал у Пати, а с утра они выходили одновременно — Рею нужно было на электричку, а Пати шла на работу пешком. Она предпочитала выходить пораньше. «Я там еще кофе выпью, с коллегами поболтаю. Надо настроиться», — говорила она.
     Рей пытался увлечь Пати играми. Но из этого ничего не вышло: Пати никак не могла понять ни смысла стратегии, ни какие команды отдавать, и отчаявшись объяснять ей это, Рей впервые подумал о том, что девушка попросту глуповата.
     Но ведь она как-то закончила профессиональную школу, работает? — удивлялся он мысленно. И не хуже других? Но разве подруги Пати — такие же молодые девчонки с подкачанными губами, с голографическими татуировками — в чем-то умнее ее? Пожалуй, ни одной из них не объяснить смысла даже самой простой игры — ну например, в Короля и Вассалов.
     Да и стоит ли объяснять? То, что Пати глупа, Рею вовсе не мешало. В конце концов, он любит ее не за выдающийся интеллект.
     Она мало интересовалась его прошлым, и он рассказывал скупо — закончил гимназию, учился в университете, бросил. Тяжелая болезнь. К счастью, гимназии сохранились и по сей день. Пати относилась к Рею с почтением — закончить гимназию считалось круто. Но все равно казалось: что-то не так в ее отношении к бой-френду. Что? — Рей никак не мог понять. Но она будто относилась к нему с легкой снисходительностью.
     Как-то раз он выяснил это. Обоим назавтра предстоял выходной, это была редкость, и они до полуночи бродили по темным улицам. Распили на двоих бутылку вина. Целовались на каждом углу. Наконец они забрели куда-то на гору и оказались на скамейке вдвоем, среди теплой летней ночи; небо с золотыми тяжелыми цепями созвездий, и мелкой пылью меж ними, покачивалось над головой. Рей запрокинул голову.
     — Так хорошо, — прошептала Пати, прижавшись к нему. Рей наклонился к ней и утонул в поцелуе.
     Оторвался. Голова слегка кружилась, казалось, звездное небо крутится, как гигантская карусель. Вот звезды, Вселенная, весь мир — и мы. Только мы одни, вдвоем, и только вот в этот миг, подумал Рей и вдруг испугался.
     — Слушай, — произнес он хрипло, — а почему бы нам с тобой не съехаться вместе?
     Глаза Пати показались огромными. Блестящими от влаги. Она молча смотрела на него, и Рей слегка протрезвел.
     Он вдруг сообразил, что почти не знает людей, которые жили бы парами. Встречаются — да, почти все, принято иметь друга или подругу. Но ни в доме, где жил он, ни в общежитии, не было пар — семейных, квази-семейных. Никаких.
     — Разве нам плохо так? — Пати взмахнула фиолетовыми ресницами. Рею показалось, что он уже слышал где-то такой ответ.
     — Я бы хотел видеть тебя чаще. Каждый день. Быть с тобой… — он решился, — может, даже, завести ребенка. Ну это, конечно, не обязательно! — быстро исправился он, заметив складочку на переносице Пати.
     Девушка отвернулась.
     — Пат, ну не обижайся, — пробормотал Рей.
     — Я не обижаюсь, — повернулась она, — но ты знаешь… иногда мне кажется, ты совсем не от мира сего. Наверное, потому что ты закончил гимназию. Ты ничего не понимаешь, да? Ведь ты базисник. Если бы я тоже была базисницей, ну ладно, тогда, может, и все равно. Но я же зарабатываю. Мой заработок будут делить на двоих. И вычитать из твоего базиса. Понимаешь? Если жить вдвоем, мы сразу станем получать на сто пятнадцать долларов меньше! А для чего я училась, если так? Зачем вообще все?
     — Вот как! — вырвалось у Рея. Он сжал виски ладонями. Пати погладила его по спине.
     — Ну не обижайся, Рей! Пожалуйста! Я же люблю тебя, правда! Но зачем нам государству еще деньги дарить? Ты знаешь, как я работаю… а учиться знаешь как тяжело было? Ну это же не потому, что я тебя не люблю! А другие как — ведь все точно так же! Все скрываются, ходят друг к другу в гости, и делают вид, что ничего не происходит.
     — Извини, — глухо ответил Рей, — я правда не знал. Ты же еще не знаешь всего обо мне… я и правда совсем не от мира сего.
     — А от какого же ты мира? — рассмеялась Пати, — инопланетного, что ли?
     Рей выпрямился. Лицо его исказилось горькой усмешкой.
     — Эх, Пати… еще год назад у меня было все. Все, что можно пожелать. Особняк в Альпах, поездки по всему миру, дорогие рестораны, барахло от кутюр, вертолет, личный 3-д-принтер. Не веришь? Не верь. Но только это вот так…
     И он стал рассказывать Пати свою историю.
     Правда, со значительными сокращениями. По правде сказать, Рею было стыдно вспоминать свое поведение. Он ничего не сказал о Лее — это уж совсем ни к чему. Да и о собственном тупом нежелании хоть где-то учиться и работать умолчал: сейчас это казалось ему такой нелепостью! Вообще о своих занятиях и приключениях после «разморозки» распространялся мало. Племянник якобы решил выгнать его просто так, в связи с кризисом. Гораздо более подробно он рассказал о своей жизни безработным, о том, как добивался хотя бы того, чтобы ему заплатили базис. Глаза Пати становились все шире.
     — Не веришь мне? — спросил он, закончив рассказ. Девушка прижалась к нему.
     — Почему же? Верю.
     Но у Рея осталось впечатление,что Пати восприняла всю эту историю как выдумку журналистов ИТВ.
     Не все ли равно в нашем мире — правдиво событие или выдумано? Ведь никакой разницы между правдой и ложью давно уже нет.


     Пати закрыла дверь. Лестничная площадка в их общежитии выглядела нарядно — не то, что обшарпанный подъезд в доме Рея. Сразу видно — здесь живут не опустившиеся базисники, а работающие люди, в основном женщины.
     Пестрые коврики на полу. Пальмы в горшках. На стене сова макрамэ с желтым клювом. На каждой входной двери болтается какое-нибудь украшение — картинка, веночек; одна из дверей была готической — выкрашена в черный цвет и снабжена косо висящими табличками с глубокомысленными надписями: «Пиво лучше, чем мужчины», «Секс по пятницам после шести», «Единственное, что превосходит мою наглость — мой интеллект». Иногда у Рея мелькала мысль, не стоит ли познакомиться с обитательницей этой комнаты. Но он ни разу не видел эту девушку.
     Стеклянная дверца лифта бесшумно убралась в стену, вышла соседка Пати — грузная дама неясного возраста. Чудеса косметического моделирования базис-гражданам недоступны, они обходятся дешевыми заменителями — лицо гладкое, свежее, вроде бы натуральные светлые волосы, но по каким-то неясным признакам — тургор кожи, выражение глаз? — видно, что молодость уже не первая, да вероятно, и не вторая.
     Дама смерила Пати тяжелым взглядом, так, что девушка поежилась.
     — Фрау Шварц? Мне кажется, вы забыли,что на этой неделе ваша очередь мыть коридор!
     — Почему же, я помню, — тихо ответила Пати. Дама красноречиво уставилась на половик — с краю его залепили микроскопические комочки грязи.
     — Но это уже после моего мытья, — возразила Пати, — я же не могу мыть ежедневно… Так никто не делает.
     Дама демонстративно фыркнула.
     — В мое дежурство на нашей площадке чисто! Ваше дело — обеспечить чистоту. Почему мы должны жить в такой грязи, только из-за того, что у вас руки не из того места растут?
     Рею стало жаль Пати, замершую от неожиданности и обиды.
     — Возьмите да уберите сами, — посоветовал он, — оттого, что вы здесь орете, грязи куда больше, чем от ботинок!
     Дама ошеломленно замолчала, взглянула на него, глаза ее начали разгораться. Рей шагнул в лифт, потянув Пати за руку. Дверь закрылась, разъяренная соседка скрылась из глаз.
     — Зря ты так, — Пати ткнулась носом в его грудь, Рей взъерошил девушке волосы, — не надо было.
     — Да ну, что это за сука такая, распоряжается тут. Тебя обижает!
     — Ты хороший, — Пати шмыгнула носом, — но зря. Она еще хуже может сделать. Я ее знаю, она — зам. начальницы в соседнем отделении. У нее и квартира приличная, трехкомнатная. У нее все отделение по струнке бегает.
     — Да брось ты, — буркнул Рей, — что вы все здесь трусы какие-то. Всего боитесь! То сделают вам, се сделают. Ничего она не сделает!


     Во дворе гуляла стая ребятишек — десяток детей под присмотром полненькой тетушки, которая сидела на лавочке, сдвинув на глаза визор. То ли газету читает, то ли пребывает в виртуальных мирах. Несколько малышей возились в песочнице, ребятишки постарше носились вокруг, лезли на железную горку, на лесенки и снаряды. Рей загляделся на детей.
     — Это семейный детсад, что ли? — спросил он Пати.
     — Да это фрау Шульте с пятого этажа. Это ее дети, — пояснила Пати. Рей вытаращился на девушку.
     — Это как?
     Даже если фрау Шульте ежегодно рожала по двойне, что-то здесь не вытанцовывалось — пяток малышей были явно одногодками.
     — Ну приемные, конечно, — снисходительно буркнула Пати, — теперь меньше восьми не берут, смысла нет, не платят. А вот ей за одиннадцать детей платят как мне на работе… Сидишь дома с детьми, и деньги получаешь. Классно, по-моему.
     Рей вспомнил, что и в его дворе частенько гуляли две-три такие «мамаши». Он даже знал, что у одной из них живет ребенок Беаты — об этом сплетничали во дворе. Из Беаты, конечно, мать, как из Рея балерина.
     — Слушай, — он покрутил головой, — а что, теперь у всех так? В смысле, хоть кто-нибудь своих детей того… ну растит сам?
     — Нет, конечно, работать же надо, — погрустнела Пати, — поэтому я и удивилась, когда ты про ребенка начал. Толку-то с этого ребенка! Мне надо будет с работы уходить, инфекции, все такое. А потом, как рожу… денег на него вообще нет, детский базис гораздо меньше взрослого, а на самом деле ребенку нужно много. Сидеть с ним я не смогу, мне же работать надо — ну и все равно придется отдавать приемной матери.
     — Но есть же детские садики, — возразил Рей. Они пересекли двор и стояли возле лифта.
     — А что это такое? — с любопытством спросила Пати.
     — Ну такие группы для детей, ребенка туда с утра отдают и после работы забирают.
     — А-а, нет , так нельзя. Ребенку нужна мать! Если родная не может, то приемная. Мотать ребенка туда-сюда каждый день — только портить психику. А родные матери сами обычно не могут. Им или работать надо, или у них психические отклонения. С психиатрическим диагнозом ребенка все равно заберут сразу! У нас вон работала Кэти. Забеременела — с работы ушла. Родила — у нее сразу и забрали, конечно, потому что к этому времени был уже диагноз депрессии, а у кого его нет?
     Рей снова вспомнил Беату. Да уж, какая мать из такой? Но здесь почти у всех либо депрессия, либо зависимость от чего-нибудь, либо фобии.
     — Но ты-то, например, нормальная…
     — Мне работать надо, — повторила Пати.
     — Так что, получается, родные матери ребенка никогда не воспитывают? — поразился Рей.
     — Нет, почему, можно добиться права на воспитание. По умолчанию, как раньше, его не дают. Обычно если есть муж… ну понимаешь — работающий муж или партнер. Или женщина, если это лесбиянки. То есть если партнер есть, и она либо она работает и зарабатывает много, то без проблем. Тогда мать сидит с ребенком, ухаживает за ним, ее базис выплачивает партнер, и им еще остается на жизнь.
     — А, значит, если семья полная, — понял Рей.
     — Да, но только мало таких. Кто возьмет замуж заведомо зависимую женщину? А ведь даже вот я — у меня есть образование, но я никогда не заработаю столько, чтобы слезть с базиса. Обычно, те, кто получше зарабатывает — друг на друге и женятся. Да, на время воспитания ребенка, конечно, партнер платит. Но хоть остальное время они нормально живут.
     — А ты что же, никогда не планируешь ребенка? — тихо спросил Рей.
     — Наверное, не получится, — дернула плечом Пати, — можно попробовать выучиться на начальницу медсестринской службы. Тогда я буду зарабатывать почти в два раза больше, но еще получать базис, это удобно, можно откладывать несколько лет, а потом, например, родить… Но обычно рожают по глупости — залетают, ребенка отдают приемной матери, и до свидания.
     — А что, его нельзя как-то навещать потом?
     — Когда как, зависит от режима, что присудят. Чаще нельзя. В течение первого года жизни ребенка еще как-то можно выцарапать. Ну вдруг ты внезапно разбогатеешь… А потом вообще сложно. Да и забывают потом. Я ведь тоже выросла у приемной матери, — заметила Пати. Рей с ужасом посмотрел на нее.
     — А что такого? Нас было двенадцать детей, было весело.
     Они пересекли широкий проспект и вышли в центральную часть второго яруса — гигантскую площадь, заполненную кафешками, пивными, магазинчиками и ларьками.
     — Так ты своих родителей и не помнишь? — спросил Рей. Пати помотала головой.
     — Не-а. А зачем?
     — А с приемной… общаешься?
     — Да редко, — буркнула Пати, — у нее и сейчас десять детей… Это ее профессия, понимаешь? Натали, она хорошая была, в принципе, ничего плохого сказать не могу. Но она же не может теперь с каждым из нас поддерживать близкие отношения.
     — Тоталитаризм какой-то, — Рей покрутил головой, — как же вы… то есть мы вообще размножаемся?
     — Да запросто. Многие залетают просто, а еще сюда едут женщины из Зон Развития, они и предохраняться-то не умеют, у них там это недоступно. Опять же, детей оттуда завозят из детдомов. А почему тоталитаризм? Наоборот, свобода. У нас же полная свобода, — улыбнулась Пати, — но ведь правда, что ребенка надо обеспечить, и что должна быть мать.
     — Это да, — с горечью сказал Рей, — полная свобода. Что хочешь, то и делай. Но так, чтобы базис заплатили. Потому что могут и не заплатить, а больше продуктов и денег взять неоткуда.
     — Ой, да какой ты мрачный сегодня! Пошли вон в «Кружку», игра уже начнется сейчас!
     Пати схватила его за рукав и потащила в пивную, уже битком набитую людьми.


     Игра шла на первенство Евросоюза — выборы в Европарламент, национальное представительство. Команда Германии — двадцать два высоких, стройных красавца — выступала в черных мундирах с красной и желтой отделкой, под цвет национального флага. В команде было трое чернокожих и еще человек восемь со смуглыми, неевропейскими лицами. Среди белых Рей без удивления узнал двоюродного внука.
     Леон стоял среди форвардов — стройный, темноволосый, изящный. На боковых экранах было видно, как знаменосцы обеих команд устанавливают флаги на собственных вершинах. С одной стороны реял трехцветный немецкий флаг, с другой — швейцарский, красный с белым крестом.
     Официант грохнул перед Реем кружку дешевого пива. Пати уже обзавелась такой кружкой и сидела, пощипывая из ведерка попкорн и в нетерпении глядя в гигантский трехмерный экран. Казалось, протяни руку, и коснешься игроков. Рей разглядывал лицо двоюродного внука — молодое и мужественное. Половина девушек страны влюблены в него.
     — Гляди, Гольденберг, — Пати дернула его за рукав. Рей механически кивнул. Он ничего не сказал Пати о своем родстве со знаменитым игроком, а сама она, видимо, не догадалась связать, хотя фамилия не самая распространенная.
     Лицо Леона было непроницаемым. Губы кривила привычная, постоянная усмешка. У Рея мороз пробежал по коже. Он глянул на Пати — ее глаза сияли. Мгновенный укол в сердце.
     «Она со мной только потому, что нет выбора…»
     Если бы Леон только пальчиком поманил… Да что Леон, любой из этих двадцати двух зарабатывает минимум раза в четыре больше базиса. С любым игроком, и уж тем более, с Леоном, можно завести ребенка, двух, пятерых. Сидеть дома, воспитывая их — и государству плевать, как именно. Лишь бы были деньги… Но никто из них не манит пальчиком — для таких Пати уже «избалованная стерва из Федерации». И поэтому Пати удовлетворяется им, базисником Реем, ведь нужно же с кем-то спать.
     Мысль была сокрушительной и мерзкой. И вслед за этим наплыла другая, еще хуже: Рей внезапно понял, что базисником он останется навсегда. Что это — его судьба. Смиренно работать подносчиком, а там глядишь — и в упаковщики перейти. А если сильно повезет, и направят на курсы — то может быть, удастся стать младшим менеджером. И добиться возможности ездить на Бодензее и в Ниццу, ночевать там в дешевых отелях, снимать девочек-нелегалок из ЗР на ночь.
     Общий вопль вырвал Рея из потока неприятных размышлений. На экране Леон совершил тигриный бросок и врукопашную схватился с темнокожим швейцарцем. Белая форма оттеняла черноту последнего. Леон нанес серию зрелищных ударов ногами, пробил в конце концов блок швейцарца и отправил того в нокаут. Пока санитарная команда спешила к поверженному врагу, Леон воткнул в землю на высотке промежуточный сигнал — черно-красно-золотой флажок. Победно вскинул руки вверх, словно требуя оваций. Вся площадь в Мюнхене взревела, и точно так же орали люди по всей стране… маленькой, усеченной до южного конуса, но все еще великой Германии. Свиристели дудки болельщиков, гремели оркестры. Леон дождался полузащитника, передал ему пост и, вскочив в кабину крошечного моторного планера, стартовал по узкой лесной прогалине, поднялся над вершинами деревьев.
     Рей увлекся. По планеру дважды стреляли из «Сатурна», и второй раз Леону пришлось прыгнуть, парашют он раскрыл очень низко, но приземлился благополучно. Двух других форвардов швейцарцы вывели из строя маркерами. Один из темнокожих немцев совершил подвиг, захватив в одиночку удобный плацдарм для финального штурма и удерживая его почти четверть часа. Под конец его все же сбили ракетой — удар пришелся по затылку, и нападающий упал — но на плацдарм уже ворвалась новая группа немцев. Леон оказался в первых рядах штурмующих. Он эффектно фехтовал деревянной катаной с швейцарцем-защитником; в это время второй форвард пробился к вершине. Там его подстрелили, но Леон уже закончил драку, прыжками понесся вверх и выхватил швейцарское знамя из держателя. На миг он вскинул флаг вверх, демонстрируя его, и потом, по традиции, бросил поверженное знамя на землю.
     Рей подумал, что сейчас оглохнет от общего вопля. Вопль приобрел ритм, многие вскакивали на стулья, на столы, вскидывали руки вверх. На площади стреляли из ракетниц, и небо расцвело сложным пестрым салютом — разумеется, каждая клетка неба была оплачена.
     — Гер-ма-ни-я! — вопили болельщики, кидаясь друг другу в объятия.
     — Гер-ма-ни-я! — кричала Пати. Она повернула лицо к Рею, и он увидел слезы на глазах девушки.
     — Рей, мы победили! — она бросилась ему на шею.
     — Гер-ма-ни-я!
     Рей осторожно сжал девушку в объятиях — он не ощущал ничего, кроме раздражения и тоски.


     В конце августа Рея вызвал в кабинет менеджер по персоналу, Лукас Мартейн.
     Рей плюхнулся на стул — он старался как можно больше щадить ноги. Лукас перебирал что-то на мониторе. Его волосы были по американской моде наполовину выбриты, наполовину уложены волной, на лысой части головы красовалась гель-нашлепка с каким-то вихляющимся модным певцом. Лукас был в модном фиолетовом костюмчике — не от кутюр, конечно, но и не из секонд хэнда. Молодой, динамичный, с отвращением подумал Рей. Он сам казался себе безнадежным стариком — хотя биологически вряд ли был старше Мартейна.
     Менеджер наконец соизволил взглянуть на Рея.
     — Ты помнишь, что у тебя завтра заканчивается срок работы?
     Честно говоря, Рей начисто забыл об этом. Ему казалось, он будет работать здесь вечно.
     Лицо Лукаса не предвещало ничего хорошего.
     — К сожалению, я должен тебе сообщить: руководство обсудило твою кандидатуру. И они пришли к выводу, что твой срок продлен не будет. Вообще я удивлен, почему ты раньше не спросил об этом.
     — Я забыл, — промямлил Рей. Лукас холодно кивнул.
     — Забыл. Это характеризует твое отношение к работе вообще. Ну скажи, старик — если откровенно, тебе не нравится здесь работать? Это не твое?
     Рей с изумлением вытаращился на менеджера. А что, неужели кому-то нравится работать подносчиком? Вот доставляет удовольствие носиться от принтеров к столам и таскать вещи?
     — Я хотел работать, — сжался он. Менеджер покачал головой.
     — Твой темп… вот у меня анализ твоих движений за все четыре месяца. Все автоматически записывается. Ну то, что в начале темп был ниже нормы — это естественно. Но ты же и не учишься. Ты не стараешься! Так ты, конечно, не продвинешься дальше! Может, тебе нужна какая-то другая работа?
     — Наверное, — согласился Рей.
     — Подумай, что бы тебе понравилось, — настаивал менеджер, — может быть, какая-то кабинетная работа. Или наоборот — с людьми.
     — Да, наверное, с людьми, — Рею хотелось отвязаться. И пережить этот удар — а это, оказывается, удар! — где-нибудь в уголке. Самостоятельно.
     — Ну желаю удачи! — менеджер пожал ему руку, и Рей, сам не помня как, очутился за дверью.


     В раздевалке он дрожащими руками стянул с себя форму. Надел обычные флейки и рубашку. Неужели вот это — все?
     Никчемность, стучало в голове. Ты не годишься даже на роль подносчика. Даже донести вещь от принтера до стола не в состоянии.
     Это было совершенно новое для Рея ощущение. Раньше ему было все равно — он развлекался, жил в свое удовольствие и не думал о том, как его оценивают другие. Отец тоже, бывало, шумел: бездельник! Ничтожество! В одно ухо влетит — в другое вылетит.
     Уже во время поисков работы Рей испытал невыносимое унижение. Да, в общем и целом он не хватал с неба звезд и не гнался за успехом. Но утверждать, что он — он, Рей Гольденберг! — хуже, тупее, слабее каких-то необразованных пацанов из общей школы… Что он не в состоянии даже убирать помещения, заправлять беспилотники или вот подносить предметы… Это уже слишком!
     И вот теперь самые ужасные предположения подтверждались. Он — такая никчемность, что его даже на этой работе никто держать не собирается.
     Рею было так стыдно, что он решил даже не прощаться ни с кем. Сбросил униформу в люк и заспешил к двери. Но ему не повезло — из курилки его окликнул Джо.
     — Эй! Ты куда, парень?
     Рей застыл на месте, как вкопанный. Джо подошел к нему.
     — Куда собрался-то? Твоя смена еще два часа, это я сегодня кончаю раньше.
     — Мне не продлили договор, — выдавил Рей. Джо внимательно посмотрел на него и потянул за рукав.
     — Пошли. Хоть попрощаемся по-человечески.
     Они зашли в крохотную кухоньку, где сейчас не было никого. Джо сел за стол, закурил.
     — А ты? А, ты ж не куришь. Ну ладно, Рей. Ты не переживай, главное. Было бы из-за чего.
     — Слушай, я что, правда так плохо работал? — деревянно спросил Рей.
     — Ты? Почему? А-а, это тебе Луки-Луки по ушам поездил. Да не слушай ты его. Им положено — про мотивацию, про тыры-пыры. Нормально ты работал, как все, — утешил его Джо, — да и вообще, было бы из-за чего… подумаешь.
     Рей ощутил облегчение.
     — Что же делать-то теперь? — спросил он.
     — Ну что… ничего. Деньги-то как платили, так и будут платить. Со временем может что и получше найдешь. У нас вон сколько народу до инвалидности дорабатываются. У меня вот, что ты думаешь, спина… — Джо замолчал.
     Рей помотал головой.
     — Не знаю, что делать, — повторил он, — как представлю — опять искать…
     Джо хмыкнул. Загасил окурок.
     — Да ладно. Тебе радоваться надо, что ты здесь живешь. Прикинь, как люди в ЗР! Там тебе пособия никто не даст. Сдохнешь с голоду — никто не заметит.
     Рей ощутил, как внутри закипает злость. Сжал зубы. Поднялся.
     — Ну ладно, Джо, спасибо. Пойду я.
     Пожал руку упаковщику и вышел. Августовский вечер показался прохладным, Рей прикоснулся к воротнику куртки, отчего та мгновенно застегнулась по невидимому шву. Достали, думал он, шагая к станции электрички. «Радоваться надо». Надо радоваться, что у тебя есть рабочее место. Надо радоваться, что ты живешь в Германии. Гер-ма-ни-я! В Демократической Федерации. Гражданин Федерации — весь мир мечтает о твоем статусе! Надо радоваться всему, потому что будет еще хуже. Мы все такие многоопытные, не чета тебе, мы о жизни все знаем, и мы знаем, что бывает хуже, и будет хуже, и надо радоваться, пока не стало хуже! Потому что хуже все равно станет! Даже если радоваться!


     Ванг встретила его прохладно. Рей опасался, что она сразу же нацепит на него «поводок», но та, к счастью, всего лишь заставила подписать новый договор о поиске работы.
     Все возвращалось на круги своя. Рей ожидал, что депрессия подступит хотя бы не так сразу. Что он будет радоваться хотя бы тому, что можно высыпаться по утрам, вяло сидеть в интернете, что не болят ноги… Но эта радость кончилась уже на третий день.
     Начиналась новая холодная осень, зарядили дожди, и Рей вылезал из дому только в базис-центр и за покупками.
     Депрессия — это когда входишь в интернет, и не знаешь, куда пойти. Рей не думал, что такой момент когда-нибудь наступит. Ему обрыдло все. Нет, нельзя сказать, что он мечтал вернуться на работу и бегать туда-сюда с товарами в руках. Но и сидеть теперь дома было невыносимо. Не хотелось онлайн-игр, интерэки — да еще в плохом качестве — казались нестерпимо скучны.
     Единственное, что пока еще спасало — была Пати. Как назло, именно сейчас у нее было много смен — вечерние, затем ночные. Но как только она освободилась, сразу же приехала к нему.
     Рей боялся, что Пати начнет его презирать. Вообще перед ней было особенно неудобно. Он решился познакомиться с девушкой именно потому, что почувствовал какую-то перспективу в жизни. Ему было не стыдно жить — он работает, он приличный человек, не опустившийся алкаш. А что теперь? Он снова превратился в полное ничтожество.
     Но Пати восприняла происшедшее легко.
     — Да какая разница? Ну отдохнешь хоть немного от этой работы, что ты так нервничаешь?
     Они снова пошли в «Ангелу», а потом ночевали у Пати. Рей пожил у девушки целых три дня, пока у той были дневные смены — готовил к ее возвращению нехитрые обеды из полуфабрикатов, чему Пати бурно радовалась. Убирал квартиру.
     — И в самом деле, ничего страшного, — сказал он как-то, читая портал местных городских новостей, — вон посмотри, что пишут: по статистике базис-гражданин является безработным в среднем три месяца в году. А остальное время посещает курсы, проходит практики либо работает. Причем практики и работа — бесплатная, только за базис. Так что мне надо радоваться, что у меня отпуск!
     — Вот и я говорю — чего переживать! — подхватила Пати. Но как-то неуверенно.
     Потом у нее начались снова вечерние смены, и Рей переехал к себе. Отпуском его вынужденное безделье все же назвать было нельзя. Ежедневно он кропотливо просеивал десятки объявлений, рассылал резюме. Складывал в папочку отказы. В биографию он теперь добавлял с некоторой гордостью: подносчик, фирма «Гамазон», с такого-то по такое-то.
     В отсутствие Пати депрессия все больше захлестывала его. Видеобеседы через интернет не успокаивали. А приезжать смысла не было: у Пати время сейчас было только на сон и работу.
     Рей отсчитывал дни до ее выходных.
     Накануне свободной субботы Пати вдруг позвонила ему — неожиданно поздно вечером. Лицо ее было заплаканным и каким-то незнакомым. Холодным.
     — Рей, — произнесла она сдавленно, — извини, но… Нам с тобой придется расстаться. И больше никогда не встречаться. Прости.

Глава двенадцатая. Коммунарская юность

     Седьмое мая пришло ясное, теплое, солнечный шар поднялся над лесом, будто праздничное украшение. Девушки выскакивали из корпусов в одних нарядных платьях, лишь некоторые кутались в кофты.
     Ли, вопреки обыкновению, тоже смастерила себе платье на этот раз. На складе взяла обычное, «платье праздничное типовое», голубое с юбкой-полусолнцем, и нашила на лиф кружева, и на юбку — какие-то оборки, и еще атласные ленты, и финтифлюшки, и брошки. Даже маман, наверное, одобрила бы. Гуля тоже выпендрилась в ярко-алом, с цветком в волосах, в черной шали, она была похожа на испанку.


     Торжественная часть дня основания СТК была короткой — на митинге выступил Коля Стрелков (он теперь был в ВК коммуны), гостья из города — работница и коммунистка с «Электрона», потом спели несколько песен. По случаю хорошей погоды основное празднование было на улице, в роще за корпусами. Парни разводили костры, ставили мангалы, доставали маринованное мясо — кстати говоря, мясо с собственной фабрики, недавно начали производить животную биомассу в чанах. Девчонки на раскладных столах резали салаты. Ли с Гулей присоединились к своим и бойко крошили картошку.
     — Подумать только, — лирически вздохнула Гуля, — это последний наш день СТК! Я имею в виду, здесь, в школе!
     Из динамиков доносились тихие песни — «По кавказским горам», «Я знаю, будет встреча», какие-то древние вроде «Смело, товарищи, в ногу». Ли посмотрела на подругу.
     — И не говори! Как подумаешь, что сейчас экзамены начнутся…
     В принципе, жестких сроков сдачи экзаменов нет, можно дотянуть и до осени, и еще год проучиться. Каждый сдавал индивидуально. Но Гуля и Ли планировали, как и большинство, закончить школу уже месяца через два — с тем, чтобы осенью начать службу. К счастью, теперь в армию берут и с семнадцати — раз участились случаи сдачи школьных экзаменов семнадцати — и даже уже шестнадцатилетками.
     А что тянуть?
     Ли стряхнула нашинкованную картошку в блюдо. И вдруг ахнула.
     — Ты чего?
     — Да мне же Васька надо найти! Он же, оболтус, точно забудет свет поставить, а я потом отдувайся на ячейке!
     И она убежала.
     — Охота тебе было пацана брать, — сказала Гуля ей вслед. Ее собственная подопечная была тихая девочка Анечка, с ней Гуля уже два года не знала забот.
     Ли попробовала вызвать Васю по комму — но ответа не было. Тогда она поймала первого попавшегося мальчишку, на плече которого сиял шеврон 5 — в последнее время на форме стали носить номера отрядов.
     — Ты Васю не видел?
     — Он вроде в виртуалке был! — Ли кивнула и отпустила пацана. Понятно — где же еще искать Васю в такой день. Виртуальный зал закончили лишь недавно, а в праздник там, конечно, крутили какую-нибудь увлекательную для младшего школьного возраста интерактивку вроде «Баррикад в Буэнос-Айресе» или «Катакомб Ленинграда». Или, может быть, «Космос зовет», про училище космонавтов в недалеком будущем, встречи с инопланетянами, приключения во времени и пространстве…
     Ли пошла медленнее, кивая в ответ на встречные улыбки.
     Может, и правда, зря она согласилась взять пацана-подопечного, да еще такого оболтуса. Но за эти два года она привязалась к Ваську, точно к младшему брату. И была для него непререкаемым авторитетом.
     Ресков оказался прав — в школе никто ничего не узнал о роли Ли во всей истории с националистами. Известно было только о ее ранении. Она была жертвой, ее жалели. Но вот за что, почему — этого никто так и не узнал. Гуля, вероятно, догадывалась о чем-то, но держала догадки при себе.
     Однако Васю Мартынова почти сразу после поступления в коммуну Ресков пригласил в секцию КБР. Это было связано с выдающимися Васиными способностями — и в области мелкого хакерства (это в 10-то лет!) и знанием четырех языков (так получилось, что Васина семья все время переезжала в разные языковые области), и все это сочеталось с отличными физическими данными и прекрасными оценками по военке. Хотя также и с полной недисциплинированностью — но это Ресков большой проблемой не считал.
     Будучи юным кобристом, Вася знал о Лийе все. И как все они, уважал ее за историю с бандеровцем; а будучи ребенком младшего школьного возраста, он ее прямо-таки боготворил и был счастлив, когда Ли назначили его вожатой.
     Правда, Ли частенько жаловалась Гуле:
     — Это же кошмар какой-то! Я себя чувствую дрессировщиком дикой собаки динго! Разве мы так относились к нашим вожатым?
     В самом деле, сама Ли и к Кате, и к Бинху относилась с большим пиететом. Вожатые для нее были авторитетными людьми, и не из-за заслуг — а просто потому, что они старшие и главнее. Это не они за ней бегали, а она бегала в поисках вожатого, если у нее что-то не получалось. Они с ней хлопот не знали! Им даже почти не приходилось ей выговаривать или что-то в этом роде — потому что Ли самой было неудобно что-то забыть, не выполнить, не оправдать ожидания. Она приходила, задавала вопросы, выполняла задания — а вожатым оставалось только с высоты своей 16-17-летней непревзойденной мудрости давать ей указания и ценные советы.
     Этот же малолетний бандит вымотал ей все нервы!
     Ну вот пожалуйста, например, сегодня он должен к танцам и к вечернему шоу выставлять свет! Он в световой группе, как юный любитель-программист. И стопроцентно он забудет об этом и явится лишь к самому шоу, и будет лихорадочно что-то там быстренько заканчивать. А если свет в итоге будет с дефектами — то в группе, конечно, выяснят, кто виноват, и на собрании отряда Ли будет отдуваться вместе с Васей. Почему не проследила, не воспитала, не мотивировала…
     Так, во всяком случае, уже было несколько раз. Может, посоветоваться с психологами по поводу Васи?


     Под ногами расстилались оранжевые леса, впереди сверкали черными жемчужинами озера, бледно-розовая атмосфера казалась вязкой и непрозрачной, нос челнока резал ее, как форштевень режет океанские волны.
     — Забор проб! — произнесла планетологиня. Из бока челнока выдвинулся манипулятор.
     — Побыстрее! — капитан озабоченно взглянул на монитор, — смерчи! Надо уходить!
     — Еще минута!
     Капитан взялся обеими руками за ручки управления.
     — Товарищ капитан! — раздался сзади знакомый голос с мягкой укоризной, — разрешите обратиться?
     Звездолетчик немедленно выпустил ручки и выскользнул из кресла.
     — Ну чего? — зашипел он. Лийя, в голубом платье, даже не подумавшая создать иллюзию костюма, махнула ему рукой.
     — Свет уже сделал?
     Звездолетчик обреченно вздохнул и стал пробираться к выходу из рубки. Никто не обращал на него внимания, а в кресле возникла голографическая фигура настоящего сурового капитана с нахмуренным лицом и вихрастыми волосами.
     Вася вышел из интерактивки, костюм звездолетчика на нем погас, сменившись обычной парадкой — синей с белым.
     — Вась, ну ты что? — спросила Лийя, — опять забыл!
     — Да я потом бы сделал!
     — Когда потом? Осталось три часа до шоу! Почему все надо делать в последний момент?
     — Я бы успел!
     Они спустились во двор, остановились, пропуская кавалькаду живописных дам и рыцарей на породистых конях с ипподрома.
     — Вась, давай с тобой пройдем курс управления временем, а? Чтобы ты научился наконец планировать.
     — Да ладно, я уже все понял, — отмахнулся Вася, — а классная интерактивка, а? Я потом посмотрю. «Алая планета» называется. Там такие смерчи!
     Ли вздохнула.
     — Да, штука интересная, — сказала она, — мне тоже всегда нравились космические приключения. Хотя настоящий космос с ними не имеет ничего общего. Пожалуй, после полета на орбиту я как-то и перестала интересоваться всей этой фантастикой.
     — А ты что — летала на орбиту? — задохнулся Вася. Этого он о Ли не знал.
     — Ну да, — пожала плечами она, — За полгода до того, как мы с тобйо познакомились. Это был приз за второе место в конкурсе юных астрономов. Мы с Ринатом ездили на конкурс в Донецк.
     — Ой… ну и как там на орбите? — замер Вася.
     — Интересно. Но совсем не похоже на фантазии. По-хорошему, там мало такого — яркого, увлекательного, что было бы интересно каждому. Нет, в первый раз конечно любому будет интересно поболтаться в невесомости, стыковка, вид Земли в иллюминаторе, звезды, солнце во тьме… Но в целом там интересны в основном научные аспекты. Там такой спектрометр! А наблюдения они там делают такие, что на Земле это вообще нереально. И объединенная системная телескопия — на Луне, Марсе, астероидах и орбите, это надо отдельно рассказывать. В общем, если тебе техника, астрономия или еще какие-то такие вещи интересны — захочется прямо там и жить на орбите. А если так, поболтаться… скучно станет в первые же дни.
     — А что там за операционка стоит? — солидно спросил Вася. Видимо, ему захотелось немедленно доказать, что он — человек серьезный, увлечен наукой и техникой, а не какой-нибудь пустой зевака.
     — Операционка все та же, на основе того же Линукса обыкновенного, но конечно, адаптированная под их нужды. Основная машина держит и всю астролабораторию, и жизнеобеспечение, и навигацию. Но ее функции везде дублируются… Ну все, Вась, тебе — туда! — она показала в сторону эстрады, — а я пойду своим помогать салаты резать.


     С салатами было уже покончено, несколько младших ребят раскладывали бутерброды на столах. Старшие девушки в разноцветных платьях расселись на скамеечках и складных стульях, стояли живописными группами, вперемешку с мальчишками, одетыми скромнее, в темно-серую с белыми воротничками парадку. Издалека Ли залюбовалась подругами — какие все они стройные, легкие, прекрасные: волосы с блеском воронова крыла или тепло-темные, русые, рыжие, льняные, пшеничные, распущенные по плечам или коротко стриженные; светлые нарядные платья. Нашла взглядом Гульку — та сидела на коленях у Сергея, обняв его за шею. В последние два года вокруг Ли закрутилось множество романов. Гуля «ходила» с Сергеем, Юлька из секции КБР — с Анваром. Сама Ли держалась подальше от всего этого — некогда, хотя Юлька над ней посмеивалась.
     — Привет, — Таня взяла ее за руку, улыбнулась, — ты где это ходишь?
     — Да с Васьком опять разбиралась, — вздохнула Ли. В компании громко рассуждали о главной новости недели — посылке каравана на Марс. Фактически теперь там будет основана земная колония. Марсианский город. То, о чем фантасты мечтают уже более ста лет. Ринат, как всегда, возмущался, что надо сначала по-человечески обустроить город на Луне, Армстронг-сити. Колония фактически прозябает! Это по сути всего лишь научная станция, никакой инфраструктуры. А они еще и за Марс взялись. А ведь на Луне можно реально добывать редкоземельные, опять же, гелий-3. Не говоря о военном значении…
     — Этот город был обречен с самого начала, — возразила Женя из астросекции, — во-первых, расположение — вот как раз в море Ясности-то никаких особых месторождений и нет. А во-вторых, как вы яхту назовете, товарищи, так она и поплывет. Какого же хрена нужно было называть город именем буржуазного астронавта, когда Северная Америка вообще не занимается больше космосом? И англоговорящих стран-то в СТК мало.
     — Но это справедливо! — вскинулся Ринат, — Армстронг был первым. А наши Верцинский с Беловой — уже вторыми. Надо это признать!
     Адреналин кольнул в сердце, и через секунду Ли идентифицировала тревогу — кто-то смотрит на нее. Контроль обстановки, включающий ощущение чужих взглядов, давался ей прекрасно, Ресков хвалил. Ли аккуратно, не поднимая глаз, осмотрелась.
     На нее пялились в упор, даже не скрываясь. Валерка Кузьмин из первого отряда стоял, опершись о березовый ствол, как обычно — гитара за плечом, светлые глаза прямо и непонятно в упор просвечивали Ли, словно рентгеном. Странно, чего это он?
     Надо показать, что его взгляд зарегистрирован. Ли подняла веки, прямо глянула на Валеру, тот, разумеется, отвел глаза.
     …— Можно было назвать в честь кого угодно! Хотя бы Силантьева, который руководил строительством. Или Котенко — один из главных астрофизиков по Луне.
     — А как они вообще марсианский город назовут?
     — Не об этом надо думать сейчас! Нашли о чем болтать — название! Да какая разница…
     Ли обошла столик и аккуратно — не так прямо, а как учили, скрыто еще раз оглядела Валеру. Чего ему надо от нее? Кумир всех коммунаров женского пола, начиная от восьмилетнего возраста. Он и правда здорово поет — классный низкий тенор, гитарой владеет профессионально, а песни знают все. Правда, тексты ему кто-то другой пишет, друг из его же отряда, Славка Заскинд. Но и мелодии нетривиальные. Одну их песню, Заскинда-Кузьмина, даже взяли в известную интерактивку «Любовь и сосны» Ленстудии. Да что там говорить, классные песни. Но Ли никогда до этого не общалась с Кузьминым. Только на видеоконференциях, разумеется, и так, в общешкольных делах. Кузьмин тоже был довольно активным, недавно вступил в юнкомы.
     Теперь Валера ощутил ее взгляд. Но она и перестала скрываться, смотрела прямо. Неожиданно улыбка тронула губы парня. Он подошел к Ли.
     — Привет. Классно смотришься! Откуда такое платье?
     — Да так, сама намайстрячила чего-то, — ответила Ли. Сердце вдруг совершило скачок. Валера улыбался.
     — Пойдем, может, шашлыков возьмем? А то они тут все святым духом питаются, похоже.
     Навалили на пластиковые тарелки пахучего, сочного мяса. Валера помог Ли дотянуться до особенно вкусного салата, с оливками и фетой. Он был выше ее чуть ли не на голову, крепкий, ловкий, со светлой шевелюрой. Красивый парень, подумала Ли. Правда ведь красивый, не потому, что всеобщий кумир. Они сели на досточку, перекинутую меж пеньками, вроде бы и в гуще коммунаров, но как-то отдельно. Слева доносилась музыка — кто-то играл на синте.
     — А ты будешь петь вечером? — поинтересовалась Ли. Отчего-то теперь она чувствовала обязанность говорить с Валерой.
     — Да, пару песен спою, — кивнул он, — а как же?
     — Это здорово, — дежурно произнесла Ли. Ничего особенного. Они коммунары, юнкомы,товарищи. Все равно что брат и сестра. Почему бы не посидеть рядом и не поесть шашлыки. В компании уже шел разговор о другом — о самом насущном сейчас для выпускников. О будущей профессии. Хотя выбор ее все равно откладывался на два года из-за армии, но думать следовало уже сейчас. Тем более, существует возможность подать рапорт и связать место службы и специальность с будущей профессией.
     — Я иду в салверы, — заявила Гуля, вокруг все умолкли и посмотрели на нее с уважением. В последние годы специальности по уходу за больными, объединенные общим названием «салверы», салверология, пользовались всеобщим вниманием. Гуля уже и сейчас работала раз в неделю в Кузинской коммуне инвалидов, помогала в «уходе и сопровождении». Это включало, конечно, помощь инвалидам в посещении туалета, смене памперсов, приеме пищи, прогулках, перемещениях, причем этим добровольные помощники и занимались после курса обучения, как наименее квалифицированные уходчики.
     Салверы требовались маленьким (и не очень) детям, пациентам в больницах, хронически больным и инвалидам, а в идеале, в светлом будущем салверологию предполагалось распространить и на всех людей, так, чтобы каждый имел личного консультанта-массажиста-тренера-помощника, позволяющего выдерживать сложные ритмы жизни и сохранять здоровье. Но сейчас салверы пользовались огромным почетом — они работали с самыми тяжелыми и неприятными областями жизни, среди самых несчастных и страдающих людей, выдерживали колоссальные физические, психические, эмоциональные нагрузки, фактически отдавали себя людям… Не каждый пойдет на такое. Ли как-то по-новому стала смотреть на подругу с тех пор, как та увлеклась идеей салверства. Гуля — она может. Она — настоящий человек.
     — Уже место в Челябинской профшколе присматриваю, — поделилась Гуля, — сначала трехлетнее образование, а там посмотрим. Мне бы хотелось в области хирургии работать, где многое руками надо уметь.
     — Твоя мама врач, ты, наверное, поэтому? — уточнил Ринат. Гуля покачала головой.
     — Мама вообще эпидемиолог, с больными дела не имеет. И потом, врач — это не мое. Врач — это почти ученый, он видит в человеке только болезнь, а салвер рассматривает человека как единое целое, с психикой, с социальными условиями. Это интереснее.
     — А служить куда пойдешь? — спросила Таня, — все равно или по заявлению?
     — По заявлению, конечно! Куда — без разницы, но в медслужбу. Все будущие врачи и салверы стараются в медслужбу, это же понятно.
     — Ну не все, некоторые еще не точно уверены. Или хотят попробовать себя в разных ситуациях, — возразил Леша.
     — Гулька у нас уверена точно, — с любовью произнес Сергей и погладил девушку по голове, по смоляным завитым кольцам сложной прически.
     — А ты что, Сережа? — спросила Таня.
     — Ну так я же, конечно, инженером-электронщиком.
     — Да, Серега у нас передовик труда, — заметила Гуля. И в самом деле, в школьном цеху «Электрона» Сергей уже фактически и выполнял инженерные функции. Здорово разбирался в технике. Ребята зашумели, делясь планами. Не все еще так точно знали, куда пойдут и что хотят делать дальше.
     — А ты? — вдруг спросил Валера. Ли вздрогнула — она, оказывается, совсем отключилась от факта, что этот дивный красавец сидит рядом.
     — Ты куда пойдешь? Астрофизиком, конечно — ты же, помнится, блистала в астросекции.
     — Нет, — Ли покачала головой, — я когда-то и вправду этим увлекалась. Но в последнее время интерес угас. Я в астросекцию уже так хожу… изредка. С младшими больше там занимаюсь.
     — А что тогда, если не секрет?
     Ли растерянно покачала головой.
     — Даже не знаю, Валер. Я сама как-то… Даже не знаю, что люблю. На производстве нравится, но не уверена, что именно так я хочу провести жизнь. С младшими вот люблю возиться… Но воспитателем или учителем же так не возьмут, надо сначала жизненный опыт, а в салверы я не хочу. Не знаю, может, в армию.
     — В армию? — Валера покачал головой, — разве это твое — иерархия, агрессивность? Ты не производишь такого впечатления, честно скажу.
     — Ну почему сразу агрессивность! — удивилась Ли, — дело же не в этом. Дело в том, что сейчас нужнее всего. А самое сейчас страшное в мире — это ФТА, разве не так? Вот мы тут рассуждаем о салверологии, о лунных и марсианских программах, об экологии. А у нас на планете — открытая язва, да что там — рак. Они же нас уничтожить могут. Да, они сейчас не так сильны — но все еще кусаются. И какой вред они наносят той же экологии! Мало того, они и в СТК проникают, ведут борьбу. Классовую борьбу. А мы тут такие все спокойные, не думаем об этом, живем такой красивой, интересной жизнью — наука, искусство. А они… — Ли умолкла. Валера выбросил пустую тарелку в пластиковое широкое ведро. Придвинулся чуть ближе к Ли. И вдруг положил ладонь ей на запястье.
     У него были очень теплые пальцы. Теплые, сильные, и Ли казалось, что она ощущает мощное биение пульса. Девушка застыла, боясь малейшим движением спугнуть эту руку — словно бабочку, севшую на ладонь.
     — А ты чем будешь заниматься? — спросила она.
     — Атомарной биофизикой, — не колеблясь, ответил Валера, — я уже пять лет ею занимаюсь, собственно. Только разбрасывался сильно, многое интересовало, поэтому результатов больших не достиг. Сейчас занимаюсь никотиновыми рецепторами ацетилхолина. Многие вещи можно понять только если идти глубоко на атомный или лучше даже на квантовый уровень. Сказать никотиновый рецептор — значит, ничего не сказать, на другом уровне их типы совершенно различны, между теми же альфовыми и бета — целая пропасть. А вообще со временем я надеюсь заняться проблемой старения, продления жизни. Когда-то ведь, лет семьдесят назад уже оптимисты вещали, что дескать, все, смерти не будет… Ага. Война все отбросила назад, по крайней мере, в этой области. Лийя, тебе принести лимонада, может?
     — Пойдем вместе, — она легко вскочила. Сердце колотилось. Ей почему-то было все равно, что говорит Валера. Наука? Ну и прекрасно. Так же она обрадовалась бы, если бы он хотел пойти в армию, на производство, да куда угодно.
     — Наукой сейчас многие хотят заниматься. И профшкол научных много, — сказала она. Валера оглянулся на нее.
     — Но ведь это правильно, Лийя! Смысл существования человечества — он и есть в науке. В развитии. Все остальное — так, вспомогательное. А у тебя имя красивое такое. Лийя!
     -Ты какой лимонад будешь? Тут есть клубничный, вишневый…
     — Давай киви.
     Валера нажал на кнопку, золотисто-салатовая жидкость хлынула в стаканчик. Парень протянул стакан Лийе. Вроде бы и мелочь, работы никакой — а приятно.
     — Разве смысл в науке? — спросила Лийя. Лимонад оказался вкусный — свежий, с приятной кислинкой. Валера взял себе клубничный.
     — Наука не предотвратила войну. Только социальные изменения могут покончить с войной навсегда. Правда, марксизм — это тоже наука, но гуманитарная.
     — Тем не менее, смысл все равно в науке. Для чего иначе жить, как не для исследования мира, космоса, вселенной? И потом, если уж ты такой практик, — улыбнулся Валера, — наука дает революционные решения. Ты хочешь идти в армию, чтобы защищать граница от ФТА. А наука позволила создать лазерную завесу, а со временем даст такие решения, что ФТА будет вынуждена попросту сдаться. Если мы, биологи, сможем сделать людей в СТК идеально здоровыми, сильными, бессмертными… да желательно вообще сверхлюдьми, со сверхспособностями. Тогда не нужна будет салверология. И ФТА перестанет быть для нас проблемой. Подумай — если нам удастся хоть немного биологически увеличить быстродействие мозговых клеток! Я одно время очень этим интересовался…
     — Ты, наверное, прав, — произнесла Ли, осторожно потягивая лимонад. Ей не очень-то хотелось спорить. Было слишком шумно, музыка доносилась с разных сторон. Над поляной развевались красные знамена, ветер трепал гроздья воздушных шаров.
     — Пойдем, кажется, там митинг начинается.


     Свет Васек и его товарищи выставили неплохо — эстрада плавала в бархатной тьме словно облако серебряного тумана. Над полем, заполненным сидящими на траве коммунарами, разносился глубокий, чистый голос Валеры Кузьмина. Звенела и плакала гитара.
Я ухожу,
И оставляю за собой
Рассвет и берег голубой,
Часы, глаза, ступени лестниц, звуки, тени.

     Стихли звоны. Валера переждал овацию. Ли тихо сидела на траве, нисколько не беспокоясь о платье, не хлопала, молча смотрела на сцену. Что-то случилось в этот вечер.
     Или она ошибается?
     — Эту песню, — глубокий сильный голос, усиленный акустической клипсой, проникал прямо в сердце, — эту песню еще никто из вас не слышал. Я посвящаю ее, я дарю ее… самой милой девушке нашей коммуны. Девушке с самыми голубыми глазами! Слушай, милая, это тебе!
     Только многолетние тренировки с Ресковым позволили Ли сохранить абсолютно каменное выражение лица. Да с чего это она взяла, что Валера — о ней?
     У него уже было несколько романов. О которых сплетничало полшколы…
Имя твое звенит, как хрусталь,
В глазах — голубое небо.
Ты моя тайна, моя печаль,
Таинственный мир, где я не был.

     Музыка плыла волнами, накрывая сидящих, как ветер, пробегая ознобом по открытым плечам. Волны оркестровки пронзала гитарная медовая мелодия.
Разум твердит — не смей, позабудь!
Но поздно — уже навсегда
В холодной ночи озаряет мне путь
Моя голубая звезда!

     Голос Валеры вдруг оборвался, не закончив музыкальной фразы. Юноша опустил гитару, держа ее за гриф. Волна аплодисментов и воплей затопила пространство. Но Валера лишь неловко кивнул, вскинул гитару над головой и двинулся к выходу с эстрады. Под недовольное гудение множества голосов ведущая Леночка объявила.
     — Хорошенького понемножку! И нечего обижать следующих исполнителей! Наша балетная труппа «Искры» исполнит танец из «Эволюции»!
     На сцене закружились невероятно пластичные девушки в огненных, черных и белых коротеньких платьях, гремела музыка из знаменитой симфонии «Эволюция» Нико Айдексе. Ли больше не могла ни на что смотреть — она поднялась и ушла в тихую, свежую ночь, в успокаивающую темноту. Ей хотелось побыть одной.
     — Лийя, — негромко окликнули ее из тьмы. Девушка обернулась. Застыла.
     — Пойдем? — тихо спросил Валера. Они пошли рядом, почти касаясь друг друга. Потом Валера вдруг взял Ли за руку.
     — Осторожно. Темнота такая, еще напорешься на что-нибудь.
     — Не. Не напорюсь, — ответила Ли.
     — Песня, — сказал Валера, — это тебе. Ты слышала?
     — Да, конечно.
     — Ты поняла?
     Ли долго молчала. Они остановились. В свете Луны твердое, красивое лицо Валеры показалось ей совершенно фантастическим. Как в интерактивке про каких-нибудь инопланетян. Или про древнегреческих героев. Он же совершенно бессовестно красив! — подумала Ли. Ну при чем тут я?
     — Но ведь мы совсем не знаем друг друга, — наконец произнесла она.
     — Но мы будем в школе еще два месяца, — тихо ответил Валера, — у нас еще есть время друг друга узнать.
     — А почему… я? — глупо спросила она.
     — А ты и сама не понимаешь, какая ты? — Валера наклонился к ней. Отвел прядь волос со лба, — ты спящая красавица, девочка. Умница, активистка, труженица… и не понимаешь, какая жемчужина в тебе скрыта.
     — А ты — принц? — усмехнулась Ли. Он на мгновение приложил ладонь к ее щеке, и девушке захотелось, чтобы так осталось навсегда. Но Валера убрал ладонь.
     — Да, — ответил он, — разве ты еще не поняла?
     — Ты… всем так говоришь? — спросила она. Валера стал серьезным.
     — Нет, Лийя. Лийя, Лийка! Не думай так, прошу тебя. Да, у меня было разное. Это правда, я не могу этого скрыть. Но ты знаешь… я вот пою, у меня голос неплохой. Девчонкам нравится. А я… ну что я, дурак, всегда говорить «нет»? А ты — ты меня не искала. Ты даже не моя поклонница.
     — Мне нравятся твои песни, — возразила Ли, — просто я…
     — Неважно. Лийя, пойми, я не могу с этим ничего сделать! Мне девчонки записочки шлют. Подарки какие-то. Чуть ли не драка, кто со мной рядом сядет… ну глупые же, да? — беспомощно улыбнулся он, — но я-то не виноват! Лийка…
     Он снова взял ее за руку. Ли крепче сжала его сильную, большую ладонь. Не выпускать бы ее никогда! Кто бы мог подумать, что держать за руку парня может быть так приятно?
     — Лийка, это серьезно, пойми.
     Она молчала, сжимая его руку.
     — Пойдем, там, кажется, танцы начинаются. Пойдешь со мной?


     Далеко за полночь они сидели на балконе в Гулькиной комнате и разговаривали с подругой. У Ли кружилась голова — спиртное в школе было запрещено, голова кружилась от танцев, от умопомрачительного запаха и тепла Валеры. Они танцевали только вдвоем. Ли так себе танцевала, но Валера вел умело, ненавязчиво, но твердо. Они разговаривали бог весть о чем, стоя у края площадки, и потом снова начинали кружиться. Мир перестал существовать вокруг. Потом Валера проводил Ли до корпуса. И теперь ей просто необходимо было выговориться — к счастью, Гуля уже рассталась с Сергеем, и тот ушел к себе. Третий час ночи как-никак.
     — Ну милая, тебе уже пора наконец подумать и о личной жизни, — улыбнулась подруга с видом опытной куртизанки. Ли вздохнула.
     — Да я просто не понимаю, что происходит!
     — Ты просто влюблена. Это нормально! Я удивлялась, что у тебя не было влюбленностей до сих пор. Это как-то даже непривычно. Все девчонки у нас хоть в кого-нибудь да влюблялись, а ты…
     — Ну почему же… — медленно произнесла Ли.
     — А в кого? Или ты от меня что-то скрывала? Ну-ка признавайся — в кого влюблялась? Не-не, подруга, так не пойдет! Что это за дела — помнишь, я тебе плакалась по поводу Игоря? А ты, значит, этак гордо и холодно сохраняешь молчание! Что это за дружба такая?
     Ли вздохнула.
     — Нет… серьезно не было ничего, — определенно закончила она. И сама удивилась внезапно всплывшей мысли о Бинхе.
     При чем тут вообще Бинх?
     Естественно, она была в него влюблена. Как во всех старших и опытных — в Катю, например. Вся школа была тогда влюблена в Ладу Орехову. Ли была маленькая сопливка, а дружбой с Бинхом гордился бы любой коммунар. Бинх был крут. Он воевал. Он знал и умел столько, что порой ему поручали вести военку вместо преподавателя. Он был в ВК школы. Как же малышке Ли было не гордиться тем, что сам такой вот человек уделяет ей внимание? Потом она гордилась его комм-сообщениями. Они становились все реже и реже, и наконец прекратились. Ли тоже не поддерживала контакта — ей было неудобно тревожить занятого и взрослого уже человека.
     Почему сейчас она о нем вспомнила?
     — Я вообще не собиралась влюбляться, — сказала она сердито, — на такую ерунду время тратить!
     — Ты неправа! — горячо возразила Гуля, — в жизни надо все испытать! И уж это точно надо! И потом — ну согласись же, что ты влюбилась, разве нет? Разве Кузьмин не классный парень? Если бы не Серега, я бы тебе точно позавидовала. Да тебе уже полшколы завидует!
     Ли вздохнула. Завернулась плотнее в теплый плед.
     — Гуль, — сказала она, — я все понимаю. Вот все. Он невероятно красивый. Сильный. Голос… ну просто божественный, талант. Музыка. Умный — поговорить очень есть о чем. И вообще — наш советский человек, весь на виду, хороший, активист, юнком. Чувства… конечно, вызывает сильное чувство. Когда он меня так держит, и мы танцуем… мне кажется, я готова тут же умереть!
     — Но? — спросила Гуля.
     — Что — но? Нет никаких но.
     Она мрачно замолчала.
     — Но, видимо, только одно, — сказала она, — я представляла себе это все как-то иначе.
     — А как? Как ты это себе представляла? — с интересом спросила Гуля.
     — Да честно говоря, вообще никак, — беспомощно произнесла Ли, — я не думала об этом, понимаешь?
     А если и думала, мысленно добавила она, то не всерьез. И не оформленно. Не так, чтобы об этом можно было с кем-то говорить.
     Гуля, закинув голову наверх, смотрела на ковш Медведицы, на привычные ориентиры созвездий, разметившие черные небеса.
     — Не понимаю я тебя, — сказала она с досадой, — в общем, Валерка очень хороший парень. Мечта! Ты просто еще жизни не знаешь совсем, вот и дергаешься! А я за вас очень рада! И пусть у вас все получится.


     Экзамены навалились как марафон. Не то, чтобы они были уж слишком трудными — материал Ли хорошо знала. Никто не выпустил бы на экзамен школьника, совсем не знающего материал. Но работать приходилось много.
     Выпускники уже не трудились на производстве, их освободили от обязательного спорта и военки. Даже Ресков не требовал больше ходить на занятия. Правда, рекомендовали все же заниматься любимым видом спорта для отдыха — но Ли было не до того.
     Началось все как раз со сдачи спортивных нормативов, а через неделю военки. По военке уже надо было подготовиться — но это элементарно: всякие там поражающие факторы, правила поведения в зараженных зонах, защита от всех видов ОМП, виды отравляющих веществ, словом, полезные вещи, которые нужно знать каждому. Кроме того, сдали матчасть оружия, стрельбу. После этого выпускник получал зачет и имел право пойти служить в армию, получив элементарную подготовку.
     В армии, конечно, в большинстве мест еще придется проходить четырех-, а то и шестимесячную учебку.
     Затем сдавали цикл «Жизнь», в который входили салверология, основы медицины, основы безопасности и здоровый образ жизни. И здесь тоже результатом был зачет, а не оценка. Ли вошла в третью группу по экзаменам, и сдавала каждую среду, а Валера был во второй — его экзамены проходили по вторникам. Работа длилась весь день. На «Жизни» Ли ответила на вопросы по анатомии мозга и физиологии мышечной деятельности, на первой помощи остановила у манекена «кровотечение» с помощью жгута и рассказала о порядке оказания помощи; показала, как умеет пересаживать больных с кровати на кресло. Напоследок она рассказала о потребностях человека в белках, жирах и углеводах и показала элементарный комплекс упражнений утренней зарядки.
     После этого началась подготовка к самым сложным, теоретическим экзаменам по школьному курсу. Их было всего три — но каждый по целому ряду предметов. Правда, от первого экзамена Ли была освобождена, так как математику, физику и астрономию сдала еще в прошлом году. Еще она собиралась сделать сертификат за первый курс математической профшколы — но так и не собралась. А теперь ей было не до того.
     Надо было готовиться к сдаче гуманитарного цикла, а потом — естественного. Ли поднималась с восходом солнца, усаживалась за монитор и зубрила. Да, разумеется, с использованием суперметодик и интуитивных методов — но учить-то надо было все равно. Повторять. Восстанавливать в памяти. Тренироваться в воспроизведении. Так она занималась по десять часов в день, а потом за ней заходил Валера.
     Они целовались на берегу озера, забравшись подальше от купающихся малышей. Заплывали в вечернюю зорьку, по алой дорожке на воде, и соединялись над глубиной, вплетаясь друг в друга, ныряя и снова выплывая наверх. Они забирались на ближайшие холмы, сидели на камнях, глядя на умопомрачительные закаты — и тут Ли почему-то вспоминался Бинх, и казалось, что Бинх по-доброму улыбается ей. Валера таскал каждый день нарванные где-то букеты, и вся комната была этими букетами заставлена, ей улыбались ромашки, васильки, тысячелистник. Валера часто брал гитару, и она слушала его песни — только она и лес. Слушала и подпевала тонким голосом. Валера говорил, что надо бы им порепетировать вместе. Ли только смеялась — ну какая из нее певица?
     — Нормальный у тебя голос. Красивый, — сердился он, — ну что ты за спящая красавица такая?
     Он считал, что Ли не ценит и не любит себя. Возможно, думала Ли, он не так уж далек от истины.
     — Тогда почему же ты любишь меня? — спрашивала она, прыгая по замшелым камням.
     — Потому что ты классная. Ты красивая. Ты вообще такая единственная.
     Ли было необыкновенно приятно.
     Иногда она замечала на себе чьи-то не очень приветливые взгляды. А однажды, обалдев от повторения корейской грамматики, полезла в субмир и наткнулась на чей-то анонимный чат.
     «Уж что такого в этой Морозовой? Красавица прямо!»
     «Я тоже не понимаю, что он в ней нашел».
     «Не родись красивой, как говорится».
     Но друзья — Гуля, Сергей, Ринат, Юлька — радовались за нее и смотрели со значением на все происходящее. Особенно восторгалась Гуля.
     — Вы прямо созданы друг для друга!
     Ей, похоже, нравилось, что теперь и ее лучшая подруга-не-разлей-вода обрела пару.
     Ли переживала бы из-за всего этого больше, если бы не экзамены. Время и силы оставались только на учебу — и на восхитительно красивые вечера с Валерой, на светлую позднюю весну.
     На стене у Валеры висел увеличенный портрет Ли. На этом портрете она не узнавала себя. Она была ослепительно красивой. Фото сделал Валера в тот самый вечер 7-го мая. Там, на фото, была принцесса со светлыми летящими волосами, нежным тонким лицом, в кружевах и оборках, с яркими, призывно приоткрытыми губами. Если приглядеться, конечно, из-под кружевных рукавчиков выглядывали заметные мышцы; но все-таки это была не Ли. Это была какая-то красотка из фильма.
     Ли себя вовсе такой не ощущала.
     Они сидели в широком кресле, втиснувшись в него вдвоем, в окно барабанил дождь. У Ли кружилась голова от поцелуев, от тепла, струящегося через них потоком. Она откинула голову на плечо Валеры, и тот гладил ее руки, шею, осторожно касался груди, но Ли вздрагивала от этого.
     — Моя спящая красавица, — пробормотал он, — когда же ты проснешься?
     — А если я никогда не проснусь? — спросила Ли. По стеклу скользили дождевые светлые струи, — если я совсем не такая, как ты думаешь? Может быть, я всегда останусь такой, как сейчас.
     — Но почему, Лийка? — спросил он, — ты не любишь меня?
     — Люблю, — сказала Ли, помолчав. Слово ударило, как колокол. Люблю, поняла она. Этот человек в моей жизни — навсегда. Даже если мы расстанемся и не увидимся больше.
     — Ты не любишь себя, — тихо сказал Валера, — и с этим трудно что-то сделать. Но кто сделал это с тобой?
     Ли молчала, положив голову ему на плечо. Ей вдруг захотелось уснуть вот так, на руках у любимого. Отвечать на его вопрос? Кто сделал это с ней? Она вздрогнула, вспомнив дуло «Кедра» и обжигающий удар в лицо, тяжелое мужское дыхание, ботинок с рубчатой подошвой. Ужас, когда стало нечем дышать, невыносимую боль…
     Но это случилось не тогда. Это было лишь продолжением. Было что-то еще раньше — то, что давно забыто и выброшено за ненадобностью. Ребенок учится доверию и любви, когда его обнимает мать, берет на руки и целует отец. А когда нет воспоминаний, даже скрытых, даже приблизительных, ни об одном таком объятии, ни об одном мгновении нежности, когда вся материнская любовь — «мы тебя кормим, мы тебя обеспечиваем, тебе все завидуют, а ты!» — то ничему такому ребенок не учится. И не научится никогда. Вероятно, ни мать, ни отец ни разу не обняли ее с любовью, да, бывает ведь и такое — вроде как ребенок нужен, ребенком гордятся, а вот простой любви и нежности нет. Надо забыть, выбросить из головы. Мало ли что? Она теперь взрослый, независимый человек. У нее есть отношения с матерью. Родители наказаны за преступление против народной собственности. Отбывают наказание, скоро выйдут. Продолжатся холодноватые вынужденные редкие встречи — ведь это все равно родители, Ли обязана их поддерживать, общаться. Вроде и есть родители — а на самом деле нет.
     Да, она работала над этим у психолога Лиды, она научилась с этим жить. Но все равно у нее не было детства.
     Ли стиснула зубы и ткнулась носом в плечо Валеры. Не хватало еще начать реветь. На самом деле внутри целая лавина боли, и стоит немножко дрогнуть плотине, как все это хлынет наружу.
     Кто сделал это с тобой?
     Может быть, если бы Валера задал еще один вопрос, Ли разревелась бы ему в плечо. Может быть, все сложилось бы иначе. Но Валера бодро произнес.
     — Ну ничего! Спящая красавица еще проснется. Ты же еще девчонка совсем. Все будет хорошо! Пошли кофе пить?


     В гуманитарном цикле Ли написала сочинение по романам Ефремова «Туманность Андромеды» и «Час Быка», сделала перевод с корейского, поговорила по-корейски с экзаменатором, а затем прослушала и записала рассказ на немецком — она выбрала для экзамена этот язык ФТА, так как в английском чувствовала себя менее уверенно. Во второй половине дня она сделала политико-экономический анализ Китая во второй половине ХХ века, рассказала о древних Афинах и о законе отрицания отрицания. Она получила десятку за языки, восемь за сочинение, десять за знание научного коммунизма и по семерке за экономику и историю.
     Все последующие вечера Валера занимался с ней по своему любимому естественнонаучному циклу. Днем Ли тоже готовилась, но после занятий с Валерой стала чувствовать себя в молекулярной биологии, генетике, биохимии куда увереннее. В конце концов, она тоже помогала ему готовиться по астрофизике!
     Почему-то они охотнее проводили время в комнате Валеры, чем у Ли. Может, потому, что в ее комнате не было отдельного балкона — а на балконе Валеры так удобно было сидеть вечерами обнявшись, глядя в звездное небо. Потом они переходили в комнату, целовались там.
     Нравы в коммуне были довольно свободные, ограниченные только строгим требованием обоюдного желания. Ли знала, что некоторые занимаются «этим» уже лет с четырнадцати. Если не раньше. В конце концов, знания о контрацепции входили в обязательный цикл «Жизнь». Как ни странно, полная свобода отношений вовсе не приводила к повальной распущенности — большинство девочек, да и мальчиков, как и Ли, к выпуску еще оставались совершенно невинными.
     Весь строй жизни в коммуне просто не оставлял много времени на сексуальные переживания, а товарищеские отношения не допускали распущенности и цинизма.
     Это случилось в последний вечер перед экзаменом Ли. Они скромно отпраздновали сданный сегодня последний экзамен Валеры — по гуманитарке. Выпили по бокалу разрешенного легкого вина. Погода не позволяла сидеть на улице, шел дождь, и они уселись за письменным столом — повторить все темы по биологии, в которых Валера так хорошо разбирался.
     К полуночи Ли сказала.
     — Слушай, у меня мозги уже дымятся и паром выходят через уши. Я ничего не знаю! Как завтра сдам — не представляю даже!
     — Да все ты знаешь, — засмеялся Валера, — ты уже заучилась просто, бедненькая ты моя! Пойдем отдохнем.
     Они плюхнулись на постель, покрытую имитацией бараньей шкуры. В затуманенном мозгу Ли плыли какие-то спирали РНК, крутились лизосомы, из них медленно выползала белковая цепь… рецепторы влажно и призывно раскрывались и захватывали белок трансмиттера. Поцелуи Валеры были нежными и легкими, и Ли стала отвечать с неожиданной страстью. Его пальцы начали расстегивать синюю форменку.
     Это было восхитительно и прекрасно — его тело, твердое, как гранит, и теплое, как солнечный луч. Вот как это бывает, подумала Ли. Больше она не могла ни о чем думать, из ее головы исчезли все знания, все радикалы и окончания, все аминокислоты и сахара, а уж химия, которую она учила утром, улетучилась окончательно.
     Они лежали в полной, абсолютной темноте, но зрение было не нужно, потому что тактильное ощущение заменило все остальные. И еще отчасти обоняние. Должно же быть больно, подумала Ли. Но больно не было — разве что самую малость.
     — О вселенский разум, — сказала она, — если я завтра смогу сдать экзамен — это будет чудо.
     И назавтра она экзамен сдала. Неожиданно для себя даже хорошо. Шестерка получилась только по ботанике — попался неудачный вопрос. По химии семь, по общей биологии — восемь, а по молекулярке и генетике — все десять баллов. Ли отвечала на вопросы не задумываясь, интуитивно, и ей казалось — она может все. И все это теперь не имеет никакого значения. Голова все еще кружилась.
     Она выскочила из зала, не замечая никого вокруг. Валера ждал ее — он подхватил Ли на руки и закружил.
     — Ну как, ну как? — вокруг столпились друзья. Ли посмотрела на них, на Валеру. Лицо ее сияло. Глаза сверкали, щеки горели румянцем. «Это самый счастливый миг моей жизни», вдруг подумала она, и мгновенная острая грусть пронизала сердце. Это счастье, которого больше не будет.
     — Все хорошо!
     Она взяла Валеру за руку, и вдвоем они вышли в летний вечер.
     — Галактика, какое счастье! Мы свободны! Скоро получим аттестаты. Мы свободны, мы все сдали! Даже не верится!
     — У нас еще так много дней впереди, — пробормотал Валера. Она посмотрела на него и кивнула.
     — Целая вечность!
     Они снова спустились к озеру, побрели по лесной тропинке.
     — Лийка… я тут подумал. Давай подадим заявление куда-нибудь, чтобы в армию вместе?
     — Отличная идея, — согласилась она, — но мы же не обязательно будем вместе! Куда направят. Даже не факт, что в одной части.
     — Все равно, если мы будем служить поблизости, то сможем хоть встречаться.
     Новое, незнакомое предчувствие ледяной иглой прокололо сердце. Ли остановилась.
     — Ты чего? — удивился Валера.
     — Ничего. Все нормально. Конечно, подадим заявление вместе. Ты бы где хотел служить? Давай на Дальний Восток?


     Две недели спустя, после торжественного вручения аттестатов, состоялся традиционный поход выпускников. Шли в горы на целую неделю, пересекали два хребта и устраивали большую дневку на берегу кристально чистого озера Айкуль. То была школьная традиция — вместо выпускных балов и унылых чествований. Дневка, после трехдневного напряженного перехода по горам, была тем самым балом и праздником. Каждый выпускник мог взять в поход двоих младших друзей, Ли пригласила Юльку, которая задерживалась в школе еще на год, и своего подопечного Васю. Кроме этого, в поход шли все учителя, которые имели отношение к выпускникам этого года. В итоге пестрый табор, который осел на берегах голубого Айкуля, оказался довольно многочисленным.
     Валера был нарасхват — он и так каждый вечер играл у костра, а на дневке вокруг него то и дело собиралась маленькая толпа. Но и Ли то бежала купаться с девчонками, то разбиралась с проделками Васи, то участвовала в каких-то играх.
     — Лийка, меня пацаны зовут — поплывем рыбачить на лодке. Уху хочешь вечером?
     — Давай-давай! — улыбнулась Ли, — добытчик ты наш!
     Валера ухнул филином и убежал с друзьями. Ли подумала, что уже надо готовиться к ужину — ужин на дневке всегда торжественный. Вокруг гигантского кострища шли хлопоты — чистили картошку, лук, смешивали какие-то соусы. Но занятия для Ли было не видно. Она подхватила было топорик — колоть бревна. Но ощутила спиной взгляд, обернулась. В нескольких шагах от нее стоял Ресков.
     — Товарищ капитан? — она выпрямилась. Ресков без улыбки кивнул и пошел в сторону леса. Ли двинулась за ним.
     — Нам надо поговорить, — не оборачиваясь, произнес Ресков, — ничего особо секретного. Но отойдем в сторонку.
     Они молча миновали поляну, дошли до широкого, поваленного грозой древесного ствола. Здесь Ресков остановился. Ли вскочила на ствол, уселась, выжидательно глядя на кобриста.
     — Ты уже думала о том, куда пойдешь служить? Есть определенные планы?
     — Пока нет. То есть мы хотели вместе с Валерой Кузьминым, но пока не подали.
     — Вот что, Морозова, — произнес Ресков, — я и товарищи из Кузина — мы считаем нужным рекомендовать тебя в Профшколу КБР в Ленинграде. После службы, разумеется.
     — Но это же невозможно, — вспыхнула Ли, — я хочу сказать, что…
     — Я понимаю, — кивнул Ресков, — туда нет свободного доступа, но и рекомендация должна быть обоснованной.


     Система профессионального образования в СТК имела очень мало общего с прежними буржуазными системами. Никакого деления на «высшее» и «среднее» образование больше не было. Таким образом исключалось создание касты людей с высшим образованием, мнящих себя выше и лучше остальных, недообразованных — что было серьезной ошибкой в Первом Союзе (как и другие моменты, копирующие буржуазную действительность). Разумеется, какие-то работы и допуски требовали трехлетнего образования, другие — четырех, пяти- или даже восьмилетнего. Чаще всего люди получали по любой специальности базовое — три-четыре года, а затем наращивали его так, как им хотелось — получали какую-то специализацию, расширяли знания.
     Однако были профшколы и специальности, куда не было свободного доступа для всех.
     Так, образование педагога могли получить только люди с жизненным опытом: иногда засчитывалась служба в армии (смотря, какая и где), но желательно было не только отслужить, но еще иметь и какое-то другое образование и опыт работы в другой сфере. Это объяснялось просто: учитель — авторитет для детей, а какой может быть авторитет у вчерашнего выпускника? Настоящий авторитет — не зависящий от животного иерархического статуса, настоящая уверенность в себе приходит лишь с трудовым опытом.
     То же относилось к профессиям идеологической сферы — журналистам, редакторам, режиссерам, пропагандистам, но там подход был еще строже. Кроме жизненного опыта (оцениваемого индивидуально), там требовалась еще и партийность, а учитывая строгий подход к каждому партийцу, постоянные проверки и чистки, это было очень нелегко.
     Часто это требование — партийности — предъявлялось там, где речь шла о расширении базового образования. Скажем, чтобы инженер смог руководить предприятием, требовалось уже шестилетнее образование, но для получения дополнительных двух лет инженер должен был не просто состоять в партии, а делом доказать, что его интересует не личная власть и корысть, а процветание рабочего народа. Под «делом» понималась, например, служба в армии в «горячей точке», добровольный труд в течение нескольких лет в Пограничье, в зараженных районах, на эпидемиях, в нищих, разоренных войной областях. Хотя бы работа младшим салвером или спасателем. Конечно, и это не гарантировало стопроцентно от попадания корыстолюбцев на высшие должности — но все-таки сильно уменьшало их процент.
     На некоторые — в основном научные — специальности — критерии отбора были другими. Биолог с четырехлетним базовым должен был проявить себя как энтузиаст науки и интеллектуал, выпустить несколько статей, работ, взять либо количеством и трудолюбием — либо неожиданным ярким открытием, и только тогда ему позволялось закончить следующую ступень — два или три года — и заниматься большой наукой официально, в качестве, скажем, руководителя лаборатории. Словом, если базовое образование было доступно абсолютно всем, то за его расширение приходилось побороться.
     До сих пор еще находились идеалисты, требующие «всем высшее образование без ограничений». Их аргументы были просты: ведь при коммунизме главное — всестороннее, свободное развитие каждой личности, как же можно перекрывать хоть кому-то доступ к любому уровню образования?
     Подавляющее большинство реалистов, однако, отвечало просто: до коммунизма еще далеко. Мы в переходной фазе. И в этой фазе особенно высока опасность формирования элит в любой форме — ибо эти элиты совершенно неизбежно захотят обрести частную собственность, ощутив себя выше и лучше остальных. Так было с интеллигенцией Первого Союза и с бюрократической прослойкой этой страны. И чтобы этого не случилось опять — наверх должны попадать только те, кто готов служить народу, а не себе. Для этого и были созданы сложные фильтры с целой системой критериев.
     … Но профшкола КБР выстраивала самые, пожалуй, непреодолимые барьеры для желающих в нее поступить.
     На первом послевоенном этапе еще только формирующийся КОБР допустил немало ошибок, в результате репрессиям нередко подвергались невинные люди. Немало слетело и голов кобристов в итоге — причем слетело не в переносном, а вполне буквальном смысле, в те годы виновных или мнимо виновных довольно легко расстреливали. Еще совсем недавно были вскрыты серьезные нарушения в работе КОБРа, из ЗИНов выпущены люди, посаженные туда незаконно.
     После этого КОБР реформировали. Виновные понесли заслуженное наказание. Одна из реформ заключалась в том, что отныне в профшколы КБР принимали только по рекомендациям кобристов — так же, как в партию принимали по рекомендации партийцев.
     Даже базового образования кобрист не мог получить без выполнения строжайших требований. И это было оправданно — в руках кобристов зачастую оказывались человеческие жизни, право судить и решать, право применять решения на грани этики.
     Но и рекомендации кобристов мало. К абитуриенту профшколы КБР предъявлялись те же требования, что к претеденту на руководящий пост. И даже более жесткие — не просто служба в горячей точке, а обязательно боевые достижения и награды; не просто работа на благо Родины в зараженной и нищей тьмутаракани, а минимум пять характеристик от разных свидетелей и желательно, конкретное выполненное дело — организованное снабжение, построенная фабрика, спасенные жизни.
     Словом, желательно, чтобы будущий кобрист уже совершил какой-нибудь подвиг, чудом выжил, проявил героизм и бескорыстие и показал себя едва ли не сверхчеловеком, но при том ни в коем случае не индивидуалистом, а прямо наоборот.
     Например, Бинх в четырнадцать лет получил опасное для жизни ранение, в одиночку с другом охраняя боевой пост, друг при этом погиб. Детали подвига Бинха были зафиксированы и доказаны. Но тем не менее, после окончания ШК в профшколу КБР его все равно не приняли — вначале Бинх еще отслужил срочную, и не где-нибудь, а на границе в Малайзии, где как раз был вооруженный мятеж, подстрекаемый агентами ФТА. То есть он снова побывал на войне и снова проявил себя хорошо.
     Всякие дополнительные требования — вроде высокого проходного балла, психологических тестов, физической подготовки и знания минимум двух языков — это само собой. Как и принадлежность к партии и соответствующие постоянные проверки.
     — Рекомендация будет обоснованной, так как ты помогла, причем с риском для жизни, раскрыть банду националистов, — объяснил Ресков, — но этого мало. Кроме этого, тебе следует отслужить в соответствующем месте и соответствующем подразделении. То есть в разведке. И там, где, как ты понимаешь, неспокойно. Я поговорил с военкомом. У нас есть три вакансии — в Мексику, но это вряд ли, ты не знаешь языка. В Малайзию, там хватит английского, и на польскую границу. Куда тебя возьмут, я пока не представляю, но мы подадим заявления во все эти места. В разведке служить не просто — учебка длится восемь месяцев, потом работа будет сложной, квалифицированной и очень рискованной. Однако если ты пройдешь эту службу, тебя примут в ПШ КБР сразу же. В девятнадцать лет. Ну как, устраивает тебя такое предложение?
     Ли молчала. Она была поражена. Честно говоря, мысль о профшколе КБР ей пока еще даже не приходила в голову.
     Но разве она не собиралась посвятить свою жизнь борьбе против ФТА?
     — Видишь ли, высочайшие требования к кандидатам в ПШ КБР — насущная необходимость. Но они вступают в противоречие с другим требованием — нам нужны молодые агенты. К тридцати-сорока годам человек, конечно, может набрать каких-то заслуг… но работать потом сможет только во внутренней контрразведке. А нам нужна молодежь для внедрения, для работы за рубежом. Но не подумай, что это так просто. Никому из нашей секции я таких рекомендаций не дам. Или почти никому. Некоторым я предложу также пройти армию в разведке и в горячей точке — с тем, чтобы они смогли поступить в ПШ КБР позже, когда-нибудь, если поставят такую цель. Но рекомендацию я могу дать только тебе.
     Ли покачала головой.
     — Но это неправильно! Многие лучше меня. Юлька вон по военке лучше всех, комвзвода, и языки, и актриса. Коля в ВК школы. Анвар…
     — А ты раскрыла банду, — возразил Ресков.
     — Да это же случайность. Ну мне повезло!
     Учитель покачал головой.
     — Случайность? Почти без навыков, без обучения аккуратно внедриться в группу, не выдавая себя, выяснить всю нужную информацию… Морозова, тебе надо лечиться от скромности, иначе ты от нее когда-нибудь помрешь!
     Ли слезла с шершавого ствола. Они двинулись вдоль лесной просеки.
     — Думай, Лийя. Это твой шанс.
     «Да что тут думать?»
     Ли внезапно стало легко — она приняла решение. Сомнения — кем стать, чем заниматься в жизни — были слишком тяжелыми. Но это решение она приняла на самом деле еще тогда, лежа под сосной с пробитой ногой и грудной клеткой, в санвертолете. Или даже раньше — когда осознала, что нормальная счастливая жизнь в коммуне больше невозможна, что ее никогда и не было, потому что ходят вокруг люди с двойным дном, с пустыми глазами, всегда готовые клюнуть на удочку заезжих бандитов.
     После ранения она и перестала заниматься астрономией. Какая астрономия, какая, к черту, математика, если по земле продолжают ходить мрази вроде Величенко? Ходить и смердеть, и отравлять воздух, и убивать людей…
     Наверное, глупо принимать решения, исходя из собственной боли. Но боль была такой сильной, что разом вышибла из головы всю науку и все прекраснодушные мечтания о светлой, спокойной жизни.
     — А служить вместе с Валерием… с моим другом — значит уже не получится? — спросила она.
     — Он же не может подать заявление во все те же точки, да и неизвестно, в какой его возьмут. Могут и не взять вообще, в горячие точки тоже не всякого берут. Это тебя останавливает?
     Ли покачала головой. Ресков протянул ей руку и крепко пожал.
     — Ну поздравляю с выбором… будущая коллега!


     Что может быть прекраснее ночного костра? Прохладой дышит черное озеро. Пляшут ослепительные языки огня, в небо летят искры, угасают, теряются во мгле. Космос сияет сверху мириадами застывших фейерверков, дымится легкая дорога Млечного Пути, галактической спирали. Кто-то роется палкой в углях, где зарыта картошка, и вот достают ее, горяченькую, в черной корке, невообразимо вкусную. Флягу передают из рук в руки. Валера играет на гитаре, и все поют древнюю-древнюю песню.
Вечер бродит по лесным дорожкам,
Ты ведь вроде любишь вечера,
Подожди тогда еще немножко,
Посидим с товарищами у костра.

Вслед за песней позовут ребята
В неизвестные еще края,
И тогда над крыльями заката
Вспыхнет яркой звездочкой мечта моя…*

     Вечер, костер, выпускники, аттестат в кармане, сияющие глаза друзей. Валера отложил гитару и обнял за плечи сидящую рядом Ли. Она счастливо свернулась комочком, как кошка в его руках, прильнула к груди.
     Петь уже надоело, над костром вспыхивали и затухали разговоры — то здесь, то там. Костер был слишком большим, чтобы в разговоре участвовали все. Но вокруг Ли сидели ее друзья, самые близкие друзья. Родные. Ее единственная семья.
     — Я думаю, наше поколение уже увидит дальние полеты, — говорит Сергей, — я даже уверен. Сейчас уже идут работы по сверхсвету. Но даже если это не получится, то можно послать экспедицию хотя бы на Альфа Центавра…
     — Да чего там делать-то, на Альфе этой? — пренебрежительно отвечает Ринат, — сканеры там никаких следов жизни не нашли. Вот на 61 Лебедя бы…
     — Туда далековато. Надо ждать, пока сверхсвет откроют.
     — А представляете, ребята, — говорит Таня, — лет через сто мы заселим другие планеты. Появятся земные колонии. Будем летать друг к другу в гости.
     — Тут свою бы как-нибудь спасти, — возражает Гуля, — с Землей-то еще ничего не сделано.
     — Сделаем, — отвечает Леша, — и с Землей сделаем. Построим везде красивые города, как Донецк и Ленинград. Москву и Киев восстановим опять. Даже Японию поднимем со дна моря и восстановим, жалко ведь Японию, классная страна была!
     — Для этого надо еще ФТА сначала разрушить, — замечает Ли. Сергей пренебрежительно машет рукой.
     — Она исторически обречена.
     — Не скажи, — качает головой Юлька, — автоматически история не движется, ее делают люди. А пролетариат в ФТА — он, конечно, страдает, но ведь как хорошо они его контролировать научились!
     — Ну мы тоже поможем… немного, — заметила Ли.
     — Все равно этот монстр еще кусается.
     — Мы тоже не без зубов!
     — Вот вы все говорите, — начала Гуля, — о покорении космоса… о сверхспособностях, бессмертии, о красивых городах, чистой планете… это все здорово. А я знаете о чем мечтаю в будущем? О других отношениях. Отношения между людьми — они в будущем станут совсем другими. Когда практически не будет индов. Не понадобятся ЗИНы, да и по мелочам люди никогда не будут вести себя, как инды. И тогда можно будет думать о развитии телепатии. Даже эмпато-телепатии, если точнее. Чтобы вот подойти к любому человеку, посмотреть в глаза — и понять до конца. Чтобы люди понимали друг друга, были друг для друга открытой книгой. И тогда они будут любить друг друга, по-настоящему, жить в гармонии. Ссоры будут немыслимы, как и обиды, любая, даже самая незначительная душевная боль тут же вызовет всеобщее сочувствие. И все это будет взаимно. Каждый будет отдавать себя полностью другим людям — но и получать все это тысячекратно назад, от других. Мне кажется, ребята, это самое главное в жизни. Это и есть смысл. Это то, для чего нужен коммунизм… Коммунизм — это только первая ступень всеобщего братства. Самая примитивная еще.
     — Ну нет, смысл — в развитии, — возразил Валера, — в поиске нового, в познании Вселенной!
     Гуля улыбнулась ему, как мать — ребенку.
     — А разве познание нужно не для самого же человека? Не для человечества? Для чего абстрактное познание?
     — Но может быть, есть нечто выше самого человека? — возразил Леша.
     — А что? Бог?
     — Ну насчет Бога мы ничего сказать не можем, не видели. Но принцип…
     — Абстрактный принцип? Вне человека? Вне человечества? Ну ты даешь, диалектический материалист!
     — Э-э, у меня по диалектике пятак, — защитился Леша, — я диалектик хреновый.
     — Лийка, а ты как думаешь? — спросил Валера негромко, — в чем смысл жизни?
     Ли выпростала нос из его куртки. Посмотрела в огонь.
     — В том, чтобы люди не причиняли друг другу боли.
     — Чеканно выразила, — фыркнул Леша. Но Гуля смотрела на подругу серьезно, и в ее черных глазах светилось понимание и сочувствие.
     — Она правильно говорит. Точно.
     — Но очень уж односторонне, — Валера поймал тонкую руку Ли, покачал в своей ладони, — и мрачно как-то. Лийка, ты мрачно смотришь на жизнь! Для твоих лет это несколько рановато.
     — Мне уже сто пятьдесят лет, — буркнула Ли.
     — Сыграй лучше, — Леша потянулся за гитарой. Валерка покачал головой.
     — Нет уж, хватит. И потом — вон народ играет, мешать будем.
     С той стороны костра кто-то наяривал на гитаре «Хайнаньский десант», нестройные голоса подпевали.
     — Пойдем, Лийка, лучше погуляем.


     Они целовались над темным озером, отойдя от лагеря подальше — отсюда он выглядел световым пятном. Ли зябко куталась в куртку Валеры. Звезды отражались в спокойной воде.
     — И над нами бездна, и под нами — бездна, — процитировал Валера известную песню, — ну вот, Лийка, мы больше не школота. Вся жизнь впереди… ты рада?
     — Не знаю, — она повела плечами, — даже не знаю, Валер, стоит ли радоваться. Что там впереди-то будет.
     — Завтра с тобой напишем заявления… а давай может, в Грецию попробуем? Я давно хотел там побывать, а ты же там была? Я учил греческий, а тебя, может, и так возьмут.
     Ли глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду.
     — Валер… вместе не получится. Со мной Ресков говорил. Я пойду служить в разведку.
     — Но как же…
     — Да ты не расстраивайся, Валер. Это же всего два года, — фальшиво сказала Ли.
     — А потом что — школа КБР?
     — Да, — кивнула Ли, — я не говорила об этом, потому что не считала реальным. Но Ресков уверен, что это реально. Помнишь, я же была ранена, я тебе даже шрам показывала.
     — Ну да. И это…
     — Дело не в ранении, а в том, что тогда кобристы в Кузине накрыли всю банду нациков. И я… ну как бы помогла. За что в меня и стреляли, собственно. Так что в КБР меня возьмут, но сначала надо отслужить в правильном месте.
     Валера выпустил ее руку. Уставился на темную воду.
     — Но если ты будешь учиться на кобристку, то я… у нас же не будет времени. Совсем. Ты это понимаешь?
     — Ты тоже можешь поступить в Ленинграде. Там же отличная биологическая школа.
     — И у нас будет время встречаться? И может быть, жить вместе? — с иронией спросил он.
     — Жить, наверное, нет, у кобристов условие жить в казарме. Но встречаться… ну у меня же будут увольнительные!
     — Да зачем тебе это нужно, Лийка? — с горечью спросил Валера.
     — Как — зачем?
     Их глаза встретились. И Валера отвел взгляд.
     — Ты же красивая девушка, реально красивая. Умная. Ты вон первое место заняла по астрономии, в Донецк ездила. В Космос летала! У тебя есть все, абсолютно все, что надо для жизни и счастья. Ну ладно, мужики. У них бывает такое. Надо там доказать, что они круче других, оружием поиграть. Но тебе-то это для чего?
     Земля меж ними с хрустом расступилась, и трещина поползла в обе стороны. Так показалось Ли.
     — Ну Ресков тебя похвалил, а ты и раскисла. Все, я героиня, надо доказывать и дальше, как я крута. Ну молодец! А дальше-то зачем? Неужели нельзя просто нормально жить, как все? И заниматься наукой — это уж точно поважнее, чем каких-то шпионов ловить.
     Трещина подернулась льдом, и от льда повеяло смертельным холодом. Ли захотелось снова прижаться к Валерке, но теперь это было невозможно — они стояли по разные стороны смертельно глубокой пропасти.
     — Ты чего? Ну хоть скажи чего… что ты думаешь, зачем тебе все это.
     Ли вздохнула.
     — Помнишь, ты песню старую пел. Очень старую, еще с начала прошлого века. Дан приказ ему на Запад, ей в другую сторону. Я еще подумала, как хорошо. А на самом деле так не бывает. Это сказки. Чтобы расставаться, и чтобы сказать — желаю тебе если смерти, то мгновенной, а если раны — небольшой. И чтобы вернуться домой с победой. Никто так не делает. Наоборот, спрашивают — зачем… Вот те комсомольцы расстаются, и она парня спрашивает, ну или наоборот, он ее — а зачем?
     — У них, может, и выбора не было. Их мобилизовали. Приказ. А у нас выбор есть. У тебя есть, — с досадой произнес Валера.
     «Да он же инд!» — резкой болью отдалось в груди. Одним махом Ли перепрыгнула ледяную трещину. Сбросила куртку, подала Валере. Пошла к кострам в легкой светлой футболке.
     Валера нагнал ее.
     — Лийка… ну не обижайся. Я расстроился очень, вот и наговорил всякого, извини. Не обидишься?
     Снова накинул ей куртку на плечи.
     — Да ладно, — сказала она, — нормально все. Все у нас будет хорошо.


     Валерка убежал к костру, где его звали играть на гитаре. А Ли отправилась побродить, послушать, почувствовать ночь.
     Она кидала блины по темной воде — но камешки в нескольких шагах от берега были уже не видны. Ли улеглась на песок и стала смотреть в небо. Воображать, будто она в Космосе, отважный астронавт, вышла в открытку, парит на тросе в невесомости, а вокруг небо исполняет световые симфонии.
     Боль обиды улеглась. На Валерку она не могла обижаться всерьез.
     Наконец ей стало холодно. Ли поднялась, вскарабкалась на берег. Один из костров горел неподалеку от лагеря — кто это решил уединиться. Внезапно навстречу ей шагнул Ресков.
     — Ли? Ты что, заблудилась? Иди к нам, подсаживайся. Чайку хочешь.
     Он заботливо усадил Ли у огня. Кто-то сунул ей горячую кружку.
     Здесь сидели учителя — сама Елена Первая, Павел — прежний куратор Ли, и Кристина — нынешний куратор; и еще несколько педагогов, включая Рескова, но еще и члены Ведущего Коллектива школы: Коля, Эля Вайс и Димка Рыбников. Коля Стрелков был выпускником нынешнего года, скоро на его место изберут кого-то другого.
     — Это очень непросто, — продолжал Павел начатый неведомый Ли разговор, — мы готовим одновременно воина, ученого, труженика-рабочего и коллективиста. И все в одном лице.
     — Вот я задаю себе вопрос, — вступил Димка, — а почему в одном лице? Кто это придумал вообще, теорию такую? Люди же все разные. Один больше к науке склоняется, другому охота пострелять. А уж на производстве всем работать… ну я понимаю, самоокупаемость школы, чтобы на нас фонды как на предприятие выделяли. Но мы же при социализме живем, что народное хозяйство рухнет от содержания школы?
     — Макаренко, — лаконично пояснила строгая математичка Наталья, — производственные отношения как средство воспитания ничто другое заменить не может.
     — Ну ладно, это ясно, это я хватанул. Но все равно — почему в одном лице? И воин, и ученый…
     — Потому что мы воспитываем человека коммунистического общества, — ответила Елена Первая, — разносторонне развитого. Буржуазное понимание такого развития ограничивается только физическим, умственным и эмоциональным аспектами. В представлении человека прошлого разносторонне развитая гармоничная личность — это отличный спортсмен, владеющий языками и школьными предметами, разбирающийся в музыке и живописи. Это все, конечно, неплохо. И это мы тоже, кстати, даем. Но для нас главное — воспитать члена общества. Понимающего, что этому обществу нужно, стремящегося больше отдавать, чем брать. Надежно защищенного от рецидивов индивидуализма.
     — Наука — для того, чтобы учащийся ощутил вкус к открытию, к интеллектуальной работе, к познанию нового, — подхватил Павел, — производство — для развития коллективизма, ответственности за общее дело, умения упорно и монотонно трудиться, даже если это не очень интересно. Коллективизм, участие в управлении — тут даже объяснять не надо… как иначе добиться народного самоуправления, отмирания государства в будущем?
     — Ну а воспитание воина, — добавил Ресков, — нужно в связи с общественой необходимостью. Каждый должен будет пройти службу в армии. Армия нам нужна, пока существует ФТА. Причем армия большая и призывная, и при необходимости возможность привлечь к защите СТК все население. Как известно, в современной войне нет тыла. Кроме того, военное воспитание дает определенные личные качества… дисциплина, преодоление себя, самоотверженность. И наконец, патриотизм и понимание опасности противника. Повторяю, враг у нас никуда не делся, и готовность к обороне — главная задача.
     — Кроме этого, — вступила Кристина, — напряженное учебно-рабочее расписание при обязательном времени на релаксацию и психологической поддержке дает навыки управления личным временем. Коммунарам некогда маяться, простите, дурью, впадать в зависимость или искать психоактивные вещества. И дальше как правило никто из наших выпускников чем-то подобным не занимается. Привычка жить эффективно — это тоже важно.
     «Неужели наши ребята — такие крутые?» — мысленно поразилась Ли. Вот прямо все коммунары? Но ведь учителя правы, так все и есть.
     Но есть ведь и Карагёз, и был этот Миша, и были даже Дастан, Мухтар и Талгыт. И кто знает, сколько еще таких в школе. Хотя по-настоящему на удочку врага клюнули только трое мальчишек, да и они не безнадежны — просто никто уже не захотел здесь с ними возиться.
     А Карагёз, Миша… в итоге и они не будут индами. Будут трудиться, радостно и напряженно жить, при необходимости защитят Родину.
     — Не зря же ВК партии поставил сейчас основную задачу — расширение сети школ-коммун, — произнес Павел, — в сущности, это самое главное. И главное делаем мы. Не ученые, не солдаты, не салверы. От нас зависит будущее. Вот это светлое будущее — возникнет оно или нет. Чем больше детей пройдут через школы-коммуны с выверенной педагогической макаренковской методикой, с четверным принципом «воин-ученый-труженик-коллективист» — тем скорее наступят все те изменения в обществе, которых мы так хотим. О которых мечтаем.

Глава тринадцатая. На грани

     Соседка Патриши, фрау Кугель, запомнила дерзкого проходимца, который посмел вмешаться в священный момент, когда она читала нотацию юной неряхе. И не преминула провести свое маленькое расследование.
     Точнее говоря, ей ничего расследовать и не понадобилось.Достаточно всего лишь сообщить в базис-центр, присовокупив снимки молодой пары. В базис-центре, правда, расследование заняло — проклятая бюрократия! — несколько недель. И вот теперь ошеломленная Патриша получила из базис-центра письмо следующего содержания:
     «Уважаемая госпожа Шварц!
     Мне стало известно, что вы ведете партнерское сожительство с господином Р.Гольденбергом, который снимает жилье по адресу (дальше следовал адрес), но фактически постоянно проживает в вашей квартире.
     Как партнер-сожительница, вы несете перед государством ответственность за финансовое состояние господина Гольденберга. Вы не сообщили ничего о вашем намерении вести такое сожительство, согласно параграфу 86а Социальной Книги законов 18, это карается денежным штрафом в порядке административной ответственности. Кроме того, вы должны возместить базис-структурам те деньги, которые вы должны были передать Р.Гольденбергу на проживание, поскольку ваш ежемесячный доход превышает базисный.
     Сообщите нам, пожалуйста, с какого числа вы ведете упомянутое сожительство, чтобы мы могли вычислить размер суммы, подлежащий возмещению, а также размер административного штрафа.
     С наилучшими пожеланиями…»
     Рей в панике открыл собственный почтовый ящик и обнаружил там похожее письмо. Только от него требовали немедленно переехать к госпоже Шварц, поскольку оплату двойного жилья базисное обеспечение не предусматривает. Со следующего месяца базис-центр прекращает оплату жилья господина Гольденберга по адресу (дальше следовал его адрес в районе Ам Харт).
     — Не беспокойся, — стальным тоном утешила его Пати, — завтра тебе надо сообщить, что ты во-первых, у меня не ночевал — я уверена, доказательств обратного у них нет! В квартирах они пока еще видеосъемку не ведут. А во-вторых, что у тебя нет со мной никаких отношений. То же самое сообщу я… Этого достаточно. Им нужно еще доказать, что мы и в самом деле сожительствуем.
     — Но подожди. Ведь это наверняка настучала твоя соседка…
     — Ну и что? — отрезала Пати, — ты мой знакомый, приходил в гости помочь повесить шторы. Ее свидетельство само по себе ничего не значит.
     — Пати, — опомнился Рей, — но как же… как же мы с тобой?
     Девушка замолчала. Лицо ее выглядело больным. Из угла глаза выкатилась слеза, оставляя на щеке дорожку.
     — Извини, Рей. Нам не следовало встречаться, — выдавила она.
     — Ну может, мы как-нибудь потихонечку, — неуверенно произнес Рей, — где-нибудь в городе встречаться…
     — Нет, Рей. Прости, я так не могу. Прятаться, дергаться, нарушать закон… они теперь за нами будут следить скорее всего. Извини, все. Не звони больше.
     И экран погас.


     Осень пришла окончательно.
     В этом году она была ранней — а может, климат Европы сильно изменился. За окном ветер гнул деревья, швырял в стекло пригоршни холодной воды, а Рей лежал и не двигался.
     Два дня он не верил в то, что Пати оставила его. Все представлялось каким-то недоразумением, которое вот-вот разъяснится. Ну не может же быть — из-за каких-то нелепых писем… Ведь ничто не предвещало! Между ними не было никаких проблем. Все было так хорошо. Да неужто нельзя договориться с проклятым базис-центром.
     Он еще несколько раз позвонил Пати, но как и родственники, она заблокировала его вызовы.
     И в какой-то момент он поверил. Понял, что это правда. Он разъярился и долго бегал по квартире тигром, строя планы — как найдет работу, где будет прилично зарабатывать, как найдет адвоката и отсудит свое, как обратится в прессу, как взорвет к чертовой матери базис-центр. То и дело вспоминая, что все это он уже пытался делать — все, кроме последнего. Да и в последнем нет оригинальности — не случайно базис-центры так охраняют. Каждый месяц базис-граждане нападают на служащих, а то и в самом деле пытаются что-нибудь взорвать. Просто сядешь в тюрьму, а тюрьма, по слухам — это ужесточенный вариант психиатрической клиники. Еще «поводок» счастьем покажется.
     Злился он и на Пати — ее любовь, оказывается, не стоит и ста пятнадцати долларов в месяц. Рей вовсе не стремился стать альфонсом, но раз государство ставит такие препятствия, Пати могла бы сделать и другой выбор. Конечно, понять ее можно: она вкалывает, как проклятая, не для того, чтобы жить в режиме строгой экономии на всем. Сотня долларов чувствительно меняет положение. Сотня долларов — и место в квартире, которое придется делить с Реем. Так сильны были ее чувства и серьезны намерения. Теперь она будет искать бой-френда посолиднее — не просто работающего где-нибудь, а еще и с зарплатой. Чтобы его не приходилось содержать, делиться деньгами, нажитыми непосильным трудом. Флаг ей в руки!
     Рей слег. Невероятных усилий требовал даже поход за продуктами — и он плюнул и заказал продукты через интернет. Какой смысл экономить… Тем более, что и есть с каждым днем хотелось все меньше.


     Он разглядывал стену. Ему не было грустно, тяжело, печально, нет. Если бы его спросили, плохое ли у него настроение, Рей не знал бы, что ответить.
     Cтена висла над ним и заполняла почти все его существование. У самого потолка плитки, уголок болтался, как собачье ухо; меж полосами виднелась бесстыдно-белая щель, открывающая штукатурку. Но это не раздражало, он объективно и безоценочно, как исследователь, изучал стену. Когда солнце до обеда выглядывало из-за туч, по стене ходили светлые блики, но это бывало редко. Лампа вечером рисовала на стене световой круг, и в круге шарахались гигантские тени безумных насекомых.
     Иногда мочевой пузырь грозил разрывом, боль внизу живота становилась нестерпимой, и тогда Рей сползал с кровати. Он полз в туалет на четвереньках, не думая, что выглядит смешно. Его все равно никто не видел. В туалете он пил воду из-под крана. Иногда он замечал сосущую пустоту в желудке, голова кружилась, и он говорил себе: надо поесть. Люди ведь едят. Но для того, чтобы встать, требовались ресурсы, которых не было. В конце концов он собирался с силами и полз на кухню. Жевал какую-то еду, не чувствуя вкуса.
     Однажды в один из таких заходов он нашел плитку шоколада. Видимо, шоколад был в его последнем заказе. Рей сжевал почти половину плитки и вернулся на диван, шагая почти прямо. Минут через пять ему стало скучно лежать, и он включил монитор на стене.
     Проверить почту он все равно не мог бы — не было сил. Возможно, они давно уже написали ему какое-нибудь приглашение, применили санкции, отменили базис-пособие — Рей ничего не мог с этим сделать. Просто физически не мог. Он включил новостной портал, позволяя сюжетам вольно скользить мимо сознания. Коммунистические террористы опять совершили провокацию на границе Гессена. Певица Лайна разводится с шестым мужем. Игра в Канаде — с большим отрывом победила команда правящей партии Демократов. Ученые Великобритании доказали, что женский интеллект значительно отличается от мужского. Рей почти не слышал, о чем говорят в новостях, он любовался картинками — мелькали геймеры в красивой форме, дамы в бальных платьях, комнатные собачки, горные пейзажи, лаборатории, снова дамы в нарядах от кутюр. Вдруг посреди экрана возникло знакомое лицо. Рей чуть привстал.
     Шоколад, как видно, придал ему сил. На экране Леон, в мерцающем фраке, держал под руку некрасивую белокурую даму в моднейшем наверченном платье.
     — Сегодня в Монако состоялось торжественное бракосочетание шведской принцессы Арнхильд в изгнании с ее избранником — немецким бизнесменом и всемирно известным геймером Леоном Гольденбергом…
     
 []
     Рей сел на диване, свесив ноги. С придыханием журналистка рассказывала о гостях, приглашенных на свадьбу (их было около полутора тысяч человек), о размахе празднества (венчание происходило в белокаменном соборе святого Николая, пир — в парадном зале самого дорогого в Европе ресторана в Монте-Карло; все небо было скуплено под авиа-шоу и фейерверки). Жениха сопровождала национальная сборная Германии в черных мундирах с красной и золотой отделкой. Платье невесты было выполнено самим Кристианом Диором-третьим, из метаматериала, выполненного под серебро, но меняющего оттенок, блеск и голографическую глубину при каждом движении; платье напоминало узкий кусок материи, причудливо обернутый вокруг костлявого тела, вокруг материи сияли радуги. Бриллианты в ушах, на пальцах и на убранной головке невесты затмевали блеском фейерверки. Леон был подчеркнуто галантен. Его родители — простые миллиардеры — соревновались в элегантности с пожилой парой — королевской четой в изгнании, ведь Швеция теперь в Холодной Зоне. За почетным столом восседали и деды с бабками, Рей узнал импозантного Энрике с Наоми. От ненависти потемнело в глазах.
     Сюжет уплыл. Теперь ИТВ показывало какой-то морской курорт. Рей выключил монитор, встал, подошел к окну.
     Увиденное странным образом придало ему сил. Надо что-то делать. Что-то окончательное, что положит предел его мучениям. Рей огляделся вокруг.
     Таблетки? Он порылся в аптечке, но набор его медикаментов был слишком прост. Только глупцы считают, что достаточно выпить «что угодно, но побольше», и умрешь. Скорее всего, ты просто останешься инвалидом.
     Повеситься? Рей всегда боялся этого — слишком уж мучительный способ. Но зато надежный… Он огляделся — но потолок был девственно чист. Наверное, можно было бы какой-нибудь крюк приспособить. Но у него и дрели-то нет… да и не умеет он дрелью пользоваться.
     Прыгать из окна? Рей подошел к окну. Нет, ненадежно — можно попросту сломать позвоночник. И поступить до конца жизни под опеку Патриши — вот она удивится-то…
     Пожалуй, самое простое — это разрезать вены. Острый нож на кухне есть. Даже если разрежешь не слишком глубоко — если лечь в теплую ванну, сосуды не закроются. К тому же умирать от кровопотери в общем-то не больно. Наверное. Единственная опасность — что кто-нибудь придет раньше времени. Но к нему не придет никто. Он не нужен никому на всем белом свете.
     Рей разделся и влез в горячую ванну. С опаской посмотрел на нож. Потом на свои руки. Стоп, надо что-то сделать, чтобы было проще достать вены. Жгут. Он вылез из ванны, разыскал шнурки, перетянул шнуром левое запястье. Вскоре вены взбухли. Рей зажмурился и резанул по руке ножом.
     Не так уж и больно… он ожидал худшего. Теперь — правая рука. Надо было с нее начинать. Рей кое-как разобрался и с правой. Правда, кровь там текла не так обильно. От запаха крови ему стало дурно, и еще противнее — то, что покраснела вода в ванной, и в этой алой воде он должен теперь лежать… Рей поспешно закрыл глаза.
     Расслабиться. Он в «Салоне наслаждений» в Мюнхене, и это такой особенный вид ванн. Расслабляющий. Говорят, перед смертью перед глазами должна пройти вся жизнь. Ничего такого у Рея перед глазами не проходило. Перед тем, как окончательно уйти в небытие, он думал о полной ерунде — о том, что надо было еще оплатить заказ, и что в комнате, кажется, горит лампа. Мелькнула мысль о том, как нелепо поддерживать тело в течение семидесяти лет, вновь оживить его — чтобы через несколько лет это тело уничтожило себя само… Да вообще вся его жизнь была одной сплошной нелепостью, если вдуматься. И тут ему почему-то вспомнилась эта полька, Леа. Такая, какой он ее видел на курсах. А может быть, стоило разыскать ее. Почему ему тогда показалось, что она — знает, как жить? Она знает что-то большее, и понимает все. И она — смелая, умная и… такая, каких здесь не бывает. Понятно, не для того, чтобы спать с ней, но… может, она подсказала бы ему, что делать? Но голова уже сильно кружилась, и Рей не мог двигаться. Вода тихо журчала, продолжая наполнять ванну, и наверное, надо было ее выключить, но Рей уже ничего не мог.
     Наконец наступила тьма.


     Сознание возвращалось постепенно.
     Он выныривал из бездонных глубин сна, регистрировал свет, контуры, писк приборов — и опять лениво погружался в небытие. Иногда он слышал голоса рядом, но не мог понять, что они говорят.
     Так было много раз, прежде чем он проснулся по-настоящему.
     Бортики из прозрачного пластика, бестеневая лампа вверху. Писк мониторов над головой. Трубки, катетеры.
     Острое чувство дежа вю — когда-то он уже переживал все это.
     — Господин Гольденберг! Рей, ну-ка давай, просыпайся!
     Молоденькая медсестра смотрела требовательно. Ее лицо расплывалось где-то вверху.
     — Что… со мной? — спросил он шепотом.
     — Все нормально! — сообщила сестра, — еле откачали. Пить хочешь?
     Она поднесла ему к губам носик поилки. Рей стал осторожно глотать воду. В горле все горело огнем.
     «Не получилось», подумал он. Спасли. Мысль о ванне, наполненной кровью, вызывала теперь ужас, но не больший, чем все, что было до того. Прошлое колыхалось внутри, как огромный кровавый жгучий ком. Как опухоль.
     «Каким я был дураком».
     Его покормили с ложечки, потом он поспал. Пробудился от того, что на него кто-то смотрит. Врач, молодой, невысокий и темнокожий.
     — Все в порядке? — спросил врач с сильным акцентом.
     — Вроде бы, — осторожно ответил Рей.
     — Хватит в интенсивной держать, переводите во внутреннее, — приказал врач кому-то там. Рей закрыл глаза. Вскоре его переложили на каталку и повезли куда-то по коридору. Запястья были забинтованы, на груди — повязка, и Рей ощущал невероятную слабость. Головы не поднять. С каталки его перевалили на койку.
     — Мест пока нету, — сказала немолодая медсестра извиняющимся тоном, — придется тебе тут полежать, в коридоре.
     Она зацепила там что-то внизу, и глухо застучала тонкая струйка. Сливает мочу, догадался Рей. У меня катетер — правда, он совсем не ощущается, не так, как это было 70 лет назад, с лимфосаркомой. Прогресс тут у них.
     — Как меня… спасли? — спросил Рей. Медсестра глянула на него.
     — Вода вышла на лестничную клетку, соседей залила, кто-то увидел из подъезда, вызвал управдома. Ты был мертв около часа.
     Рей вздохнул — от глубокого вздоха грудную клетку пронзила боль. Ну да. Они здесь умеют восстанавливать погибшие клетки, эти, как их там, микроагенты. Реанимация с восстановлением мозга возможна в течение нескольких часов, пока не начнется гниение.
     — Дурак я, — откровенно высказался Рей. Медсестра усмехнулась.
     — Да, есть такое. Ну не расстраивайся, все будет хорошо.


     Прошло три с половиной месяца, когда Рей однажды, ясным весенним утром, вышел из больницы.
     Старые желтые корпуса были окружены обширными газонными полями, садом, куда порой их выводили на прогулку под конвоем плечистых ассистентов. Впервые Рей миновал ограду этих полей, вышел на улицу, асфальтированную, как в давние времена, вот только не хватало бесконечного потока фырчащих машин, запаха бензина, шуршания колес, острого чувства опаски — не сунься за поребрик. Машины теперь по дорогам мало ездят, вон — тонкая линия автобана над крышами, укрытая непрозрачным туннелем.
     Рей запрокинул голову, держась за прутья ограды, глянул в небо, в хрустальную синеву. С тревогой прислушался к настроению, как начинает прислушиваться каждый, кто пережил когда-то катастрофу депрессии. Настроение молчало, оно было — никаким. Как всегда под лекарством. Рей подумал, что уже никогда у него не получится искренне рассмеяться, радостно вдохнуть утренний воздух. Неважно. Главное, что он жив, и что он больше не вернется к тому кошмару, из которого вынырнул.
     Рей зашагал вдоль ограды, повинуясь указаниям комма. Сначала домой. Квартиру ему все это время оплачивал базис-центр, квартира ждала его. Возвращаться было страшновато — диван, обшарпанная стена, ванная, где на стенках засохшие кровяные разводы. Но бояться нечего, по жилам течет антидепрессант, с ним ничего не случится. Он переночует в этой квартире и пойдет в базис-центр. Завтра. Как можно скорее, напутствовала его социальная работница.
     Ему исполнилось сто десять лет, и теперь он чувствовал себя на этот возраст. Казалось, он знает о жизни все.
     Он знает все о смерти и страхе.


     Больница вспоминалась как мутный кошмар. Сначала он лежал во «внутреннем», в коридоре, затем в палате на восемь человек, набитой койками, приборами, тумбочками, мониторами, людьми. Вздохами, стонами, воплями дементного дедушки, лежавшего у двери, лязганьем инструментов, голосами медсестер и сиделок. Он то и дело засыпал — но очередные звуки снова будили его. Он только начал подниматься, как врачица — по виду китаянка — немилосердно скомандовала.
     — Выписываем. Сегодня пойдете в психиатрию.
     И его перевели в психиатрию. Там в палате их было четверо, и чуть больше места меж койками. Все, кроме Рея — хроники. Мальчишка лет восемнадцати, «саморез», со странной привычкой резать себе руки, ноги, тело любым острым предметом, парень был весь в свежих и полузаросших шрамах. Еще один депрессивник, попавший сюда уже пятый раз. И третий — наркоман (Рей о таких веществах и не слышал никогда) и фобик с множеством странностей — он почти ни с кем не разговаривал, если кто-то мылся в душе — забирался с головой под одеяло, орал по ночам.
     Рею подбирали медикаменты и дозу, он то лежал пластом и спал целыми днями, то наоборот — не мог уснуть, колотилось сердце, он вставал и быстрым шагом ходил по коридору, пока ассистенты не загоняли в палату. Наконец с лекарством все уладилось, он чувствовал себя сонным, стал больше есть и слегка прибавил в весе, а все окружающее стало безразличным и смутным, как сквозь туман. Два раза в неделю с ним беседовала психотерапевт. Она напоминала служащую Базис-центра, и все время выводила разговор к тому, что не надо бы ему так переживать и лезть на стенку, а надо бы найти хорошую работу и не мучиться. Она как-то плавно подводила к мысли, что Рей сам виноват во всех своих неудачах.
     — Но ведь работы нет. Ни хорошей, ни плохой — никакой, — возражал он. Улыбаясь, женщина пожимала плечами.
     — Но ведь другие находят, не так ли?
     — Но кто-то должен проигрывать в этой жизни.
     — Но почему это должны быть вы?
     Рей смущался. Действительно — другие же находят. Потом, в отсутствие психотерапевтши, он думал о соседях по подъезду, о всех своих знакомых в этом жутком мире — получается, что проигрывал не только он, проигрывало здесь большинство.
     Да и те, кто вроде бы выиграл — упаковщик Джо, медсестра Патриша — они что, счастливы? Вот именно к такой жизни и надо стремиться — чтобы падая с ног, в диком напряжении целую смену паковать покупки или ухаживать за инвалидами? За сто дополнительных долларов в месяц? Вот это и есть — победа? Стоит ли мучиться ради такого приза, не лучше ли смириться и быть проигравшим?
     Он смотрел на психотерапевтшу и думал, что она — выиграла в жизненной гонке. У нее приличная работа, получает она значительно больше базиса. Может быть, она вообще не базис-гражданка. Хотя вряд ли, теперь и врачи, и психологи — не такая уж высокооплачиваемая работа.
     Но все равно, наверное, у нее есть машина, она ездит отдыхать на дешевенькие курорты, ходит на какие-нибудь курсы йоги, может быть, она купила квартиру или даже дом в кредит.
     Когда-то Рей думал, что так живут все граждане Федерации. Ведь в его время было значительно больше людей, способных позволить себе все это. Или — не было? Откуда ему знать, разве тогда он интересовался людьми?
     Вот и она не интересуется. Возможно, в ее жизни все шло гладко: такие же «победившие», обеспеченные родители, школа, вуз, приличная работа. У нее такие же подруги — психологи, учительницы, чиновницы. Те самые десять или двадцать благополучных процентов. Она думает, что так примерно живут все.
     Люди ведь обычно не интересуются друг другом. Ей вот по профессиональному долгу положено интересоваться, но похоже, и ей это все неважно. Почему Рею на самом деле так плохо, почему после смены у рабочих Гамазона болят ноги, почему дети растут уже почти исключительно у профессиональных приемных матерей, почему Патриша бросила Рея…
     — Конечно, вам это очень обидно и неприятно. Разрыв, да еще не по вашей инициативе — это очень тяжело.
     — Я думаю, что ей тоже было тяжело. У нас ведь все было хорошо. Она меня любила.
     — Ну так не бывает. Не бывает, чтобы все было хорошо, и вдруг внезапный разрыв.
     — Она бросила меня из-за письма базис-центра. С нее хотели снять большую сумму денег. И вообще отобрать ее рабочий доход.
     Психотерапевтша улыбалась с выражением легкого превосходства на лице.
     — О нет, господин Гольденберг! Так не бывает. Деньги никогда не бывают решающим фактором.
     «Да что бы ты знала об этом!»
     — Почему вы молчите? Что вы думаете сейчас, господин Гольденберг?
     — Между нами не было ничего плохого, вообще. МЫ даже не ссорились. Если не из-за денег — то я просто не понимаю…
     — Ну если вы подумаете, то наверняка найдете какие-то настораживающие моменты в отношениях.
     — Но их не было!
     — Так не бывает, — настаивала терапевт, — господин Гольденберг, поймите, пока вы будете винить весь мир в своих неудачах, мы никуда не сдвинемся. Вам следует искать причину в себе!
     Рей в конце концов ломался, соглашался, искал какие-то причины в себе, терапевтша радостно восклицала: «вот видите? Это уже работа!» После сеанса во рту оставался вкус подгнившего лимона. Ночью Рей лежал без сна и скрежетал зубами. А почему Кунц, Беата, да почти все знакомые безработные живут в одиночку? Они тоже все сами виноваты? Почему, черт возьми, раньше точно такие же люди сходились, жили вместе, даже женились иногда? А теперь очень редко это делают. Даже на улице редко увидишь парочки. Да ясно же — потому, что Базис-центр ведет неусыпный контроль за гражданами, кто с кем спит — и сразу же быстро перераспределяет деньги. Даже двое безработных, живущих вместе, будут получать меньше, чем сумма их отдельных доходов — ведь Базис-центр будет платить только за одну квартиру, да и базис-доход на «второго члена семьи» ниже, чем на одного.
     — Общество, — мягко, но настойчиво повторяла терапевтша, — это то, что мы не можем изменить. Это данность. Единственное, что мы можем — это изменить себя, чтобы научиться жить в этом мире. Я хочу помочь вам в этом!
     Рей излечился от откровенности. Он отсиживал сеансы, как школьный урок, бормотал то, чего от него ждали — и уходил в палату. Общался с соседями. Пацан-саморез, Ким, поменял четырех приемных матерей. Сейчас после больницы он должен был перейти в дом молодежи — где за молодыми людьми осуществлялся надзор; ему уже исполнилось восемнадцать, и он не мог больше оставаться в приемной семье. Школу Ким не закончил, болтался в седьмом классе. Впрочем, так как он трижды оставался на второй год, дальнейшее его образование государство оплачивать не будет. Но обо всем этом парень, казалось, вообще не думал. Игры, интерэки, огромный плакат «Космических рейнджеров» над кроватью. Какие-то девчонки, сложности с ними. Хотя парнишка был второгодником и неучем, он не производил впечатления тупого — наоборот, рассуждал сложно, интересно. Натура у него была тонкая и ранимая — отчего и страдал.
     С нарком разговаривать было невозможно. А вот с депрессивником Рей почти подружился. Лет ему было тридцать шесть, звали его Свен.
     Когда-то у Свена была работа и даже образование — он был специалистом-кибертехником. Зарабатывал триста долларов сверх базиса, и даже начал учиться в ВУЗе, чтобы стать инженером и может, даже совсем слезть с унизительного всеобщего статуса базис-раба.
     Потом он потерял работу — предприятие закрылось из-за кризиса. Полтора года искал новую. Попытался открыть свою фирму, взял кредит — но оказывается, чтобы хоть как-то выжить, любая мелкая фирма должна стать сателлитом крупной. Большинству это не удается. Не удалось и Свену. Кредит надо было возвращать. Свен прыгнул с автобана, с пятнадцатиметровой высоты — но неудачно. Его спасли, вылечили. С тех пор он жил с официальным диагнозом депрессии, ежегодно три месяца проводил в клинике, остальное время числился в Базис-центре как безработный. Конечно, это не значит, что он не работал на самом деле…
     — Это у них ведь только называется — безработный, — просвещал он Рея, — ты, наверное, еще не понял. Но безработные на самом деле все время где-то работают. Но бесплатно.
     Рей уже и сам начал об этом догадываться.
     Свен убирал улицы (недоумевая, почему к этому не приспособить киберов, в которых он неплохо разбирался), продавал розницу и перетаскивал ящики в магазине, был грузчиком, помогал мусорщикам, обрезал кусты, мыл машины, работал на конвейере (что вызвало еще большее его недоумение — уж такие-то операции роботы умели делать сто лет назад!), убирал посуду в ресторане. Все это называлось «практикой» или «мероприятиями по социализации» и занимало примерно семь-восемь месяцев в году. Еще месяц Свен проводил на каких-нибудь бессмысленных курсах. Свободного времени — если не считать больницы — у него оставалось меньше, чем у работающего человека.
     О нормальной работе нечего было и думать — кто же возьмет человека с такими лакунами в биографии? А теперь Свен уже и подзабыл свою специальность.
     Впрочем, в больнице им тоже не давали расслабиться. Ежедневно проводились занятия — то они рисовали что-нибудь плохо заточенными цветными карандашами на листах серой бумаги. То махали руками и ногами под примитивную ритмичную музыку. Их выводили гулять — посидеть на бревнышках за корпусом, покурить в беседке — для тех, кто курил, поежиться от холода, глядя в безрадостное зимнее небо. Они мастерили что-то из проволочек, выполняли тесты на компьютерах, писали сочинения. Проводилась «групповая терапия» — они усаживались на стулья в кружок, и каждый по очереди что-нибудь рассказывал о себе. Рей быстро научился говорить нейтрально и не вдаваться в подробности. Ему казалось, что никто не верит в его историю — попаданца из прошлого, замороженного в саркофаге, неслыханно богатого, а потом потерявшего все. Но никто и не возражал, все это никого не удивляло, наверное, они тоже давно потеряли чутье и не различали правду и выдумки. Тем более, что еще один больной все время рассказывал, что он на самом деле — инопланетянин, который потерпел аварию и теперь хочет выбраться отсюда и ищет своих. А еще несколько человек говорили о себе такие вещи, что и Рей не мог понять, правда это или все-таки бред.
     Свен на таких сеансах говорил мало, нейтрально и в позитивном ключе — дескать, вот хочу выйти из больницы и начать новую жизнь. Когда они сидели в курилке с Реем — Рей не курил, но ходил туда за компанию — Свен был куда откровеннее. Он давно уже ни на что не надеялся. Однажды Рей пожаловался ему, что терапевтша в упор не хочет понимать — в этом обществе ничего добиться нельзя.
     — Конечно, я знаю, что сам виноват. Я вел себя как дурак, когда жил у племянника. Я совершил ошибку. Но должна же быть возможность хоть как-то ее исправить! Хоть какое-то образование получить… А такой возможности нет и не предвидится.
     Свен затянулся и вытащил сигарету.
     — Да плюнь ты на них. Они всегда так… А про общество — это да. Кстати, я вот думаю — а что там на самом деле, в Холодной Зоне?
     — А что там может быть? — удивился Рей, — ну там же террористы, голод, концлагеря какие-то.
     Свен покачал головой.
     — Знаешь, я им не верю. У меня, между прочим, мать была коммунистка.
     — Серьезно? — удивился Рей, — я думал, их тут давно уже нет.
     — Конечно, нет, — согласился Свен, — их и так было немного, а потом во время войны и после их вообще того, пересажали и в основном потихоньку убили. Всех. Они же вроде как были вражеские агенты. Мать у меня исчезла, я даже не знаю, где она, что… Мне было четырнадцать, я с тех пор жил в приемной семье. Но короче, когда я был маленький, мне мать рассказывала то, что она слышала от бабушки. А бабушка у меня выросла в ГДР, ты, наверное, знаешь, что это такое?
     — Да, конечно! — обрадовался Рей, ну хоть кто-то здесь помнит прошлое, — неправовое государство! Тоталитарный режим.
     — Вот-вот. Сейчас уже и названия этого никто не помнит. Когда ГДР разрушили, мои предки переехали в Баварию. Так вот, бабка — а она тоже рано умерла, я почти ее не знал — она говорила, что там у них был типа коммунизм, и там у каждого была работа. Представляешь, у всех — нормальная работа, зарплата, опять же, учеба вся бесплатная. На кого хочешь — на того и учись. Вообще безработных не было! Бабка там только в школе поучилась, маленькая еще была — но все равно помнит, говорит, здорово было в школе. Ну вот, мне мать в детстве все уши прожужжала, что на самом деле нам врут, и коммунизм был лучше. А я думаю, может, в Холодной Зоне тоже все не так плохо? Потому что хуже-то чем здесь вроде и некуда.
     — Ну в Зоне Развития хуже, — возразил Рей, — я там бывал.
     — Я тоже видел немного. Да, там плохо. Но и здесь ведь тоже хреново, согласись!
     — Но про Колд-Зону же все время рассказывают какие-то ужасы. Неужели врут все? Вообще все? Ведь наверное, что-то в этом есть.
     — Наверное, — Свен загасил окурок, — но ты знаешь — я бы посмотрел. Все лучше, чем с моста сигать, как считаешь?
     У Свена Рей научился общению с терапевтами. Главное — сделать вид, что все в порядке. К весне больница осточертела ему хуже горькой редьки, он отдал бы все, лишь бы снова оказаться на воле. А ведь есть люди, которые живут в психиатрии годами, особенно — в закрытой психиатрии.
     Рей научился улыбаться — терапевты считали, что искренне. Говорил, что многое осознал, и что теперь начнет новую жизнь. Говорил о планах на будущее. К апрелю его выписали из больницы — слишком уж большой был наплыв новых самоубийц, в палате даже поставили дополнительную пятую койку.
     Собирая нехитрый скарб, Рей поклялся себе, что ни за что не вернется сюда. Ложиться в больницу ежегодно, как Свен и все эти люди — давно уже сломленные?
     Нет, никогда в жизни.
     Тем более, что план у него действительно появился.


     Рей поел, искупался под душем — ванна вызывала у него неприятные ассоциации, как следует отоспался.
     Оказывается, эту квартирку с обшарпанными стенами он уже воспринимал как дом. Да что там — здесь он был в одиночестве, без воплей, стонов, хлопанья дверьми, без постоянного раздражающего присутствия людей рядом. Даже, наверное, камер никаких здесь не было. Хоть скачи по комнате голым, хоть занимайся онанизмом, никто не увидит. У Рея, впрочем, не было таких потребностей. Быть одному — уже благо.
     С утра он смастерил два сложных бутерброда из купленных накануне продуктов. Задумчиво съел, глядя в окно, прихлебывая вкусный домашний кофе. Потом он вышел в комнату и сел в кресло перед монитором.
     Как же у них теперь называется армия? Во времена Рея это был Бундесвер… А, без разницы.
     — Армия, — произнес Рей. Монитор замелькал смысловыми облаками, Рей вгляделся в слова.
     — Вооруженные силы ЕС, Мюнхен, рабочие места, — выбрал он. На экране возникла ослепительно красивая рыжеволосая девушка в камуфляжной форме, на ее пышной прическе невесть как держался маленький берет с кокардой.
     Сверкнув в улыбке рядом белоснежных зубов, девушка призывно, с сексуальным оттенком в голосе, произнесла:
     — Вооруженные силы ЕС предоставляют желающим первоклассные рабочие места! Стань нашей сотрудницей или сотрудником! Увлекательные приключения, чувство настоящей дружбы, возможность приобретения специальности, ценной и для гражданской жизни, возможность карьерного роста и отличный доход — вот что предлагаем мы тебе взамен скучных и серых будней!
     Девушка еще что-то трещала, а Рей вглядывался в проплывающие картинки на заднем плане. Строй солдат в экзоскелетах — наружу торчат одни лица из поднятых щитков, все как на подбор счастливые и молодые. Солдатики в камуфляже чинят (или заряжают?) какое-то гигантское сложное орудие. Марширующий строй, красивые девушки в форме на первом плане. Бегущие экзоскелеты и гигантские танки на фоне великолепного зеленого пейзажа.
     Стратосферные треугольные самолеты, выполняющие сложные фигуры в строю.
     Он всегда ненавидел армию и любой милитаризм. Может быть, по неприязни к так называемым настоящим мужчинам — вроде Леона; раньше такие нередко выбирали военную карьеру. Может быть, потому что слишком уж это бессмысленно — умирать и убивать для того,чтобы у кого-то (пусть даже у родственников) выросло состояние. Да и вообще — иерархия, тупые сержанты, стрельба, физподготовка, две извилины, и то одна от фуражки…
     Но сейчас речь шла не об этом. Рей едва не умер, и он не собирался падать в ту же яму, из которой начал выкарабкиваться. Или даже еще не начал. Словом, сейчас он настолько был готов на все, что пошел бы хоть в армию Северной Кореи (или что там теперь на ее месте?) Только бы не остаться снова базис-гражданином без работы с альтернативой — уйти в бомжи или уехать в Зону Развития и сдохнуть там.
     Ему кто-то уже давно это сказал, кажется, в очереди в базис-центре. Или на курсах. «Молодым-то всегда можно устроиться в армию. Там мест хватает». Рей еще подумал тогда, с холодком по хребту — отчего это хватает мест, не потому ли, что солдаты активно воюют на границах, и их постоянно убивают? Но сейчас ему было все равно.
     В казармах тоже не сладко, конечно — комнаты на несколько человек наверняка (если не хуже), режим, муштра, свободное время по часам. Но это — шанс. Шанс когда-нибудь наладить такую жизнь, какая его, Рея, в конце концов устроит.
     Надо посмотреть правде в глаза — у него уже никогда не будет доступа к состоянию семьи Гольденберг. Но так ли уж много ему нужно? Нормальная квартира (лучше своя, конечно), питание и хороший интернет. Конечно, и эти блага в нынешнем обществе завоевать очень непросто. Но он сможет их добиться, он — Гольденберг. Пусть даже для этого и придется пройти курс муштры и даже стрелять.
     Рей просмотрел вакансии на сайте мюнхенских ВС. Предложение слегка разочаровало его. Для людей старше двадцати семи многие пути были закрыты. Фактически все,что ему предлагали — стать «младшим солдатом» с перспективой дослужиться до рядового, но только если попадешь в боевую зону. Или же курс обучения на «вспомогательный технический персонал». Работа «подай-принеси», подметать плац или технические площадки, чистить технику, в перспективе, может быть, проводить техосмотры и обслуживать киберов.
     Зарплату все равно начнут платить только либо в боевой зоне, либо после окончания двух-трехлетних курсов. До того — базис и проживание в казарме.
     Но все-таки и в этом больше смысла, думал Рей, одеваясь для похода в базис-центр. Лучше всего, конечно, попасть в боевую зону. Где-то на заднем плане мелькали подростковые мечты о том, как он совершит подвиг, захватит в одиночку вражеский командный пункт или еще что-нибудь; его сразу повысят в звании, наградят… интервью на ИТВ, поджатые губы Наоми Гольденберг, холодная усмешка Леона («надо же, парень оказался не таким уж ничтожеством»). Хорошая зарплата, офицерская школа, избавление от базиса, покупка собственного дома, а там можно и разыскать Патришу, и она поймет, как ошиблась в нем… Все это ерунда, разумеется. Мыльная опера, сейчас много таких сюжетов. Но наверняка на границе с Холодной Зоной выслужиться все же проще.


     — Рада вас видеть! — расцвела улыбкой Ванг, — как вы себя чувствуете? Лучше? Сейчас очень важно, чтобы вы быстро нашли свое место в жизни, мы же не хотим допустить рецидив, правда?
     — Да, — Рей наклонил голову, — я действительно хотел бы начать новую жизнь. Я решил пойти служить в вооруженные силы.
     Он ожидал похвалы и поддержки Ванг — надо же, безнадежный базисник сам нашел работу! Проявил инициативу. Но улыбка служащей несколько поблекла. А потом исчезла совсем.
     — Господин Гольденберг, вы уверены, что хотите этого? А я считаю, что это — совсем не ваше дело. Вы уже не так молоды для армии.
     — Ничего, я посмотрел на сайте, таких, как я, еще берут.
     — У вас психиатрический диагноз! Вам будет сложно в армии — дисциплина, требования…
     — Ничего, приспособлюсь, — тихо произнес Рей.
     — Я не думаю, что вы пройдете тестирование! — заявила Ванг. Рей взглянул ей в лицо.
     — Зачем вы мне это говорите?
     — Просто я хочу предостеречь вас от ошибки. Кроме того, если бы вы сейчас не имели шансов ни на что другое, возможно, я бы, — Ванг покачала головой в разные стороны, словно весами, — согласилась с вами. Но у вас как раз сейчас появился отличный шанс! Я хочу предложить вам новое место работы.
     Она с победным видом шваркнула перед ним пластиковый листок. Рей пробежал лист глазами.
     «Требуются добровольцы… фармакологические тесты… оплата начиная со второй экспериментальной серии… Частный научно-исследовательский центр».
     — Вы понимаете, что там вам предлагают даже оплату? Не сразу — вторая серия начнется через полгода, но если вас для нее отберут… через полгода вы сможете уже получать больше базиса! Конечно, есть минус — проживание на базе центра, но я рада вам сообщить, что базис-центр все это время будет продолжать оплачивать ваше жилье, так что вы в любой момент сможете вернуться домой. Ну как?
     Ее лицо сияло.
     — Ну подопытным кроликом я уже был, — сморщился Рей, — не знаю. Я бы предпочел все-таки армию.
     Чиновница прекратила улыбаться.
     — Господин Гольденберг, послушайте…
     — Разве я не могу свободно выбирать место работы? — возмутился он, — да что же это такое в конце концов?
     — Можете! Конечно, можете…
     Ванг отвернулась к монитору, ее пальцы забегали по невидимым клавишам.
     — Но я должна предупредить вас, господин Гольденберг: направление на работу испытателем для вас я оформляю как обязательную рекомендацию. Вы можете не выполнять ее, но в этом случае вам официально будет отказано в продлении базиса.

Глава четырнадцатая. Курсанты

     Невский был наряден и светел. Все леса были сняты, заново выстроенные древние дома блистали свежими фасадами. Ли шла с полуоткрытым ртом и только вертела по сторонам головой.
     «Неужели теперь вот это — мой город?»
     Во время войны центр города был полуразрушен ударной волной, а районы на востоке, так же, как и неустойчивые новоделы в других районах, смело начисто. Теперь центр окончательно восстановили. Спальные районы перестраивались заново. Здесь, на Невском уже невозможно представить, что была война, что город лежал в руинах — гораздо хуже, чем после Второй Мировой.
     Ленинград не был вовсе уж чужим городом для Ли. Здесь когда-то жили дед и бабка с материнской стороны; мать уже во время войны уехала в Кузин. Здесь учился брат Димка, после базового образования он уехал в Вологду, работал там на заводе, женился. Несколько раз Ли гостила у Димки в Ленинграде.
     Впрочем, теперь ей любой мирный город казался нереальным чудом.
     Необыкновенно приятно было смотреть на ребятишек, женщин в нарядных платьях, мужчин в свободных рубашках с закрученным по моде воротом. На Ли тоже посматривали с интересом и уважением: как большинство демобилизованных, она не торопилась снять форму, а на форме у нее поблескивали кое-какие значки, медаль и нашивка за ранение, да и звание сержанта было поводом для гордости.
     Значит, не просто так она служила, не где попало. Это понимали окружающие.
     Ли миновала Дворцовую площадь и вышла на Неву. Задохнулась от счастья.
     Нет на свете города прекраснее. Нигде нет такого необъятного простора в сочетании с твердостью имперского гранита, с летящими ростральными колоннами, с помпезными дворцами и куполами по берегам. Ли облокотилась на парапет. Стоять бы так и смотреть, тем более, что погода нынче не вполне ленинградская — синее открыточное небо, позолота сверкает, облака отражаются в свинцовой воде.
     Но долго стоять не получится — до встречи три минуты. Прийти следует вовремя — она ведь теперь кобристка. Сердце пропустило удар.
     Интересно, она хотя бы узнает Бинха?
     Последний раз она его видела выпускником, восемнадцатилетним — Бинх учился дольше, чем другие, из-за войны. Потом еще служил два года; теперь учился на третьем курсе профшколы КБР. Взрослый мужчина. Ли подала документы в профшколу позавчера. И вдруг — звонок. Без изображения, но голос она узнала сразу.
     — Аньён, Ли! Чукха хамнида!
     (привет! Поздравляю)
     — Аньён, — ответила она севшим внезапно голосом.
     — Поступаешь в школу?
     — Да, а ты откуда…
     — Ты же имеешь дело с кобристом, Ли. Очень рад за тебя! Думаю, надо встретиться, как полагаешь?
     Она еще плохо знала Ленинград, договорились о встрече прямо на Дворцовом мосту. Погулять по Неве.
     Ли вошла на мост. Движение личных автомобилей в центре было запрещено, по центру, нагоняя друг друга, ехали веселые трамвайчики, вокруг них сновали мотоциклы — по большей части Зонгшены, и мелкие скутеры. Под мостом как раз проходил небольшой белый катерок. Ли остановилась, засмотрелась на кораблик.
     Надо будет покататься на таком. В Петродворец съездить. Может, с кем-нибудь из профшколы, будут же новые друзья. А может, даже с Бинхом… Хотя кто его знает, будет ли он дружить с Ли, как некогда в школе. И в школе-то он не очень дружил — так, вожатый. И все же этот человек сыграл в ее судьбе огромную роль.
     Она вытянула ладонь и положила на перила моста. Пальцы слегка дрожали. И чего она так волнуется? Ну Бинх. Ну и что? Встретятся, поговорят. Не обязательно же ему знать, как часто и много она думала о нем, особенно последний год, и все не могла понять — кто он ей, и почему так все сложилось в ее судьбе.
     Маленький скутер пересекал улицу поперек. Ли остановилась. Водитель поставил машину у бортика, соскочил, двинулся ей навстречу — высокий, тонкий, в неприметном сером костюме. Увидел ее и побежал.
     И Ли побежала ему навстречу. Прямо в раскрытые навстречу руки. И бросилась, обняла, и он подхватил и закружил ее.
     С этой секунды мир встал на свои места. Все в мире стало таким, как надо.


     — Я служила в Бресте, в ОСН. Ну, отряд спецназначения. На самом деле — диверсионная группа. Четырнадцать ходок за речку. Два в составе разведгрупп, двенадцать — в одиночку.
     — Я знаю, Ли. Я многое о тебе знаю.
     — Что же ты не писал, не звонил?
     — Не хотел навязываться. А ты чего?
     — Так и я тоже!
     — Ну мы даем, — они рассмеялись.
     — Пойдем посидим где-нибудь. Я бы повез тебя на скутере, но лучше погулять. Погода сегодня отличная.
     Скутер поставили у Эрмитажа. На углу Большой Морской обнаружилось симпатичное кафе. Не частное — денег у Ли никаких не было уже давно. А госсети «Аврора», с фигуркой легендарного крейсера над дверями. Ли понравилось бы сейчас все, что угодно, хоть забегаловка с бетонным полом и крысами, но кафе было действительно уютным: легкие столики, белые и синие тона, полосатые занавески, золотые якоря. Картинки с революционными матросами и кораблями на синей воде, под алыми флагами. Радовал и бесплатный ассортимент — веселые пирожные, блины с любыми начинками, выпечка. Ли взяла чаю с лимоном и блинов, мисочку меда. Бинх сгрузил на поднос жасминный чайничек и сухое печенье.
     Работала в кафе, похоже, всего одна женщина — немолодая, в сине-белой старинной матроске. Она приветливо улыбнулась посетителям и, видя, что они справятся и сами, углубилась в свой монитор.
     Кафе было автоматическим — взятые посетителями блюда тут же восполнились новыми тарелками, съехавшими по направителю из кухни. Бинх объяснил, что в последнее время число частных кафе в Ленинграде резко уменьшилось — с автоматикой никто из них не может конкурировать, ведь официанткам и живым поварам в частном секторе надо платить деньги. А вкус в госкафе ничуть не хуже.


     Ли, собственно, не хотелось есть. Она жадно смотрела на знакомый птичий профиль Бинха. Тонкий нос, скулы, узкие блестящие глаза, острый угол подбородка. Он не так уж сильно изменился, наверное, корейцы вообще мало меняются с возрастом.
     — Ты такая красивая стала, — сказал вдруг Бинх. Ли фыркнула.
     — Я? Красивая? В форме-то?
     — Тебе идет форма. Я ведь тебя в последний раз видел девчонкой. Ну в субмире, конечно, смотрел, но это не то. Теперь ты женщина, и очень красивая. Тебе еще бы волосы отрастить немного, они у тебя такие пышные были, а сейчас…
     — Ну да, сейчас я как раз недавно оболванилась, — кивнула Ли и провела ладонью по светлому ежику.
     — Правда, у нас тоже обычно коротко стригутся. Но не так, как в армии.
     — А ты думаешь, меня примут?
     — Да.
     Он обмакнул печенье в чай. По-русски все-таки пьет, подумала Ли.
     — У меня полтора часа, — сказал он, — всего два, но мне нужно полчаса на обратную дорогу. Тебя куда-то подвезти?
     — Нет, я на метро, там недалеко. Я в абитуриентской общаге на проспекте Большевиков.
     А ты совсем не изменился, Бинх. Я часто тебя вспоминала. Все время. В школе, в армии.
     Он улыбнулся рассеянно.
     — Теперь будем чаще видеться. Тебе повезло в какой-то мере, Ли, с местом службы. Со специальностью. Фактически они тебя подготовили к школе КБР, ты начнешь не с нуля. Ты уже опытная диверсантка.
     — Я работала на связи. Связь, курьерская служба. С нашими там в южной Польше.
     — Понимаю. Этого вполне достаточно.
     — Хотя стрелять тоже приходилось. Особенно поначалу, с разведгруппой… — Ли замолчала. На втором месяце обучения она попала в настоящий бой. Это уже даже перестрелкой не назовешь. Банда прорвалась сквозь лазерную завесу, вывели из строя генератор.
     — Они там мне сказали сразу — внешность у тебя идеальная. Я же беленькая, похожа на полячку. Язык с базового русского учится за несколько месяцев без акцента. Мне давали польские имена, и я ходила туда под легендой.
     — Повезло, — повторил Бинх, — я служил в Сингапуре, там было банальное месилово, похлеще, чем с цзяофани. Авиация, артиллерия, ОВ, вакуумные… Меня тоже направили в разведку, но это была обычная армейская разведка, сбегать посчитать танки, взять языка и все такое. Вот это, — он вытянул руку и нашарил медаль на груди девушки, — за тот бой?
     — Нет, это за задание одно. А за бой — вот, — она показала другой значок.
     — Мне тоже в армии цацек навешали, это да. В КБР ты их не увидишь. Если и получишь когда-нибудь — надевать нельзя.
     Блин оказался очень вкусным. Ли сбегала за добавкой и ела теперь потихоньку, промокая каждый кусочек медом.
     — Так что у тебя хорошие перспективы в плане карьеры. Ты ведь хочешь работать в ФТА, я правильно понимаю?
     — Ну конечно, это было бы интересно! — согласилась Ли, — куда интереснее, чем здесь шпионов вылавливать. Хотя здесь важнее, — поспешно уточнила она.
     — Все важно. А как твои родители сейчас?
     — Да нормально. Вышли из ЗИНа, живут в реа-колонии. Ищут уже работу в других городах, в Кузин не хотят. Отец будет переучиваться, у него устаревшее образование. Мать… предпринимательская деятельность ей запрещена. Но она и не рвется уже. Ищет место дизайнера одежды в Вологде, там брат живет.
     Ли фыркнула.
     — Они ко мне приезжали, когда их из ЗИНа выпустили. На свидание. Мать так возмущалась, что меня направили в горячую точку, на границу! Она была уверена, что это из-за них. Ну понимаешь, раз родители вроде как преступники, враги народа, то дочь закатали в такую мясорубку… Я ей очень старательно и долго объясняла, что не из-за них, что наоборот, я сама хотела именно сюда, и это по рапорту. Но самое смешное, что она и дальше это же всем рассказывает. Что злобные органы преследуют меня и послали в горячую точку, чтобы убить. Надеюсь, когда я начну сама работать в КБР, она перестанет это рассказывать.
     Бинх покачал головой.
     — Это, конечно, не слишком-то хорошо. А что она думает по поводу ЗИНа?
     Ли махнула рукой.
     — Я уже не обращаю внимания. В ЗИН ее отправили потому, что она была очень добрая, зарабатывала деньги и всем помогала. Там в ЗИНе ее все уважали, и она была самая крутая — насчет этого не знаю, конечно, может, так и было. Я спросила, как насчет нарушения законодательства — так она часа два орала, как я неправа, ведь она же эту тварь, ну работницу, из грязи вытащила. Перечисляла все благодеяния, которые делала для работниц. Я, естественно, оказалась врагом. Вообще я всю жизнь была неблагодарной тварью, в восемь лет донесла на родителей, в результате чего меня забрали в ШК, все детство над ней издевалась, эгоистка, инда. Я уже родилась индой! Потому что ей там какой-то разрез делали во время родов. В общем, тяжелый случай. Я чуть не застрелилась после их отъезда, и не горю желанием снова увидеться.
     Бинх внимательно смотрел на нее.
     — Все будет хорошо, Ли.
     Они гуляли вдоль Невы, глядя на большие и малые корабли. Ли рассказывала, потому что Бинху можно было рассказать все. Или почти все. Он сам спросил о Валере и о том, поддерживает ли она теперь с ним отношения. Ли вздрогнула.
     Ей было очень трудно рассказать об этом. Сначала — то письмо, год назад. Как раз когда она отлеживалась после ранения, и думала, что теперь-то уже все хорошо, и теперь она точно будет жить замечательно, она выжила, она знает цену жизни, теперь ей каждый вдох будет доставлять удовольствие…
     И то письмо. Он не виноват, конечно — он же не знал, что происходит с ней прямо сейчас. А сообщить было нужно. Он cмущенно улыбался ей с экрана и говорил тихо. Ему тоже шла форма. Его направили служить в тихое место, в Узбекистан. Он там осваивал методы биозащиты.
     Валера встретил девушку по имени Халима. Она работала у них на биостанции, куда и он приходил частенько. У Халимы уже было профобразование биолога, и она тоже училась в ШК — интеллигентная, интересная девушка. Валера просил прощения. Говорил, что в общем-то, наверное, они все равно не подходят друг другу. Ничего бы не получилось. Он был прав, Ли часто думала об этом. Письма от него приходили редко, и взаимопонимания в письмах как-то не было. А было ли оно раньше? С ним было весело, легко, приятно. Но — и все, пожалуй.
     Нет, Ли не так уж переживала. Она и сама за год многое передумала и не была уверена, хочет ли продолжать эти отношения. И все равно, особенно из-за этой раны, она была слабой, и по ночам то и дело лезли мысли — какая она, эта Халима? Уж точно не спящая красавица. Бойкая, наверное, кокетливая, в сексе все умеет. Потом вспоминались теплые крупные руки Валеры, его проникновенный голос, и нестерпимо ныло сердце.


     А еще через полгода пришло новое письмо, на этот раз от командира части. Валера служил в спокойном месте, где в общем-то ничего не случалось. Не лезли через границу диверсанты, не прилетали случайные снаряды.
     А тут в соседнем кишлаке началось восстание — вернулся кто-то из прежних собственников, собрал банду, вооружил…
     Восстание быстро подавили. А Валера погиб от осколков — машину, в которой он ехал, обстреляли из гранатомета. Всего один погибший и трое раненых. Мелочь на войне. Надо радоваться, что такие небольшие потери.
     — Он убит, Бинх, — сказала Ли, — это дикость. В тихом, спокойном месте, далеко от границы. Убит — там у них был какой-то мятеж. Ты знаешь, это так дико! На самом деле отношений между нами уже не было, мы разошлись еще раньше. Мы с ним очень разные люди, Бинх. Но я никак не могла понять — что за бред? Я тут каждый месяц за речку хожу, мне в принципе погибнуть — раз плюнуть. А он… он ведь вовсе не хотел на войну. Он хотел быть ученым, биологом. И он бы стал, он умный. Выяснял бы на атомарном уровне, как биомолекулы работают. Может, открыл бы средство, как стать бессмертными. Или ускорил бы работу мозга, так что мы все стали бы сверхлюдьми. Он хотел просто жить. Пел так хорошо, талантливый был. Музыку хорошую писал. Хотел детей, семью… А его из гранатомета.
     — Война, мать ее за ногу, — пробормотал Бинх, — это все война.
     — Да когда же это кончится? — спросила Ли, — когда же мир-то на земле наступит, сколько можно?
     Бинх остановился. Взглянул на шпиль Адмиралтейства вдалеке, прищурил без того узкие глаза.
     — Да, война — это болезнь человечества, симптом болезни. Она должна пройти. И мы будем над этим работать.


     В части, по правде сказать, не хотели отказываться от Ли и сильно предлагали остаться на сверхсрочную. Ли подумывала так и сделать, и даже пообещала вернуться, если ее не примут в профшколу КБР. Ведь еще надо тесты пройти. Собеседование, анализ рекомендаций и школьного аттестата. Тесты были особенно сложны и длились почти неделю — Ли даже не подозревала, что существуют такие методики. Ее подключали к ментоскопу, загоняли в виртуалку и заставляли там в самых головоломных условиях решать математические задачи на пределе знаний школьника — хорошо, что Ли знала математику лучше многих. Ей даже вводили какие-то вещества, а потом тестировали на ментоскопе. Результаты оказались удовлетворительными, и вскоре Ли получала в учебной части новенькое удостоверение курсанта, а на складе — форму, которую в городе, впрочем, носить не рекомендовалось.
     Никаких списков курсантов нигде не существовало. Имена и фамилии были под нулевой секретностью — не то, что великая тайна, но не афишировались. Каждому присвоили позывной, Ли получила кличку «Ромашка», от чего вначале расстроилась и даже поплакала. Ее соседка по комнате — здесь, в отличие от новенькой школы-коммуны, комнаты были на двоих-троих — носила позывной «Амазонка». Девушки быстро подружились. Амазонку на самом деле звали Рита, ей было уже двадцать шесть (Ли вообще оказалась на курсе самой младшей). Рита была черная, высокая, очень жилистая, с глазами-маслинами и ямочками на смуглых щеках. Она готовилась на арабское направление, собственно, у нее уже был боевой и агентурный опыт в Ливии. Ей предстояло отправиться либо в Африку, либо остаться на коммунистическом Ближнем Востоке, например, в Сирии или Палестине, работая в контрразведке.
     Ли сразу поставили на западное направление — с ее опытом, польским языком и славянским видом, да еще английским и немецким.
     Нагрузки в профшколе КБР оказались очень большими. Теоретическая учеба так же, как и раньше, была индивидуальной — но занимались по расписанию все вместе, сидя перед мониторами, время от времени преподаватели проводили индивидуальные проверки и тесты. Иногда, по некоторым предметам, шли и общие семинары. Физические нагрузки и спецзанятия — по технике, по стрельбе и так далее — превышали армейские. На отдых времени выделялось мало, да что там — и поспать удавалось не так уж много. По воскресеньям Ли отсыпалась. С Бинхом удавалось встречаться не часто, но все же раз в неделю они выбирались куда-нибудь в город.


     — Очень непривычно, — жаловалась Ли, сидя за столиком на закрытой палубе теплохода. Берег Невы проплывал мимо, будто каменная симфония. Взяли билеты, надеясь на хорошую погоду — но небо снова затянуло тучами, и поднялся ветер.
     — Даже в армии было не так.
     — Тяжело? — спросил Бинх, потягивая лимонад через трубочку.
     — Да не в этом дело. Я привыкну. Но в школе мы все решали сами. Даже в армии… до определенной степени. Конечно, каждый выполняет приказы, но хотя бы бытовые вопросы, распределение, планы работ, даже отношения с конкретными командирами — все это можно было решать. А здесь, в ПШ…
     — Наша профшкола — не коммуна, — Бинх покачал головой, — это одно из немногих мест, где нет коммуны. Иерархия и подчинение, ничего больше. А знаешь, почему?
     — Нет. И не понимаю.
     — А ты заметила, что у нас регламентируется все? Что ты ешь, где и сколько спишь… школа претендует на каждую минуту твоего времени. Что читаешь даже.
     — Что уж тут читать — кроме учебы, ни на что времени нет!
     — Но нам дают интерактивки общие. На втором курсе с временем будет получше, вообще чем дальше — тем легче. Потому что растет внутренняя зрелость и понимание — что нужно, что нет. И все это нужно для того, чтобы сформировалась личность — не просто профессионала, а суперпрофессионала. Решения же потом принимать придется такие, что их не сравнить с вопросами мелкого быта и отношений с командирами.Тебя это расстраивает?
     Ли угрюмо смотрела на мутную поверхность оконного стекла. Первые капли дождя брызнули наискосок.
     — Знаешь, Бинх, — сказала она, — с тех пор, как я… в школе еще. Как Ресков пригласил нас в секцию эту… у меня такое ощущение, что я не выбираю и не решаю, как жить, а меня куда-то тащит и тащит. И я даже сопротивляться не могу. Все получается как-то само собой. И ведь это у других совсем не так! Все в общем-то выбрали сами, то, что им нравится. Ведь теперь открыты все дороги, абсолютно все! А я…
     — Разве ты не хочешь развиваться в этом направлении? — спокойно спросил Бинх, — работать в КБР?
     Она покачала головой.
     — Не знаю, что я хочу! У меня еще не было времени подумать всерьез!
     — Хочешь еще кофе? — спросил он. Сбегал и принес из автомата новую чашку. Ли попробовала. Поморщилась, добавила сливок.
     — Помнишь, мы разговаривали с тобой. Ты еще маленькая была. И сказала мне — я хочу бороться против ФТА. Это главное зло. Я расказывал тебе о войне, и ты тогда мне это сказала.
     — Я прониклась, — грустно улыбнулась Ли, — сложно было тебе не посочувствовать.
     — Дождь идет, — Бинх скосил глаза за окно. Берег исчез в тумане, и казалось, что катер плывет в серой пустоте.
     — Ничего. Какая разница, где сидеть? Сидели бы в городе в кафе.
     Ли повернулась — сбросить чашку в люк посудоприемника, поморщилась. Мышцы болели после тренировки, они теперь болели почти постоянно. Болел синяк, полученный от Амазонки вчера, во время спарринга. Действительно — какая разница, где сидеть? Здесь даже лучше, мягко покачивает, пахнет водой и ветром. Главное — можно сидеть, не напрягая мозги, разговаривая о том, о сем. Можно даже просто молчать. С Бинхом вообще не обязательно говорить о чем-нибудь.
     — На самом деле я тебя понимаю, — сообщил он, — у меня такое же ощущение от жизни. Только меня еще раньше стало вот так тащить. С тринадцати лет, когда наш поселок цзяофани разбили снарядами, и меня взяли в часть. С тех самых пор я ничего не выбираю, и все время попадаю туда, куда меня несет непреодолимый поток. Может быть, это судьба.


     Аудитория в подвале, где изучали предмет под названием «военная психология», была обычным, мрачноватым залом с обшарпанными стенами. На стенах висели плакаты с трудноразличимыми надписями и диаграммами. В конце аудитории белела неприметная дверь — в лаборантскую, которую первокурсники прозвали «комнатой 101».
     — Современная разведка, — вещала высокая сухая преподавательница с позывным «Гагара», — это соревнование человеческой психики с техникой и фармакологией. Как вы знаете, еще во время войны произошел качественный скачок в приеме и обработке биотоков коры мозга — то есть в ментоскопировании, а сейчас метод совершенствуется с каждым годом. Если десять лет назад мы могли получать лишь неясные картины, требующие профессиональной интерпретации, сейчас ментоскопирование дает визуальную и аудиокартину, доступную для чтения даже ребенку. Целевое растормаживание нейронов психотропами позволяет считывать даже скрытые и бессознательные картины и воспоминания. Что несомненно крайне ценно для психиатрической диагностики, но очень вредно для нас. По нашим данным, противник обладает хорошими образцами ментотехники. Ее применяют не только на допросах, что естественно, но и скажем, при рутинной проверке мигрантов, при медицинских осмотрах, кое-где даже прямо в аэропортах. Ментоскопирование было создано в годы войны, создано в западном блоке и повторено в странах восточного, именно с целью получения точной информации от пленных любого уровня. Достаточно захватить вражеского генерала — и вы знаете о противнике все. Однако эта техника работала недолго, так как были разработаны методы противодействия — и что интересно, эти методы не требуют никаких приборных или химических средств. Все, что вам нужно, находится у вас вот здесь, — и Гагара постучала длинным жестким пальцем по своему черепу, — да, Трактор, я вас слушаю.
     — Проскакивала информация, — поднялся один из старших курсантов, — что где-то в ФТА разрабатываются психотропы, способные начисто подавлять волю, что-то есть об этом?
     Гагара пожала плечами.
     — Локализация волевых процессов известна, это лобная доля. Разрушить эти процессы несложно, беда лишь в том, что одновременно разрушается логическое мышление, речь и личность. Собственно, достаточно простой лоботомии. Можно провести лоботомию и химически. Вы правы, была такая инсайдерская информация, закрытая, о том, что какие-то концерны в ФТА разрабатывают целенаправленные психотропы этого плана. И еще другие варианты — например, сильные галлюциногены в сочетании с психотропами, отключающими реальные впечатления. Если все это будет реализовано — представляются буквально апокалиптические, антиутопические картины. Но пока это все фантастика. А мы с вами поговорим о том, как сопротивляться известным ментоскопическим техникам.
     На практике сопротивление отрабатывали в «комнате 101». Техник существовало несколько. Как минимум, любой разведчик должен уметь хотя бы проходить элементарные ментоскопические проверки, которым подвергают всех жителей ФТА по разным поводам. К счастью, пока еще не существует методов дистанционного снятия биотоков мозга — то есть требуется наложить на голову хотя бы один электрод.
     С электродом на голове Ли лежала на кушетке и упорно повторяла про себя:
     «Немного лет тому назад, там, где сливаяся, шумят, обнявшись будто две сестры, струи Арагвы и Куры…»
     Амазонка оборачивала ее руку инъекционным браслетом. В голове начинало шуметь, вещество, поступающее в кровь, било в сосуды, Ли хотелось смеяться, она забывала слова… кусала губы, чтобы прийти в чувство и вылавливала из сосущей пустоты обрывки знакомых строк.
     «и в час ночной, ужасный час, когда гроза пугала вас, когда столпясь при алтаре, вы ниц лежали на земле…»
     Амазонка что-то говорила ей на ухо, Ли не слышала. Голос в ее голове грохотал, она слышала только себя, только Лермонтова, текли слезы, голову страшно пекло — от введенного средства ее бросило в жар.
     «Скажи мне, что средь этих стен могли бы дать вы мне взамен той дружбы, краткой, но живой, меж бурным сердцем и грозой?»
     Амазонка меняла капсулы, и жар, возбуждение сменялись слабостью. Ли не могла шевельнуть и пальцем, но вспоминать строки стало намного легче.
     «И стану думать я, что друг иль брат, склонившись надо мной, отер внимательной рукой с лица кончины хладный пот…».
     — Достаточно. Как оцениваете пробу? — голос Гагары резал воздух, как стекло.
     — Хорошо, — Амазонка смотрела на монитор, — в смысле, очень мало что удалось понять… Правда, вот тут. Это вчера мы смотрели интерактивку.
     — Да, вот именно, — кивнула Гагара, — Ромашка, вставайте. У вас было три крупных пробела. Фактически это провал.
     Ли села на кушетке, держась руками за горящие виски. Комната плыла перед глазами.
     «Наверное, я не способна к этому вообще. Есть же люди, не способные сопротивляться ментоскопированию. Наверное, я…»
     — Но тем не менее, для третьей тренировки это неплохой результат, — милостиво сообщила Гагара, — не забудьте — к зачету, который будет в конце года, вам придется выдерживать аналогичную проверку стоя и так, чтобы создавалось впечатление, что вы ничего не заметили. Наркотик будет даваться заранее перорально. Как это и принято делать на медосмотрах в ФТА. Меняемся местами. Амазонка, ваша очередь. Ромашка, садимся за прибор.


     Преподаватель научного коммунизма был невысокий, крепкий седой мужичок с цепкими внимательными глазами, с позывным Чапай. Семинар по НК стоял в плане каждую неделю, это помимо обычных теоретических индивидуальных занятий.
     — Вы знаете, — Чапай расхаживал по классу, зорко поглядывая то на одного, то на другого курсанта, — что НК как дисциплина преподавался во всех учебных заведениях Первого Союза. Тем не менее, уровень знаний марксистской науки после контрреволюционного поражения страны оказался ужасающе низким. Причины? Зевс?
     Вихрастый курсант поднялся.
     — Ревизионизм партийной верхушки… формализация преподавания? — предположил он.
     — Согласен. Садитесь. Общая причина контрреволюционного поражения Первого Союза — как раз в ужасающе низком уровне знаний научного коммунизма. А причина этого низкого уровня — в том, что НК тогда преподавали как абстрактный теоретический казус, не имеющий никакого отношения к реальной жизни. Бред сивой кобылы! НК — это самый главный для вас предмет. Без него все остальные не имеют никакого смысла. Причем это самый главный практический предмет. Что является предметом вашего воздействия? С чем вы собираетесь бороться? Электрик!
     — С ФТА? — предположил парень.
     — Правильно. Вы собираетесь воздействовать на общество ФТА. НК — это наука об обществе и его изменении. Во времена Первого Союза любили громкие фразы вроде «единственно верное учение». Чушь. Это никакое не учение. Они бы еще религией назвали. Единственно истинной. Это научная теория с очень высокой степенью доказанности. Сколько-нибудь обоснованных альтернатив этой теории нет. Класс капиталистов также пользуется этой теорией. Мы будем ее изучать на практическом уровне и с практической целью: подготовить вас к работе по специальности.
     Чапай мягко прошелся по классу. Вскочил на кафедру и уселся за стол.
     — Во времена Первого Союза в мире также существовало противостояние капиталистической и социалистической систем. Кто скажет мне, в чем отличие с нашим временем?
     Ли скосила глаза на блестящую стеклянную поверхность стола. В чем отличие-то? Тогда соцсистема была очень маленькой…
     — Курт?
     Встал долговязый белобрысый парень, как и Ли — с западного потока.
     — Величина… уровень технологического развития. То есть развития производительных сил, — поправился парень, — тогда были выше у капиталистической системы. А сейчас наоборот. Как и территория.
     — Верно, — кивнул Чапай, — но это не самый принципиальный момент. Величина территории — это относительно, так как мы не знаем реального объема зараженной почвы у них в сравнении с нами. Их технологический уровень тоже недооценивать не стоит. Не забывайте — до войны на территориях ФТА располагались США и Евросоюз, которые были развиты на порядок выше других, вряд ли они уже потеряли это преимущество. Еще что? Миледи?
     Поднялась крупная, уже не очень молодая курсантка с буйными пшеничными кудрями, стриженными чуть ниже ушей.
     — Во времена СССР системы не были принципиально отделены друг от друга. С самого начала СССР был вынужден торговать с капиталистическим миром. Даже перед второй мировой войной был заключен пакт с Германией, имеющий в том числе экономическое значение — из гитлеровской Германии СССР все еще продолжал получать технику, которой в стране не хватало. Тем более, торговля шла во время и после войны, а начиная с семидесятых значительную часть в бюджете СССР стали составлять доходы от продажи нефти. Это была эпоха, когда было провозглашено… ревизионистами, конечно… мирное сосуществование систем. Да и все социалистические страны так или иначе были завязаны на мировую систему торговли. Достаточно было объявить эмбарго, чтобы Куба или Северная Корея погрузились в нищету. Сейчас это не так. ФТА и СТК — полностью изолированные системы, они не торгуют друг с другом.
     — Блестящий ответ! — воскликнул Чапай, — молодец курсант! Садитесь.
     Миледи хмыкнула и села на место.
     — Совершенно верно, — продолжал преподаватель, — хотя в мировой системе социализма тогда тоже преобладали внутрисистемные связи, внутрисистемная специализация каждой экономики, и в сущности, они могли бы прожить и без торговли с империалистами — но тем не менее, эта торговля существовала. Сейчас это не так, потому что… Жук?
     — Исторически, — ответил рыжий плотный курсант, — после войны вначале и государств не существовало. В ФТА сейчас границы государств тоже не охраняются, гораздо более реальна граница между Федерацией и ЗР. В СТК государств нет. Нет партнеров, которые устанавливали бы торговые соглашения.
     — Это не совсем так, — возразил Чапай, — хотя в целом вы правы. Садитесь. Отдельные капиталисты пытались установить связи с производственными коммунами СТК. Еще до установления централизованного планирования. Но коммуны неизменно отвечали отказом. Им хватало внутреннего обмена и предложения капиталистов были в общем ни к чему. Были редкие случаи, когда такой обмен имел место, но потом заглох. В общем, в курсе истории мы это пройдем. В целом, все производственные коммуны и их территориальные объединения приняли решение не сотрудничать с частными собственниками из мира ФТА. Если противостояние СССР и империалистических держав обозначали когда-то как железный занавес, нынешнее положение дел можно изобразить как великую китайскую стену. Между нами и ФТА — пропасть. Мы отдельно изучим пропаганду и отношение к нам в ФТА. Их представление о нас крайне далеко от реального положения дел — хотя власть имущие и имеющие допуск к информации, конечно, в курсе всего. Их ученые, астрофизики, метеорологи и так далее, не могут не замечать нашей деятельности на планете и на орбите. Но широкие массы уверены, что в СТК либо сплошная ядерная пустыня с хозяйничающими здесь бандами, либо какие-то террористические анклавы, либо тоталитарные республики с лагерями и голодом. Цель власть имущих в ФТА — разумеется, уничтожение Союза, но они понимают, что сейчас эта цель недостижима. А что вы скажете о нашем отношении к ФТА?
     Амазонка поднялась.
     — ФТА должна быть уничтожена, — негромко произнесла она.
     Чапай поморщился.
     — Мы не собираемся нападать на ФТА. Нам и так хватает войн. Нам хватило Третьей мировой войны, а сейчас хватает конфликтов на границах, о которых каждый из вас может рассказать многое.
     — Я и не говорю о масштабном вторжении в ФТА. Она будет уничтожена изнутри. Потому что империализм исторически обречен. Собственный пролетариат ФТА…
     — Садитесь, верно, — Чапай кивнул, — ФТА будет уничтожена изнутри. А мы поможем ей в этом. Кстати, интересный казус — в конце ХХ века империализм также применял методики разрушения государств-противников изнутри, с помощью спецслужб и так называемой теории управляемого хаоса. Это был эффективный метод, беда лишь в том, что хаос в итоге становился неуправляемым, и возникала необходимость новых и новых вмешательств, уже военных. Но мы не собираемся пользоваться методиками цветных революций. Мы будем работать аккуратно и надежно, на основе научной теории коммунизма. Вы будете точно знать, как устроено и работает общество, как функционируют общественные механизмы, и как их можно менять. Электрик?
     — Нам представлялось, что мы тут готовимся к работе в разведке, — нерешительно сказал парень.
     — Это одна из ваших задач, — согласился Чапай, — добывать данные на вражеской территории. Или выслеживать вражеских разведчиков здесь. Это верно. Но часть из вас будет работать в третьем управлении КБР, а оно как раз и занимается преобразованием общества ФТА. Разумеется, под руководством партии, которая в свою очередь связана с подпольными рабочими организациями ФТА. Им нужны хорошо подготовленные агенты. Некоторые из вас будут заниматься этим.
     Он прошелся взад и вперед по кафедре.
     — Но вообще-то каждый из вас, работающих за линией… Чем бы вы ни занимались, вы должны помнить ежечасно, кто вы, и какова главная цель вашей работы. Вот для этого мы и займемся с вами изучением практической научной теории коммунизма!


     За валом работы, за тяжелыми тренировками незаметно подошел Новый Год. Праздновали скромно, в общежитии. Мальчишки притащили шампанского — в ПШ был сухой закон, но в эту ночь никто ничего не проверял. Амазонка приготовила умопомрачительно вкусное «Птичье гнездо» по арабским рецептам. Дарвин — ее коллега по направлению и даг по национальности сделал кебаб. Каждый привнес какой-нибудь вклад в праздник, Ли на пару с Миледи делали обычный оливье и селедку под шубой. Бинх отмечал со своей группой. Когда Часы Новой Эры, установленные в Пекине, на экране отбивали двенадцать для их часового пояса, все чокнулись бокалами, и Амазонка обняла Ли справа, а Крот — слева. Шампанское сразу ударило в голову, и Ли показалось, что загадывать желания уже не надо — все сбудется и так. ФТА падет. На Марсе будет построен город. Голод и страдания исчезнут навсегда. На глаза навернулись слезы — то ли от возбуждения, то ли от алкоголя. На стенном экране гремел упомомрачительный салют. Курсанты стали кидаться друг другу на шею, парни с особенным удовольствием чмокали Ли в щеки, она отвечала тем же. Все уже было хорошо — ничего не надо загадывать. Но Ли еще успела подумать «чтобы все остались живы». Во время салюта дверь чуть приоткрылась и в комнату заглянул Бинх.
     — Аньён! — сказал он негромко, — с Новым годом!


     Им дали неделю отпуска — скупые курсантские каникулы. Вообще-то каникул предусматривалось очень мало все четыре года.
     Ли так и не могла понять, как относится к ней Бинх. Они по-прежнему встречались хотя бы раз в неделю, заочной связью Бинх по-прежнему пренебрегал. Во время этих коротких встреч Ли успевала пожаловаться на всех преподавателей, на боль, усталость, ужасную несправедливость всего, на недосып, на «комнату 101», на непреодолимые трудности, а Бинх успевал дать ей полезные советы, поделиться опытом и посидеть с ней в обнимку, так что она иногда засыпала у него на плече. Этим их отношения ограничивались. Похоже на общение брата и сестры, которые поступили в одну профшколу и теперь вот должны встречаться по-родственному время от времени. Собственно, думала Ли, в определенной степени так и есть. Все коммунары их школы — братья и сестры. Разве мы иначе поступали бы, если бы учились в одной профшколе с Гулей, Юлькой, Ринатом?
     Поэтому она удивилась, когда Бинх вызвался сопровождать ее к родственникам в Вологду.
     Брат Димка был старше Ли на десять лет и давно уже, получив профобразование, работал на новопостроенном вологодском комбинате машин молекулярного синтеза. У него была жена Марина, работающая салвером, и трехлетний сынок Максик, а весной намечалась еще и дочка.
     Вагон скоростного магнитного поезда «Север» был комфортабельным, сверкал белыми и синими линиями, и домчал до Вологды за полтора часа — пейзажи за окном слились в полосу, так что Ли с Бинхом просто сидели и разговаривали. На главном вокзале пересели на городской трамвай. Вагончики текли по центру Пошехонского шоссе почти сплошным потоком, перелетали от остановки к остановке мгновенно. Через полчаса Ли и Бинх вышли в районе Бывалово, где за старыми заводами виднелся сверкающий футуристический параллелепипед комбината ММС.
     Димка встречал их на остановке — обнял Ли, пожал руку Бинху. Ли погладила Диминого серебристого пуделя Грея, весело прыгающего вокруг нее. Они двинулись в жилые микрорайоны, частично еще довоенные — здесь даже попадались серые унылые пятиэтажки «хрущевской» архитектуры прошлого века. Дряхлые на вид, хотя и чуть более молодые, позднесоветские и РФ-овские многоэтажники. Но Дима с семьей, после пяти лет в блоке общежития, получил два года назад квартиру не в старом фонде, а в новопостроенном микрорайоне. Тот был виден издалека — гроздь разноцветных высотников, с башенками и переходами, сверкающих огромными прочными окнами и целыми этажами из кристаллина разных оттенков, с садами на опоясывающих балконах и крышах. Каждое здание было непохоже на другие, формы — самые причудливые, современные материалы позволяли это; но вместе все складывалось в приятный глазу ансамбль, напоминающий старинный затейливый русский городок над излучиной голубой речки.
     Грей неторопливо бежал за ними, обнюхивая землю, иногда поднимая лапу возле урн и деревьев. Они миновали стадион — небольшие стадионы и спортплощадки были необходимой принадлежностью каждого такого микрорайона, продуктовый распределитель, где лавочки были оккупированы бойкими бабулями, ждущими, видно, когда подвезут какой-нибудь дефицит — самарские конфеты или мурманскую икру. В ожидании бабули проводили время, весело болтая. Дима попросил подождать минутку — надо взять еще масла, но Ли с Бинхом решили зайти в распределитель вместе с ним. В Вологде все выглядело не хуже, чем в Ленинграде — гигантский зал, длинные полки, на которые автоматически сползала продукция, можно было взять нужное хоть из середины длинного ряда, хоть из конечного лотка. Распределитель был совершенно безлюдным, хотя откуда-то доносился голос, видимо, кто-то говорил по комму.
     Дима сбегал в отдел молочных продуктов и снял с полки пачку масла. Бинх прихватил коробку вологодского шоколада.
     — Нашим — попробовать, — пояснил он, и Ли тоже взяла коробку. Вроде бы, фабрики везде одинаковые, но вкус у еды все равно разный.
     Грей, вход которому в продуктовый зал был запрещен, дисциплинированно сидел у ступенек. Увидев своих, вскочил и завилял хвостом.
     — Молодец, — похвалил его Дима. Они прошли мимо детского сада, утопающего в зелени, мимо пруда с утками, со скамеечками для пенсионеров, и наконец, свернули к одной из многоэтажек, сверкающей малахитовой зеленью, украшенной косой волной балконов.
     Один из десятка лифтов поднял их наверх. Марина уже стояла на пороге — ореол темных кудряшек вокруг сияющего лица, воздушный шарик большого живота. За ней прятался трехлетний черноглазый Макс.
     — Здравствуйте, здравствуйте! — Марина обняла Ли и чмокнула ее в щеку. Поздоровалась за руку с Бинхом, с любопытством на него взглянув. Ли представила Бинха как «товарища по профшколе».
     Макс получил гостинцы от тети Ли — ленинградскую пастилу и набор движущихся солдатиков. Убежал разбираться с солдатиками в свою комнату.
     — Не устала? Пойдем, покажу квартиру! — Марина потянула Ли внутрь, — ты не представляешь, я до сих пор не перестаю радоваться. После однокомнатного блока в общаге… Это же сказка!
     В квартире было четыре комнаты. Одна из них пока не была обставлена, в ней шел ремонт.
     — Для Катюши, — пояснила Марина и улыбнулась, погладив себя по животу, — хотя сначала ей, конечно, никакая комната не понадобится. Поставим кроватку прямо у нас в спальне. Но все равно мы хотим заранее все подготовить. И Максу объясняем, а то он уже начал ревновать! Ее еще нет, а он уже… недавно спросил, в каком возрасте можно будет в сад переселиться. Я обалдела! А он объясняет, ну у вас же не будет времени на меня, у вас будет малышка. Переживает!
     Ли улыбнулась, не зная, что сказать. В детях она не понимала ничего.
     В квартире имелись также спальня, гостиная, комната Макса и огромная кухня, не считая санитарных помещений. На кухне и уселись все вместе под низким фигурным светильником, за стол с вышитой скатертью — Марина, видно, постелила по случаю гостей.
     — Мариш, ну зачем же было столько готовить! — всполошилась Ли. Дима ловко выставлял на стол бесчисленные огурчики, грибочки, салатики, блюдо с румяной индейкой, обложенной яблоками, мясной рулет, булочки из хлебопечки.
     — Вы же там голодные, — сочувственно сказала Марина, — в казарме живете!
     — Глупости какие! Нас хорошо кормят, — Ли покосилась на Бинха, который сделал непроницаемое лицо. Может, ему не хватает? Да вряд ли, он с детства привык есть немного.
     — Ну давайте за встречу! — Дима разлил водку по стопочкам. Марина взялась за стакан с соком.
     Ли выпила залпом. В армии спиртное доставалось редко, но если уж попадалось, то пили с удовольствием, Ли привыкла к этому. Закусила скользким соленым груздем. Стала наваливать на тарелку салатики и рекомендовать их Бинху, вероятно, все еще слабо знакомому с русской кухней.
     Хотя откуда она знает, насколько он с этой кухней знаком? В школе, конечно, еда вся производилась промышленным способом. Семьи и друзей вне школы у него тогда не было. Но откуда ей знать, какие отношения и с кем он заводил потом? Глядя, как Бинх с удовольствием наяривает селедку под шубой, Ли слегка помрачнела.
     Он-то знает о ней все. А она о нем? Были ли у него девушки в это время? А может, кто-то есть и сейчас… Может, девушка не возражает против его поездок с Ли — школьная дружба, что тут такого.
     Вот именно, школьная дружба, сказала себе Ли, тщательно пережевывая индейку. Грей встал столбиком, подняв передние лапы и умильно глядя на хозяев. Марина кинула ему кусок мяса, пудель ловко поймал его на лету. Ли захлопала в ладоши.
     — Он еще не так умеет! — Марина встала. Повинуясь ее жестам, пудель прошелся по кухне на передних лапах, потом лег в позу «умри».
     — Здорово ты с ним занимаешься! — воскликнула Ли.
     — А иначе нельзя, — пояснил Дима, — теперь с собаками все строго. Это при капитализме их было полно, они размножались бесконтрольно, засирали, пардон, все улицы, кусали людей, сами страдали… А теперь все по-другому!
     — Это как? — озадаченно спросил Бинх, — я даже не думал, что и в этой области есть какое-то различие в подходах.
     — Оно есть везде, как видно, — покачала головой Ли.
     — Размножение собак запрещено, — пожала плечами Марина, — мне казалось, это всем известно. Производство щенков — только через всемирный клуб собаководства. Только породистых, оценка производителей — по здоровью и характеру, причем к вязкам допускаются только собаки со спецдрессировкой. Это, конечно, относится только к крупным, от мелких требуют только диплом по общей дрессировке. Наш Греюшка допущен к вязкам — у него отличные оценки за экстерьер, и спецдрессировка есть — он у нас собака-терапевт! Я его часто на работу беру.
     — Это как — терапевт? Собака лечит? — удивился Бинх. Ли покосилась на него. Гм, традиционная корейская кухня включает собачатину. Хотя не факт, что он когда-нибудь такое пробовал.
     — На нюх определяет гипергликемию, повышенное давление, — кивнула Марина, — кстати, с собаками много экспериментируют сейчас по генной инженерии. Грей тоже из экспериментального помета, у него улучшено зрение, изменена шерсть. Ну и кроме диагностики, он просто развлекает наших пациентов, это очень важно для них. Погладить, погулять с ним.
     — А в каком смысле запрещено размножение собак? — спросила Ли, — а если они случайно…
     — Ну если случайно, то конечно, щенков передадут в клуб и найдут для них хозяев. Но суку после этого стерилизуют обязательно, если она не пригодна к разведению. А хозяин получит штрафные работы по кодексу. Поэтому бродячих собак сейчас не появляется… во время войны их, конечно, много погибло, чуть ли не все.
     Ли вспомнила собак при погранзаставе — отличные овчарки, немецкие и бельгийские, кавказцы, охранявшие территорию. Были специалисты-миноискатели, были следовые собаки. Казалось бы, сейчас столько техники — а использование собак все еще актуально. Сама Ли побаивалась рабочих овчарок, но любила наблюдать, как они занимаются на площадке с проводниками.
     Оказывается, даже домашний пушистый пудель не так-то прост.
     — В ФТА бы сказали — жестокий тоталитаризм! — заметил Бинх.
     — Нелепость! Контроль за воспитанием детей — давно уже прижился даже при капитализме. А контроль за содержанием собак — чуть ли не нарушение прав человека! — покачал головой Дима, — а ведь это живое существо, к тому же, без воспитания, опасное для окружающих. Я бы сам без Марины не стал брать собаку, но сейчас рад, что Грей у нас есть! Макс его обожает, да вообще с Греем можно спокойно ребенка оставить.
     — Расскажите лучше, как у вас там, в профшколе? Наверняка, сурово? — спросила Марина. Перевела взгляд на Бинха, — вы ведь уже на третьем курсе, кажется?
     Ли слегка покраснела. Неужели она ляпнула родственникам что-то о Бинхе? Вроде бы нет. Но Бинх, конечно, так подумает. Нет, это не секрет. Но тем не менее, признак отсуствия информационной дисциплины.
     — Да нет, — Бинх пожал плечами, — конечно, в других профшколах я не учился, но по сравнению с армией у нас вполне терпимо. Вы где служили?
     Дима тут же с удовольствием ударился в воспоминания о службе — ему повезло попасть в Боливию. Очень красиво, горы. Хотя и в Кузине тоже горы, но все-таки это не то. Там еще сохранились города древних инков. А кормили в основном картошкой! Марина поддержала беседу — она служила, как и большинство будущих медиков и салверов в медчасти, но тоже в тыловой, в Кандагаре.
     — В прошлом веке никто бы не поверил, что Афганистан может быть тыловой областью, — заметила на это Ли.
     — Но ведь там войны почти не было. Там как раз очень неплохо все. Кандагар очень красиво отстроили. Там уже есть школа-коммуна, кстати. Мы, конечно, много тренировались, выезжали на учения. Пациенты к нам поступали из тыловых частей, один раз только были раненые — в Пакистане заварушка тогда была.


     После обеда Дима предложил сходить погулять, пока не стемнело. Макса одели в синюю шубку, рядом с пушистым серым пуделем он выглядел потешно — два меховых шарика.
     Дима прихватил санки, а на Грея надели шлейку.
     — Завтра съездим в Спасо-Лукоцкий монастырь, очень красиво! — обещал Дима, — надо вам хоть немного показать Вологду. Да и по центру пройтись.
     — Зайдем в распределитель, у нас тут возродили традицию кружевного дела в школе-коммуне, правда, это за деньги. У них артель, — объясняла Марина Ли, — я тебе уже взяла кружевной платок, но ты можешь своим подругам что-нибудь выбрать. И вообще посмотрим, очень красивые кружева.
     Грей неторопливо трусил впереди, тянул санки, Макс захватывал варежками снег, дергал поводья.
     У самой речки раскинулся дивный ледяной городок. Такие городки стояли и в Ленинграде, да и тут по дороге Бинх с Ли видели их уже несколько штук. Макс ринулся к разноцветным ледяным зайчикам, снегурочкам, домикам, горкам, Марина двинулась было за ним.
     — Давай лучше я! — удержал ее Дима, — ты еще не дай бог там упадешь!
     Марина улыбнулась и осталась с Бинхом и Ли.
     — А как ты теперь работаешь? — сообразила Ли, — с таким-то животом?
     — Да ты что, нам нельзя. Там же инфекция может быть. С начала беременности я работаю в офисе. Статистику веду, планирование. Вот рожу — тогда опять на смены… Ну конечно, месяцев до шести посижу с малышкой дома.
     — Но ведь официально можно до двух лет или даже до трех. Фактически, пока ребенок не начнет говорить.
     — Да, можно, но кому это надо? Я закисну два года дома сидеть. Димка тоже не хочет брать отпуск, у них там на производстве все время что-нибудь происходит, да и вообще это не его любимое дело — сидеть с малышами.
     — А куда малышку? В ясли?
     — Да, конечно, у нас теперь в микрорайоне круглосуточные, там два ребенка на воспитателя, условия прекрасные. И потом, я не буду работать на полную ставку. Двадцать, может, двадцать пять часов в неделю — и хватит! Я и сама больше не хочу, знаешь — наша работа очень выматывает, а в усталом состоянии ты уже не можешь относиться к пациентам как следует. Так что малышку буду отдавать в ясли только раза четыре в неделю, на время моих смен — это 6-7 часов. Молока у меня и с Максом было много, так что буду сцеживаться.
     — Ну-ка, пошли! — Бинх потянул Ли за собой. Они вбежали в ледяной городок, и Ли чуть не завизжала от восторга, увидев розовый с мерцающими искрами купол над головой, побежала вслед за Бинхом по вырубленным снежным ступеням. С верхушки ледяной высокой горы городок был виден, как на ладони: и Дима, заботливо придерживающий Максика, и другие родители с малышами и детишки постарше, и внизу, на промерзшей речке, расчищенный каток, на котором ребятишки на коньках резались в хоккей, а рядом на небольшой площадке кружились фигуристы.
     — Вперед! — Бинх с залихватским воплем заскользил вниз на ногах. Ли кинулась за ним. Они мастерски съехали с горы, ни разу не покачнувшись, но в самом конце Бинх развернулся и сделал коварный выпад — и Ли полетела не на лед, а в сугроб рядом с ледяной полосой. Хохоча, она выбралась из снега, на ходу сминая ком теплыми ладонями, и бросилась на Бинха, затолкав снежок ему за шиворот. Тот вывернулся, попытался схватить Ли, но она ускользнула. Промчалась под ледяной аркадой, скатилась с мини-горки, ловко обогнув играющих малышей. Тут Бинх снова настиг ее из засады, ухватил, но Ли ловко подцепила его ногу своей, и в сугроб они рухнули вместе.
     Бинх в падении зацепился за Ли, так что когда она выпростала лицо из снега, оказалось, что щека Бинха — совсем рядом, желто-смуглая, мокрая от тающих снежинок. И Ли, не удержавшись, чмокнула эту холодную щеку. Бинх медленно повернул голову. Их глаза встретились.
     Теперь Ли ясно видела, что у Бинха не черные глаза, а темно-карие, со светлым ободком вокруг зрачка. Его рука протянулась вперед. Он нашарил шапку, которая свалилась с Ли, и надел ей на голову. Ладонь скользнула по ее волосам. Потом Бинх вскочил и подал ей руку.
     — Давай вставай, простудишься еще! Будешь потом занятия пропускать.


     Вечером Макса уложили и сидели вокруг наряженной елочки. Горели свечи, горела цветная гирлянда на елке, отражаясь в блестящих подстаканниках, в фужерах. Ли вдруг подумала, что никогда еще не чувствовала себя так хорошо, так спокойно.
     Дома они раньше тоже отмечали Новый Год. К родителям приходили гости, накрывали богатый стол, мама щеголяла нарядами и демонстрировала наряды на Лийе. Тоже была елка, бокалы, вкусная еда, но разговоры были совсем другими, а детей отсылали поиграть в другую комнату. Там же накрывали и «детский стол».
     Хорошо было и в ШК, да и потом тоже неплохо отмечали праздники — но все это не Дом. Казенное ощущение. А вот здесь, у Димы и Марины было по-настоящему уютно.
     Дима разглагольствовал о своей работе.
     — Все-таки за нашими ММС — будущее. Уже сейчас многое производится именно индивидуально, с их помощью. Например, у нас уже стоит в микрорайоне ММС для одежды — пришел, загрузил параметры и берешь, что нужно. Да и пищевые фабрики станут не нужны.
     — Ты не прав, — возражала Ли, — чтобы печатать на ММС еду, надо все-таки сначала загрузить туда пищевую массу! Белки, жиры и углеводы! А их надо произвести на фабрике.
     — Ну хорошо, но кухни уже точно будут не нужны!
     — А сам любишь что-нибудь сготовить, да и мои пироги ешь с удовольствием, — поддела его Марина.
     — Ну это хобби! Как хобби, кулинария будет всегда. В этом году у нас планируется открытие нового цеха, его уже строят. Я прохожу переквалификацию и буду работать там. Фармакологические ММС, вот что мы будем делать! Действующие вещества будут загружаться заранее, а напечатать лекарство в нужной форме — таблетка, порошок, раствор в ампуле — вопрос пары секунд.
     — Салверы это очень оценят! — подтвердила Марина, — у нас зачастую вопрос формы очень важен. Если взять пациентов с нарушениями глотания…
     — Там будут всего шесть человек на смену, а цех будет обеспечивать фактически всю Восточную Европу.
     — А что ты там будешь делать?
     — Ну я — настройщик. Буду следить за линиями, устранять сбои. Работник такой нужен всего один на смену. Это очень интересная работа, захватывающая. Машина — она ведь умная, чертяка, и такое ощущение, что она хочет исхитриться и сделать все по-своему. А иногда просто сбой, болезнь, и она не знает, что делать дальше, а ты войдешь в систему, отверткой покрутишь — и вот уже дальше все летит. Иной раз это как головоломка, — увлекся Дима, — с ума сойдешь, пока догадаешься… а производство простаивает! Но чаще, конечно, обычные случаи…
     — А ты не хочешь какое-то дополнительное профобразование? — спросил Бинх. Они уже давно перешли на ты.
     — Ну так а что делать с этим дополнительным? Разрабатывать новые ММС? Я и так вношу вклад, постоянно рацпредложения… Но мне было бы скучно без вот этих напряженных смен, без производства, когда от тебя зависят многие другие участки. Я не ученый по складу. Или допустим, руководить… я не в партии. Но допустим, можно вступить. Можно куда-то поехать на трудный участок, чтобы потом признали достойным руководства. Но я не хочу ни руководить, ни все эти телодвижения делать. Да и дети опять же — я Маринку с ними одну, что ли, брошу? Я рабочий, мне это нравится — зачем мне что-то еще? Кто-то, может, думает, что у меня скучная работа? Нет, не скучная.
     — Я как раз это понимаю, — Ли вспомнила школьный цех, — да, это здорово. Когда все крутится, гремит, и на выходе — раз, и готовенький продукт. Когда чего-то не было — и вдруг это есть, потому что ты и твои товарищи это сделали.
     — Вот именно! — подтвердил Дима.
     — Ну-у, — Марина наклонила голову, — мы в профшколе изучали историю нашего дела… Так вот, в ХХ-м веке салверов вообще не считали за профессию, вообще унижали так, что представить невозможно. Собственно, и названия салверы не было.
     — Но сейчас-то салверология — это самое почетное дело! Круче медицины, — возразила Ли.
     — Ну круче, нет — не знаю. Врачи — это другое. Это как инженеры, как ученые: они сидят где-то в отдалении, смотрят на приборы, раскладывают пациента по клеточкам и собирают. Это наука, это сложнейший труд. А салверы — работают прямо с человеком, с конкретной личностью. Мы всегда рядом. Как мать с ребенком. С каждым, кому нужен уход и помощь — будь то инвалид, старый больной человек, ребенок с нарушениями развития. Если не ценить салверов — это значит ни во что не ставить беспомощных людей. Раньше таких, как мы, называли какими-то «медсестрами», то есть считали своего рода недоразвитыми врачами, или вообще — сиделками, как будто у нас есть возможность на работе много сидеть! Или нянечками, еще краше. Презирали, потому что эти «нянечки» выполняли «грязную работу», убирали дерьмо, понимаете ли. И в то же время считали эту работу исключительно простой, якобы ее может выполнить любая деревенская баба.
     Это для меня непостижимо! Понимаете, работа дизайнера или переводчика — просто знающего два языка, как все мы — это неимоверно сложно, как они считали. А вот уход за больным человеком — делать нечего, это каждый может.
     — Я и в самом деле не понимаю, — Ли покачала головой, — как можно не уважать такую работу? Как? Ведь это работа непосредственно с человеком. Сложнейшая. Здесь и психология, и менеджмент, и медицина, и всякие там методики реабилитационные…И со смертью имеешь дело, и простите, с выделениями всякими, с кровью. Наверное, только военных, да и то лишь тех, кто реально воюет, можно с этим сравнить.
     — Да. Раньше салверы три года учились, а теперь четыре — еще и психиатрия нужна, и фармакология, и психотерапия, да мало ли что. А учеба знаешь какая у нас была — по восемь-десять часов в день, да еще дома зубрить… Теперь-то хорошие методики есть, а мы по старинке, — задумчиво вспоминала Марина.
     — А я читал такую статью, что скоро салверология будет не нужна, так как благодаря успехам медицины исчезнут инвалиды, и молодость будет продлена до самой смерти…
     Марина усмехнулась.
     — Мы только обрадуемся, поверьте. И я уж найду чем заняться! Вон собачек буду дрессировать. Но только ведь и тогда будут несчастные случаи… словом, к сожалению, салверы пока нужны. Как и армия. Вы ведь не расстроитесь, если на всей земле наступит коммунизм, и армии будут не нужны?
     — Да уж конечно, не расстроимся! — улыбнулся Бинх. Улыбнулась невольно и Ли — одна эта мысль вызывала прилив внутреннего счастья. Как было бы хорошо!
     Если бы больше никогда, никогда не приходилось воевать…
     — А я вот хочу пойти учиться дальше, — заметила Марина, — но не на руководителя, конечно. Я хотела бы специализироваться по психозам пожилого возраста, по деменции. Она сейчас редко встречается, в тех случаях, когда не удается с помощью микроагентов восстановить клетки…
     — Лийка, ты лучше расскажи, как ты там была в армии, — попросил Дима, — ты ведь еще толком не рассказывала.
     Ли пожала плечами. Многое рассказать было и нельзя.
     Но кое-какие вещи — нужно обязательно.
     Она поставила свой бокал на журнальный столик. Сцепила руки на колене.
     — На границах, ребята, везде плохо. Везде. У нас многие служили именно на границах. И вот там, где я была, недалеко от Бреста — там очень крупный пограничный гарнизон, потому что те лезут все время. Постоянно. И это не отдельные диверсанты или разведчики, хотя и такое бывает, но редко. Это целые группы. Такое впечатление, что они все время прощупывают нашу оборону. Воздух тоже постоянно охранять надо. Но и по земле лезут. Минимум раз в два месяца — бои со стрельбой.
     — Ой, и ты в них тоже… того? И стреляла? — спросила Марина со страхом.
     — Приходилось, — буркнула Ли, — нет, бывают затишья, несколько месяцев никто не лезет. А потом как двинутся — такое ощущение, что уже война началась.
     — Но какой в этом смысл? — удивился Дима, — зачем им это нужно-то?
     — ФТА постоянно стремится расширить территорию, — пояснил Бинх, — конечно, на военный успех они не рассчитывают. Но на той же белорусской территории работают множество групп, заброшенных окольными путями, а иногда и прямо через границу. Они обрабатывают население, изредка им даже удается создать небольшую вооруженную группу, но обычно КБР их быстро раскрывает. Беларусь — лакомый кусочек, там сравнительно чисто, есть почва, много населения.
     — Но ведь и сама южная Польша — это в основном, как у них называют, зона развития. Там очень бедно. Зачем же им еще территории? — спросил Дима.
     — Так ведь Зона Развития — это как раз для капиталистов очень важно! — воскликнула Ли, — даже важнее, чем территория Федерации. В ЗР они все производят, что нужно для жизни, добывают ископаемые и так далее. В ЗР живет как раз пролетариат, который удобно эксплуатировать. Федерация разделена по-прежнему на разные государства — США, Гренландия — она теперь независимая, конечно, потом Франция, Германия, Австралия… И вот каждое государство стремится захапать как можно больше территории ЗР. Подконтрольной, хотя официально так не считается. Официально Польша независимая страна, например, но фактически с нее кормится Германия.
     Остаток Германии, конечно. Естественно, Германии важно, чтобы Польша была как можно больше. Жизненно важно. Да и Франции тоже. Поэтому у нас ловили и немецких, и французских военных, но больше всего это сами поляки, они в армию рвутся, это в ЗР хороший способ прокормить семью. Кроме того, есть еще всякие «повстанческие армии», которые якобы стремятся освободить родину от тоталитаризма. В смысле, они считаются белорусскими, но располагаются на территории Польши — вот они лезут больше всего, это фактически банды. Белорусов там очень мало, там все больше поляки, литовцы и даже арабы встречаются. Они живут за счет набегов за границу — им и хозяева за это платят, и грабят они, если получается. С этим бандами проблем больше всего, техники у них мало, их ловят с собаками, перестрелки бывают. Это часто
     — А там плохо живут, в Польше? — спросила Марина, — ты сама там была?
     Ли задумалась, просчитывая про себя, что можно сказать, а что нет.
     — Да, я ведь была в разведке. Я была там на территории. Ну что сказать? Вблизи границы живут не так уж плохо. Нормально живут, сравнимо с нашими деревнями, например, где еще нет техники современной. Обычная традиционная жизнь, свое хозяйство, скотина, огород… Там земля еще достаточно плодородная. И главное, там живут в основном семьи солдат и пограничников, а им платят. Ну эти банды еще — они порой и мирных поляков в пограничье грабят. А вот если дальше проехать, в глубь страны… — Ли замолчала. Рассказывать ли им, что она была в Кракове? Она решила, что лучше не стоит. — Там страшненько. Даже у нас в призонье — и то не так. Безработица — процентов 80. Земли нормальной мало, и она вся в руках европейских фирм, там работников нанимают, фермеров нет. Безработные реально мрут от голода, я видела сама. Вот те, кому посчастливилось работу найти — на заводе или на полях — те живут за колючей проволокой, потому что иначе другие их ограбят.
     — Боже мой, ужас какой-то! — Марина стиснула руками виски. Ли кивнула.
     — Но самое интересное, что большинство из них все равно ненавидит колд-зону. Это они СТК так называют. Говорят, что у нас тоталитаризм. Что русские их всегда угнетали. Хотя чего уж там угнетали, и когда такое было-то. Да и России никакой уже нет. Но все равно ненавидят именно нас, а на Запад — стремятся. В общем, пропаганда у них работает хорошо.
     — Но как же так жить? — спросила Марина, — без надежды, без просвета…
     — Большинство из них мечтает попасть в Федерацию. Не мытьем, так катаньем. Это их надежда и просвет, — вздохнула Ли. Она прикрыла веки — множество картин плыли перед глазами. Как рассказать обо всем? Это целую книгу писать надо.
     Пятнадцатилетняя голодная и тощая девочка, которая ищет адрес агентства, отправляющего в Европейскую Федерацию проституток — «эскортанток». Парни, строящие планы нелегального перехода границы — охраняемой и простреливаемой. Фермер, который откладывает каждый цент, чтобы отправить сына в Федерацию через какой-то «стипендиальный фонд», причем этот фонд — мошеннический, способ выманивания денег. Целая толпа нищих, матерей с умирающими от голода детьми, больных стариков, у стен Европейского посольства. В надежде, что кто-нибудь милосердный сжалится и возьмет их в Федерацию, на любых правах, хоть нелегально.
     Долгие разговоры с отцом Борисом в православной миссии. Большая часть православных, да и католических миссий на территории ЗР давно финансировалась СТК, и многие священники были по совместительству — или даже по основной профессии агентами СТК. Или даже непосредственно кобристами…
     Но лучше уж помолчать, чтобы не ляпнуть лишнего. Ли улыбнулась и перевела разговор.
     — Когда родители собираются в Вологду? Я слышала, маман все-таки нашла здесь место работы.


     Чапай по своему обыкновению расхаживал по классу взад и вперед, постукивая твердыми каблуками.
     — Научный коммунизм говорит о классовой борьбе. Между тем, если мы почитаем историческую прессу, документы, то создается впечатление, что классовая борьба имела место в ХХ веке в лучшем случае до 40-х годов. До войны. А потом классовая борьба куда-то исчезла. Ее очень долго не было. Были какие-то освободительные войны против тиранов… национальная борьба. Религиозная борьба — эти знаменитые исламские войны. А вот классовой борьбы будто не было, о ней никто и не упоминал. И даже после Большой Войны никто о классовой борьбе не говорил, кроме коммунистов. Китайцы боролись против американцев, европейцы — против русских, курды — против турков, тибетцы против Китая, и еще было множество мелких восстаний против различных тираний и режимов. И лишь когда компартии во многих местах возглавили движение — опять появилось понятие классовой борьбы, которое сохраняется и до сих пор. Такое впечатление может возникнуть, что и в самом деле такой борьбы не существует, и это выдумка коммунистов, которую они всем навязали. У кого-нибудь есть идеи — это действительно так? Куда девалась раньше классовая борьба? Дарвин?
     — Ну во второй половине ХХ-го века в развитых странах пролетариат получил много житейских благ. Социальное государство… вроде как говорили об отмирании пролетариата.
     — Неверно, — отрезал Чапай, — даже если бы в развитых странах пролетариат отмер — что тоже неверно, то ведь оставалось множество эксплуатируемых в развивающихся странах, они жили очень плохо, у них были все основания восстать. И они нередко и восставали, кстати говоря. Миледи?
     — Но это не называли классовой борьбой!
     — Именно! Садитесь, курсант. Вы правы. Само понятие классов и классовой борьбы смертельно опасно для буржуазии. Как можно утверждать, что есть различные классы, и один угнетает другой? Это же значит — открыть людям глаза на происходящее! Ромашка?
     — Классовая борьба велась под другими названиями? — выпалила Ли.
     — Верно, садитесь. Любой конфликт прикрывался национальными интересами, религиозными или же «борьбой за свободу против тирании» — но на самом деле любой конфликт ХХ-го века имел классовую природу, хотя порой и не такую простую. Подлинно классовые конфликты, например, выступления и стачки на заводах, вообще старались замолчать и скрыть от мира. И лишь после Большой Войны удалось донести до многих правду о том, что происходит: о том, что один класс угнетает другой, и что класс буржуазии должен быть уничтожен, должна быть уничтожена частная собственность на средства производства. Эта подмена терминов долго отлично служила буржуазии. Запомните — буржуазия легко приспосабливается к изменениям, она гибка и умна. Рассмотрим еще один пример мимикрии буржуазии под меняющийся мир. Собственно, сама революционная борьба.
     Чапай перевел дух. Подошел к кафедре, глотнул воды прямо из горлышка графина.
     — Приблизительно до 70-х годов ХХ века революции — удачные и неудачные — происходили примерно по одному сценарию. Буржуазное правительство — часто тираническое, диктатура — которое жестоко угнетает людей, создавая условия для выбивания из них прибыли своими или иностранными капиталистами. Угнетенные классы восстают, выделяются руководители восстания, или же, как это было на Кубе, вначале приходят революционеры, а к ним уже присоединяется охотно угнетенный класс. В любом случае революционеры — против буржуазии и ее правительства, за народ, за его благополучие, свободу. Цели революционеров — либо установить народовластие, либо хотя бы, если это буржуазная революция, заменить жесткую диктатуру на буржуазную демократию, добиться элементарных прав и свобод.
     Но в 80-е годы ХХ-го века мировая буржуазия — в основном, конечно, США — принимает концепцию так называемого управляемого хаоса. Разрабатываются сценарии цветных революций. Кто назовет фазы революции согласно теории Тихомировой?
     По его кивку поднялся маленький курсант с позывным Крот.
     — Фаза хаоса, фаза организации, оборонная фаза, строительство…
     — Точно. Садитесь, — кивнул Чапай, — это проходят в школе. Мы изучим теорию Тихомировой более подробно на втором курсе. Так вот, буржуазия стала применять для разрушения строя государств-противников фазу хаоса. Попросту говоря, государство противника подвергалось жесткой критике извне и изнутри, шла опора на недовольных, формировались группы, даже вооруженные группы в дальнейшем; шла мощная пропаганда по всем каналам. Наконец, когда хаос достигал расчетной величины, с помощью горстки недовольных — хватало и нескольких тысяч человек в столице — совершался государственный переворот. Парадокс! Революция, призывы к свободе — но в результате народ лишается власти и собственности, а приходят самые антинародные, порой диктаторские и фашистские режимы. Так буржуазии удалось разрушить систему мирового социализма, одну страну за другой — устояли лишь Северная Корея и Куба. Затем эта же схема применялась в арабских странах, в Белоруссии и на Украине, в России и Китае — безуспешно. А фаза организации в этом случае происходила под жестким контролем той страны — обычно США — которая поддерживала и финансировала цветную революцию. То есть к власти приходили марионетки. Помимо того, что буржуазия с успехом использовала тактику пролетариата, она еще и обезоружила этим пролетариат — поскольку теперь сбитые с толку люди стали считать любой хаос злом и не спешили восставать, что бы ни случилось. Повстанцы в мире остались в основном управляемые, финансируемые буржуазией — это были группы психически нездоровых граждан, представители радикального ислама или фашисты.
     Возникла ситуация, когда казалось, что власть буржуазии абсолютно незыблема! Борьба рабочих больше не двинется дальше экономической тред-юнионистской фазы. Любая революция воспринимается прежде всего как фаза хаоса, а хаос — как абсолютное зло.
     Тайга, вы что-то хотите спросить?
     Темноволосая девушка поднялась.
     — Но ведь в Бандеровском конфликте противоположная сторона тоже восстала! Они не считали это злом.
     — Верно. Восстание против восстания — народное выступление против так называемых революционеров, этот парадокс стал нормой. Ведь и в Сирии того времени народ яростно защищал президента от так называемых повстанцев! Да, в Бандеровском конфликте была вторая волна революции, на Юго-Востоке Украины, и там фаза организации шла под жестким руководством Российской Федерации, в то время, как в Киеве организация шла под руководством США. Таким образом, даже если выступление было подлинно народным, крупные империалисты тут же использовали фазу хаоса в своих интересах. Итак, мы видим, что буржуазия приспособилась ко всему… И однако кое-чего она не могла. А именно — спастись от себя самой. Капитализм так и не смог преодолеть свое основное противоречие, иначе он перестал бы быть капитализмом… Собственно, в начале нашего века всем здравомыслящим людям было понятно, что ситуация разрешится либо мировой войной, либо таким экологическим кризисом, который уже можно считать апокалипсисом. Случилась мировая война. А вслед за ней настала… что именно настало, Электрик?
     — Фаза хаоса!
     — Именно. Революционная фаза хаоса. Восстаний, заметим, было не так уж и много — лишь там, где капиталисты возобновили производство, а эксплуатация, естественно, была ужасающая. Хаос возник сам по себе, как следствие войны. И государства рухнули не потому, что их кто-то сверг — правительства попросту перестали что-либо контролировать. Исчезли. В классической фазе хаоса — так, как это было в Российской революции, скажем — коммунисты принимали участие в так сказать, раскачивании лодки. Наряду со всеми другими хаотическими силами — включая даже националистов, черносотенцев, фашистов — со всеми, кто хочет изменить положение. В фазе организации все эти силы, разумеется, вступали в борьбу и конкуренцию между собой. Но в наше время капитализм рухнул сам по себе. Он самоуничтожился. Хаос наступил без всяких раскачиваний лодки. Когда по стране нанесено два десятка ядерных ударов — никакие революционеры не нужны, правительство и так больше не сможет контролировать ситуацию. А дальше что у нас наступило? Ромашка?
     — Э-э… фаза организации?
     — Верно, садитесь. Пальцем прямо в небо! Конечно же, фаза организации. И как мы знаем, в этой фазе выделились и победили коммунисты — почти везде. А почему, вы скажете, Ромашка?
     — Потому что они были более организованными, — предположила Ли, — чем другие…
     — И не только сами были более организованными, но предложили жесткую готовую форму организации трудящихся — советы, коммуны на предприятиях, плановую систему. Как вы помните по теории, после фазы хаоса трудящиеся настолько от этого хаоса устают, что наибольшую симпатию у них в этот момент вызовут те, кто сможет навести хоть какой-то порядок. Конечно, порядок, который трудящихся устроит — ведь в этот момент именно массы творят историю и совершают выбор. И они — на территории СТК — совершили выбор.
     Чапай остановился, развернулся и поглядел на портрет Смирновой, внимательно глядящей в класс.
     — Но для этого потребовались многолетние предшествующие усилия, еще перед войной, по строительству коммунистических партий, объединению их усилий, обретению влияния в массах. И этот опыт мы изучим, так как он важен для вашей дальнейшей работы.

Глава пятнадцатая. Новая фармакология

     Ехать далеко не пришлось — НИЦ, принадлежащий частной фармацевтической компании со смутно знакомым названием «ХАББА», располагался в южной части Мюнхена. Через час тряски в электричке Рей сошел на перроне. Разыскал взглядом встречающего — служащий фирмы стоял в сторонке, без каких-либо табличек, но Рей узнал его по синей, как ему объяснили, униформе.
     Кроме Рея, на той же электричке приехали, оказывается, еще четверо испытателей-добровольцев — двое мужчин, две женщины, все относительно молодые и явные безработные на вид.
     Служащий окинул новоприбывших холодным взглядом.
     — Я должен предупредить вас о конфиденциальности исследований. Мы опасаемся промышленного шпионажа. Не удивляйтесь — мы принимаем меры предосторожности. Следуйте за мной!
     Все пятеро влезли в кузов фургона без окон. Машина тронулась и стала быстро разгоняться, набирая высоту по въезду на автобан — это можно было понять лишь по движению. Добровольцы помалкивали, говорить не хотелось никому. Машина ехала около двадцати минут, а когда она остановилась, и служащий открыл заднюю дверцу, вылезать пришлось в подземном гигантском гараже.
     «Хабба, — думал Рей, поспешая вслед за работником фирмы, — где же я слышал это название? Да ведь фармацевтика — наша основная отрасль. Где-нибудь от отца еще, или от Энрике наверняка».
     Из гаража их поднял лифт — он ехал вверх, затем в сторону, затем еще два раза сменил направление, так что прибывшие окончательно потеряли чувство ориентации.
     — Сейчас в газовую камеру завезут — а оттуда в крематорий, — высказался один из попутчиков. Рей покосился на него. И откуда тот вообще знает о газовых камерах? Впрочем, есть же игрухи на эту тему, есть интерэки. Как Сталин с Гитлером морили евреев в концлагерях. Была, например, такая классная игруха, «Семь кругов Аушвица», там надо было пройти семь уровней и выжить. Первые три уровня изображали гитлеровский концлагерь, следующий — сталинский, после того, как русские вошли в Аушвиц. В конце приходили американцы и освобождали узников.
     Шутки шутками, а было и вправду тревожно. Особенно когда после лифта пошли по туннелю с гладкими белыми стенами, тускло освещенному, уходящему, казалось, в никуда.
     После туннеля все они прошли через турникет — надо было вначале вложить руку в отверстие, где что-то слегка кололо в палец. Видимо, идентификация по крови, по ДНК или что там еще есть. После этого полупрозрачные створки дверей распахивались перед каждым.
     Они вошли в другой лифт — огромный, грузовой, который медленно, валко поехал вниз. Спуск был долгим, а когда двери распахнулись, Рей вышел и обнаружил себя в гигантском подземном помещении.
     Пещера была полутемной, и ее противоположная стена — едва различима вдали. Потолок терялся высоко над головой, как небо. Где-то в воздухе под потолком порхали многочисленные беспилотники. Больше всего это было похоже на гигантский пустой цех. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды боксов с прозрачными стенками и крышами. Сновали какие-то люди — одни в синей униформе, другие в разноцветных пижамах. Видимо, последние были добровольцами. Или пациентами.
     Высокий смуглокожий работник в форме подошел к ним.
     — Мужчины, за мной, — предложил он, и повел Рея и двух соискателей мужского пола в один из углов зала.
     — Вот ваши комнаты. К сожалению, они на четверых. Каждая комната оборудована душем и туалетом, как видите. Здесь как раз три свободных места, располагайтесь, пожалуйста. Белье уже лежит на постелях. ИТВ к вашим услугам, есть монитор в палате, а сейчас я вам покажу дневной зал, где вы можете развлечься и вообще провести свободное время. Вас предупредили, что связь с внешним миром отсюда запрещена и в общем-то невозможна? ИТВ, разумеется, односторонний — вы не сможете выходить в общий интернет, только смотреть передачи, новости и участвовать в оффлайн-играх. У нас есть также отличная видео- и игротека.
     Рей подошел к своей койке — видимо, из соображений справедливости, все койки были расположены примерно одинаково — вдоль стен, так что в середине оставалось пространство, заполненное небольшим столиком и четырьмя удобными креслами, монитор располагался на задней стене. Остальные три стены, как и потолок, были совершенно прозрачными, и лишь небольшая пластмассовая кабинка — туалет — закрыта от посторонних глаз.
     На стопке белья лежал пластиковый лист с распорядком дня — когда здесь кормят, и когда — время обследований, в которое они должны неотлучно находиться в своей комнате и быть готовыми к вызову. На оборотной стороне были отпечатаны правила внутреннего распорядка.
     — Рядом с бельем — ваши пижамы. Смена одежды ежедневно. Собственную одежду, как и личные вещи, вы сдадите мне под расписку. Прошу вас, прежде чем переодеться, принять душ.
     Рею досталась голубенькая пижама с белыми цветочками на воротнике и карманах.


     Подробное медицинское обследование было Рею не в новинку, он уже насмотрелся на все эти новомодные агрегаты; его не удивляли огромные пасти суперсовременных томографов, мерцающие внутри огоньки. Компьютер, собиравший анамнез, отключил программу, когда Рей назвал свой год рождения — и тогда за Рея взялся живой врач. Пришлось объяснять ситуацию. Втайне Рей надеялся, что его сочтут непригодным для испытаний, но врач, пожав плечами, продолжил опрос. Рей отвечал, разглядывая белый бок гигантского томографа, с надписью ХАББА и еще что-то, мелкими буквами. А потом прочел мелкие буквы, там стояло: концерн Гольденберг. Рей едва не подскочил.
     Он вспомнил, где слышал название ХАББА. Фармацевтическая марка концерна Гольденберг— под ХАББой официально производятся психотропные медикаменты, анальгетики, это одна из очень прибыльных ветвей фармацевтики, и кажется — Рей не знал этого, но подозревал, ХАББА как-то связана с военным производством. Аптечки, вероятно, химзащита, биозащита и все такое.
     Выходит, его, Рея, заставили работать подопытным кроликом на фирме, принадлежащей его же собственной семье? Фактически, ему самому?
     — Простите, — спросил он дрожащим голосом, — эта фирма…которая занимается исследованиями. Это концерн Гольденберга?
     — Фирма называется ХАББА, — буркнул врач.
     — Но она же принадлежит Гольденбергам?
     — Никогда не вдавался в такие подробности. Еще раз — были ли у ваших ближайших кровных родственников проблемы с сердечно-сосудистой системой? Инфаркты, инсульты, вообще заболевания сердца и сосудов?
     — Нет, — обреченно произнес Рей.
     В конце концов, принадлежность к семье Гольденберг ничего не меняла в его судьбе. После ужина их оставили в покое, и Рей разговорился с товарищами по новой «работе». Такие же бедолаги, как он сам, они всю жизнь после окончания школы вот так мыкались между безработицей и временными периодами бесплатного труда. Белобрысый высокий Нико и Махмуд, чья внешность была столь же характерной, как и имя — впрочем, судьба этого араба ничего не отличалась от обычной здешней судьбы, и он казался несколько интеллигентнее Нико — тот даже и читать умели с трудом.
     Оказывается, их всех направили в «добровольцы» через базис-центры. Нико и Махмуд не возражали против этого обстоятельства.
     — Не все ли равно, где торчать? — спросил Нико, — а тут, может, даже что-то заплатят.
     Но Махмуд был очень недоволен.
     — Я бы и за миллион не пошел! Ну их! Вколют чего-нибудь — инвалидом на всю жизнь останешься.
     — Я тоже не хотел, — вставил Рей, — я решил в армию пойти. А мне и говорят…
     — В армию! — вскричал Нико, — да ты, парень, совсем умом двинулся!
     — Это почему же? —покраснел Рей.
     — ИТВ, что ли, насмотрелся? Там тебе много чего расскажут! А у меня все знакомые, кто в армию пошел — никто не вернулся. У нас после школы много таких умных было, карьеру хотели делать, ага. На границу — и хуле. А там тебя за пару месяцев подстрелят, ты знаешь, чего в Колд-зоне вдоль границ понаставлено?
     — У меня брательник тоже в армии, — подал голос Махмуд, — живой пока. Но он не на границе, он в ЗР служит. Уже сержант. Рассказывал, недавно восстание в Марокко подавляли… так эти сволочи на заводе забаррикадировались и давай оттуда минометами пулять. Вот откуда у голодранцев минометы? Наверняка с террористами связаны…
     — Ну если в ЗР, то может, и нормально, — сдал назад Нико, — но это куда попадешь.
     — Сюда я не хотел во всяком случае, — буркнул Рей, — удивляюсь, почему это нас так заставляют.
     — Так эти фирмы платят базис-центрам за вербовку, что ты думаешь. Может, даже на лапу дают, — рассудил Махмуд, — ну так, лично, знаешь? Чтобы первым делом безработных к ним направляли. Хотя если разобраться — это же не работа… Лежишь кверху пузом, а тебе уколы делают.
     Четвертый обитатель их палаты был невысоким крепышом с круглой физиономией и тяжелым, неприветливым взглядом. Он представился как Алекс, сообщил, что здесь уже три недели, и больше в разговорах участвовать не пожелал.
     Рей долго не мог уснуть, лежал глядя в стеклянный потолок и тусклую люминисцентную лампу где-то на невообразимой высоте за потолком, похожую на луну. Ему казалось теперь, в ночи, что это — его последний приют. Подземная тюрьма, из которой он не выйдет никогда. Вроде бы, не было оснований так думать — испытания лекарств должны быть безопасными ля людей. Их уже на животных десятки раз испытали. И вообще… Он подписал сложный контракт, в котором оговаривалась мизерная возможность причинения вреда его здоровью. Правда — холодный пот прошиб от этой мысли — если фирма, предположим, не соблюдет контракт, что он будет делать? К кому обращаться? Бесплатный адвокат скажет: «а вы знаете, какие юристы работают на концерн Гольденберг?»
     Но зачем им делать с ним что-то плохое? Они же не нацистские врачи в концлагере.
     Так говорил голос разума. Но чувства подсказывали плохое, и смерть дышала на него сквозь невидимую крышу бокса. Рею казалось, что больше он никогда не увидит синего неба.


     На следующий день занятий было немного. С утра какой-то хмырь в синей медицинской одежде собрал всех испытателей — их было несколько десятков, половина — женщины, и зачитал правила первой серии эксперимента. Вроде бы, ничего страшного не предстояло. Хмырь пояснил, что эту серию уже проводили раньше, и теперь повторяют, во-первых, для статистики, а во-вторых, для того, чтобы проверить их личную восприимчивость к препарату Х — так следовало называть новый медикамент. В чем заключается его действие, знать им не положено. Однако безвредность лекарства для человеческого организма доказана, так что они не должны волноваться.
     Затем они проходили психологические тесты — Рей узнал текст на IQ и на уровень тревожности, остальные были ему непонятны. Двое ассистентов попросили его проделать несложные физические упражнения, а потом показали высокий, уходящий к потолку металлический шест.
     — Вам нужно подняться на этот шест. Сделайте это, пожалуйста.
     Рей сроду не умел лазать по таким штукам, о чем прямо и заявил ученым. Но те настаивали, и Рей сделал попытку — подтянулся раз, другой третий… И поднявшись примерно на двухметровую высоту бессильно съехал вниз.
     — Ничего страшного, спасибо, мы видим, что вы старались, — поблагодарил его один из ученых. После этого Рея отпустили, и он отправился обедать и развлекаться. До конца дня они больше не делали ничего. Рей посмотрел интерэк «Голоса Вселенной», сыграв техника в экипаже звездолета. В углу зала, отгороженном под спортзал, с несколькими ребятами покидались в волейбол — оказывается, здесь сохранились воспоминания и о других играх, помимо флаг-турнира. На ужин Рей выбрал рольмопс и жареную картошку; здесь внизу стояли собственные 3Д-принтеры, один из них — пищевой, так что питаться можно было разнообразно. Лучше, чем дома, хотя теперь Рей осознал, что напечатанная еда имеет странный привкус.
     Это только нувориши вроде семьи Гольденберг едят натуральные продукты. Тоже фабричные, конечно — земля теперь испорчена вся — но все же натуральные. Остальные — дешевую штампованную биомассу из хлореллы, выдаваемую, например, за «рольмопс».
     Но Рей уже подзабыл вкус настоящих рольмопсов, так что еда казалась ему вкусной. В сущности все не так уж плохо, оптимистично решил он. После ужина они сразились с Махмудом в «Закон магии» — Нико не обладал достаточным интеллектом, чтобы освоить простые игровые правила. Возвращаясь в палату, Рей прошел мимо курилки — для курильщиков было выделено помещение. На его пороге сидел Алекс с затушенным бычком в руке.
     — Ну что, уже понюхали, что такое препарат Х? — поинтересовался старожитель. Рей остановился.
     — Нет. Нас только обследовали сегодня. А что это такое — этот препарат?
     Алекс мотнул головой.
     — Нам запретили рассказывать. Сам все узнаешь.
     Он говорил с заметным акцентом — с каким только? Похоже, славянским.
     — Алекс, а ты из ЗР приехал? Давно? — вскользь спросил Рей. Пациент усмехнулся. Потер бычок между пальцев и метко швырнул в ближнюю урну.
     — Пять лет. Только я не из ЗР. Русский я. Меня Александр зовут. Я приехал из, как это вы называете — Холодной Зоны.


     На следующий день обследование было коротким, а после него Рей вместе с остальными получил легкий браслет на запястье, кольнувший его в кожу. Укол был почти неощутим — но тончайший катетер автоматически проник в вену.
     — Проходите в бокс, — пригласил Рея экспериментатор.
     Это был все тот же маленький импровизированный спортзал. Но едва Рей вошел, обстановка вокруг изменилась. В боксе почему-то никого не было. Дверь резко захлопнулась за ним, и тотчас из углов потянуло паленым.
     Рей молча бросился к двери, замолотил в нее — бесполезно. Проводка, лежащая на полу, вдруг вспыхнула ярким пламенем. Рей бросился на середину комнаты, где еще не было огня. Рей закричал.
     Горел уже весь пол! Единственное спасение — наверху. Руки от ужаса вспотели и соскальзывали с шеста. Рей быстро вытер ладони о пижаму и подтянулся. Еще и еще. Все, больше он не может! Но пламя поднимается выше, и вот уже горячий язык лизнул ступню. Рей закричал. В следующее мгновение пламя охватило левую ногу, он забился и с криком полез выше. Еще выше. Языки пламени плясали внизу, страшный жар… Рей вспомнил, что на кострах инквизиции жертвы в первую очередь задыхались от дыма. Значит, и он сейчас задохнется. Огонь снова лизнул его ногу, Рей закричал от боли, пижама внизу обуглилась.
     Он сам не заметил, как оказался на верху шеста.
     Кажется, пламя не поднималось выше, но шел дым. Рей поднял лицо вверх, чудом удерживаясь на шесте.
     — Помогите!
     Снизу что-то зашипело. Рей, как сомнамбула, опустил лицо — огонь отступал и сжимался, заливаемый пеной. Площадка была полна серых ошметков, пепел летал в воздухе. Рей неловко сполз вниз по шесту, в серую мокрую грязь. Ткнувшись ногами в пол, он не устоял, сел прямо в мокрое и заплакал.
     Обожженная левая ступня еще не начала болеть всерьез — но ниже края пижамы все вспухло алым страшным волдырем.


     Пока Рею накладывали на ступню прозрачную гелевую повязку, сразу затвердевающую на воздухе, он тупо смотрел на край сожженной левой штанины, аккуратно закатанный наверх.
     Пижама совершенно цела. Как это может быть? Он видел, как горела ткань, даже этот запах обугленного… И нога-то обожжена совершенно реально!
     — Тэк-с, тэк-с! — бодрый врач поводил вдоль его обнаженных плеч прибором, — связочки у вас растянуты, мышцы кое-где подорваны. Придется поносить повязки. Не волнуйтесь, это скоро пройдет.
     Он забинтовал Рею руки и плечи, дал пару браслетиков с обезболивающим и посоветовал ставить, как только начнутся боли. А если не хватит — пусть Рей не стесняется к нему обращаться.
     Рей до вечера провалялся на койке, потрясенный случившимся. Испытатели не общались меж собой — видимо, все были так же поражены. К вечеру растянутые руки начали болеть, но Рей поставил на запястье браслет. Нога не болела совсем. Через некоторое время ему стало лучше, и он отправился отдыхать.
     Играть или смотреть ИТВ не хотелось. Прихрамывая, Рей уселся за столик с пивом — понаблюдать за окружающими. Один и тот же вопрос бился в его голове теперь.
     «Был ли огонь?»
     В экстремальных обстоятельствах, спасая свою жизнь, он умеет даже лазить по шесту. Оказывается. Но если был огонь — то почему ткань пижамы совершенно не обуглена даже? Может быть, она огнеупорная — но ведь Рей своими глазами видел, как пижама вспыхнула? Это и напугало его больше всего, и загнало на шест.
     — Ну что, попробовал сладкого? — Алекс тяжело опустился на стул рядом с ним. Брякнул на стол пиво — слабенькое светлое и достал откуда-то крохотный «мерзавчик» с настойкой.
     — А здесь можно и крепкое? — заинтересовался Рей. Алекс аккуратной струйкой влил настойку в пиво.
     — Иногда дают понемногу, — уклончиво ответил он и с удовольствием хлебнул из бутылки. Потом протянул ее Рею.
     — Хлебни тоже. Тебе полезно после эксперимента.
     Смесь получилась довольно крепкая, хотя и мерзкая на вкус. Рей был бы не против напиться, но Алекс тут же забрал бутылку.
     — Слушай, а что это они делают? — Рей описал соседу сегодняшний эксперимент. Алекс вздохнул.
     — Это все тебе кажется. Галлюциногены. Препарат Х — это какая-то чертова смесь, наркотик, после него глюки начинаются.Только странно, что у всех одинаковые.
     — Ничего себе глюки! — Рей взглянул на перевязанную ногу.
     — Ну да — а ты что, раньше не слышал, что от внушения и волдыри бывают? — фыркнул Алекс, — да ты не волнуйся. Заживет все через пару дней.
     — Но ведь в следующий раз я ни хрена не поверю, — пожал плечами Рей, — и на шест не полезу.
     — Ну и сгоришь тогда! — Алекс сделал большой глоток, — я тоже так думал. Все так думают — в следующий раз не полезу. И все равно… Не от страха полезешь — так от боли.
     — А ты тоже лез?
     Алекс пожал широкими плечами.
     — Да я и так лазать умею. Меня по-другому — заставляли с десяти метров прыгнуть на пол.
     — Вот ни фига себе! — собственное пиво теперь казалось Рею безвкусным лимонадом. Он осмотрелся. За соседним столиком щебетали какие-то девушки, тоже в пижамах.
     Он вдруг вспомнил, о чем хотел спросить Алекса.
     — Слушай…я ни разу не видел людей из Колд-зоны. Расскажи, а? Как там у вас? И как ты сюда попал?
     Алекс плюнул прямо на пол — покрытие ощетинилось ворсом, и плевок тут же исчез. Рей мимоходом подумал,что здесь-то, в Хаббе — нормальные современные технологии, здесь не держат обслуживающего персонала и уж конечно,не драят пол сами, как он это делал у себя в нищенской квартирке.
     — Там — так себе, — сказал Алекс, — я на самом деле от армии косил. Ну и это… думал, тут свобода, нормальная жизнь. Сбежал, короче. Это не так-то просто! Меня чуть не убили на границе. Но сейчас я что-то и не знаю уже. Наверное, надо было там остаться, как-нибудь перекантовался бы. Везде плохо.
     — А у вас там правда — террористы? И эти, как их…ЗИНы? — жадно спросил Рей, — и голод?
     — Ну как тебе сказать… — Алекс сделал длинный глоток, — террористов нет, их всех расстреляли давно, либо они сидят. ЗИНы есть, да. Тюрьмы тоже, но там только во время следствия сидят. Голод… да нет, голода нет, но знаешь, скучно все как-то, серо. Возможностей нет, понимаешь? Ну я так думал. Здесь-то их на самом деле тоже немного. Там коммуняки все захватили. Опять же, всем молодым — парням и девушкам — приходится служить. А я что, дурак, в армии два года торчать? Короче, я косил года четыре. Переезжал с места на место. Подрабатывал в мелких фирмах, у них там крупный бизнес запрещен вообще, а мелкий можно… Конечно, можно пойти официально учиться, работать, тогда бесплатно тебе продукты, барахло со складов. Но я не хотел — тоска это. Каждый день на работу ходить… дурак я, что ли? И главное, в армию заметут. Я зарабатывал деньги понемногу, покупал себе что-то опять же в частном секторе. Думал, может, свою фирму открою — но тогда же выяснится, что я в армии не был. Ну и короче, я драпанул. Встретил человека, который переправляет на ту сторону. Даже бесплатно. Переправляют они в ЗР, мне вот помогли в Македонию.
     — А как потом из ЗР в Федерацию? — удивился Рей, — много же людей рвется!
     — Да, они рвутся — но только нам, тем,кто из колд-зоны, сразу предпочтение оказывают. Там специальный закон есть… пишешь заявление, дескать, ты коммунистический беженец. Некоторые местные тоже так пытаются, но их разоблачают. А я-то и правда из колд-зоны. Сначала все зашибись было! Меня сюда в Германию привезли на вертолете. Дали квартиру, пособие сразу в три базиса. Ну думаю, все,это жизнь. Прибарахлился, отдохнул маленько. Работа у меня была — на интернет-сайте о колд-зоне рассказывать. Ну вот знаешь, слышал же все эти рассказы очевидцев и все такое. Вот я такие интервью давал, интерэки помогал делать, игры… Но честно говоря, я там такую чушь молол! Я как-то в Абакане отсидел десять суток — по пьяни в драку ввязался. Так мне журналист наш и говорит — напишем, три года. Я говорю, ладно. Он — ну а какие там условия,то да се? Я — да нормально, кормили три раза в день, работать восемь часов, камера на шесть человек, интерэки там, игры, психолог… А он пишет, что нас там электрошоком типа пытали, а за еду драться заставляли. Интервью называлось «прошедший через ад», я прочитал, сам чуть не прослезился. Полная же херня! Но попробуй что-нибудь скажи! У нас один возмущался, отказался давать интервью,так его и выгнали на базис… Правда, меня тоже потом выгнали. Через три года. Вишь,мне редактор так и объяснил — ты сам, мол, полное говно, писать не умеешь, сочинять не умеешь, программировать — тоже нет, образования у тебя нет, ты никто. А твои страдания мы уже вдоль и поперек обсосали, так что гуляй Вася… Правда, гражданство дали. Я на базисе посидел, теперь вот сюда чуть не насильно загнали. Теперь уже и не знаю, может, надо было в колд-зоне и остаться, в армию пойти, можно же найти спокойное место и в армии. Я пока на базисе был, пытался даже туда попасть… Искал кого-нибудь здесь, но ведь торговли нет, дипломатических отношений — где же тут найдешь кого-нибудь?
     Алекс громко рыгнул. Смесь, видимо, уже подействовала на него, глаза блестели.
     — Значит, в Колд-зоне тоже плохо? Но все же не так, как рассказывают? — спросил Рей. Алекс махнул рукой.
     — Жить можно. Врут здесь много про это, конечно. Но и сказать, что там хорошо, тоже нельзя — везде хреново. Хорошо жить только в Федерации, и только если у тебя деньги есть.


     В следующие дни Рея обследовали и лечили, однако больше не дергали на эксперименты. Нога и правда зажила дня через два, но здесь вообще все раны быстро заживляют — наверное, благодаря этим «микроагентам» или как их. Рею быстро надоело общество соседей,и он стал обследовать окрестности.
     Рей бродил по гигантскому «цеху» и с любопытством разглядывал сверкающий монорельс, по которому носились вагончики, длинные ряды боксов — жилых и исследовательских. Он забрел в другой конец жилого блока и обнаружил себя в окружении женщин. Женщины носили точно такие же пижамы, так же галдели, смотрели на мониторы, играли, разговаривали, ели — все это ничем не отличалось от мужской половины. Рею безразлично улыбались, но не обращали на него особого внимания. Он ускорил шаг и вышел из женского отделения. А вот и лифт, на котором они приехали сюда — очевидно, единственный выход из подземной пещеры. Хотя наверняка должна быть и какая-то аварийная лестница, мало ли что. Возле лифта неподвижно замерли два секьюрити в черной форме, с телескопическими дубинками. Рей с любопытством разглядывал их.
     Внезапно дверцы лифта раскрылись, и оттуда вышли вслед за работником в униформе четверо новоприбывших, еще в цивильной одежде. Все это были женщины, даже молодые девушки.
     Рей вгляделся в пришелиц и вздрогнул. Прямо вслед за работником шла, улыбаясь, его старая знакомая — Леа, бывшая домашняя помощница семьи Гольденберг.

Глава шестнадцатая. На пороге

     В конце марта первый курс выехал на полигон. Ли впервые прыгнула с парашютом. В остальном занятия на полигоне оказались для нее не новыми — примерно этому же она училась в армейской разведке.
     Хотя и половина курсантов прошли ту же самую подготовку.
     Ли с удовольствием вдыхала свежий еще холодный воздух, вылезая утром из палатки, с хрустом рушила ботинками тоненький ледок на лужах. Ей нравилось бегать — даже с полной выкладкой и даже в противогазе, нравился простор над головой и до самого горизонта.
     Оказывается, она успела в городе соскучиться по природе, по вольным лесам и полям.
     Через две недели они вернулись к обычным занятиям. С Бинхом по-прежнему встречались один-два раза в неделю, ходили в кафе, гуляли по Невскому. Старые друзья, школьные товарищи.
     — А куда ты потом, после школы? — спрашивала Ли. Бинх пожал плечами.
     — Мы ведь не выбираем. Куда пошлют.
     — Но ты же на что-то готовишься? Мне-то можно сказать, или секретность? Направление, наверное, ЮВА?
     Бинх покачал головой.
     — Нет, не ЮВА. Тебе я сказать могу. Направление — западное.
     Ли едва не подскочила.
     — Но ведь и я… А почему — западное?
     Он пожал плечами.
     — Внешность сейчас не так важна, кореец может оказаться где угодно. Я хорошо владею английским и немецким. Ты знаешь, на третьем курсе, во втором семестре определяется и специализация, и нередко первое задание. Так вот, я сейчас в группе Третьего Управления.
     — Ничего себе, — протянула Ли. Она как зачарованная смотрела на Бинха. Третье Управление — туда берут далеко не всякого.
     — Я подал заявление в партию, — добавил Бинх, — на прошлой неделе рассмотрели. Но как ты понимаешь, я кандидат, и до вступления еще год. Без этого в Третьем Управлении, конечно, не работают.
     Ли ужасно хотелось расспросить Бинха, что именно и как он будет делать. Но было ясно, что больше он не расскажет. И она заговорила о другом.
     — Как ты думаешь, может, и мне уже подать заявление в партию?
     Бинх пожал плечами.
     — Смотри. Торопиться не надо. Партия у нас кадровая, и… это очень непросто. Резко возрастут требования к тебе, весь этот контроль. Подумай, нужно ли это тебе сейчас.
     — А там реально так жестко? — спросила Ли, — как у юнкомов?
     Она сама еще была юнкомом, но в ПШ ячейка была слабая и собиралась редко.
     — Хуже, — усмехнулся Бинх, — я еще кандидат, но у кандидатов контроль такой же. Раз в месяц отчитываешься перед ячейкой. Раз в год проверка личных дел с беседой. Ячейка отслеживает всю твою жизнь… включая личную. Ну еще и чистки — стандартные раз в три года, а бывает и чаще.
     — А требуют что?
     — Да все. Как и у юнкомов, но жестче гораздо. Партийное поручение — которое у тебя обязательно будет — и степень его выполнения. В том числе, личную инициативу при выполнении. Как работаешь или учишься. Контакты с коллегами — их тоже спрашивают. Это правильно — если человек дерьмо, как правило, окружающие это видят, именно на работе, где человек проявляет рабочие качества и порядочность, коллективизм. Или не проявляет. Дальше, у пропагандистов проверяют все, что они за это время написали — на предмет выявления отклонений, и это обсуждается. И наконец, личную жизнь. Порядочность в отношениях… в семье, если дети есть — то с детьми.
     — Гм, — Ли пожала плечами, — но ведь ничего особенно сложного тут нет. Надо просто быть нормальным человеком и добросовестно работать.
     — Да, для тебя, наверное, нет ничего сложного, — согласился Бинх, — я тоже не вижу проблем. Посидим, может, чайку выпьем?
     Они зашли в недавно открывшееся госкафе сети «Огонек». Заведение было полно народу, многие сидели, развернув экраны коммов или планшеты. На большом экране наверху шла какая-то трансляция — не то совещание, не то дискуссия.
     — Ну вот, — огорчилась Ли, — не посидеть спокойно.
     — Поищем что-нибудь другое? — предложил Бинх.
     Ли подумала.
     — Да времени мало, — вздохнула она, — до Советской мы не дойдем сейчас,а ближе я кафе не знаю. Или ты знаешь?
     Бинх покачал головой.
     — Ничего страшного, — бодро сказала Ли, — послушаем.
     Главное, мысленно добавила она, просто посидеть рядом. Это даже лучше. И они уселись в незанятом углу, за столик, полный людей — вполоборота Ли даже видела экран.
     Бинх притащил две кружки чаю, пирожные. Сел рядом — совсем близко. Ли с удовольствием наблюдала за его ловкими, смуглыми руками — длинные пальцы, торчащие костяшки. Как он расставляет кружки, сыплет себе сахар. Ли предпочитала без сахара, только с лимоном.
     …То была одна из бесчисленных общественных дискуссий. В СТК дискуссий вообще очень много, Ли привыкла к этому еще в школе. Люди постоянно что-нибудь обсуждали — что-то насущное, вроде строительства еще одной электростанции или дороги, или же что-нибудь совсем абстрактное — вроде вопросов этики и смысла жизни.
     Обсуждали без конца в социальных системах и виртгостиных Субмира. Обсуждали в школах, на предприятиях — официально в зале, в ходе заявленных дискуссий, или же совершенно неофициально, в пивной после работы. Обсуждали стихийно, в очереди у распределителя, просто на улице, на лавочках, на пляже в отпуске — и обсуждали организованно в газете. Разговаривали о вечном в купе скорого поезда и в элитарной философской студии. Культуре дискуссий учили с детского сада, и к обсуждениям подталкивали школьников. Не то, чтобы каждый такой спор непременно влиял на решения Советов, но — помогал каждому сформировать свое мнение об этом мире, о месте в нем, почувствовать себя частью этого мира, ответственной за все, в нем происходящее.
     Но текущая дискуссия, видимо, была важной — по значку серпа и молота на экране Ли поняла, что дискуссия инициирована Евразийским Советом СТК. Такие общественные дискуссии проводились в каждой коммуне (будь то огромный завод или маленькая лаборатория), и сумма мнений, полученная в результате дискуссии и обработанная компьютерами, действительно влияла на дальнейшую политику СТК.
     Большинство сидящих в кафе следили за дискуссией на собственных мини-экранах. Бинх, скосив глаза, видел планшет соседа — темнокожего высокого парня, а Ли смотрела на большой экран.
     Выступал мужчина средних лет, с заметной лысиной, в приличном офисном костюме.
     — Мое мнение по ФТА: мы должны прекратить бессмысленную гонку вооружений! Вспомните историю — однажды коммунисты в СССР уже допустили эту ошибку, и это было одной из причин крушения Первого Союза. Все без исключения молодые люди обоего пола тратят два года своей жизни на бессмысленную армейскую муштру! Это безумный расход временнОго ресурса. Я уже не говорю о тысячах, которые ежегодно гибнут! А производство вооружений, разработка нового оружия! Я не говорю, что СТК не требует защиты — разумеется, требует! Но мы ведь не только защищаемся — а как же захват Сингапура несколько лет назад?!
     Ли глянула на Бинха, тот ответил ей легкой улыбкой.
     — Для обороны, — продолжал разглагольствовать лысый, — было бы вполне достаточно укрепленных полевых установок, стратегического оружия сдерживания и небольшой, но хорошо обученной профессиональной армии. А мы бросаем фактически школьников, детей на войну!
     — Он же ничего не понимает, — тихонько произнесла Ли, — он совсем новости не смотрит, что ли?
     Бинх неопределенно буркнул что-то. Лысого на экране сменила женщина с блеклым помятым лицом.
     — Дело не только в экономии ресурсов! — заявила она, — и даже не только в человеческих драгоценных жизнях, которые расходуются на бессмысленную войну! Давайте задумаемся о принципе: имеем ли мы моральное право навязывать наш образ жизни и наши ценности другим народам? Народы, построившие СТК, сделали свой выбор. Но другие народы — нет, они сделали другой выбор, и какое же мы право имеем им буквально огнем и мечом что-то навязывать?
     В кафе зашумели, и Ли не расслышала последних слов женщины. За соседним столиком разорялся какой-то высокий бородатый кавказец.
     — Да пусть она посмотрит хоть раз, как там люди в зоне развития живут! Там дети гибнут от голода, а ей хоть бы что! Их там дурят, мозги им пудрят, а мы будем сидеть и смотреть, да!
     Ли глянула на свой комм, усилила звук — так проще слушать основную нить дискуссии. Можно,кстати, и свою реплику кинуть через Субмир — вон чьи-то реплики ползут по боковой полосе. Но маловероятно, что сервер отберет именно ее, Ли, высказывание. Это же не школа-коммуна, это идет обсуждение на огромной территории, если не во всей Миркоммуне. Кто, интересно, его инициировал?
     — Вся беда в избытке информации, — негромко произнес Бинх, — каждый из наших, кто служил на границе,может рассказать, что значит — сократить армию, не воевать с ФТА. Но это информация первого уровня, то, что мы видели сами. Для всех остальных это информационный поток второго-третьего уровня — они смотрят новости и тоже в курсе происходящего. Но этот поток пересекается с массой других, и это обусловливает общую неверную информированность.
     — Гм, — буркнула Ли, — я бы сказала — недостаток информации, но ты прав, пожалуй — это, скорее, избыток.
     На экране появилась высокая женщина со светлыми, забранными в пучок волосами.
     — Ошибкой Первого Союза была вовсе не гонка вооружений, — произнесла она, — а ревизионистский пересмотр ленинской теории империализма. Империализм был объявлен способным к мирному сосуществованию. Где-то понять тех коммунистов было можно — тогдашняя социалистическая система была слабой в сравнении с развитым империализмом. Хотя на их стороне была социалистическая организация и планирование, более передовой строй — что доказывали успехи СССР во многих областях науки, в освоении космоса, несмотря на общее материальное отставание. Они могли бы честно смотреть правде в глаза! Они могли бы не бояться империализма — ведь мировая война все равно была неизбежна. Теперь мы не повторим этой ошибки: мы знаем, что империализм не способен к миру, и помним, по каким экономическим причинам происходят войны: в наше время в ФТА снижение нормы прибыли просто катастрофическое, они борются за каждую малейшую возможность выжимать чуть болше прибыли. Не только теория, но и практика говорит о том же: за последние 20 лет в ФТА по нашим данным состоялось четыре сравнительно крупных военных конфликта — между США и Гренландией, Австралией и Европейским Союзом за острова, и два вторжения со стороны США в разные зоны развития. Кроме того, ФТА постоянно атакует границы СТК и финансирует группы мятежников и террористов, проникающие на нашу территорию. В противоположность этому, в СТК, за исключением приграничных территорий и борьбы с бандами, мы наблюдаем прочный мир, что естественно — что могут рабочие коммуны не поделить друг с другом? При нашей взаимосвязанной плановой экономике? Следовательно, как теория, так и практика говорят об одном и том же: империализм ФТА не способен к миру ни при каких условиях, это террористический, агрессивный строй, какие-либо переговоры с ними не только бесполезны, но так же опасны, как опасны были такие договора для СССР. Единственный выход — война против ФТА на границах и поддержка прогрессивных движений внутри самой ФТА. Как это было в Сингапуре, где наши войска лишь поддержали восстание рабочих!
     Ли покосилась на Бинха, тот кивнул едва заметно.
     — Их было большинство, местных. Без нас бы они, конечно, вряд ли чего добились. Но их было куда больше, чем нас.
     С экрана уже говорил пожилой седой дядька с ироничным изгибом рта. Казалось, после каждого слова он готов усмехнуться.
     — Я профессор экологии и заведующий Балтийской Экобазой, — сообщил он, — это так, в порядке сведений, чтобы вы понимали, что я все это не вчера в интерактивке увидел. Вы здесь все рассуждаете об отношениях с ФТА, как будто это ваша надоедливая престарелая тетя — поздравлять ее с днем рождения или нет, общаться или нет. Этично это, видите ли, или неэтично! И вообще легкомыслие современного человека потрясает! Вы, кажется, решили, что у нас тут наступило светлое будущее, можно расслабиться, на рыбалочку съездить на Ладогу — благо, озеро очистили, поработать, интерактивочку посмотреть! Вы понимаете, что планета как была на грани гибели — так никуда от этой грани и не ушла? И наоборот, за последние десятилетия еще и ближе к пропасти придвинулась? Что по-хорошему у нас сейчас единственный выход — садиться всем на какой-нибудь еще не изобретенный звездолет и валить в другую галактику, потому что удастся ли нам вообще спасти Землю — еще вопрос. О том, что по прогнозам содержание кислорода в атмосфере в ближайшие десять лет упадет еще на пол-процента вы знаете. О том, что вымирание видов на планете перешло критический предел и больше не может быть остановлено — вы знаете. О климатических явлениях, которые мы кое-как научились сдерживать — но это вроде мальчика, который пальцем плотину затыкал, вы тоже знаете. Так о чем вы тут рассуждаете, что это за детский сад? Да, может быть, я вот вижу по репликам на стене, вы думаете, я призываю по этому поводу быть пацифистами? Черта с два. Система экобаз, экологического образования, работа, на которую — отдам должное мировому Совету СТК — бросаются невероятные, огромные ресурсы, все это дает хоть какой-то эффект. Но — на территории СТК. А ФТА по-прежнему является страшнейшей угрозой для всего живого на Земле. И не потому, что она войны ведет, не потому, что она там эксплуатирует… а потому что у них бесконтрольный рынок, бесконтрольное производство и потребление! Причем потребление в ЗР, где люди голодают, как бы еще не выше, чем в Федерации — потому что в ЗР сосредоточено все производство, которое жрет наш воздух, наши ископаемые и нашу воду, уничтожает наш океан. Наш, общий! Производит мусор — вы же знаете о пресловутых пластиковых островах в океане. Энергетика у них частично до сих пор на газе, а частично на устаревшей технике, потому что их единственный гибридно-термоядерный реактор расположен только в Штатах. Поэтому мы, экологи, можем пахать с утра до ночи как проклятые, Советы могут вкладывать в экологию все мыслимые ресурсы — но пока ФТА жива, планета будет умирать! Это как раковая опухоль, пожирающая наш мир. А звездолеты, повторяю, мы еще пока не придумали, и бежать нам пока с Земли некуда! Поэтому я говорю, как эколог — или должна сдохнуть ФТА, или умрет вся планета! Или мы уничтожим это неконтролируемое рыночное производство и наконец начнем как взрослые люди планировать и распределять — или мы сдохнем все. Повторяю, все! И я, как эколог, голосую всегда ЗА увеличение военных расходов, и ЗА нашу армию, и двое моих детей сейчас в армии, один срочную служит, а дочка — офицер, ракетчица. И даже предположим, пусть новые войны уничтожат еще какое-то количество лесов, почвы, воздуха. Это — как хирургическая операция. Вместе с опухолью придется вырезать и здоровую ткань, но чтобы уже наконец выздороветь, и чтобы этого кошмара, этого позора человечества больше не было!
     — Хорошо сказал, — прошептала Ли. В кафе все затихли, слушая ученого.
     — Мы и не думаем об этом, — ответил Бинх, — а ведь он прав. Земля умирает. Нам нужно ее спасти.


     Ли чувствовала себя бесконечно взрослой, уставшей, опытной. Она уже почти год училась в профшколе КБР. Это не шло ни в какое сравнение даже с войной на границе. Вообще ни с чем не шло в сравнение. Ли за этот год узнала слишком много об СТК, об ФТА, о мире, в котором приходится и еще придется жить — и очень многому научилась.
     Пожалуй, единственные люди, которые знали еще больше — это были преподаватели и старшие курсанты. Например, Бинх.
     Ли за последние месяцы привыкала к мысли, что с Бинхом снова придется расстаться. Ничего не изменилось. Все, как в школе — странная не то дружба, не то что-то другое. Может быть, с ее стороны — «что-то другое». А с его — просто дружба, старая привычка. А потом они расстанутся, и теперь уже точно даже не будут друг другу писать. Потому что оттуда не пишут.
     Май выдался дождливым. На демонстрации 1-го лило как из ведра. Седьмого, в день СТК народное гуляние вышло скомканным, праздновали все в помещениях. Салют, правда, провели, и даже разогнали тучи. На следующий день все вернулось на круги своя, и неизвестно еще, когда наступит хорошая погода. Впрочем, теперь без разницы, лишь бы летом было тепло. Так думала Ли, сидя на койке с ногами, уткнувшись в экран планшета, где как раз шла жаркая рубка городских коммун по поводу восстановления новых линий метро. Ли не очень интересовала эта дискуссия, но почитать реплики было прикольно.
     — Ты пожрать не хочешь перед занятием? — спросила Амазонка. Ли покачала головой.
     — Я бы пожрала. Но неизвестно, что нам колоть будут. Еще сблеванешь там.
     — А я, пожалуй, схожу поем, — Амазонка пошла к двери. Поправила у зеркала короткую прическу — волосы метнулись черной волной. Ли проголосовала за замораживание новых веток — нет ресурсов сейчас на баловство — и отложила планшет. Закинула руки за голову и смотрела на потоки воды, стекающие по серому слепому стеклу.
     «Боишься?» — спросил ее Бинх перед этими двумя неделями. А ведь она спрашивала его — он-то знал, что предстоит первокурсникам. Но не ответил, только усмехнулся. Информационная сдержанность, черт бы ее побрал. Кобристы это умеют, помалкивать и усмехаться. А шуточки по поводу двух недель психоподготовки вот уже несколько месяцев ходят на первом курсе. Мрачные шуточки, напряженные… Комната 101 в любом случае — не сахар. Все уже научились контролировать себя под ментоскопом, но приятного в этом мало, очень мало, и потом полдня тебя тошнит, а некоторым вообще приходится отлеживаться. В депривационной камере уже все отсидели. Все известные наркотики на себе перепробовали. И разное другое, даже вспоминать не хочется. Даже трудно представить — что учебная программа предусматривает еще? Да такое, что от всех других занятий группу на две недели освободили…
     — Пошли, — Амазонка заглянула в дверь, — а то опоздаешь.
     Ли с быстротой молнии слетела с кровати, ноги в ботинки, затянула ремень, поправила волосы. Она шла по коридору вслед за высокой Амазонкой.
     — Слышь, — подруга обернулась, — давай договоримся. Если нас в пару поставят… ну полегче как-нибудь друг с другом, а?
     — Что полегче-то? — спросила Ли. Амазонка пожала плечами.
     — Если бы знать.
     — Ладно, — буркнула Ли, — давай договоримся. Не знаю, о чем, но на всякий случай.


     — Может, кто-нибудь добровольно хочет первым? — Гагара обвела взглядом их четверых. В этот раз были не «пары», а четверки — к Ли и Амазонке присоединились Жук с Дарвиным.
     Ли, сама себе удивляясь, шагнула вперед.
     — Хорошо. Сегодня вы. Ложитесь, — Гагара кивнула на кушетку. На голову Ли надели привычные пластины стационарного ментоскопа, на руку — инъекционный браслет. Гагара что-то объясняла, Ли ничего не слышала — от укола ее потянуло в сон. Она не сопротивлялась и довольно быстро заснула.
     …Она открыла глаза.
     — Где я?
     Странный незнакомый прибор. Кушетка. Люди в форме… Две женщины — одна пожилая, подтянутая и легкая. Вторая… да это же Настя!
     — Насть, это что у тебя за форма? — спросила она. Молодая черноволосая девушка беспомощно посмотрела на пожилую. Та слегка кивнула.
     — Ты помнишь что-нибудь? — спросила Настя.
     — Я… нет, — ей казалось, что внутри — пузырь с прочными стенками, и за стенками бушует пламя, и очень хочет вырваться наружу. Она перевела взгляд на мужчин и узнала Мурата и Артема. Но почему они в какой-то форме?
     — Помнишь, как тебя зовут? — спросила Настя.
     — Да, — ответила она, — меня зовут Вика.


     Ее звали Викторией. С Настей, Муратом и Артемом они жили в одном квартале когда-то, учились в одной школе. Она помнила, как играли в казаки-разбойники, и Артем сидел на дереве, выслеживая неприятеля, и потом он упал и сломал ногу. Помнила, как Настя пригласила всех на день рождения, и там была некрасивая ссора из-за того, что она целовалась с этим парнем из старшей параллели, как его, симпатичный такой, а Мурат увидел… После школы они не встречались ни разу. Вика отслужила срочную в Перми, поступила в профшколу пищевиков. Артем хотел стать микробиологом и поступил в биологическую профшколу. Настя училась на оператора кибернетических устройств, а Мурат — в профшколе авиатехники. Почему все они теперь носят какую-то форму? Вика не понимала.
     — Где мы?
     — Это экспериментальный госпиталь, — пояснила Настя, — не волнуйся. Ты ничего не помнишь об аварии?
     — Что за авария? — сердце Вики колотилось.
     — Это амнезия, — заметил Мурат.
     — Мы ехали на машине. Она перевернулась. Что-то с тормозами, занесло, было скользко, — коротко объясняла Настя.
     — Что это за форма у вас?
     — Здесь так положено. Госпиталь военный. Тебе придется полежать какое-то время, салверы пока не разрешают общение с родственниками.
     Вика вспомнила.
     — Мама! Ей-то сообщили хоть?
     Друзья переглянулись.
     — Твоя мама в экспедиции, ты забыла?
     — Да… действительно, — пробормотала Вика. Память восстанавливалась, будто одна за другой заполнялись пустые ячейки. Мама — полярный эколог, сейчас в Арктике, занимается восстановлением арктической почвенной фауны. У них часто сбоит связь, поэтому они общаются раз в неделю, и то не всегда. Она успеет сама поговорить с мамой. Отец погиб на границе… С братом общаются редко, он… где он живет? В Вологде.
     — Поешь, — Мурат поставил на казенный серый столик поднос, — отдохни пока. Мы тебя навестим.


     Вике было тревожно. Она съела столовский обед, потом пришла незнакомая врач, осмотрела ее. Вика смотрела на планшете старые фильмы, читала роман под названием «Не бойся, девочка». Какой-то еще довоенный. Роман ей понравился, там речь шла о параллельных мирах и промежутке между ними, где люди могли усилием воли творить все, что угодно — но в первую очередь, конечно, творили оружие. Поэтому в том мире ценились люди с фантазией, они умели производить виртуальное оружие, и их брали в армию. В романе шла речь о девочке, не очень-то сильной и способной к военному делу, которая училась в военной школе, чтобы защищать родину. У этой девочки было что-то общее с самой Викой. Хотя Вика никогда не собиралась защищать родину да и в армии служила в спокойном месте.
     Она зачиталась и заснула далеко за полночь.
     На следующий день к ней пришел Артем.
     — А остальные где? — спросила Вика. В коридор выходить было нельзя — врач сказала, что она в изоляторе, в боксе. Поэтому сидели прямо в палате.
     — Придут позже, — пояснил Артем. Он принес мешок семечек, и они щелкали эти семечки за столом и болтали о том, о сем. В основном, о прошлом. Артем временами мучительно морщился и застывал неподвижно, будто пытался что-то вспомнить.
     — А помнишь, как ты ногу сломал? — спросила Вика. Глаза Артема слегка расширились.
     — Ногу? Ты что, я никогда не ломал ногу.
     — Но я же помню, — беспомощно произнесла Вика. Она хорошо это помнила, Артем был в их команде. Он еще сказал: «Да я сейчас увижу, куда они побежали, проблем-то!» Взял электронный бинокль, спертый у отца, и полез на дерево. Оля еще крикнула «Осторожнее!», и Вика тоже подумала, что ветки уж очень тонкие… И тут он свалился! Такое не забудешь! Оля разговаривала со «Скорой», а Вика сидела рядом с Артемом, который корчился от боли, и не знала, что делать… вроде бы надо шину наложить. Но бинтов же нет. Или не надо, они все равно сейчас приедут? А он тяжело дышал, и на лбу выступили мелкие капли пота.
     Ну как такое забудешь?
     — Руку вот я ломал, правую, — заметил Артем, — на горке. Помнишь? Еще пришли зареченские, и пытались нас выгнать. Один такой амбал, как даст, я и полетел с горки… Ты же вроде тоже была. Или нет?
     — Нет, я такого не помню, — она вообще не знала, о каких «зареченских» он говорит. Они никогда ни с кем не дрались во дворе!
     — Ну может, тебя не было. Но ногу я точно не ломал!
     — Ты на дерево полез, — возразила Вика, — мы в «Казаки-разбойники» играли…
     — Не помню такого, — покачал головой Артем, — я даже не знаю, как в эти казаки-разбойники играть вообще! И ногу никогда не ломал.
     Они уставились друг на друга. Каждому показалось, что либо он сходит с ума — либо собеседник.
     — Ладно, Вик, это фигня, давай в шахматы, может?
     Вика поставила Артему мат через пятнадцать минут. Парень с изумлением смотрел на нее.
     — Ты же сроду… Ты же хуже всех играла! А я все-таки чемпион школы…
     Вика пожала плечами.
     — Научилась.
     Она хорошо помнила, что в свое время была неплохой шахматисткой. Что он говорит? Почему это «хуже всех»?


     Прошло еще несколько дней.
     На второй день Настя и Мурат зашли в гости на короткое время. На третий Мурат уже присоединился к Артему и Вике, и они несколько часов гоняли на компе «Стратегию». Выявились новые странности. Мурат тоже не помнил о том, чтобы Артем сломал ногу. Ну ладно, тогда Мурат был в другой команде — но ведь все равно нельзя не запомнить такое событие! Правда, и «зареченских» Мурат тоже не помнил, но зато рассказал, как к ним в школу приезжал знаменитый исследователь Луны Родион Верцинский. Вика тоже помнила это, но очень смутно. Почему-то ей казалось, что с Верцинским она встречалась в Донецке. Но возможно, она перепутала. Артем же не помнил этого вообще.
     Вечером Вика дочитала «Не бойся, девочка» и решила, что стоит прочитать и продолжение — еще два романа про эту же героиню.


     На четвертый день и Настя сидела с компанией в небольшом холле. Играли в «Стратегию», разговаривали. Странности все нарастали. Вика прекрасно помнила свою работу на гигантской кухне-фабрике, учебу в профшколе, танцы, Игоря, которому она, кажется, нравилась. Когда она рассказывала об этом, или о службе в Перми — ни у кого не возникало вопросов. Точно так же и остальные интересно и удовольствием вспоминали о том, что делали после школы. У Артема уже, оказывается, есть очень серьезные отношения с девушкой…
     Но вот как только речь заходила о прошлом — непременно у всех различались детали воспоминаний.
     Главное все помнили хорошо. Директрису школы звали Вафля (в жизни — Валентина Григорьевна), физрука — Егор Иваныч; во дворе школы располагались две спортплощадки, а между ними — раскидистая сосна, на которую было запрещено лазить, но все, конечно, лазили. На Новый Год сосну наряжали гирляндами. Вспоминали игру в Зарницу, футбольные матчи, олимпиады… Но более мелкие воспоминания противоречили друг другу. Вика осторожно намекнула на ссору во время дня рождения Насти, и выяснилось, что Настя и Мурат вовсе никогда не питали друг к другу симпатии, и тем более, не ссорились. Артем не умел играть на гитаре (а Вике казалось, что умел), зато он помнил, что Вика участвовала в танцевальном ансамбле — чего точно не было и не могло быть никогда. Мурат вспомнил какой-то поход после девятого класса, и Вика радостно подхватила:
     — Да, я помню! Точно. Мы еще у озера остановились, костры, рыбу ловили… так красиво там, звезды! Артем, а мы с тобой гуляли вдоль берега, помнишь?
     Но Артем не помнил не только прогулки, но и самого похода. Настя тоже никакого похода припомнить не могла. Четверо уставились друг на друга.
     — Мне кажется, — сказала Вика, — мы должны поговорить с врачом. У нас же явно что-то не в порядке с памятью.
     — А может, это какой-то эксперимент? — предположил Артем. Это слово словно упало на электрическую сеть, натянутую в мозгу, и пробудило ее… пробежали неясные импульсы. Вика сжала кулак — ей вдруг показалось, что вся ее жизнь — бред, чушь, а на самом деле… там, внутри, жил кто-то другой. Воин, невероятно сильный и осторожный. Эксперимент?
     Ерунда какая. Она начиталась какой-то чуши, вот и воображает невесть что. Она самая обычная девушка, работница фабрики-кухни…
     Дверь открылась, и вошла некрасивая женщина в форме, Вика видела ее в первый день, после пробуждения.
     — Внимание, — произнесла женщина. Все уставились на нее. Медленно, ритмично, она стала говорить.
     — Колесо. Дельфин. Храм Афродиты. Синхрофазотрон. Репликация. Мнемозина. Если жизнь тебя обманет, не печалься, не сердись… Ребята, спокойно, вспоминаем, молчим.
     С первых же слов будто ожила в мозгу электрическая сеть — но гораздо сильнее, мощным всплеском, ударила в лобную пазуху, виски, в нос, потекли слезы, на несколько мгновений девушка потеряла сознание, а потом очнулась. Закрыла лицо ладонями. Отчего-то было невероятно стыдно.
     Ее зовут Лийя. Она — курсант профшколы КБР, второй курс. Как она могла поверить в такую чушь? Какая еще Вика, откуда это вообще взялось?
     Ребята смущенно переглядывались. Остальные перенесли возвращение к реальности легче, чем Ли.
     — Приходим в себя, — повторила Гагара, — назовите свои позывные!
     — Жук, — пробормотал бывший Артем.
     — Дарвин.
     — Амазонка.
     — Ромашка, — с отвращением сказала Ли.
     — Отлично. Итак, вы испытали на себе методику наложения ложной личности. Сейчас она широко используется в агентурной работе. Преимущества такого метода — агента с ложной личностью невозможно раскрыть никакой проверкой. Ментоскопирование покажет только ложную личность, наркотики или пытки тоже не дадут никакого результата. Такой агент не может выдать себя и случайно. Без якоря — специально заложенного сочетания слов и ощущений — вскрыть ложную личность невозможно.
     — Но какой смысл в использовании такого метода? — поинтересовалась Амазонка, — ложная личность ведь не помнит, что именно ей нужно выяснить или сделать. Она задания не помнит!
     — Поэтому в ряде случаев наложение ложной памяти невозможно, — кивнула Гагара, — однако во многих случаях оно используется. Скажем, если речь идет о разведке. Вас посылают на военный завод или на работу в штаб или, скажем, пылесосить полы в доме стратегического противника. Вы невольно фиксируете взглядом многие детали, которые затем, после выполнения задания, мы получаем с помощью ментоскопирования, даже если вы специально не старались их запомнить. В ложную личность можно добавить подсознательную мотивацию — скажем, работник секретного завода будет испытывать необъяснимую тягу к чертежам и деталям устройств. Есть и другие варианты наложения ложной личности.
     — Элементарно для связиста это прекрасное прикрытие! — выпалила Ли. Гагара, вопреки ожиданию, не сделала ей замечания.
     — Верно. Вы, конечно, обратили внимание на несовершенство этого метода. Дарвин?
     — Наши воспоминания не соответствовали друг другу.
     — Те, кто вошел в эксперимент позже — Амазонка и Жук — могли бы объяснить, почему это так. Но я скажу вам. Личности, которые вам наложили — это ментоскопические паттерны реальных людей. Вика, Мурат, Настя, Артем — все они существуют реально. Однако ментоскопические паттерны сохраняют лишь грубые общие детали. Остальное ваш мозг достраивает исходя из собственного опыта. Сейчас посидите и подумайте, откуда вы взяли те подробности, которые не совпадали с воспоминаниями других.
     Ли начала вспоминать. Сломанная нога — это, конечно, Сергей, и он действительно свалился с дерева, вот только было это во время учений в ШК. В казаки-разбойники они играли в дворе, еще в раннем детстве — Ли взяли играть старшие ребята. Да все подробности так или иначе встречались в ее собственном опыте. Хотя вот эту ссору на дне рождения она непонятно откуда взяла! Или нет — почему же непонятно, из интерактивки про экологов. Там как раз такая сцена и была, а Ли недавно смотрела эту интерактивку.
     — Ну что же, вопросы вы зададите во время рефлексии, — произнесла Гагара, — а до завтра вы свободны. Советую погулять — погода сегодня прекрасная!


     Бинх получил диплом — вручение проводилось за закрытыми дверями, в присутствии только четверокурсников. Ли на остаток карманных денег купила в городе великолепный букет темно-красных роз и встретила Бинха у выхода.
     — Спасибо, — его кожа потемнела до оливкового оттенка. Он легонько, по-дружески обнял Ли. Показал ей голографическую карточку с переливами — свидетельство об окончании профессионального образования. Карточка была золотого основного цвета — Бинх закончил профшколу с отличием.
     — У тебя ведь каникулы, так? — спросил он, — ты уже спланировала время?
     Ли покачала головой. Она думала ненадолго съездить в Вологду — родителей не очень хотелось видеть, но надо же навестить Димку с Мариной и племянниками. А потом, может быть, домой, в Кузинскую ШК, тем более, что и Гулька хотела приехать с Сергеем, и другие. Но никаких четких планов пока не было.
     — Я через неделю еду на стажировку в Берлин, — произнес Бинх, — у меня немецкий неплохой, но нужна еще одна практика в языковой среде. Не хочешь там каникулы провести?
     Ли подумала.
     — У меня тоже еще не было немецкой практики — думаю, разрешат!
     Она опустила глаза, чтобы Бинх не увидел вспыхнувшей улыбки.


     Каникулы курсанты КБР обычно проводили продуманно. Разрешалось съездить повидать родных, конечно. Но основные каникулярные поездки использовались для языковой практики или изучения культур, близких к той, где предстояло работать. Ли в два счета получила направление на трехнедельную языковую практику, и вскоре они уже сидели с Бинхом в четырехместном удобном купе скорого поезда «Швальбе».
     В Европе ФТА расположилась причудливым образом. Граница вновь расколола Германию, теперь с севера на юг — Бавария и Баден-Вюртемберг остались капиталистическими, в то время, как все остальные немецкие земли присоединились к СТК. ФТА захватывала Чехию и Словакию и рвало Польшу — северные польские территории с Силезией были освобождены рабочим восстанием. Калининград потерял свое некогда особое положение, поскольку границ меж государствами больше не было. Литва, Латвия и Эстония также были присоединены к СТК, но там и теперь постоянно шла напряженная борьба с националистическими бандами.
     Поезд прошел через Познань, уже недалеко от границы ФТА и вскоре незаметно польские вывески станций сменились немецкими — у бывших государственных границ, впрочем, надписи повсюду старались делать двуязычными.
     Теперь языковой вопрос старались решать исходя из одного лишь критерия — удобства местного населения.
     Ли неплохо знала немецкий, а польский уже почти как родной, поэтому не испытывала никаких неудобств. Бинх же лишь в Германии оживился — польского он не понимал совершенно, даже на том интуитивном уровне, на каком его немного понимает русский человек. Ведь и русский не был для Бинха родным.
     Берлин после войны уже неплохо отстроили, да впрочем, он не слишком пострадал в Третью Мировую. Не больше, во всяком случае, чем во Вторую — потому что на сей раз Германия не играла в войне главной роли, хоть и начала ее на стороне НАТО и США.
     В Берлине сохранились целыми старые кварталы, метро, автострады, теперь свободные — личный автотранспорт в СТК был редкостью, а в городах вообще не использовался. Над автострадами, снабженным магнитными полосами сплошным потоком летели веселые открытые летние вагончики горпоезда.
     Бинх и Ли переночевали в молодежной гостинице в районе Веддинг, в здании из ярких разноцветных квадратов. Им выделили койки в восьмиместной спальне, и местное турбюро даже предусмотрительно поселило в их номер компанию молодых немцев — ведь ленинградцы приехали на языковую практику. Никакого языкового барьера они не почувствовали, и до полуночи играли с новыми знакомыми в «Стратегию» и разговаривали. Немцы — четверо парней, две девушки — прибыли в Берлин из Дуисбурга на выставку робототехники, привезли собственные образцы и с удовольствием демонстрировали их Бинху и Ли. Это были бытовые киберы с гибкими бессуставными манипуляторами, ловкими, как человеческие руки. Ребята утверждали, что вот именно такие киберы, возможно, заменят людей в работе салверов, то есть в уходе за тяжелобольными и инвалидами. Ли и Бинх сомневались в этом. Работу салверов им обоим пришлось когда-то испытать на себе, они оба были в свое время тяжело ранены; сможет ли робот тонко чувствовать, реагировать на боль, на изменение выражения лица пациента, когда моет его или меняет памперсы? Белобрысый долговязый Лукас утверждал, что конечно, сможет. Вопрос только в чувствительности сенсоров, а это — дело техники. Эта проблема наверняка будет решена в ближайшие пару десятилетий.


     С утра после завтрака Ли и Бинх отправились осматривать город.
     Они прокатились на теплоходике по Шпрее, затем вышли в центр. Центр Берлина был набит разными историческими памятниками — военный мемориал Первого Союза. Бывший Рейхстаг, где теперь располагался исторический музей. Возле Бранденбургских ворот — музей пропаганды, отчасти на открытом воздухе. Здесь можно было увидеть объемные модели — как изменялся центр Берлина по ходу различных перипетий истории. Оказывается, после контрреволюционного «объединения Германии» весь центр был уставлен пропагандистскими памятниками и мемориалами «погибшим на берлинской стене». Ли фыркнула.
     — Интересно, зачем они лезли через стену? Представляю, я бы в Польшу ходила прямо на глазах у погранцов. Далеко бы я зашла!
     — По-видимому, это были в основном оплаченные пропагандистские акции. Ну или совсем психи, — предположил Бинх, — да их ведь за много лет не то, что реально много накопилось… Все это вполне в пределах статистической флюктуации.
     — Все равно не понимаю. Их же выпускали, можно было уехать официально. У нас вон тоже есть желающие переехать в ФТА, и никто их не держит в принципе — но если они попрут через границу без документов, их и свои могут по ходу пристрелить, и чужие.
     — Ли, да нет в этом никакой логики. Это пропаганда, не более того.
     Они миновали музей обороны ГДР. Здесь хранились обломки знаменитой Берлинской Стены, старинные фотографии солдат-пограничников, охранявших хрупкий мир социализма. Карты и документы планов по военному захвату ГДР, рассекреченные значительно позже. Потом Ли захотелось есть, и они перекусили в небольшом госкафе — деньги на поездку им выдали, но их лучше сэкономить, чтобы потом купить подарки, местные сувениры. В госкафе кормили интернациональной кухней, Бинх взял какой-то рис с рыбой — вроде бы китайский, но он сказал, что и у них готовят похоже. Ли выбрала картошку с селедкой и с удовольствием наблюдала, как Бинх ловко управляется с палочками.
     Теперь они шли по западной части города, по бывшему Западном Берлину. В небольшом скверике они набрели на памятник РАФ, один из многочисленных мемориалов, установленных во всей освобожденной части Германии.
     Памятник понравился Ли.