Йэнна Кристиана: другие произведения.

Крест Империи

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Действие происходит до начала колонизации Квирина, на планете Эдоли. Мир - предшественник. Христианская империя. Христианский социализм. Неоднозначный и суровый мир, где роль госбезопасности выполняет инквизиция, где жизнь людей жестко регламентирована. Где нет нищих, безработных, развивается наука, космические корабли летят к звездам. Можно по-разному оценивать Империю, но те, кто жили в ней - любили ее. Империя гибнет, но из пепла уже поднимаются новые, слабые ростки Будущего.

Крест Империи

Annotation

     Действие происходит до начала колонизации Квирина, на планете Эдоли. Мир - предшественник. Христианская империя. Христианский социализм. Неоднозначный и суровый мир, где роль госбезопасности выполняет инквизиция, где жизнь людей жестко регламентирована. Где нет нищих, безработных, развивается наука, космические корабли летят к звездам. Можно по-разному оценивать Империю, но те, кто жили в ней - любили ее. Империя гибнет, но из пепла уже поднимаются новые, слабые ростки Будущего.


Яна Завацкая Крест Империи

     Аннотация: Действие происходит до начала колонизации Квирина, на планете Эдоли. Мир - предшественник. Христианская империя. Христианский социализм. Неоднозначный и суровый мир, где роль госбезопасности выполняет инквизиция, где жизнь людей жестко регламентирована. Где нет нищих, безработных, развивается наука, космические корабли летят к звездам. Можно по-разному оценивать Империю, но те, кто жили в ней - любили ее. Империя гибнет, но из пепла уже поднимаются новые, слабые ростки Будущего.

     Краткая хронология эдолийской истории
     Колонизация Эдоли
     С момента колонизации - постепенная деградация науки и техники до разных уровней (на Сёгоре почти до первобытного состояния), войны, рассеяние.
     Предположительно 12-20 тыс. лет до года Основы
     Основание на северо-восточном материке (Эдоли) ордена Хавенов и государства (харваны - государствообразующая нация)
     Год Основы, 0, начало летосчисления
     Эпоха Первого Ордена
     Постепенное заселение северо-восточного материка, ближе к концу заселение скантийского (юго-западного) материка. Войны, передел власти. Хавены играют роль костяка государства, а также военной силы, в их руках наука и культура.

0-3300

     Жизнь выдающегося хавенского учителя (Тара) Кэрриоса. Реформа Ордена. В Орден начинают принимать талантливых детей без учета происхождения, также девочек. Орден сосредотачивает внимание на развитии науки и техники.
     Мощный подъем уровня жизни, культуры, эдолийской государственности.
     В это время - вторичное заселение Сканти эмигрантами из всех частей света.
     Около 3300 г. Основы
     Мощное развитие второй, независимой ветви Ордена - магической (биргенов). Постепенный упадок "ветви просветителей" Кэрриоса.
     3350-3400 гг. Основы
     Эпоха распада. Внешние враги завоевывают значительные территории страны. Орден традиционалистов-просветителей замыкается в себе, лишь отбирая из внешней среды способных детей. Орден хавенов становится государством в государстве. На остальной территории - анархия, полная деградация, невежество и нищета, при этом - расцвет биргенов, которые пользуются народными суевериями, чтобы поддерживать свою власть. Биргены не представляют централизованной силы, но очень заинтересованы в сложившейся анархии.
     В это время традиционалисты приходят к возможности дальних космических экспедиций.
     3400-3600 г. Основы
     Появление на Эдоли святого Квиринуса и святого Реймоса. Проповедь христианства
     3580 г. Основы, около 390 г. от Рождества Христова
     Принятие христианства большинством хавенов. Орден становится христианским. Широкое распространение новой религии в массах. Начало борьбы биргенов с христианами. Жизнь биргенского учителя Медара. Христиане представляют собой меньшинство и преследуются (биргены используют для этого вооруженные отряды из крестьян).
     3600-700 гг Основы
     400-500 гг. Р.Х.
     Основание империи, возникновение централизованной власти. Император-хавен Данри.
     3720 г. Основы
     510 г. от Р.Х.
     Эпоха Рассеяния (или Биргенских войн)
     Почти 4 столетия непрерывной борьбы за централизованную власть, войн с внешним врагом, гражданских войн и постоянного преследования биргенов. Десятилетия мирного развития сменяются глубочайшими провалами после применения ОМП.
     Орден ставит перед собой цель полного истребления ветви биргенов, так как мирное сосуществование с ними невозможно.
     3720-4090 гг. Основы
     510-880 гг. Р.Х.
     Правление Императора (по традиции хавена) Кория I. Очень жесткий правитель, который сумел собрать страну, полностью подавить сопротивление, уничтожить биргенов, объединить народы Эдоли на союзной основе. Создать христианскую Империю. Победить в Фаренской войне. Дать мощный толчок мирному развитию страны. Во время и после войны власть в стране полностью переходит в руки Ордена и правящего архиепископа, которому подчиняется император.
     4090-4137 гг Основы
     880-927 г. Р.Х.
     Основа власти в стране - Император, но реальная власть в руках архиепископа и ордена, которому император, как член ордена, подчиняется. Третья власть - диаконии (профессиональная).
     Мирное развитие Эдоли, мощный подъем науки и техники, постепенный рост жизненного уровня. Наконец научно-технический потенциал начинает превышать предположительный потенциал колонистов с Терры (атлантов).
     Начинается противостояние Сканти (страна, благодаря отсутствию войн и благоприятному климату, также достигла высокого уровня развития) и Эдоли. Противостояние выражается в "холодной войне" и попытках передела мира - серии локальных войн, прежде всего на Сёгоре.
     Освоение Элейила (северного материка). Начало колонизации Квирина.
     4140-4200 гг. Основы
     930-990 гг Р.Х.

Пролог (историческая часть).

     385 год от Рождества Христова
     Терра, Галлия, страна аламаннов

1.

     Вышли рано утром, отслужив Литургию. Квиринус остановился и бросил взгляд на сруб, со свежими еще срезами, полюбовался деревянным, ловко сколоченным крестом над крышей, в блеске древесной листвы, омытой дождем.
     Солнце еще только поднималось над страной аламанни, над густыми дубовыми рощами, над золотыми полями овса. Солнце поднималось, а птицы - птицы уже начали свой распев, и думалось епископу, что так на свой лад каждое утро крылатая тварь славит Господа. И легко, и весело становилось на душе от этого. Квиринус - всегда легкий на улыбку - чуть растягивал губы и шагал быстрее.
     — Как бы сегодня Рандо не заявился, - сказал озабоченно Кристиан - он же Аморик - новообращенный брат из марки.
     — Ну что ж, - веско сказал Квиринус, - заявится - окрестим.
     Братья тоже заулыбались, но Аморик сказал:
     — А если не захочет?
     Квиринус сморщил привычно лицо, готовясь сказать что-нибудь такое, от чего все одобрительно рассмеются, но сказал лишь:
     — На все воля Божья.
     Мальчишка-германец запрыгал вдоль колеи, где стояла вода, и в три шага нагнал епископа. Заглянул в его лицо.
     — Что же ты, отец Квиринус, совсем ничего не боишься?
     Лицо - бронзовое, иссеченное сетью морщин и шрамами, горбоносое лицо природного римлянина - вдруг затвердело на миг, и показалось, будто сквозь вечно смеющиеся карие глаза епископа вдруг проглянул другой кто-то. Кто-то очень опасный, как сам Рандо по прозвищу Вельф - Волк. И тут же заискрились глаза улыбкой.
     — В святом Писании сказано ведь… - Квиринус запнулся, подбирая германские слова, мысленно переводя высокую поэзию Павла с латыни, - Господь за нас, чего нам страшиться?
     И правда - чего было страшиться в такое светлое, сверкающее утро поздней весны, когда вся природа, кажется, поет и благодарит Господа? Вот так, кажется, и встал бы на колени, закрыл глаза - да и отдал душу, и разницы бы не заметил, потому что дивно кругом и чудно все, как на небесах. Как сияет лазурь над головой - такой светлый и дивный купол в церкви Господа, здесь, на земле, и даже дивной базилике в Трире до этого неба так же далеко, как и нам, грешным, до чистоты ангельской.
     И не только Квиринус радовался и благодарил Господа в душе, и спутники его, братья, с ним пришедшие, семенящие сзади, чтобы поспеть за широкой походкой бывшего трибуна - Симеон и Маркус, то же самое испытывали. В этот раз взял Квиринус с собой только их, а двух других братьев, пришедших из Трира, оставил в общине. А из новообращенных только этого мальчишку, Кристиана, и позвал с собой. Да и не нужно больше - сам отец Квиринус отлично говорит на их варварском наречии, еще во времена военной службы научился, от лучшего своего друга, аламанна-легионера Лойтари.
     А ведь могут обозлиться аламанни на то, что вот уже двое молодых мужчин ушли от них невесть куда, невесть зачем…

     Квиринус, только-только рукоположенный епископ аламаннский, сколько себя помнил, с детства - столько и отличался непоседливостью. Может, поначалу эта непоседливость и мешала ему принять всерьез ту веру, что исповедовала его мать. Отец был язычником. Мать пыталась рассказывать мальчику о вере, но поначалу все это было бессмысленно. Однако, может быть, материнские молитвы и помогли в конце-то концов. Свою страшную жажду действия, движения, неуемную энергию свою Квиринус направил наконец на дело, того достойное - завоевание Царства Небесного, и не только для себя, но и для варварского народа, не слышавшего Благой Вести, так и застрявшего в своем язычестве. Не случайно он отправился в эти земли, где проживал народ букинобантов, северных аламаннов.
     Не так давно еще император Грациан - уже без своего трибуна Квиринуса - воевал против них, но теперь букинобантами правил дружественный Риму король Макриан.
     И как хорошо, что Бритто, епископ Трирский, понял его и согласился, что не его это дело - спокойно сидеть в богатом и тихом Трире и служить Литургию для верующих. Нет, не его. Его дело - шагать по этой дороге, размокшей от дождя, хлюпая грязью, глядя в небесную лазурь, и радоваться, радоваться в душе тому, что жив Господь, и что можно Ему послужить, несравненно лучшему вождю, чем все императоры Рима, чем все императоры от самого начала времен. Квиринус постарался умерить радость в душе и подумать о деле. О чем будет говорить сегодня, как и с кем. Да все ведь уже решено, все ясно. Лишь бы только и в самом деле Рандо-Вельф не заявился в свою марку, рыщет волк где-то на севере, потрошит соседей - ох, не понравится ему община христиан по соседству, ох, не понравится! Хоть и поставил Квиринус сруб за границей общинного леса, на ничьей земле. Да может, и обойдется еще.
     На все воля Божья, подумал Квиринус. Да и не может быть ничего плохого в такой сияющий день. И в такт шагам невольно стали вспоминаться ему строчки, когда-то прочитанные.
     …Сверху же, выше их всех, поместил он веса лишенный
     Ясный эфир, никакою земной не запятнанный грязью.
     Только лишь расположил он все по точным границам.
     — В одной громаде - слепой - зажатые прежде созвездья
     Стали одно за одним по всем небесам загораться;
     Чтобы предел ни один не лишен был живого созданья,
     Звезды и формы богов небесную заняли почву.
     Для обитанья вода сверкающим рыбам досталась,
     Суша земная зверям, а птицам - воздух подвижный.
     Только одно существо, что священнее их и способней
     К мысли высокой, - чтоб стать господином другим - не являлось.
     И родился человек. Из сути божественной создан
     Был он вселенной творцом, зачинателем лучшего мира…
     (Овидий, "Метаморфозы")
     И вздрогнул Квиринус, снова подумав, что не глуп был поэт, раз угадал то, что так ясно сказано в Святом Писании. Нет, и на самом деле - хоть не знали языческие поэты истинного Господа нашего Иисуса Христа - однако кое-что, видно, Святой Дух сам вкладывал в их головы и водил иной раз их рукой. А иной раз и не водил, конечно - как это обычно бывает у людей.
     И хотел Квиринус поделиться, как это он любил, с братьями этой мыслью, но подумал, что пожалуй все же не стоит, не подобает епископу языческую поэзию цитировать. И вспомнил другое, и запел низким голосом, густым и зычным (ох, как оглушительно раскатывался этот голос когда-то вдоль строя легионеров).
     Splendor patern? glori?, de luce lucem proferens, lux lucis et fons luminis, diem dies illuminans.
     И братья подхватили сразу же гимн, написанный великим учителем, миланским Амброзиусом - Квиринус давно запомнил его и научил других. Тем более, что учителя того всю жизнь теперь не забыть.
     Verusque sol, illabere micans nitore perpeti, iubarque Sancti Spiritus infunde nostris sensibus.*
     (*Сиянье славы Отчей, свет, от света излившийся,
     Сердце света и света начало, источник света дня!
     Яви нам солнце истинное, сияние дня вечного,
     Озари разум наш светом Духа Святого.)
     И вот показались вдали бревенчатые домики поселения букинобантов - марки. Квиринус помнил направление - сразу забрал влево, к одному из крайних бедных домиков, где жила мать Кристиана, Брунихильде. Отец парня давно погиб в какой-то стычке, а старший его брат, глава семьи, сейчас уехал вместе с Вельфом. Брунихильде же не возражала против того, что младший ее сынок ушел с чужеземцами, да и сама охотно прислушивалась к христианской вести.
     Она стояла на пороге, будто ждала их. Статная, высокая аламаннка, хоть и морщины на лице, а все женщина хоть куда, Квиринус даже ощутил нехорошее что-то под сердцем, шевеление какое-то, видно, в молодости очень хороша была собой Брунихильде. И не видно, что старая - светлые косы уложены вокруг головы, не понять, седина это или просто, как все германские варвары, белокурая женщина.
     Брунихильде обняла сына, повернулась к чужеземцам.
     — Входите, что ж стоять.
     У нее все было приготовлено - свежее молоко, овсяная каша. Квиринус благословил пищу, и стали есть. Очень кстати - в обители-то новосозданной с едой очень и очень нехорошо, пост, можно сказать, сплошной. Правда, свое поле засеяли, так что к зиме, если все хорошо пойдет, припасы кое-какие появятся. Главное - пшеница, иначе как служить Литургию? Купили и пару коров для общины, хозяйственный Квиринус не с пустыми руками пришел обитель основать.
     — Как дела, хозяйка, что нового? - поинтересовался брат Маркус, молоденький италиец. Говорил он плохо на языке букинобантов, Симеон чуть получше, он раньше с готами жил, а языки-то похожи. Квиринус только тех с собой отобрал, что на местном наречии объясниться могли - ведь проповедовать идут, не на латыни же говорить с варварами.
     Брунихильде себя долго просить не заставила, тут же начала рассказывать.
     — А вчера тоже к нам чужеземцы явились - на вас не похожи, не понять даже, кто… Не франки, вроде, но и не ромеи. Двое, волосы светлые, сами чудные и говорят хоть на нашем языке, а не так. И вещи чудные разные принесли менять. А ну, пошел! - прикрикнула она на мохнатого пса, который вертелся тут же рядом в надежде, что упадет со стола кость.
     — Что меняли-то? - спросил Квиринус. Брунихильде пожала плечами.
     — Да не рассмотрела я, мне-то на мену предложить нечего, у меня вон сыновья все разбежались кто куда…
     — Как же нечего? - спросил Квиринус, - Да такую красавицу я бы за одну улыбку одарил, если бы было чем.
     И прикусил язык, ругая себя за нескромные слова, больше солдату пристойные, чем пастырю. Однако братья заулыбались, а хозяйка зарделась, повела красивыми плечами под вышитой тканью.
     — Ну уж скажешь, чужеземец, старуха я, а ты говоришь…
     — Такая старуха, как ты, десять молодух за пояс заткнет и еще плясать пойдет.
     Все, Квиринус, замолчи, велел он себе. Ты не центурион на постое, пора эти замашки оставить. Желая наказать себя, он отодвинул молоко и перекрестился.
     — Что ж так мало поел, ромей? - удивилась Брунихильде. Квиринус глянул на братьев.
     — Да видишь, лекарь велел от излишеств воздерживаться, а не то пузо лопнет, - брякнул он. Маркус прыснул в молоко. Квиринус снова почувствовал угрызения совести. Вот то ли дело епископ Бритто - как всегда говорит, будто поет, серьезно так, размеренно, и сразу на душе покаяние целительным покоем разливается. Уж про учителя и говорить нечего. А он… его преподобие… до сих пор зубоскалить не отучился.
     С другой стороны, подумал Квиринус, ведь сам Господь Иисус в Святом Писании велел, когда постимся, помазать волосы свои и умыть лицо свое, а не ходить всюду с кислой физиономией. Значит, и нечего свой маленький постный поступок напоказ выставлять.
     — А еще говорят бабы, - продолжила Брунихильде, - что не сегодня-завтра Рандо вернется…
     И потемнело ее лицо.
     — Что ж ты, не рада разве? - спросил Квиринус, - ведь и старший сын твой тогда возвращается.
     — Сама не знаю, рада или нет.
     Брунихильде поднялась, посуду опустевшую собрала, понесла в угол. И сказала оттуда глухо.
     — Не надо бы вам с Рандом встречаться, ромей. И сына моего забери. Вельф, он с ромеями сталкивался, и веру этот вашу не любит он, как бы беды не вышло…

     Чужеземцы по случаю - а может и не совсем случайно так вышло - остановились в доме старого Хильтибранда, то есть как раз там, где хотел сегодня побывать Квиринус.
     От Хильтибранда двое Благую весть услышали, и один - чудаковатый бобыль, племянник старика - в общину в лес ушел. А второй, кузнец, захотел креститься, и с женой своей по христианскому закону обвенчаться. Ему и жене его и хотел сегодня Квиринус преподать урок христианского вероучения. Но к досаде получилось так, что кузнеца сейчас дома не было - уехал он по делам. Когда вернется - может, к вечеру, может, раньше.
     — Ну вот, зря пришли, - мрачно сказал Симеон.
     — Ничего не зря, - возразил Квиринус, - ничего никогда зря не бывает, Бог за всем следит, не беспокойся.
     Симеон лишь вздохнул и крякнул. И тут вошел в избу Хильтибранд-старик, а за ним один из тех, видно, чужеземцев, про которых Брунихильде говорила.
     И правда - ни на кого не похож. Сколько народностей встречал, кажется, Квиринус на своем веку - а таких лиц никогда не видел. Может, грек? Да нет, не похоже. Восточный варвар? Волосы светлые, как у германцев, глаза голубые, а лицо - другое, узкое тонкое лицо, и в глазах ум светится. Опять же лицо бритое, без бороды, в отличие от аламаннов. И в то же время не хил, пожалуй, хоть в первую линию его ставь.
     — Привет тебе, почтенный, - сказал чужеземец, чуть поклонившись, - наслышан о тебе, хотел познакомиться. Ты ведь Квиринус из Трира?
     — Да, я Квиринус, епископ - с достоинством ответил он, - а это братья мои во Христе - Симеон, Маркус из Трира, и новый наш брат Кристиан. Как твое имя, чужеземец, и откуда ты?
     Любопытные глазенки Маркуса так и посверкивали, но он молчал, пристально глядя на незнакомца.
     — Зовут меня Реймос из Лора, - сказал тот, - я из далекой страны, с острова, что лежит еще дальше Британии к западу.
     Квиринус мысленно представил карту - где же это остров такой, может, до него еще и мореплаватели не добирались? Темнит что-то чужестранец. Впрочем, его дело.
     — И что же, - спросил Реймос, - правда ли, что ты с братьями пришел сюда, чтобы построить христианскую общину и проповедовать букинобантам вашу веру?
     — Правда, - подтвердил Квиринус, - а слышал ли ты о нашей вере, почтенный муж?
     — Да, я побывал в Римской Империи и слышал о ней. Был я и в Трире, видел там владыку Бритто, слышал проповедь его. И в Риме был, и в Милане. Очень мудр епископ Миланский Амвросий…
     — Очень мудр! - с чувством повторил Квиринус, - нет второго такого в Ойкумене.
     — Но вера ваша показалась мне непонятной. Вот посмотри, - и вдруг чужак легко перешел на латынь, хотя до сих пор он совершенно свободно, как на родном, говорил на аламаннском, - ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов…* * (Мф 26,28)
     Квиринус внутренне вздрогнул от радости - неожиданной радостью было услышать вдруг здесь слова из Священного Писания.
     Реймос продолжил:
     — Что это означает, пастырь? Как можно с помощью пролития собственной крови освободить кого-либо от грехов?
     Квиринус чувствовал радостное оживление внутри. Аламанны - те все больше Нагорной проповедью возмущались, как это так - подставить левую щеку, это разве что женщине простительно так поступать, а не воину… А тут - тут интерес поглубже и вопрос занимательнее. Но вот время терять не стоит - не хотелось бы ночевать сегодня в деревне, тем более, Вельф может пожаловать. Квиринус глянул на спутников.
     — Симеон, сходи-ка к Одоакру, а ты, Маркус, возьми Кристиана и вдвоем пойдите на луг, там с мальчишками-пастухами потолкуйте. Я же пока здесь останусь, а после встретимся все у жертвенника, оттуда и домой двинемся. Смотрите только, до темноты не задерживайтесь.
     Он говорил по-аламаннски, чтобы не смущать Кристиана и Хильтибранда, который, конечно, уши навострил в углу. Братья послушались, поднялись. Реймос внимательно смотрел им вслед. И вот они остались одни. Квиринус спросил.
     — Что ж ты, знаешь латынь?
     — Знаю, - ответил Реймос, - ответишь ты на мой вопрос?
     — Отвечу, не торопи. Скажи только - читал ли ты все Евангелие?
     — Я все Священное Писание прочел и хорошо его помню.
     Квиринус только головой покрутил. Не христианин - и все Писание прочел. Чужестранец неведомо откуда - и на двух языках местных говорит, как на родном. Ладно, впрочем…
     — Тогда помнишь ты, конечно, кто такой Господь наш Иисус?
     — Христос, Сын Бога живого, - послушно ответил Реймос, - как и святой Петр сказал Ему. Только вот что это значит? Вы говорите, будто Сын Божий - это и есть Сам Бог, только иная Его ипостась. А есть те, кто говорит,будто Сын Божий вовсе Отцу не единосущен…
     — А вот давай подумаем, - поморщился Квиринус при упоминании арианской ереси, - Если не единосущен, тогда правильно ты сказал - нет никакого толку кровь проливать. Бессмысленно тогда бы Он умер. А наша христианская вера в том, что мы поклоняемся единому Богу в Трех Лицах и Трем Лицам в одном Божестве, и при этом не смешиваем лица и не разрываем Божественной Сущности. Первое из них - Личность Отца, второе - Личность Сына и третье - Личность Святого Духа. Но Отец, и Сын, и Святой Дух - одно Единое Божество, равноценное в славе и в вечном величии…*
     (* здесь Квиринус цитирует Афанасия Великого)
     Реймос вздохнул.
     — Много народов Ойкумены я видел, и много разных вер изучил. Такой сложной, однако, не встречалось мне ни разу! Объясни, христианин, как это может быть - одна сущность и одно Божество, когда их на самом деле три?
     Квиринус улыбнулся - сразу на память пришли строки, написанные каппадокийцем Григорием.
     — А вот представь, например, тучу, а из нее идет дождь и снег. Сущность у них одна, и в то же время - разные они.
     — Ну хорошо, допустим… а как же совершилось то, что грехи людей были искуплены?
     — Позволь меня спросить о твоей вере, почтенный муж? - Квиринус прищурился. Ему не раз случалось толково и доходчиво разъяснять людям основы вероучения, и он знал это за собой - не только то, что в памяти хранил все, написанное и старыми отцами, и современниками, но и объяснять умел, адресуясь к сердцу каждого отдельного человека. Не пытаясь понять человека, как можно что-то объяснить ему? Хотя Квиринус и не обольщался насчет своей способности объяснения - иной человек все поймет, все осознает, а все равно не обратится, ибо только Бог приводит к Себе людей, и происходит это не по разуму, а по Божьей воле.
     — Веришь ли ты, как аламанны, во множество богов?
     — Нет, твое преподобие, у нас своя вера, особая. Мы верим похоже на то, как верили иудеи. Есть один единый Бог, мы так и называем его Единым, и однажды люди ослушались Его и были изгнаны из начального рая, и грех поселился в них. И в Потоп мы верим, у нас есть такое сказание, а также в то, что все мы - потомки спасшегося праведника Ноя, однако и в нас живет первородный грех, и лишь праведная чистая жизнь, духовный рост могут человека избавить от этого. Только непонятно нам, как жертва кровавая - тем более, убийство животных или вовсе младенцев, как аламанны делают, на алтаре - может быть угодна Всевышнему и принести Ему какую-то радость…
     — Убийство детей - мерзость в глазах Господа, и посмотри, как древние иудеи истребляли народы, приносившие детей своих в жертву Молоху, - подтвердил Квиринус.
     — Ладно, а животных как же? Что же Богу Всевышнему, чистому Духу может быть приятного в том, что бесполезно закалывают быков? И чем это может искупить грех?
     — А что же, по-твоему, нужно делать, чтобы искупить грех? Или вовсе его искупать не надо? - коварно спросил Квиринус.
     — По нашему следует покаяться надо в грехе и пообещать больше не совершать его. А чтобы и вправду не совершить больше, надо над собой работать, и это основа нашей религии. Мы молимся и очищаем себя постом, воздержанием, работой. А быков закалывать - какой в этом смысл?
     — Сейчас… Очищая себя постом, ты ведь не позволяешь себе вкушать пищи столько, сколько хочется?
     — Да, конечно же.
     — Выходит, ты сам себя, свою плоть убиваешь, желания своей плоти уничтожаешь, так же, как иудеи на алтаре уничтожали быков?
     — Так и есть, - подумав, согласился Реймос. Его глаза блестели, видно было, что заинтересован человек беседой. Да и то - часто ли встретишь в этой глуши образованного латинянина?
     — Выходит, и сам ты приносишь жертву, только без крови? Жертву Богу?
     — Да какую жертву… - Реймос задумался, - скорее, это я сам себя, свое тело упражняю… Хотя… В ответ на мои усилия Всевышний и сам помогает мне к Нему приблизиться.
     — Ну а значит, все-таки жертва твоя, отказ от пищи - шаг навстречу Богу, дабы грех первородный преодолен был… А быки, они не бессмысленны. Вот ты, я вижу, человек образованный…
     — Что ж, да.
     — А посмотри на аламаннов - люди они хорошие, однако ведь совсем дикие. Поди-ка объясни им про внутреннюю жертву, про работу над собой. Поймут ли?
     — Пожалуй, что нет.
     — Нет. А вот быка заколоть, мясо, которое для своей плоти растил, для еды, для семьи - отдать Богу - это для них понятная жертва. Такими были иудеи древние. А те, кто образованнее - те понимали, как писал святой псалмопевец: жертва Богу - дух сокрушенный. К каждому Бог на его языке обращается.
     — Хорошо, - сказал Реймос, сделав паузу, - я понял, почему иудеи эти жертвы приносили, и не бессмысленно это было. Но скажи мне, почему же нужно было для искупления грехов такую жертву принести, как принес Сын Божий по-вашему? Ведь то наши грехи - а то Божественная плоть.
     — Наши грехи нельзя искупить. Вопиют они к небу… страшны наши грехи… вот посмотри на меня - ты думаешь, я святой человек? А я до того, как к Христу обратился по милости Его, будучи молодым, убивал, и радовался, когда с моего меча горячая кровь стекала, и не всегда лишь в бою убивал, по приказу - а случалось, и по горячности, и от нечего делать даже. И с блудницами невесть что вытворял. Что ж ты хочешь, воином я был - так ведь и мирные люди иной раз не лучше… - Квиринус опустил глаза, - как ты говоришь, работа над собой, духовный рост, приближение к Богу, но только… может, у вас там, на острове, все люди благообразны и тихи…
     — Да нет, святой господин, я понимаю, о чем ты. Все мы таковы, и я был воином, и хоть начальники меня сдерживали, не всегда вел себя так, как подобает.
     — Так вот, а у нас здесь все таковы - и по справедливости, по суду нам только одно положено - смерть. Так же, как раньше Бог истребил Потопом семя человеческое с земли… Так и нынче Он по справедливости должен был поступить. Ибо таких, как мы, нельзя в рай пускать - тут же пожжем деревья райские, а друг друга перебьем и перекалечим. Согласен?
     — В общем, да… Но ведь, - Реймос вскинулся. - есть люди святые, достигшие внутреннего покоя и мира, живущие в гармонии, праведники, что не грешили, либо давно праведной жизнью свои грехи искупили…
     — Сколько тех праведников? Вспомни-ка историю Содома? Сколько, скажи? Один на сто?
     Реймос помолчал. Кивнул.
     — И одного на десять тысяч не будет, - сказал он, - ведь и из тех, кто на священном пути подвизаются, хорошо если один из десятка достигает. А что обо всех говорить?
     — О том Господь и сказал поначалу: потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их*. Ох, немногие, Реймос, а прочие - прочие в погибель идут. *(мф. 7,14)
     — Но что же делать тогда? - поинтересовался чужеземец. Квиринус блеснул темными зрачками.
     — Мы, люди, ничего с этим поделать не можем. Только Господь сам сделал шаг нам навстречу. Потому и сказал позже: Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется. Вместо того, чтобы нас уничтожить по справедливости, Господь на смерть отдал Себя. Ведь не глумятся над телом казненного - пройдя смерть, он за все грехи свои заплатил. Только человек не в силах умереть и продолжить жить, а Господь вот умер - и вновь воскрес. Прошел за нас вратами смерти. Теперь мы чисты от греха. И каждый, кто уверовал в это, может спастись - Христос стал широкой дверью, дверью для всех, а не только для избранных праведников.
     Реймос покачал головой.
     — Понял ли ты меня, или непонятно я разъясняю?
     — Понял я тебя. Ох, как это все необычно… только что-то ведь не так, Квиринус - ведь христиане продолжают грешить, сам же знаешь. Что же, за них опять надо жертву приносить, и так до бесконечности?
     Квиринус испытующе взглянул на него - умен, образован, а вот это - поймет ли? Но надо попробовать.
     — Для Бога нет вчера, сегодня, завтра. Нет времени. Бог бесконечен. Вне времени Он существует. Вне времени Христова жертва. Нет такого, чтобы Он искупил лишь грехи, совершенные за день до Его казни, а те, что на следующий день - не искупил. Потому все то, что делаем мы, недостойные овцы стада Христова, тоже подлежит искуплению, и говорим мы, что за нас, за меня лично Христос пострадал и страдает в вечности… и совершая грех, надо знать, что бичом жжешь невинное тело Христа или гвозди вбиваешь в Его плоть. Мы это делаем по недомыслию и неверию, однако можем, по великому милосердию Божьему, покаяться и спастись. Иначе же и надежды бы не было…
     Квиринус умолк, видя, что глаза собеседника все больше расширяются - и смотрит он очень странно.
     — Поразительно, - Реймос покачал головой, - Гераклит… Сократ… да, это все у вас есть, но… чтобы столь сложное учение завладело столькими умами! Поразительно! Впрочем, прости, святой господин, я поражен твоими словами о вечности и бесконечности, и не знаю, как может так умно рассуждать человек, не посвятивший свою жизнь… размышлениям о Вселенной. Для которого и сама Вселенная-то… впрочем, неважно. Ты хорошо разъяснил мне суть вашего учения. Я понял.
     — Что ж, я рад, - сдержанно ответил Квиринус. Он не был доволен - собеседнику лишь казалось, что он понял. А понял он лишь умом.
     — Потому и сказано учеником Божьим Иоанном, - добавил он, - Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную.
     Квиринус старался говорить медленнее, чтобы слова отпечатались в памяти собеседника. Реймос кивнул - видно было, что беседа произвела на него впечатление.
     — Благодарю, твое преподобие, очень поучительно было слушать тебя. Ты открыл мне новый мир, которого я не понимал. Пребывание мое… на вашей земле… скоро заканчивается, мне пора в обратный путь, и я считал, что узнал о вас все - однако же ни разу не случалось мне говорить с человеком, которые объяснил бы мне суть христианского учения столь доходчиво. Теперь я знаю, во что вы верите, и благодарен тебе.
     Реймос вежливо попрощался и вышел. Епископ еще какое-то время глядел ему вслед. Зерно посеяно - взойдет ли? Может быть - не сразу, может, потребуется еще полить его, чтобы оно проломило плотную корку души и потянулось к Солнцу. Так часто необразованные и невежественные люди легче и быстрее воспринимают слово Божье, нежели ученые книжники, люди духовные и праведные. Однако, подумал Квиринус, теперь уже не мое это дело, теперь - Твое, Господи, я мог лишь рассказать ему о Тебе, а Ты не оставь этого чужестранца Твоей милостью.

     Марка букинобантов была построена следующим образом - состояла из множества отдельных бревенчатых домов, окруженных землянками (наподобие той, в которой жила мать Аморика), и за землянками - наделы, где варвары растили овощи, горох и бобы, а кое-где - овес, рожь и ячмень, хотя основные поля тянулись за пределы жилой общины. От каждого такого хуторка до другого путь был не близкий. В центре же марки высился самый большой дом, обмазанный цветной глиной, окруженный домиками поменьше, и проживал в нем сам Рандо - ныне на хозяйстве отсутствующий. За маркой шумела священная роща, где приносились жертвы языческим богам. У этой рощи и хотел Квиринус встретиться с братьями.
     Но пошел через общину кратким путем. Во-первых, хотел он еще заглянуть к вдове Кунигунде, богатая она, и у нее Квиринус хотел выменять кое-что из еды - на отрез шелка из Трира, который лежал у него в суме.
     Во-вторых, следовало уже и поторапливаться. Братья скоро придут к роще, и надо в обратный путь - не такой уж близкий. Квиринус думал с досадой, что неудобно расположили общину - ходить до марки далеко, а ведь надо работать, пахать и сеять, добывать пропитание, до проповеди ли им будет? Но что поделаешь, ведь не будешь селиться на общинных землях - к чему раздражать людей…
     Перед домом Рандо, веселым, цветным, будто оконная мозаика в соборе, лежала пыльная площадь - тут собирались аламанны перед военным походом или для каких-нибудь общинных празднеств и событий. Сейчас площадь была пуста, лишь дети в серых рубашонках играли в камушки на земле. Девочка лет 12 - по аламаннским понятиям, невеста - несла через площадь коромысло с пустыми ведрами. Светлые ее косы болтались до бедер. Квиринус невольно загляделся на плавную походку девочки, и как косы качаются в такт шагам, выругал себя - хоть, если подумать, и не было похоти в его взгляде, одно лишь любование красотой твари Божьей. Вдруг девочка остановилась, взглянула серыми большими глазами.
     — Господин из ромейской земли?
     — Да, госпожа, - осторожно ответил Квиринус, - а ты чьих будешь?
     — Я дочь Рандо, - ответила девица, - а зовут меня Хродихильде.
     Серые глаза, длинные ресницы - ох, сведет кого-нибудь с ума эта девчонка! - любопытно глядели на него. Видно было, что ей хочется поговорить, но все же она робеет. И без того смело - заговорить с незнакомым чужеземцем.
     — А меня зовут Квиринус, - сказал епископ весело, - что ж, будем знакомы?
     — А что это у тебя там на шее надето? - заинтересовалась девочка.
     Они подошли к краю площади, остановились у сложенной поленницы. Квиринус подцепил крест - медный, не шибко дорогой, зато с отлично выполненным Распятием, римской работы, показал девочке.
     — Это изображение Бога.
     — А, так это вроде амулета, - догадалась Хродихильде, - а что ж это за бог такой - наверное, Вотан?
     Квиринус понял, что предстоит разговор - но странным образом говорить сейчас ему не хотелось. Неясная тревога закралась в сердце. Почему? Наверное, просто надо торопиться… Квиринус преодолел себя и заговорил.
     — Нет, Хроди, это Иисус Христос, Бог, который стал человеком, сошел на землю, а люди его распяли на кресте.
     — Почему? - Изогнутые брови девочки поднялись на лоб.
     — Почему распяли? Так потому что люди злые, вот и распяли его без всякой вины.
     — Но он же Бог! Почему же он…
     — Потому что Он хотел помочь людям, - пояснил Квиринус. Дальше нельзя было позволять задавать вопросы, иначе придешь в тупик - дальше надо было рассказывать. И он начал рассказывать. Девочка слушала внимательно. Развлечений тут у них в деревне мало - послушать байки каждый горазд. Квиринус вдруг увидел, что из-за поленницы выползает еще какой-то паренек-подросток. И старуха подошла, остановилась поодаль. Он вдохновился…
     — Бог есть только один, он создал землю, людей, животных и всех этих богов, которых вы почитаете, и которым приносите жертвы…
     Жертвы они приносят бесам - но об этом Квиринус пока благоразумно умолчал. Об этом - потом успеется.
     Внезапно он почуял - шум и дрожание земли. Очень отдаленный, но такой знакомый воину шум - топот скачущей вдали конницы.
     Так вот, в чем причина тревоги, терзавшей его! Рандо все же вернулся. Надо, значит, уходить - и быстро. Но на Квиринуса смотрели уже шесть пар глаз. Слушали его рассказ. Жаль, что нельзя собрать их всех и один раз рассказать… как святитель Амвросий… в церкви… Но нельзя сейчас уйти!
     И Квиринус продолжал рассказ. Про Сына Божия Единородного, Агнца, взявшего на Себя грехи мира, самого Себя положившего на жертвенный алтарь. Дабы спасти людей от ада и вечной гибели. Он говорил хорошо, может быть, никогда в жизни так не говорил… Его несло вдохновением, Святой Дух снизошел - он был сейчас как те апостолы, что внезапно заговорили языками.
     …Это случилось с Квиринусом восемь лет назад. В Медиолане.
     Из Галлии он сопровождал императора Грациана в Рим. В Медиолане остановились - не только чтобы дать отдых коням и людям. Император хотел непременно о чем-то потолковать с тамошним епископом.
     Квиринус, надо сказать, был не крещен, хотя к христианству и относился с симпатией - церкви, красивые распевы напоминали ему о дорогой, давно умершей матушке. Однако после ее смерти Квиринус и вовсе перестал интересоваться религией - не все ли равно? Воевал, кутил, на досуге с удовольствием читал, учил языки - к языкам оказался способен.
     Почему императору вдруг понадобился епископ - яснее ясного. Только был убит готами в битве под Адрианополем его дядя Валент - и убит как раз потому, что не пожелал дождаться Грациана с его легионом. И осталась еще одна проблема. Мачеха Грациана, Юстина, провозгласила императором своего малолетнего сынка, названного, как и отец, Валентинианом. Сам мальчишка был ни при чем, однако мать его Грациану изрядно мешала. Мешала она и Амвросию епископу, будучи арианкой. Так что поговорить им было о чем. Ну а Квиринус, помимо долга службы, рассчитывал поглядеть город, в котором не бывал раньше, да может, поискать смазливых девчонок.
     Император был приглашен к епископу на обед, а после обеда они уединились, Квиринус же, как и трое других высших офицеров, был предоставлен себе. Всегда жадный до книг и чтения, он пробрался в библиотеку епископа - и был поражен богатым собранием пергаментных кодексов и свитков. Пользоваться библиотекой было разрешено, как передали от епископа, и Квиринус не замедлил этим воспользоваться, до темноты жадно переворачивал пергаментные листы. Попался ему тогда какой-то из отцов, писавший по-гречески, со школы Квиринус знал греческий неплохо, и заворожила стройная логика философа.
     Так смеркалось, и Квиринус хотел было выйти из библиотеки, положил на место кодекс, и только тут заметил, что он не один.
     Смутная в полутьме фигура - невысокий человек, но очень прямой и стройный, с узким лицом, не по-римски бородатый. Вошедший спросил дружелюбно.
     — Привет тебе, гость! Ты ведь из тех, кто сопровождает императора Грациана?
     Голос его, интонация невольно располагали к себе и в то же время внушали уважение, будто говоришь с вышестоящим офицером. Квиринус ответил в том смысле, что да, он трибун, находится при особе императора. Воевал с ним в Галлии.
     — Ты любишь хорошее чтение, трибун? Так редко можно увидеть интерес к книге среди людей твоего занятия - а впрочем, император Грациан и сам на редкость образованный человек.
     — Здесь хорошая библиотека, - искренне заметил Квиринус, - и в Риме я не встречал таких.
     — Ты римлянин?
     — Да, я родился и вырос в Риме.
     — Христианин ли ты?
     — Я не крещен, - коротко ответил Квиринус. Это могло значить, что угодно, но и явно указывало на то, что от язычества он также далек.
     Незнакомец приблизился к нему и поднял лампу, которую держал в руке. Квиринус внезапно отшатнулся - поразили глаза этого человека. Большие светлые, в контраст темным волосам и бороде, и на миг показалось римлянину, что взгляд этот проник прямо в его сердце, под мощной броней ребер и мышц, проник и прочел все, что там было записано - и снова отпустил, найдя малоинтересным.
     — Приходи завтра в собор, почтенный трибун, - пригласил незнакомец, - приходи и послушай.
     Квиринус пообещал, вроде бы из вежливости, но он уже знал почему-то, что придет обязательно. Распрощался и ушел.
     На следующий день, еле отболтавшись от друзей, которые по случаю праздничного отдыха собрались попариться в термах, он действительно отправился в собор.
     Каким же было его удивление, когда на епископскую кафедру вошел вчерашний его собеседник. Квиринус сам себе поразился - вроде бы, ничего особенного, ведь он и был в доме епископа, так отчего бы ему с епископом не встретиться? Просто вчера ему даже эта мысль в голову не пришла, уж очень запросто беседовал с ним этот чернобородый. Амброзиус тем временем начал говорить с кафедры проповедь, и звучный, выразительный его голос надолго остался в памяти Квиринуса.
     1Свет Христов не заграждается стенами, не разделяется стихиями, не помрачается тьмою. Свет Христов есть день без вечера, день бесконечный: он всюду блещет, везде освещает, ничто от него не укрывается…* *(Текст проповеди взят из "Слова на Пасху" св.Амвросия Медиоланского).
     Слушал трибун, стоя у дверей, и вдруг жарко ему стало под плащом, и пот полился градом. И почудилось - свет льется сквозь темный купол собора, сорван купол, и как кровь из зияющей раны, хлынул вовнутрь свет…
     — С приближением Света Христова и диавольская тьма прогнана, и неведение грехов прешло, и настоящим светосиянием прежние умозаблуждения истреблены, и обольстительное нечестие прекращено. Кто же есть День Неба, как не Христос Господь? Он есть День Сын, Которому День Отец открывает таинство Божества Своего; И так как за Днем Неба никогда не последует ночь, то и по явлении правды Христовой тьма грехов исчезает. Так как День всегда сияет и не может быть объят никакою тьмою, то и Свет Христов сияет и не покрывается никакою темнотою грехов. Потому евангелист Иоанн и говорит: "Свет во тьме светит, и тьма не объяла Его" (Ин. 1, 5)
     И задрожал трибун, и не заметил, что опустился уже на колени. Не слышал, как ушел проповедник с амвона, и как запели в храме. Не помнил, как вышел на улицу. Будто стрела вонзилась меж пластин доспеха - и прямо в сердце, будто копьем пробило грудь, так Квиринус, никогда не сдававшийся, не знавший страха в бою, взлетевший уже на вершины военной славы, приближенный к императору - был навсегда побежден мягким неслышным касанием Агнца, бессильно распятого на Кресте.
     Он поехал с императором в Рим, навестил родных, затем тем же путем - обратно в Галлию. Доехав до Трира - как раз приближалась Пасха Христова - уволился из армии и остался навсегда в граде Божьем, под крылом епископа Бритто. На Пасху был окрещен, а уже через год обрел таинство священства.

     …Так говорил Квиринус о Сыне Божьем Распятом - а грохот и шум становились все ближе. И мелькнула мысль, что и не надо теперь убегать - догонят, и еще приведет он Рандо прямо к своим братьям. Ведь не для того, чтобы умереть, пришли они сюда. Для того, чтобы жить, строить, проповедовать.
     Въехали на площадь в хороших доспехах всадники. Вождь Рандо во главе, на могучем вороном жеребце, с волчьими хвостами на шапке, с огромной бородой, огненно-рыжей. Огромный варвар с обезображенным лицом - вместо левого глаза заросший провал. Заметил неладное, подскакал к незнакомому ромею, притормозил коня.
     — Ты кто таков?
     — Я Квиринус, епископ из Трира, - ответил римлянин. Лицо Рандо исказилось.
     — Это ты, дерьмо собачье, мутишь мне людей? Хочешь под римские мечи нас подвести?
     — Что ты, Рандо, - спокойно и смело ответил Квиринус, - разве такое придет мне в голову? Я всего лишь служитель Бога, мне до Империи дела нет. Пришел я сюда, чтобы твоим людям рассказать - тем, кто хочет послушать - про истинного Бога, единого Творца неба и земли…
     Дружинники, столпившиеся вокруг, даже как-то приутихли. Больно уж уверенно говорил римлянин. Говорил, словно командовал. Словно привык людьми повелевать. Но Рандо это еще меньше понравилось. Он соскочил с коня, передал повод мальчику. Подошел ближе к чужаку. Теперь видно было, что Квиринус и ростом не уступает Вельфу-гиганту, а в плечах будет даже и пошире его. Только смуглый и чернявый, и глаза темные сверкают.
     Рандо не любил ромеев. И веру их поганую не любил, как и все в них. Когда он еще ребенком был, захватили как-то ромеи их селение, и мальчик успел спрятаться, а деда легионеры прямо на его глазах закололи, а потом еще хуже - приволокли сестру и мать, и тут же прямо в доме их изнасиловали. А потом Рандо воевал, и римское копье ему прямо в глаз воткнулось, с тех пор вместо левого глаза - страшный провал… Нет, не любил он ромеев, и ничего доброго от них не ждал.
     И живым не собирался этого гада отпускать. Видно же, что военный он, легионер - выправку не скроешь. А прикидывается мирным жрецом… Рандо от ненависти сжал кулаки.
     Что ж, можно зато веселое развлечение устроить. Заодно и людям неповадно будет впредь с такими разговаривать, и кому он уже успел римских сказок напеть - те призадумаются…
     Рандо бросил взгляд на своих людей, насторожившихся было. Кое-кто с коней спешился. Стояли полукругом. За поленницей дети прятались. И народ собирался на площадь - тут и дружина приехала обратно, и развлечение, вроде, какое-то ожидается…
     — Вот что, ромей, - решил он, - уйдешь отсюда сейчас же, и чтоб духу твоего поганого в нашей марке не было! Если только узнаю, что явился, размажу по стенке, как таракана. Но прежде, чем уйдешь… скажи-ка мне, про что ты там рассказывать собирался?
     — Про истинного и единственного Бога, Господа нашего Иисуса Христа, - Квиринус выпрямился.
     — Так вот, мы такого бога не знаем, ромей. И знать не хотим. Наш Бог - Вотан, и Донар наш Бог, и Фригг, и другие, а такого мы не знаем. Прежде, чем ты уйдешь, хочу я, чтобы ты сказал, так, чтобы все слышали - нету никакого твоего бога Криста, а повелитель всех богов и тот, кто землю сотворил - это Вотан. Давай, повторяй за мной!
     — Ну а если не скажу, Рандо? - поинтересовался ромей.
     — Тогда и не уйдешь, - сообщил вождь буднично, - живым не уйдешь отсюда. Давай, говори!
     Странное дело, похоже, что перспектива не уйти живым ромея обрадовала. Он выпрямился и даже чуть ли не заулыбался, глаза прямо заискрились.
     — Эх, Рандо! Истинный Бог один, Иисус Христос, предавший Себя на смерть за грехи людей. Что ж я могу еще сказать?
     — Убью ведь, - предупредил Рандо, сжимая огромные свои кулаки. Он еще сдерживался, но злость росла. Непонятны эти люди, непонятны - ну ясно, не хочет он прогибаться, но ведь это жизнь! Из-за каких-то слов свою жизнь отдавать…
     — Убивай, - согласился Квиринус.
     Он опустил глаза, чтобы скрыть то странное, что творилось в душе - а в душе все нарастала радость, и теперь он понял, что это такое - когда в сердце поет ангельский хор. Тот свет, который некогда хлынул сквозь прорванный купол собора в Медиолане, тот свет теперь был совсем близко, и одного хотелось - на колени, и петь, петь гимны, не вытирая счастливых слез. Квиринус едва сдерживал рвущуюся улыбку - совсем уж глупо это будет выглядеть… Да, подумал он, конечно, вряд ли они убьют меня быстро. Но какая разница, еще немного, и наконец-то все кончится, все, навсегда, и я буду рядом с тобой, Господи! Спасибо Тебе, чего же еще может быть лучше, чем такая смерть! Конечно, хотелось поработать еще, пожить, побольше людей обратить, укрепить общину, однако, если на то воля Твоя…

     …Так было, кажется, вечность назад - он был еще совсем молодым центурионом, и стоял в передней шеренге в ряду легионеров, прикрывшись щитом, и щиты сверкали на солнце. Безжалостное солнце било в лицо, сжигало задубевшую кожу, отражаясь, полыхало в щитах, в доспехах, и сиял на солнце орел легиона, вознесенный над головами, и рядом значок с изображением льва. Готские лучники вяло постреливали, и временами пытались брать их на крепость - шли на приступ, копья звенели о щиты, стрелы со свистом резали воздух.
     Но очень, очень трудно, почти невозможно - прорвать такую вот стену щитов.
     Левый фланг занимала когорта, которой и командовал тогда Квиринус, и было в ней множество рыжих и белобрысых аламаннов, преимущественно из букинобантов, и лучший его друг, Лойтари, тоже стоял рядом тогда…
     Лойтари - огненно-рыжий и бородатый варвар, в одной из стычек Квиринуса стрела поразила в шею, и вытащил легионер своего командира с поля боя…
     Каково это - быть частью стены? Стоять, закрываясь щитом, обливаясь потом под тяжелой, прошитой железом лорикой, под шлемом, слушая свист стрел, видя где-то там, в туманном мареве смутные силуэты врагов - варвары прятались от стрел в кустарниках. Так стояли они час, и два, и три, и солнце давно перевалило за полдень, а они все еще стояли, не двигаясь с места, и справа от Квиринуса упал легионер, не успел прикрыть лицо. И слева в ряду кто-то упал, зазевавшись, пропустив стрелу, и тотчас на его месте снова сомкнулись щиты - сплошной стеной. Временами дротики и стрелы начинали лететь тучами. Временами стояли спокойно, и тогда надо было только прислушиваться к гудению затекших ног, ловить ртом душный невыносимо горячий воздух, и думать, думать, когда же это все в итоге кончится - хоть чем, хотя бы и смертью…
     В той битве погиб Лойтари, и Квиринус никогда уже не мог совсем, до конца забыть огненно-рыжего варвара, с которым сумел сдружиться - может, потому и решился идти проповедовать его единоплеменникам.

     Так было и теперь - больно, невыносимо трудно, но это надо было просто перетерпеть, переждать, и это кончится. Квиринуса привязывали к перекладинам косого креста. Он уже понял, что будут с ним делать, и страх шевельнулся в душе, но радость - радость была еще так велика, что страх улетучился мигом. Его уже основательно избили, руки тех, кто его привязывал, и даже лица их были уже перемазаны его кровью. Но радость была такой, что Квиринус вытерпел бичевание, ни разу не охнув. Словно ангелы держали его в руках, и принимали на себя половину того, что ему доставалось. И в третий раз Квиринуса спросили, и снова он сказал, что да, все же нельзя говорить неправду, а истина в том, что Иисус Христос - Сын Божий и Бог, творец Земли и Неба. И тогда встал над ним дюжий дружинник Рандо и размахнувшись дубиной, ударил его по предплечью, переломив кость. Квиринус ожидал удара, и если и вскрикнул, то очень тихо, просто звук выскочил из груди сквозь сжатые зубы. Все сомнения, мучившие его когда-либо, наконец ушли. Бог есть, и Он рядом. Квиринус был счастлив. Он знал, что будет еще много таких же ударов, и надо еще потерпеть, и потом - вот он, вот уже рядом этот Свет, и это свершается по воле Божьей, и как же это хорошо, как прекрасно! Так женщина, рожая, кричит от боли, и все же радуется, создавая новую жизнь. Так и Квиринус шел сквозь врата смерти, сдерживая крики и не то плача, не то улыбаясь.
     Ему сломали кости, одну за другой - на каждой руке, голени и бедра, пробили ребра, и наконец сняли и стали привязывать к колесу. Все это было переносить еще труднее, и Квиринус даже закричал от боли, на минуту отвлекшись от Вечного Света со своим переломанным телом. Руки и ноги связали сзади, и прежде чем поднять столб с колесом, палач еще подошел сзади и точным ударом дубины сломал позвоночник.
     Это и было последним, что помнил Квиринус в своей земной жизни - мощный ошеломляющий удар, разбивший спину, и после этого разодралась завеса, и свет в его глазах окончательно померк…
     Он не слышал оглушительного грома на площади. Не видел, что в просвете меж домами появился светловолосый чужестранец Реймос с далекого острова, что лежит еще дальше Британии, прямой и бледный от гнева. А за ним - его товарищ, поменьше ростом и поуже в плечах, но похожий на него. И в руке Реймос держит что-то совсем небольшой, что-то вроде небольшой палки, и из этой палки вылетает оглушительный грохот и пламя. Все на площади обернулись к чужеземцам, и Реймос крикнул по-аламаннски.
     — Все в сторону! Убью!
     И чтобы подтвердить эти слова, вновь испустил грохот, и что-то невидимое вонзилось в землю у ног дружинников, и земля взлетела фонтанчиком.
     Реймос, а за ним и второй чужеземец, бросились вперед, но тут Лантикар - отчаянная голова, не побоится и злого духа - кинулся на них с копьем. И снова испустила палица гром, и дружинник покачнулся, и упал - все видели огромную дыру в его груди, хлынула кровь, дыра, будто копьем пробитая, только нет копья-то, и это было особенно страшно. После того уже никто не решался приблизиться к чужеземцам. И пока Реймос с палицей своей стоял, охраняя товарища, товарищ этот подошел к столбу, опустил колесо, отвязал поганого ромея, еще живого, хоть и с перебитым хребтом, и вроде бы, без сознания, и уже вдвоем, не опуская своего страшного оружия, подхватили чужеземцы Квиринуса и поволокли куда-то - прочь из марки, может, в царство подземных духов, откуда и явились.
     Деревенские стояли, раскрыв рты, а некоторые бабы плакали, впрочем, они с самого начала плакали, одно слово - женщины. И еще сын старого Хильтибранда, кузнец, стоял, сжав кулаки и молча, мрачно глядя в землю.
     Позже Рандо выяснил, где обосновались ромеи, и попробовал налететь на выстроенный ими дом и перебить всех, чтоб неповадно было - но только не нашел никого, дом был пуст, ушли они все, да и правильно, наверное, сделали.

2.

     Реймос боялся говорить о том, что происходит с ним - боялся, чтобы нечаянно не расплескать радость, которая, кажется, навсегда заполнила его сердце. Он еще не знал, как эта радость называется. Все, чего он хотел - поговорить со спасенным терранином, но пока еще было нельзя, врач держал его на искусственном сне, очень уж тяжелыми были повреждения.
     Реймосу казалось, что происходит с ним то же самое, что некогда, в детстве - когда его Тар, знаменитый хавен Венис Лорский остановился в поселке.
     Реймосу было тогда восемь лет. Жил он у собственного дяди - родители мальчика умерли во время неконтролируемой вспышки черной лихорадки, тогда была как раз война с Маккарским княжеством, враг применил бактериологическое оружие. Двухгодовалый Реймос один из семьи выжил, и кто-то из соседей привез его в Сунью и отдал родственникам, а именно - дяде. С самим дядей Гортом он общался редко, им распоряжалась дядина жена, тетя Фло, у которой родилось еще трое детей, старший мальчик и две девочки младше Реймоса. Тогда Реймосу казалось, что это - нормальная детская жизнь, что другой не бывает. Сколько он себя помнил, он должен был натирать полы, чистить овощи, полоть грядки, ухаживать за свиньями на дядиной ферме. Обязанности начинались с раннего утра и продолжались до темноты, редко-редко у него было свободное время, и он пробовал выйти на улицу, поиграть с ребятами, но старший сын тети Фло поднимал его на смех, и ребята забрасывали грязью маленького раба. Рейм понял, что весь мир - против него, но сам он не был злым, ему не хотелось драться ни с кем, не хотелось доказывать кому-то, что он не хуже - он просто перестал общаться с кем-либо. Прятался от посторонних глаз, словно маленький зверек. Нашел он себе развлечение в редкие часы отдыха - лазил на чердак, играл там, и однажды открыл старый огромный сундук, битком набитый старинными книгами. Мальчик сам не знал, откуда умеет читать, буквы, кажется, он знал всегда. Что странно, потому что тетя Фло читать не умела, а дядя - с трудом. От нечего делать стал по слогам разбирать написанное. Вскоре он читал уже хорошо, и целый мир открылся ему в пыльных, с желтоватыми страницами, старых фолиантах. Там было написано о том, как на Эдоли прилетели первые корабли - с далекой неведомой планеты Терра, где целая цивилизация погибла от стихийного бедствия, как колонисты осваивали пригодный для жизни, но чужой и враждебный мир. Как устроена Вселенная с ее звездами и планетами. Как Единый Создатель, Бог заботится о каждой твари в этом мире, и о том, что происходит с нами после смерти - все люди по делам своим и мыслям направляются либо в Райский Сад к Единому, либо в темный Провал, где их мысли гаснут навсегда, потому что они злы. Написано было о старинных войнах, о том, как навсегда было утеряно искусство строить звездолеты, летать в небо, да и многое другое было утеряно в войнах и бедствиях. А потом появился орден Хавенов, и науки стали возрождаться снова, но снова и снова развитие страны задерживалось страшными войнами, и с каждым разом оружие, применявшееся в войнах, становилось все страшнее…
     У Рейма теперь было о чем размышлять, и он размышлял, мешая в чане пойло для свиней или отскребая полы. Ослушаться тетю или дядю никогда бы не пришло ему в голову. Но иногда он совершал ошибки, или же просто попадался тете на глаза, когда у той было плохое настроение - и тогда его больно секли хлыстом. Тетя часто кричала на него, говорила, что он - нахлебник, что надо было не брать его в семью, а выкинуть сразу, и пусть бы хавены в приют забрали, а она вот взяла его, и столько лет кормит и растит, как собственного сына, а он, неблагодарная тварь… Это было еще хуже побоев, потому что Рейм никак не мог понять, в чем же заключается его неблагодарность, и что надо сделать, чтобы исправить это. Он не хотел быть неблагодарным.
     Несколько раз тетя ходила на прием к старцу-биргену, брала с собой Рейма. Настоящих хавенов очень мало, их почти и не видно, а большинство хавенов стали теперь биргенами, именно эта ветвь Ордена забрала власть в стране. Да и власть биргенам была не очень-то нужна. Так и старец, от которого зависела вся жизнь деревни, проводил все свое время в медитациях в удаленной пещере, и лишь время от времени принимал посетителей. Он охотно (за определенную мзду в виде сала и яиц) подтвердил тетины опасения - мальчик крайне глуп, упрям, нуждается в твердой руке, и еще его лучше не выпускать на улицу. Какое-то время после посещений старца тетя усиленно "занималась" Реймом - запирала его в кладовке, лечила с помощью прикладываний жгучей травы осны, давала пить мерзкие отвары, от которых кружилась голова и тошнило. Но к счастью, ее энтузиазма хватало ненадолго.
     Рейм никогда не видел тех хавенов, о которых читал в книгах. И не знал, есть ли они теперь вообще. Биргены, которых вокруг полно, на них совсем не похожи. Он не знал, что Орден все еще существует, только биргены откололись от него, посвятив себя магии и общению с потусторонним миром. Что за сотню лет до его рождения в ордене хавенов появился великий учитель Кэрриос, и что многое стало меняться - в орден начали принимать не детей знатных адели, а всех подряд, стали принимать и девочек в особые женские ветви. И критерием для отбора в Орден стало не богатство и знатность родителей, а только способности ребенка. И когда в Сунью приехал молодой и красивый хавен - конечно, Рейм украдкой, прячась, бегал смотреть на него, но ему даже в голову не приходило, что это может как-то изменить его собственную судьбу.
     Хавена звали Венис Лорский. Он был одет в длинный дорожный плащ с винселой - разделенным пополам черно-белым кругом, эмблемой Ордена. Был красив, двигался легко, и голос у него был звонкий и повелительный. На поясе у хавена висела кобура с запретным для простых людей огнестрельным оружием, а с другой стороны - боевая дубинка-электрошокер. Он остановился в деревенской гостинице, и с утра до вечера родители вели к нему детей от пяти до десяти лет, которых он заставлял выполнять какие-то задания, и четверо - две девочки и два мальчика - оказались пригодными для вступления в Орден, но одна из девочек расплакалась, сказала, что не хочет уходить от родителей, и так и осталась дома. Прошли тестирование и дети тети Фло, но никто из них хавену не подошел, не вытянул счастливый билет. Рейм строил какие-то планы - как бы тоже проникнуть к хавену и попробовать себя, хотя и понимал, что это абсолютно безнадежно. Он ведь даже в школе не учится! Его двоюродный брат уже три года ходил в школу. Рейм еще толком считать не умел. Вот читать - это да, с этим у него все было в порядке. Но этого, наверное, мало, чтобы стать юным хавеном.
     Да и кто пустит его к Венису Лорскому без родителей? Обычно родители приводили детей. Рейм пробирался на площадь к гостинице, только чтобы взглянуть на хавена, Однажды, когда Венис Лорский вышел из дверей гостиницы, Рейм оказался рядом. Затаив дыхание, он смотрел, как хавен надевает серую куртку с винселой, чтобы вскочить на мотоскар, достает перчатки. Одна перчатка упала, и мальчик стрелой рванулся под ноги хавену - поднять и подать, словно обученная собака. Венис принял от него перчатку и улыбнулся.
     — Благодарю…
     На этом бы общение их и закончилось, Венис собрался вскочить на мотоскар и ехать, но тут невесть откуда выскочила тетя Фло и сразу вцепилась в ухо мальчика.
     — Простите его, - подобострастно сказала она хавену, - он у нас дурачок, воспитываешь его, а все без толку, у, болотник рогатый! - она стала выкручивать ухо Рейму, одновременно снимая с пояса хлыст. Тетя Фло была женщина простая и на расправу скорая, присутствие посторонних ей сроду не мешало. А хавен от неожиданности отпустил руль мотоскара и смотрел на происходящее молча. Рейм сгорал от стыда, не от страха - ну как же она может, неужели же дома нельзя его побить, почему надо это делать при НЕМ, и еще сказала, что он дурачок… Ухо горело в пальцах тети Фло, и свистнул хлыст… Но не опустился на спину. Хавен перехватил руку тети и сказал.
     — Ну-ну, госпожа, что же вы - мальчик ничего дурного не сделал. В наказаниях следует знать меру. Это ваш сын?
     — Да как же сын, сиротка он, племянник моего мужа, подкинули его нам маленьким, а оказался таким бандитом неблагодарным, учишь его, стараешься - а все без толку, - запричитала тетя. Рейму было уже все равно - он и стыда не испытывал. Ну и пусть он бандит и дурачок, зато можно постоять рядом с настоящим хавеном, разглядеть винселу на его куртке, рукоятку пистолета, совсем рядом постоять, когда еще выпадет такая возможность? Рейм даже не понял, как произошло, что рука хавена легла на его плечо. Он, еще ничего не соображая, пошел с хавеном в двери гостиницы. Оказался в комнате - комнате, где жил такой великий человек! Хавен сел на стул, поставил его рядом и спросил, глядя в глаза.
     — Я могу забрать тебя в орденский приют - хочешь?
     Хочет ли он в приют? Тетя часто пугала его этим словом, говорила, что если бы не ее доброта, пришлось бы Рейму расти в приюте для сирот. А там детей бьют, и не так, как она - она только гладит, любя, а вот там его будут бить по-настоящему и издеваться над ним.
     Но ведь кажется, в приюте есть школа? И все дети должны туда ходить?
     Зачем тебе школа, так сказала тетя, ты же все равно всю жизнь будешь свиньям хвосты крутить, что ты, в город собрался, ученым хочешь стать?
     Она права, с одной стороны - зачем крестьянину учеба? В поселке не один Рейм в школу не ходил, а многие ограничивались тремя классами. Из девочек почти никто - и дочерей тетя Фло туда не посылала. Бирген-старец так и говорил, что школа - это пустое занятие. Но почему-то хотелось попробовать…
     Да и не в этом дело - просто как можно было, стоя рядом с хавеном, глядя ему в глаза, сказать -нет? И Рейм ответил:
     — Да.
     Хавен оставил его в комнате до вечера, а вечером дал ему какие-то игры, попросил выполнить задания. Рейм даже не понял, что его тестируют, все было просто и весело. Он легко делал все, что просил хавен - собирал какие-то фигурки из разноцветных кубиков, решал задачки по картинкам. А потом Венис сказал, что еще никогда не видел такого потенциала, что Рейм - лучший не только в поселке, но и вообще лучший, и что хавен берет его, Рейма, в свои личные ученики.
     И вот радость, которая началась у него с этого вечера, и продолжалась еще весь сезон или даже два сезона - только та радость и была сравнима с нынешней. Тар Венис отвез его в Лор, в школу, и не сиротский приют, а в сам монастырь, где жили юные хавены. И сам занимался с Реймом, когда появлялся в монастыре, а было это довольно часто.
     В школе Рейм быстро стал одним из лучших. Про битье все оказалось чушью - наказания действительно существовали, но лично Рейму доставалось крайне редко. С дядей и тетей он больше не встречался. В школе ему было очень хорошо, появились и друзья, оказалось, и он не такой уж мерзкий, и люди вокруг не такие ужасные. Но ко всему привыкаешь, и он привык быть хавеном, носить плащ или куртку с винселой, работать и учиться, подчиняться старшим не из страха, а из чувства дисциплины.
     Ездить с любимым Таром по стране, выполняя его задания. После окончания школы его направили по результатам тестирования в гуманитарную академию, где он еще несколько лет учился, чтобы получить сложную специальность этнографа-лингвиста-психолога. Это была совсем другая жизнь, и к ней он привык, и считал ее естественной.
     В ней были свои сложности, свои проблемы, она была иногда трудной, иногда скучной. Свои надежды и достижения - вот удалось же ему получить по конкурсу место в дальней космической экспедиции, да еще экспедиции на Терру, прародину человечества. Но радости - той звенящей радости - больше не было. Такое бывает только раз.
     Но это повторилось теперь, после знакомства со смуглым римлянином, бывшим военным трибуном, епископом, не похожим на знатных епископов в больших городах Римской Империи.

     Реймос закончил сегодняшнюю работу по отчету. Бросил взгляд на пустое рабочее место Иньеса, с которым делил крошечную каюту - Иньес ушел в спортивный отсек, разрабатывать мышцы, путь до Эдоли длится семь лет, чтобы сохранить здоровье, ежедневная физкультура обязательна. Как и дисциплина. Иначе закиснешь, сойдешь с ума в этой жестянке, медленно преодолевающей невообразимое расстояние. Что скажет обо всем этом епископ аламаннский Квиринус, когда придет в себя?
     Хавены привыкли к дисциплине, и естественно, что в космические экспедиции только они одни и отправляются. Только они обладают достаточной крепостью духа, дисциплиной, психической устойчивостью. Да и соответствующим образованием. И древними психотехниками.
     Реймос посмотрел на часы - пожалуй, четверть астрономического часа у него есть.
     Вышел из каюты, поднялся по лесенке вверх. Весь корабль - узкий, тесный, в нем задыхаешься, и клаустрофобия всегда поджидает наготове, только расслабься, перестань себя контролировать. И семь лет впереди. Как радовались, ступив наконец на твердую почву на Терре, в диких германских лесах - группа, где работал Реймос, занималась Европой, передней Азией и Африкой. И вот позади два года напряженной работы, поездок по Империи, теперь снова - путь домой, самое тягостное, пожалуй, для планетарного специалиста. Иное дело - астрофизики, они сейчас как раз работают вовсю. Реймос вошел в смотровую камеру. К счастью, здесь никого не было. Нажатием кнопки заставил открыться заслонку иллюминатора.
     Здесь единственное место на корабле, где можно видеть звезды. Не считая экранов, конечно, но экраны - это не то. Реймос жадно смотрел сквозь тройное броневое стекло. Звезды - не мерцающие точки, как на планете, а крупные, расплывчатые светлые шары, золотые слитки и россыпи - молча отвечали ему. Он спрашивал без звука - и они отвечали сиянием.
     "Когда взираю я на небеса Твои - дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, - вспомнилось ему из терранской Библии, - то что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?" (Пс. 8, 4-5)
     А ведь они, терране, понятия не имеют о том, каковы эти небеса на самом деле…
     Но их посетил Господь. Сейчас Реймос вспоминал Белую Книгу Исхода, и находил там соответствия, пророчества - все же понятно, и нашим хавенским древним учителям Бог открывал это: однажды придет Сын. Придет не судить, но спасти людей - искупить их грехи… Неизвестно, конечно, как к этому отнесется его тар (Венис погиб уже давно, теперь у Реймоса был другой руководитель), неизвестно, что скажут святители. Не все ли равно? Ведь это истина. И Реймосу не придется умирать за нее с перебитыми костями на колесе, как умирал епископ аламаннский Квиринус. В самом худшем случае - отберут винселу.
     Ну и что? Реймос потрогал крестик, висящий на шее - он попросил, и ему разрешили пока пользоваться этим памятником терранского искусства, отлитым из серебра.
     Когда, в какой момент он понял это? Как это произошло? Еще когда он говорил с Квиринусом - без сомнения, умным и талантливым проповедником, ему было интересно, учение казалось глубоким и увлекательным… просто еще одно из многочисленных терранских религиозных течений. На Терре их так много! Множество сект и секточек, учителей, у каждого племени - свои боги, и это только в Европе, а еще есть, например, Индия. Обилие терранского религиозного опыта - еще одно доказательство исключительности этого мира, его высокого избрания. И теперь понятно, для чего именно избрана Терра - это не только колыбель и место первого взросления человечества.
     Но он еще не понимал этого, говоря с Квиринусом. Он ведь говорил с ним, как этнограф. Психолог, религиовед. Пытался вникнуть в суть учения - но не для того, что бы учение перевернуло его самого. Он был слишком доволен собой, своей жизнью, его все устраивало - он не искал нового. Наверное, не искал…
     И даже когда спасал Квиринуса и не колеблясь, выстрелил в аламанна, что было запрещено уставом - даже тогда еще не понимал. Действовал почти бессознательно. Понимал, что надо это сделать. Иньес был потом очень недоволен, но конечно, не мог его не поддержать.
     Понимание пришло позже. Реймос смотрел на звезды, пытаясь вычленить суть этого понимания. Вот она, суть: никто из нынешних хавенов не стал бы ТАК умирать за истину.
     Они стали слишком равнодушными. Слишком рациональными. Если не считать биргенов, конечно, все больше захватывающих власть в стране. Биргены- у тех была своя духовность, они медитировали и занимались магией, страна все больше погружалась в тьму невежества. Островки знания, культуры, современной техники сосредоточились в хавенских монастырях. У них был свой космодром, были аэропорты, а крестьяне в деревнях жили в тьме невежества, иные не умели даже читать, единственное их духовное руководство - это биргены, с их магическими кристаллами и медитациями. Иногда Реймосу было очень не по себе от всего этого - как можно заниматься наукой, посылать какие-то экспедиции, жить ради себя и Ордена, когда в стране творится такой беспредел, безвластие, так высока детская смертность, повсюду рыщут почти первобытные - вот как аламаннская дружина - отряды "молодых волков", по сути - бандиты, которые защищают беззащитных магов-биргенов, но зато изрядно терроризируют население.
     Иногда он вспоминал своих дядю и тетю, вспоминал деревенских - и ведь все последующие наблюдения только подтверждали эти его детские впечатления - ради этих людей не стоит делать хоть что-то. Они заслужили то, что имеют. Они и не хотят ничего другого. Лучше уж служить знанию и культуре. Служить Единому Создателю. Да, Он заповедал с любовью относиться к людям, но не отдавать же им всю свою жизнь…
     И кровь…
     Квиринус не за слова там умирал. Он умирал за каждого из этих аламаннов. Так же, как его Учитель - Христос умер за всех людей, и за тех, что били и мучили Его, и смеялись над ним.
     Он был совсем рядом. Кажется, только руку протяни. Он любил Реймоса. Ему можно доверять. Реймос всегда, всю жизнь ощущал Его присутствие - но еще не понимал, Кто это. Сам Бог. Бесконечно более добрый и любящий, чем тот молодой хавен, который увез мальчишку-сироту из поселка.
     Электрический разряд кольнул в запястье. Реймос надел наушники, включил передачу.
     — Реймос Лорский на связи.
     — Реймос, это медотсек. Вы просили сообщить… терранин пришел в себя. Он хочет говорить с вами.
     Капсула была раскрыта, лишь прозрачные пластиковые края торчали из пазов по бортику вокруг ложа. Терранин лежал неподвижно - с позвоночником все еще проблемы. На лице до сих пор наклейки, ссадины почему-то заживали плохо. Руки, ноги, корпус в полупрозрачных твердых фиксаторах. Реймос сел рядом с ним, не сводя глаз с лица раненого. Сказал по-латыни.
     — Привет тебе, владыка. Как ты чувствуешь себя?
     — Благодарю, почтенный, хорошо. Ты спас меня?
     — Ну в общем, да.
     — Зачем?
     В вопросе этом прозвучало что-то вроде обиды. И разочарования. Реймос опустил взгляд.
     — Твоя жизнь еще не кончена. Есть люди, которые ждут Слова. Которым оно нужнее, чем варварам.
     — Я вижу, ты хочешь забрать меня на свой остров. Я не чувствую качки, но мы и не стоим на месте. Это корабль?
     — Да, - Реймос решил не вдаваться в подробности, - это корабль. Плыть нам предстоит долго.
     — Я вижу что вы весьма искусны в науках, и ваши вещи, и ваши лекари достойны удивления. Но скажи мне, зачем ты не допустил моей смерти? Я калека. У меня ведь хребет поврежден, а ты понимаешь, что это значит. И даже если я когда-нибудь встану на ноги, я едва смогу ходить.
     Реймос улыбнулся.
     — Не тревожься об этом, владыка. Все будет хорошо. Ты встанешь на ноги и будешь прежним. Наши лекари умеют исцелить сломанный хребет, и вправить кости.
     Квиринус долго молчал. Потом сказал.
     — Что ж, благодарю тебя за спасение. Но не лучше ли было дать свершиться Божьей воле?
     — Ты уверен, владыка, что твоя смерть - это была Божья воля? Или же это лишь твое представление о Божьей воле?
     Знакомая улыбка - тень улыбки коснулась лица епископа.
     — Ты и правда умен.
     Хавен сполз со стула, встал на колени рядом с ложем. Сказал тихо.
     — Я обратился, видя твое исповедание. Я верю в Христа. Владыка… там, в моей земле никто не слышал о Нем. Ты должен рассказать им. Это будет трудно, но… благослови меня, владыка.
     — Поднимись, сын мой, иначе мне неудобно говорить, не видя твоего лица. Да и руки я не могу поднять. Благослови тебя Господь, сынок! Все, что Он творит - все к лучшему, все во славу Его. Я буду учить тебя. Ведь я епископ и могу сделать тебя священником Божьим.
     — Благодарю тебя, - прошептал Реймос с волнением.
     — Ты поможешь мне? Будешь со мной? Мы расскажем… вашим людям… о Христе. Я хотел бы выучить ваш язык.
     — Ты выучишь его, владыка.
     — Хорошо… может быть… мы уже начнем заниматься теперь, когда я все равно лежу без движения? Как долго нам плыть?
     — Семь лет, - Реймос с ужасом подумал, как будет рассказывать римлянину обо всем остальном.
     — Семь лет… - повторил Квиринус, - очень долгий путь… признаться, я не думал, что земля имеет столь долгое протяжение… но тебе виднее. Для такого пути нужен не корабль, а настоящий Ноев Ковчег со скотом и запасами хлеба. Что ж, мой сын, поплывем к вашему берегу!

     Реймос почти не заметил, как отработал тренировку, как отсидел свою вахту - они дежурили в этот сезон по оранжерее. После вахты спустился в столовую, где свободные члены экспедиции как раз заканчивали ужин. Иньес помахал ему с крайнего стола. Реймос взял свою порцию - бруски консервов и разогретого зернового концентрата - подсел к другу. Иньес стоял чуть выше Реймоса в иерархии - был уже старшим таром, Реймос же удостоился перед экспедицией звания тара-наставника. Но общались они на равных, тем более, были почти коллегами - Иньес тоже этнограф, только с уклоном в антропологию.
     — Аве, сапиенс, - сказал Реймос, весело глянув на друга. Иньес покачал головой.
     — Ну что, побывал у твоего туземца? Как он себя чувствует?
     — Ну как себя можно чувствовать, когда все кости переломаны? Нормально. Уже освоился и ничуть не смущается.
     — Да, неунывающий тип, видно, такой везде освоится, - сказал Иньес. Реймос с любопытством взглянул на него - друг обладал удивительной способностью угадывать сущность человека с первого взгляда. Пожалуй, насчет Квиринуса он прав.
     — Все же я тебя не понимаю, - Иньес отхлебнул чай из своего бокала, взглянул на друга исподлобья. Реймос вздохнул. Да, сложно было объяснить. И так никто и не понял. Спас туземца из милосердия? Но ведь при этом он убил другого, тоже, в сущности, ни в чем не повинного.
     — Понимаешь, - сказал Реймос, - мне кажется, я и сам… то есть не кажется, а точно. Я и сам уверовал.
     — Чего? - поразился Иньес, - в это их римское учение, что ли?
     — Ага, - сказал Реймос, испытывая к себе глубочайшее отвращение. Ну где, где взять смелость, как у этого римского христианина, чтобы громко и твердо заявить: Иисус Христос - истинный Господь и Бог, Сын Божий, сотворивший небо и землю…
     И ведь не та смелость нужна, с которой на смерть идут - на смерть, может, он бы сейчас и готов был. А вот просто так твердо сказать - не может. Ведь идиотом сочтут, и будут правы.
     — Ну ты даешь, - Иньес покачал головой, - а что скажет синод святителей?
     — Чего не знаю, того не знаю… но их учение не противоречит нашей религии, лишь расширяет ее. Да и я нашел уже множество соответствий между Белой Книгой и Библией…
     — Ладно, в этом ты спец, не буду спорить, - уступил Иньес, - но зачем тащить терранина на Эдоли, этого я не понимаю.
     — А вот затем и тащить, - негромко ответил Реймос, - он ведь проповедовать хотел… вот и будет теперь… хавенов обращать. И простых людей тоже.
     Он договорил, уже сам не веря в свои слова. Хавены… они слишком умны и рациональны. Сам он поверил, когда увидел, как убивали Квиринуса, но остальные-то этого не видели. Они даже не сняли на пленку того, что происходило (да и не видели с начала-то).
     На все воля Божья. Проповедовать надо. Квиринус знает, как это делать. Он сможет. Я буду помогать, подумал Реймос.
     — Реймос, извини, но по-моему, ты немного того… немного застрял в своей легенде. Нам-то зачем эта их религия?
     — Зачем? - спросил Реймос.
     Этот вопрос гораздо проще. Конечно, на самом деле - нужна, потому что это истина, и эдолийцы должны знать истину. Но этого Иньесу не объяснишь, а вот другая сторона дела куда проще и понятнее.
     — Понимаешь, зачем, Иньес… я вырос в деревне, где не было другой власти, кроме биргена-старца. Я знаю, что такое жизнь людей в таких деревнях. Жизнь простых людей по всей стране. Иньес, мы, хавены, живем в закрытой среде Ордена, и никак не соприкасаемся со всей жизнью Эдоли. Нам просто плевать на них. Нам плевать на то, что половина их детей умирает еще до года, что у них нет даже антибиотиков, что они не умеют читать, спиваются, жрут галлюциногены из грибов - и эти галлюциногены им дают биргены. Да, мы иногда пытаемся лечить их или учить, но в основном мы только выбираем из их среды способных детей и навсегда увозим к себе… заметь, только способных - а остальные должны дохнуть? Мы летаем в космос, а никому не нужный крестьянин всю жизнь копошится в земле и слушается нелепых указаний биргена. Их окружают суеверия, они ставят блюдечко с молоком домовому и лечат детей жгучей травой. Ты знаешь, что в некоторых местностях уже есть жертвоприношения младенцев? Что только не придет в голову биргену, домедитировавшемуся до так называемого просветления…
     Реймос перевел дух. И увидел, что возле их столика собирается народ - на интересную дискуссию. Возле Иньеса уже сидели двое и с любопытством смотрели на Реймоса. Да и от других столиков оборачивались.
     — Технологический уровень Ордена и уровень в стране различаются, как… различаются куда сильнее, чем жизнь в Римской империи и у варваров. Намного сильнее! И нам плевать на это. Мы государство в государстве. Нас не интересуют проблемы внешних. А между тем они страдают от наших же научных разработок - ты знаешь, что мои родители умерли, когда маккарцы применили супервирулентный штамм бацилл черной лихорадки? А радиоактивное заражение на востоке?
     — Ну-ну, Реймос, полегче, - возразил Натто, биолог, сидевший напротив, - мы занимаемся экологией.
     — Экологией, но не людьми. Мы просто бросили этих людей на вымирание. Не способны к развитию - пусть вымирают… Мы считаем себя выше их, а на самом деле - нам на них просто плевать. А биргены на них паразитируют. Крестьяне поставляют им еду, банды молодых волков - охраняют, и кстати, убивают по их приказу… Биргены - настоящая власть в стране. Наместники занимаются только Орденом, население их, как и всех нас, волнует постольку-поскольку, ведь Орден давно кормит себя сам.
     — Постой, - сказал Натто, - но почему нас должны волновать их проблемы? Мы нанимались к ним в няньки? У каждого человека есть возможность учиться, правильно? Мы открываем школы и для внешних. Каждый может закончить школу, стать образованным человеком, уехать в город, работать для ордена… стать мирским хавеном. Разве не так?
     — Каждый? - яростно спросил Реймос, - каждый, и семилетний пацан, которого родители не пускают в школу?
     — Но это не наше дело, за детей отвечают их родители… Каждый сам создает свою судьбу, Реймос. Свою удачу…
     Реймос опустил глаза и сосчитал до десяти, применив древний способ психотренинга. Перед его глазами стоял он сам - восьмилетний мальчишка, забитый и замученный тяжелой работой, воспоминания были слишком тяжелы, чтобы говорить об этом спокойно…
     — Пойми, Натто, - ответил он, - что в некоторых случаях… даже в большинстве случаев крестьянскому пареньку невероятно трудно пробиться и стать… хоть кем-то… выбраться из этой нищеты.
     — Трудно, да, однако не невозможно, - невозмутимо ответил Натто. Реймос скрипнул зубами. Натто - из городской благополучной семьи. Ему невозможно это объяснить!
     — А я согласен, - сказал вдруг невысокий, черноглазый кариец - Ришта, археолог, - Реймос прав, мы безразличны к миру и к людям. Так жить нельзя. Мы верующие, но как-то уже забыли об этом… мы забыли, что Создатель велел людям любить друг друга…
     — Ну хорошо, - кивнул Иньес, - но объясните же ради Создателя, каким образом эта новая религия может изменить положеине…
     — Мы пойдем к людям, - взглянул на него Реймос, - мы будем поступать так же, как Христос… Он поведет нас, и увидишь, все будет иначе.
     — Да и если мы начнем менять положение, - скривился Натто, - ничего хорошего не произойдет. Мы перестанем заниматься наукой и развитием. Вместо этого мы кинем все силы на подтягивание отстающих, на помощь и милосердие - и в результате лишимся науки… того, что создали с таким трудом. Развитие остановится. Скажешь, не так? Мы сейчас развиваемся только благодаря тому, что удалось создать в Ордене нужную атмосферу. А не станет ее, будем мы распыляться на внешних - и пиши пропало…
     — И это еще не все, - вставил молчавший до сих пор Тван, этнограф, - ты забываешь о биргенах, Реймос. Пока мы их не трогаем, и не трогаем людей - они живут сами по себе. Просто ветвь Ордена, которая откололась и занимается себе тихонько магией. А как только мы начнем просвещать и учить людей, перетягивать их на свою сторону - ты думаешь, они будут так же кормить биргенские общины, отшельников, монастыри? А ведь в отличие от нас, у магов нет генной инженерии, магическим путем камень в хлеб они тоже превращать не могут. Они кормятся от людей, от тех же крестьян… И не только еда и одежда - люди для них еще и экспериментальный материал для отработки магических приемов. Они не повелевают прямо, о нет, но пока люди темны и невежественны, они боятся злых духов и слушаются биргенов… Ты представляешь, как отреагируют биргены, если мы начнем отбирать их паству и превращать ее в нормальных людей?
     Собравшиеся умолкли. Аргументы Твана были сильны. Не случайно он считался одним из сильнейших аналитиков Ордена.
     — Как отреагируют - ясно, - тихо сказал Ришта, - будет война…
     — Да, - кивнул Тван, - и война страшная. Нам придется убивать биргенов… и всех, кто им помогает и защищает. Мы не сможем жить с ними на одной земле. Либо магия - либо наука для всех, монотеистическая развитая религия и просвещение. Одно из двух. На полуподпольное существование биргены уже теперь не согласятся. Если твоя религия, Реймос, придет на нашу землю - с ней придет война… ядерные бомбы и супервирулентные боевые штаммы, истребление людей. Не только биргенов, но и просто людей, о которых ты заботишься. Нам придется создавать армии, спецслужбы, вылавливать отшельников по горам… Ты этого серьезно хочешь? Может, лучше остаться мирным Орденом в себе - и пусть внешние делают, что хотят?
     — Нет, - сказал Реймос.
     Он чувствовал веселье и легкость. Тван был прав - не мир принесет христианство на Эдоли. Не мир, но меч. И однако сейчас он был убежден в своей правоте, словно Тот, кто стоял рядом, сам подсказывал ему это.
     — Нет. Хуже нынешнего положения нет ничего. Лучше война, чем вот так замкнуться в себе. Да мы же сами уже выродились, вы не замечаете? Хавены грызутся меж собой, делают карьеру, такие экспедиции, как наша - уже большая редкость. Наука ради науки, знание ради знания? В этом нет смысла. Знание нужно для людей. И мы должны идти к людям, даже если они отвергают нас. Даже если они будут нас убивать. Даже если нам придется на время отступить от науки и знания. Любовь. Любовь и милосердие - вот чего мы лишились в своем снобизме. Мы слишком благополучны, слишком хорошо устроены… и никто… никто из нас не способен умереть за свои убеждения. Так как умирал Квиринус…
     Он встал, шагнул к двери. Худо поссориться с друзьями, когда предстоит еще долгий семилетний путь в одной тесной консервной банке. Но ведь истина дороже? Кто сможет, тот поймет. Поверит. Пойдет за ним.
     В коридоре его догнал Ришта.
     — Реймос, подожди.
     Он обернулся.
     — Слышишь… ты очень хорошо сказал. Я сам давно уже думаю обо всем этом. Знаешь что? Познакомь меня со своим дикарем, а?
     — Я не знаю, как он себя чувствует, разрешит ли врач… но впрочем, пошли!

     Глаза Квиринуса, черные, как маслины, довольно поблескивали. Врач уже снял наклейки с его лица, оставались свежие шрамы. Ришта сел ближе к нему и с любопытством смотрел на епископа.
     — Я не очень хорошо владею латынью, - сказал молодой хавен, - но понимаю. И я читал ваше Писание. Трудно, находясь в Римской Империи, пройти мимо такого…
     — Как твое имя? - спросил Квиринус. Ришта ответил. Квиринус перевел глаза на своего друга.
     — Реймос, что ж, ты рассказал им?
     — Да, - ответил Ришта, - Реймос рассказал нам важные вещи. Наша страна… находится в сложном положении. Мы лишены веры. Мы находимся в тупике. Мы стали слишком сытыми и равнодушными… Реймос прав. Я хочу, чтобы ты рассказал мне о вере в Христа, и может быть, это спасет нас…
     — Сын мой, - сказал епископ, - в истину надо верить ради самой истины. Не ради благополучия земного, не ради государства или любых благ. Не ради людей. Не ради духовного развития. Только ради нее самой.
     — Ты прав, владыка, вот и научи нас, - сказал Реймос.
     — Но ведь вы слышали Благую Весть… если хотите, я научу вас молиться.
     — Да, - сказал Ришта, - научи нас молиться - мы и об этом давно забыли. Мы вроде бы и веруем, а живем так, как будто Бога не существует.
     Реймос посмотрел на епископа и вдруг понял, что этот римлянин уже очень немолод. Только теперь понял. Даже не по годам - по годам ему вряд ли больше сорока.
     Волосы его наполовину были седыми - при первой встрече, кажется, это было не так, у Реймоса осталось впечатление зрелого, но еще не старого черноволосого мужчины. Сейчас Квиринус казался пожилым. Тело, скованное пластиковыми корсетами, на водяном матрасе - врач сделал пересадку кожи на спине, но переворачивать раненого было нельзя из-за позвоночника и сломанных ребер. Лицо исчерчено линиями морщин и шрамов - следы долгих военных кампаний, следы многолетних боев, страдания, терпения, неудач и побед, следы последней казни. Не слишком ли это много для одного человека? И этот человек должен теперь перевернуть Эдоли, перевернуть всю их жизнь - да мыслимо ли такое?
     Квиринус, кажется, сам не сомневался в этом. Его черные глаза блестели прежней энергией. Он - сможет. Он - перевернет.
     — Что ж, это просто, - сказал он, - повторяйте за мной: Pater noster, qui es in caelis*…

*Отче наш, сущий на небесах

ЧАСТЬ 1.

     Год от Рождества Христова 969,
     Год Основы 4179.
Анграда

     После занятий я попрощалась с девчонками. Обедать сегодня не придется, что ж поделаешь. И тренировку я пропускаю, что обидно и вообще-то неправильно. Но стройка вечером уже не работает.
     Я пересекла широкий двор, нырнула в заборную дыру, счастливо миновав обширные заросли тлёна. Одна колючка все же царапнула мне по ноге ниже коленки. Люблю стройки - нагромождения балок, груды кирпичей, ямы, наполовину залитые водой, торчащие из земли прутья… Я пробиралась среди этих преград, словно в детстве, играя с ребятами в войнушку, легко прыгая через "линии заграждения", машинально оценивая встречные кучи, ямы и бетонные конструкции на предмет устроения там укрытий и огневых точек. Как-то, классе в шестом, мы открыли на такой вот стройке целое огромное озеро - незакрытый котлован, и плавали в нем на плотах, устраивая морские сражения… Н-да, правда, последствия вспоминать не очень-то хочется, мы здорово промокли, учителя все это дело раскрыли, и влетело нам всем тогда очень классно.
     Лазать по стройкам нам запрещали.
     И все же лазали - почти все мальчишки и девчонки многие.
     Я миновала наконец свою детскую землю обетованную и оказалась перед вагончиком начальника, где на крылечке сидел плешивый Бен, попыхивая папиросой и пристально глядя в небо, а у ног его свернулась рыжая дворняга. Псина подняла голову и лениво гавкнула, заметив меня.
     — Тебе чего? - спросил Бен равнодушно.
     — Отрабатывать надо, - сказала я, - еще три трислава.
     — Сегодня как раз закончишь, - сказал он, - а было-то сколько?
     — Было двенадцать, - вздохнула я. Бен выбросил бычок и присвистнул.
     — Однако! За что это так?
     — За прогулы, - ответила я, - где начальник-то?
     — Уехал он, в диаконию, - буркнул Бен, - да я тебе отмечу, давай карту. Ты иди к малярам, там вроде плитку надо класть.
     — Из меня плиточник, - порывшись в карманах, я протянула Бену карту. Он ушел в домик, погремел чем-то там и вышел слегка повеселевший. На карте красовалась его подпись - неразборчивая, синими чернилами, и жирное пятно посередине.
     — Да они тебе скажут, что делать, не переживай.
     Я вздохнула и пошла переодеваться.
     Маляры - три веселые тетки - быстро нашли занятие для меня. Надо было смешивать клей и таскать его в больших ведрах наверх, на шестой этаж - ни о каких подъемниках, разумеется, и речи не было. Ладно, хоть клей смешивался автоматически в миксере. С другой стороны, размышляла я, поднимаясь по лестнице на цыпочках - так тренируют икроножные мышцы - раз уж я пропустила сегодня тренировку, тяжелая физическая работа - это как раз то, что нужно. Я сразу разливала клей в два ведра - чтобы нести с противовесом, и поднималась как можно быстрее.
     Правда, этаже на четвертом я выдохлась и поставила ведра, тяжело дыша и пытаясь вытереть пот - глаза же заливает! - невозможно грязным рукавом спецовки. Живот подводило. Сверху доносилась бодрая песня, исполняемая малярами на три голоса.
     Крики чаек над морем седым,
     Я прощаюсь с любимым моим,
     Он уходит в моря,
     За кормой корабля
     Волны бьются в серебряный дым.
     Я сипловато подпела, хватаясь за ведра.
     Мой любимый, прощай,
     Только ты обещай,
     Что вернешься назад невредим!
     Нет, работать можно. Не так уж тяжело - нормально. Единственное плохо, что живот подводит. Ведь я и не завтракала сегодня. Кроме наказания от декана, у меня еще и церковное. Отец Тимо тоже не спустил мне эти безобразия, навесил три дня поста - а перенести нельзя, потому что сегодня пятница, а в воскресенье я все-таки хочу причаститься. В понедельник же мы праздновали именины Агнес. Вечером пожрешь, сказала я себе строго. Главное- не свалиться в обморок. А то перед глазами уже мелькают какие-то подозрительные радужки. Конечно - я поставила ведра и побежала вниз - было бы неплохо свалиться… Девушки бы всполошились, засуетились бы, помогли сойти вниз, дали бы горячего чаю… И пожрать! Но ведь это значит, я так и не закончу отработку.
     Господи. Иисусе. Сыне.Божий.
     С каждой ступенькой - выдох.
     Помилуй. Меня. Грешную.
     Так десять раз. Потом я прислоняюсь к стене.
     Господи, говорю я мысленно и очень чистосердечно. Ты бы помог мне закончить все это и не свалиться - ко мне же сегодня Йэн придет! И вообще. Уже закончить - и все. И больше не ходить на эту стройку, чтобы она провалилась… извини, Господи. Ну в общем, конечно, на все воля Твоя, и если Твоя воля (я опять хватаюсь за дужки ведер) заключается в том, чтобы я все-таки свалилась, то ладно, пусть так и будет. Но вообще-то хотелось бы сегодня уж как-нибудь закончить…
     — Эй… как тебя, я забыла - Крис?
     — Да, - выдохнула я, ставя ведра.
     — Слушай, нам пока клея хватит - ты бы сбегала в магазин, а то мы после закрытия не успеваем, принеси молока пачек пять и… что еще, девочки?
     Дрожащей рукой я заталкиваю карты в грязный карман и радостно сбегаю вниз.
     Так, глядишь, три Больших Круга и продержимся…

     К девятым колоколам, как обычно, пришел Йэн. Девчонки все были на тренировке, хорошо хоть, ее не надо будет отрабатывать - это дело полудобровольное. Я кое-как ополоснулась в душе - вода шла холодная, но это все равно уже. Тут на меня напало искушение завалиться на койку и больше не двигаться. Но я преодолела себя, потому что завтра снова будет фармакология, и с утра тест, а циллосу не объяснишь, как зверски у меня все болело. Собственно, и преподавателю не объяснишь.
     Что поделаешь, я напилась воды из-под крана, села за стол. Проделала вступительную серию меморики и принялась зубрить уроки на завтра.
     К девятым колоколам все было практически готово. Пришли Агнес с Тавитой. Посочувствовали мне и сказали, что завтрашнее мое дежурство по комнате берут на себя. Я возразила, что поблажки совершенно не обязательны (этакая праведность одолела), девочки сказали, что любят меня и сочувствуют, и мне на этой неделе и так досталось. Мы немного попрепирались, но тут снизу позвонила вахтерша и сообщила, что ко мне пришли.
     Я критически взглянула на себя в зеркало. Кожа у меня, конечно, и так светлая, бледная, глаза большие. Но сейчас под глазами залегли синяки, радужки были уже не светло-зеленые, а очень темные, а само лицо - как свежевыпавший снег. Волосы свисают сосульками. Я поспешно причесалась, пощипала себя за щеки и покусала губы по дороге, надеясь, что не появлюсь перед Йэном как привидение.
     Он стоял за перегородкой, блеск и шуршание серебристой обертки, алые мелкие розочки - капли венозной крови на густо-зеленом. И там, за этим букетом - весь он, мой Йэн, моя радость, мой единственный, самый лучший человек в Анграде, а может быть, и во всей Эдоли.
     Он очень высокий и сильный, и от Бога такой, и занимался силовой ветвью кьянга. Плечи раза в два шире моих, а макушкой я достаю ему до подбородка. А я притом ведь вовсе не маленькая.
     У Йэна прекрасные серые глаза, блестящие энергией, пронизывающий внимательный взгляд. У него правильные, крупно вырезанные черты лица и коротко стриженные желтоватые волосы. У него очень красивые большие руки, длинные пальцы.
     Он старше меня на четыре года и работает младшим инквизитором в отделе контрразведки Диса - Диаконии Секьюрити.
     Йэн протянул мне букет. Запах роз, лиственной свежести, легкий запах самого Йэна, от которого кружится голова.
     Я, конечно, не собиралась ничего говорить Йэну о cвоих проблемах. Последний раз мы виделись в понедельник. Он не знал, что я прогуливаю - я ему соврала, что уроков не было. Но дело даже не в том, это ведь никого не касается, это - личное. Об этом не обязательно кому-то докладывать. Да и стыдно. Как будто я маленькая девочка…
     Он-то давно уже взрослый, закончил образование, прошел армию и даже воевал. Короче говоря, я не собиралась ничего рассказывать Йэну. Но мои благие намерения не воплотились,и вот так с Йэном всегда. От него ничего не скроешь. Может, это у него профессиональное.
     Он спросил, сколько у меня времени. Два трислава, сказала я. Пойдем в мензу? Я с радостью согласилась, он как будто мои мысли прочитал. Букет я быстро отнесла в комнату. Правда, со своим удостоверением Йэн мог бы и со мной подняться, вахтерша бы никуда не делась, пропустила. Но он предпочитал не пользоваться служебным положением в личных целях. Поэтому я сбегала, насколько уж получилось резво, в свою комнату. Подбежала к Йэну, он обнял меня, я застыла, умирая от счастья. Дальше мы пошли, держась за руки, дабы не нарушать правил приличия. Но за углом конвиктуса, где обычно бывает безлюдно - то ли такое счастье меня одолело, то ли просто от голода - меня вдруг зашатало, и он быстро обхватил мои плечи рукой.
     — Крис, что с тобой?
     Вот и пришлось все ему рассказывать. Причем, конечно, я уже не ограничилась несколькими гордыми фразами, а расплакалась, ткнулась Йэну в грудь носом и выложила все, как на исповеди. В какой-то момент мне страшновато стало. Йэн, он уж очень правильный. Это от профессии, инквизитор другим быть и не может. Что он скажет, узнав, что уроки я пропустила, а главное - ему соврала? Но Йэн только прижал мою голову к себе и гладил по волосам.
     — Светик ты мой… бедненький.
     — Да что ты, я ведь сама виновата. Прости, что я тебе соврала… тоже.
     — Ну что ты, родная, - тихо сказал он, - ты же как лучше хотела. Чтобы мне не отвечать. Так ты голодная?
     — Ну… да, конечно.
     Мы вошли в мензу, сели за один из столиков.
     — Я принесу тебе, что ты хочешь?

     Йэн убежал и вскоре вернулся с ужином. Себе он взял пива и вяленой вушки, я попросила овощного рагу и любимый ванильный коктейль, конечно. Мяса в мензе не было совсем по случаю пятницы, но вообще-то оно и в скоромные дни не каждый раз бывает. Народ в теплый весенний вечер предпочитал гулять на улице, помещение было почти пусто, да и мы сидели в уголке. Йэн прочитал молитву и, перекрестившись, мы принялись за еду.
     Он все время называет меня Светик или Светлячок, и когда он так говорит, у меня что-то тепло распускается внутри.
     Мы объявили о помолвке полгода назад, но ждать еще больше года, пока я закончу высшую ступень и получу права взрослого эдолийца.
     В Йэне мне нравится все. Как он сидит, как ест, как говорит, как ставит палатку. Мы познакомились в паломничестве к монастырю святой Дары. С тех пор если и были дни, когда мы не встречались, Йэн обязательно названивал мне по дискону.
     — Ну как тебе Хейссин? - спросил он, чуть улыбаясь. Он всегда на меня так смотрит, с таким удивлением и нежностью, как будто в первый раз рассматривает.
     На прошлой неделе Йэн дал мне почитать Хейссина, это хавенский, еще дохристианский учитель.
     — Я прочитала "Дорогу безмолвия" и "Огненный узел".
     — Это самое важное у него, особенно "Узел". Помнишь там, убить страсти и вожделения…
     — Это не совсем христианский подход, - сказала я. Мы поговорили о страстях и их значении, об убийстве страстей, Йэн процитировал святого Антониуса и еще какого-то терранского учителя. Я возразила, припомнив святую Дару. В конце концов мы пришли к выводу, что вопрос еще требует окончательного разрешения, для нас же очевидно, что в христианстве допустима одна, даже очень бурная страсть - любовь к Господу нашему, Иисусу Христу.
     Я допила свой коктейль, мы сидели просто так, глядя на разгорающийся за окном закат. В детстве я думала, что это ангелы раскрашивают небо в такие дивные цвета (а может, так оно и есть). Алое, сиреневое, голубое, лиловые перистые стрелы облаков. Закат бросал отсветы на лицо Йэна, белые стены и черное Распятие на стене, статуэтку Божьей Матери на возвышении. Нам было так хорошо втроем - я, Йэн и закат - можно было просто сидеть и молчать. Но Йэн придумал еще лучше, он достал свои четки.
     — Крис, давай прочтем малый круг. Еще как раз есть время.
     Я размотала свои четки, которые носила, как многие, на запястье, и мы стали молиться вместе. Йэн начинал, и я повторяла за ним.
     — Panem nostrum cotidianum da nobis hodie. Et dimite nobis debita nostra…
     И прости нам грехи наши…
     И Он прощал.
     Тавита прочла молитву перед завтраком, а потом мы включили сеть - посмотреть новости. Живем, как в затворе, не знаем, что в мире творится - просто некогда. Перед началом новостей диктор, как обычно, сложил руки, чтобы помолиться, и я отложила ложечку, которой только что собиралась размешать сахар, испытав чувство легкой досады - сколько можно? Мы, вроде, уже помолились. И тут же подумала, что эту мысль надо бы донести до исповеди.
     Новости начались.
     Я размешала сахар в вазочке с творогом.
     На экране плыли какие-то новостройки, мелькнул стрельчатый купол храма.
     — Всего три года назад на этом месте была пустая ледяная степь. Конгрегация святого Иоста совместно с Диаконией Конструкционис построила здесь, в холодных просторах Элейила город по имени Галилея. Пока в Галилее могут проживать 30 тысяч человек. Здесь уже есть управление ДиКона, а также - транспорта, медицины, образования, бытовой Диаконии, морского транспорта и нефти. Рядом в Галилеей расположено крупное месторождение нефти.
     — Крис, ты не хочешь чаю?
     — Это твой домашний? - спросила я. Мать Агнес была мастерицей составлять травяные чаи.
     — Конечно, хочу, что ты спрашиваешь?
     Агнес перегнулась через стол и налила мне душистого темного напитка.
     — Чревоугодницы, - проворчала Тавита, - мне из-за вас экран, между прочим, не видно.
     — Да ладно, ну город там построили на Элейиле, их каждый год по три штуки строят, - небрежно сказала Агнес.
     — … Несмотря на то, что галилеянам придется жить в суровых условиях крайнего Севера, жизнью в целом они довольны. Предусмотрена система дневного освещения улиц в зимнее время, полностью компенсирующая солнечный свет. Во всех двенадцати приходах города построены спорткомплексы с бассейнами морского типа…
     — Все-таки налей мне тоже чаю, Агнес! - сдалась Тавита.
     — Тихо! - сказала я, - Космос пошел!
     Мы разом замолчали и уставились в экран. Космос - это всегда интересно.
     — Получены предварительные данные межзвездной экспедиции в систему S182. Как мы уже сообщали, оба корабля экспедиции, "Люмен Цели" и "Перегринатор", вышли из района дискретного пространства Эдана около трехсот часов назад. Согласно полученным вчера сообщениям, экспедиция оказалась удачной. В системе S182 обнаружена стандартная терраподобная планета с благоприятным климатом и соотношением воды и суши. Планете присвоено имя святого Квиринуса. В дальнейшем Диакония Космика планирует колонизацию этой планеты, расположенной необыкновенно удобно по отношению к сигма-пространству…
     — Святой Квиринус, - со вкусом произнесла Тавита.
     — Земля святого Квиринуса, красиво! - поддержала я. С экрана рассказывали об испытаниях гравитационного двигателя, все еще не вышедшего из стадии эксперимента. Использование силы гравитации полностью перевернет всю нашу технику, рывком подняв ее на новый уровень, а главное, позволит создать двигатели звездолетов, такие, что время межзвездных перелетов сократится в 3-4 раза, а то и больше. Я слушала очень внимательно - Йэн тоже интересуется гравитацией - но разве эти сороки дадут что-нибудь понять? Они бурно обсуждали, когда начнется колонизация Квиринуса, и не стоит ли туда завербоваться…
     — Думаю, нам детей надо рожать, - заметила я, - для колонизации Квиринуса.
     Я имела в виду, что раньше, чем через полвека, колонизация не начнется. Но Тавита тут же состроила ехидную рожу.
     — Да, да, кто о чем, а наша влюбленная Крис…
     — Перестань! - буркнула я.
     — А я что? Я ничего… я только…
     Тавита вдруг замолчала. В экране плыли какие-то южные леса. Джунгли. Казалось, на нас пахнуло влажным зноем тропиков. Над лесом низко прошло звено самолетов - кажется, штурмовики наши, "Минаксы".
     — На илайско-терской границе ночью произошел очередной инцидент, потерь личного состава у илайцев нет, сбиты два штурмовика "Минакс" производства Эдоли. Летчик-инструктор Флавиус Мадайни комментирует инцидент…
     Появился высокий, кряжистый харван в окружении маленьких смуглых илайцев - все в местной военной форме, в камуфляже и с самолетиками на погонах и с вышитыми крестиками. Что-то там говорил наш пилот в микрофон, а я смотрела на Тавиту. Нет, конечно, же наши не воюют в Илайни. Жених Тавиты - тоже летчик-инструктор, летает на фронтовом истребителе "Темпестас-82", но он же только обучает илайцев. Правда, два его друга - тоже инструкторы - уже погибли там, на илайско-терской границе…
     — Пошли, девочки, - Агнес с шумом поднялась, - а то не успеем на хирургию.

     Лекцию по хирургии читал доктор Бенга по кличке Нос. У него и в самом деле эта часть лица очень уж выдается. Все было, в общем, как обычно, лекция довольно скучная, к тому же почти весь материал есть в учебнике, интересно только, когда Нос начинал рассказывать случаи из практики или садился на любимого конька - перспективы нанотехнологии. Говорят, между прочим, что хавены уже лет пятьсот назад разрабатывали что-то подобное, но после Валлийской войны с бактериологическим оружием не только страна была почти уничтожена, но и Орден почти с нуля опять начался. И что там было в эру Распада - никто толком не знает. Однако сейчас нанотехнологии и впрямь почти созрели, и может, скоро в самом деле мы сумеем просто ввести, допустим, лапароскоп в брюшную полость, а то и шприцем запустить в кровь нанороботов, а они уже сделают все необходимое на уровне отдельных клеток… мечта! Что только тогда обычные хирурги будут делать?
     В промежутках, пока Нос выборматывал нам содержимое учебника, мы с Тавитой резались в "космический бой". Потом Тавите это надоело, и я стала на последней странице тетради писать имя Йэн. Десятки разных вариантов. Буквы с завитушками, толстые в полоску, раскрашенные… Я так увлеклась этим процессом, что почти не заметила конца лекции. А когда Бенга уже попрощался и пошел к двери, я опомнилась - как раз сегодня он и был мне нужен! Мы же с Йэном в паломничество собрались, и ворона же я однако! Значит, сессию мне надо закончить раньше. Я помчалась вниз, прыгая через ступеньку, и поймала хирурга уже у края кафедры, с портфелем под мышкой.
     — Доктор Бенга, я Кристиана Дейлори из тридцать второй. Я хотела вас попросить - нельзя ли мне индивидуально сделать зачет на неделю раньше?
     — Э… но вы же в это время будете сдавать другие экзамены? - удивился он.
     — Ну… я хочу попробовать. Мне очень нужно.
     — Хорошо, давайте-как я отмечу, - он стал рыться в своей сумке, доставать тетрадь, искать там мою фамилию. Аудитория тем временем опустела, и я размышляла, успею ли еще заскочить в буфет - это ведь у нас самый длинный перерыв - перехватить там рогалик с молоком. Нос отметил мое имя в списке, мы мило попрощались, и я побежала наверх - забрать свою сумку.
     Рядом под сиденьем были разбросаны какие-то листочки. Я машинально нагнулась, чтобы поднять их. Мой взгляд упал на то, что я держала в руках.
     Пальцы разжались.
     Я медленно села. Подхватила упавший листок.
     Гадость, какая гадость!
     Это было так, будто неожиданно из-за угла выскочили, и огрели меня по щеке. Лицу стало горячо, кровь прилила. Да невозможно это, не может этого быть.
     Я заставила себя взглянуть на листки. Мы медики, для нас в человеческом теле нет ничего запретного.
     Только вот это - не иллюстрация к анатомии наружных мочеполовых органов.
     И мысль заметалась в голове, требовательно ища - кто? Рядом со мной сидят Агнес и Феликс. Феликс - ее парень. Правда, что-то там у них не ладится. Вот уже и я, и Тавита давно помолвлены. Пусть жених Тавиты далеко, но они обещали друг другу, он любит ее, она ждет окончания его службы в Иллайни. Моему Йэну всегда некогда, он много работает - но он мой жених. А вот у Агнес все так - непонятно. Феликс всегда рядом, он в 37й группе, дружат они почти с самого начала, два года. И - ничего. Не проявляет он никакой инициативы, хотя уже и поцелуи были, и ходят они везде вместе… Так и неясно, будет он жениться на Агнес или нет. Она, конечно, ничего не говорит - страдает молча.
     Так вот, Феликс - он как раз рядом со мной сидит. Но не может же это ему принадлежать!
     А кому? Упало с верхнего ряда? Нет, здесь скамьи глухие, никак бы не могло упасть… Ой, Господи, что же мне делать-то?
     Гадость какая! И откуда он мог взять эту… порнографию. Да, это так называется. Боже, как противно, неужели можно вот так на девушек смотреть, и даже фотографировать! Страх шевельнулся в душе - а ведь совсем не исключено, что вещи эти распространяют скантийские шпионы. Разврат - их оружие. Да не мог Феликс… да, конечно, не мог - но через вторые, третьи руки эти картинки могли к нему попасть!
     Я бросила картинки на сиденье… Потом собрала их. Надо отнести в деканат, наверное. Я снова села. Мне не хотелось идти в деканат.
     Мне вообще не хотелось ни с кем даже говорить о подобной гадости - было стыдно. Будто это я… будто это меня фотографировали в таком виде, с раздвинутыми ногами. Так обидно было за этих девушек, словно это меня так унизили. И с этим - идти к кому-то, показывать?
     Я встала, все еще держа картинки в руках. В дверях мелькнула тень, я вздрогнула - и тут же снова лицо залило горячим - передо мной стоял Феликс.
     — Дай сюда, - он забрал у меня картинки, - что, не видела?
     — Это… откуда? - только и выговорила я. Феликс вдруг скорчил рожу.
     — А ты что у нас, инквизитором заделалась? Ну давай, выясняй…
     Он в несколько прыжков оказался внизу. Я дождалась, пока Феликс исчезнет за дверью, взяла свою сумку и тихо вышла.

     Отца Тимо, конечно, не было дома, но сестра-экономка пообещала, что он придет где-то через один Славный. Я села у двери и достала четки, начала Славный - малый круг.
     Мысли мои, однако, разбегались далеко - какая-то часть мозга прилежно твердила молитвы, все же остальное мое существо было в смятении.

     У меня уже был такой случай - в школе. Мальчишки доводили одну старую учительницу. Писали гадости у нее на двери. Я увидела, кто это был - Петрос Аньи, известный школьный хулиган. Не сказать об этом я не могла. Меня тоже возмущало то, что они делают. Но в школе была другая возможность. Можно было принять наказание на себя. Я это сделала. Меня вообще за все школьное время так наказали лишь два раза. Первый раз - именно за лазанье по стройке. А второй раз - вместо Аньи. Для этого у нас приглашали рядовых из Легиона, в моем случае - девушку-легионера. И делалось в закрытом наглухо помещении, в подвале. Правда, Аньи тоже должен был наблюдать, поэтому меня не заставляли раздеваться совсем. Но досталось мне здорово, кровищи было, потом два дня пришлось в изоляторе лежать. До сих пор на лопатках белесые следы. Аньи с тех пор со мной ни разу не разговаривал и даже на дороге не попадался - сразу исчезал куда-то. Но и учительницу больше никто не доводил. Вроде бы, Аньи потом авиатехником стал… нормальный человек.
     Не знаю, почему я вспомнила об этом сейчас. Может, из-за Феликса? Если бы можно было сделать так - прийти в Дис и сказать, да, мол, он виноват, но разрешите - пусть лучше я за него… Но с инквизицией это не пройдет, мы не в школе. И что положено за такое? Я не знала. Если смотреть, какой это грех - то, наверное, не очень большой. Это же не прелюбодеяние, а так, предпосылка к нему. А если с другой стороны посмотреть, наоборот, серьезно. Прелюбодеяние страшно, но это личное дело человека. А тут получается, что он развращает окружающих, он же эти картинки не в одиночестве смотрит, и сам от кого-то их получил… Получается, чуть ли не вражеская деятельность. Но не могут же за это посадить? Если только кроме этого еще что-то есть… Например, ересь или антигосударственная деятельность. Но Феликс? Ну он, конечно, легкомысленный, несерьезный, вообще дурак. Агнеску мучает. Но не может же он быть врагом! Он все равно наш человек, эдолиец, христианин! Пусть плохой - какой есть. Но он не предатель и не подлец.
     Но если не предатель, назидательно говорил мне внутренний голос, тогда чего ты волнуешься? В Инквизиции разберутся. Ошибок там не бывает. Ну если, может, бывают- то очень редко. Разберутся и отпустят. Ну накажут как-нибудь, так это же нельзя просто так оставлять!
     Не знаю, почему, но я не могла с этим внутренним голосом согласиться. Ну никак не могла. Такое чувство, что все-таки это неправильно. Самый логичный, верный выход - пойти и сообщить в ректорат о виденном - казался мне уж очень плохим, нечестным… Может, надо было в лицо сказать Феликсу все, что я об этом думаю? Но я же попыталась. Он просто не стал слушать…
     Можно и просто промолчать. Но это значит, что мне вообще плевать на моего брата - пусть себе катится в пучину и гибнет, пусть доходит до прямого прелюбодеяния, пусть даже устанавливает связи с врагами Эдоли. И на Агнес плевать, за кого она в конце концов выйдет замуж. Нет, и этот выход - очень уж плохой. Даже еще хуже, чем просто пойти и сообщить…
     Я совсем придумала было - пойти к Агнес и рассказать все ей. Пару минут я тихо радовалась этой мысли, и чуть было не ушла, не дождавшись священника, но потом… Ведь это получится переложить ответственность на подругу, а ей будет тяжелее. Для меня Феликс в общем, посторонний, а она его любит. И вот для нее уже пойти в ректорат на самом деле будет предательством. Даже если она порвет с Феликсом - а легко ли ей будет рвать? Ведь невыносимо тяжело. И вероятно, она даже и не сможет порвать, и будет ходить с такой раной на душе.
     А если Агнес уже знает об этом? И уже решила для себя, что ладно, пусть так, пусть он смотрит эти картинки, пусть грешит… Если на ее душе уже есть эта рана? Эта мысль показалась мне просто кошмарной.
     Нет, ей говорить нельзя. Это мое дело, и я сама должна принять решение.
     Господи Иисусе, и ведь совсем недавно еще все было так хорошо, так просто! Ну зачем я подняла те листки? Зачем вообще задержалась - можно было на кафедру к Бенге позже заскочить… К тому моменту, как меж колонн появился слегка запыхавшийся отец Тимо, я пришла к единственному выводу: лучшее, что можно сделать в такой ситуации - это вообще никогда в нее не вляпываться.

     — Кристиана? Слава Иисусу Христу, - сказал отец Тимо.
     — Слава вовеки, - поспешно ответила я, - мне бы исповедаться, если можно.
     — Ну что ж, если сейчас нужно, то давайте. Может быть, в кухню пойдем?
     Я подумала, что отец Тимо наверняка еще не обедал сегодня и вообще устал как собака, а я тут… Мне как обычно, стало очень стыдно - но не идти же обратно. Исповедоваться мне не так уж надо - скорее спросить совета. Исповедаться я могла бы и завтра, там ничего такого страшного, все, как обычно. Только вот и для меня, и для отца Тимо будет лучше, если об этом щекотливом случае он узнает именно на исповеди, с обязанностью, понятное дело, хранить тайну.
     Отец Тимо сел на табуретку, вытащил и надел столу. Я встала на колени и после положенных молитв и вступления стала перечислять свои грехи за неделю - ну всякие там, как обычно, лень, саможаление, обиды на девчонок, отсутствие уважения к некоторым преподавателям, уныние, в общем, много чего. Отец Тимо устало кивал, и у меня даже промелькнула такая мысль, что наверное, надоели мы ему со всеми этими мелочами, и какая, наверное, тягомотина все это постоянно выслушивать, а он, может быть, есть хочет и вообще устал… Наконец я сказала.
     — Еще я… я узнала о том, что один из братьев с нашего отделения совершает грех. Тяжелый… ну… в общем, правильно было бы пойти и сообщить об этом в Инквизицию. Ну то есть… но я не знаю, что мне делать.
     Отец Тимо как будто проснулся. Или мне так казалось, и он вовсе не был вялым? Он внимательно посмотрел на меня и указал на табуретку рядом с собой.
     — Присядьте пока, Кристиана. Какого рода грех совершает этот брат?
     Исповедь, напомнила я себе. Но говорить о таком было… просто стыдно как-то. Ведь отец Тимо - он же все-таки тоже мужчина, хоть и священник.
     Краснея и давясь, я все же рассказала о случившемся.
     Отец Тимо тяжело вздохнул. Он смотрел куда-то в пол перед собой, устало сложив руки на коленях. Мне показалось, или на лице его в самом деле было что-то вроде отчаяния? Устал он от нас… наверное… Да, тяжело. Мне тоже тяжело, что есть люди, которые вот такими вещами занимаются. Как Феликс…
     — Вы не можете промолчать и забыть об этом. Но пойти и сообщить тоже кажется вам неправильным, - заговорил он, я поспешно кивнула, подтверждая эти мысли, - ну что же, Кристиана… Часто бывает очень трудно отличить в своей душе голос совести от других голосов - от того, что нам ложно внушают окружающие люди, демоны или от того, что мы сами воображаем себе. Часто происходит так, что поступив по совести, мы подвергаемся насмешкам или презрению со стороны близких. Ведь то, что происходит здесь и сейчас - так очевидно и понятно, а то, что будет происходить с нами в вечности - до этого еще далеко, и ничего наверняка об этом неизвестно. У нас нет знаний о том, что произойдет после смерти - у нас есть только вера. Трудно жить, опираясь только на веру. Невыносимо трудно, Кристиана… Давайте с вами призовем Святого Духа и помолимся, чтобы Господь сам помог вам разрешить эту проблему…
     Я снова встала на колени, и священник возложил руки мне на голову.
     Нет, я не понимала ничего. Я даже не понимала, почему мне не хочется идти в ректорат. По уму - надо. Жалко Феликса? Но будет еще хуже, если он так и продолжит грешить. Его надо, необходимо остановить. Боюсь за себя? Да нет, чего бояться… Ничего я не боюсь на самом деле, никаких там насмешек и презрения, да и кто это будет меня презирать? Не в этом дело. Я сама не понимала, почему мне не хочется туда идти.
     Отец Тимо молился, и мне казалось, что прохладный ветер пронизывает мою голову, ветер от его рук, и пробирает насквозь, и становится легче… легче… совсем легко. Даже смеяться хочется от этого ветра. И вдруг я поняла, что мне нужно сделать. И чуть не заплакала от этой легкости. Всего-то - как это просто! Ведь есть человек, который не только может, но даже и должен взять на себя эту ношу. И по своей профессии, и потому что он… он ведь станет мне мужем! Главой, значит.
     — Я расскажу Йэну об этом! - вырвалось у меня, - он наверняка что-нибудь решит.
     Отец Тимо кивнул.
     — Возможно, это правильный выход, Кристиана. Хорошо…
     Он произнес формулу отпущения, я перекрестилась и, неловко попрощавшись, пошла домой.

     Йэн очень внимательно выслушал меня. Я не стала тянуть, и рассказала сразу же, только мы вышли из церкви.
     Все было очень хорошо, просто замечательно. Может, это после службы так казалось? После Причастия? Голова слегка кружилась от счастья. Высоко в голубом небе кружила пара истребителей, оставляя замысловатый инверсионный след. Было тепло - я накинула только легкий спарвейк. Воскресенье. Не совсем просохшая после дождя мостовая. Нежная еще, не запылившаяся долгим летом листва. Городской парк. Йэн. Еще не перебит ничем вкус Святого Хлеба на языке, не забылось чувство вечного покоя и света, так любимое мной в церкви, тихая струнная музыка еще звучит в ушах. По сравнению со всем этим тягостная, так измучившая меня вчера история с Феликсом казалась незначащим пустяком.
     Йэн выслушал меня и кивнул спокойно.
     — Хорошо, Крис. Это правильно, что ты мне решила рассказать. Ты больше об этом не думай, выбрось из головы. Не беспокойся. Я этим займусь…
     Ничего другого от него и нельзя было ожидать. Он всегда был такой. Мой Йэн. Мой любимый, мой… почти муж. Мой жених. Сразу стало совсем уж легко и весело на душе, я сбросила заботу, и мне действительно больше не надо об этом думать. Я еще попросила его.
     — Но Йэн, я не хочу, чтобы с Феликсом что-то случилось плохое…
     Он кивнул и чуть улыбнулся.
     — Ничего дурного с ним не будет. Не переживай, - он взял меня за руку, и я сразу растаяла от счастья. Так, рука в руке, мы вошли в резные чугунные парковые ворота.
     Народу в парке было много по случаю воскресного дня. Компании друзей и подружек, парочки вроде нас с Йэном, целые семейства. Справа от нас гремела веселая музыка и многоголосый детский гвалт, из-за верхушек деревьев видны были только самые высокие разноцветные конструкции - там тянулись детские городки развлечений и площадки. Семьи с ребятишками направлялись туда. Невольно я подумала, что может быть, пройдет несколько лет - и мы тоже, войдя в парк, сразу будем сворачивать направо, и поведем на эти площадки своих детей. Йэн хочет не меньше четырех. При этой мысли мне стало радостно, но неловко, и я как-то почувствовала, что Йэн думает о том же самом и избегала смотреть на него.
     — Светик, а вон жаренки продают, хочешь?
     Йэн взял мне на свою карту длинную жаренку из орехов и меда, на палочке. Мы направились в самую глубь парка, где сегодня должны были выступать "Странники". За тем, собственно, и пришли. Скамейки все были уже заняты, но нам удалось удобно устроиться на длинном и толстом изогнутом стволе старой ивы. Рядом с нами примостились какие-то мальчишки, судя по форме - еще школьники. Я грызла орехи, болтала ногами, и Йэн, за недостатком места, был вынужден довольно тесно прижаться ко мне, и даже положить свою руку почти что мне на спину, во всяком случае время от времени его рука касалась моей спины, и я тихо млела от счастья. Еще мне ужасно хотелось положить голову Йэну на плечо, но в публичном месте все-таки следует вести себя скромно. Мы о чем-то болтали, кажется, о паломничестве, эстрада от нас была не видна, ее заслонял какой-то неудачно поставленный фургон, но слышно хорошо. Как-то внезапно наступила тишина, и в тишине разноголосо заговорили струны, перебивая друг друга, волнуясь, как море. "Странники" запели, и было это чудесно - слушать их пение, и рядом ощущать Йэна, и молчать, просто молчать и слушать.
Надо мною небо Твоё, (1)
Но мне больно в него смотреть.
Надо мною кружит вороньё,
В двух шагах ожидает смерть.
Не вини меня, что упал,
Что я не продолжаю бой.
Господин, я просто устал
Воевать за себя с собой.

     (1) стихи Ирины Ермак
     Три голоса - два мужских и женский, вьющийся вокруг них, словно звенящая, отчаянная спираль, разбивали тишину, повисшую над площадью, словно в миг Пресуществления, полное внимания и напряжения, полное слуха молчание.
     Битве всё не видно конца,
     А из ран - где течёт, где льёт.
     Что ж не выбрал Ты храбреца? -
     Защитил бы Царство Твоё…
     Мои руки не держат меч,
     Привалил меня мой же щит.
     Ты не хочешь меня сберечь?
     Кто ж тогда меня защитит?
     Йэн нашарил свободной рукой мою ладонь, и сжал ее, и на миг я перестала ощущать что-либо, кроме этого прикосновения теплых и сильных пальцев. Мой Йэн. Он тоже воевал, и тоже был ранен. И наверное, вот так и лежал, ожидая санитаров, скрипя от боли зубами, и звал в отчаянии Господа. Это про него песня. Хотя он не хавен пока еще, и оружие у него было не такое романтическое, нормальный автомат. Но и не только про него, и про меня тоже эта песня, хотя я не была на войне. Это про всех нас песня.
     Веки смежены - резь в глазах -
     Вижу, как подступает мгла.
     Моё сердце в Твоих руках.
     Повели, чтобы смерть ушла.
     Может, я ещё не убит.
     Отдохну вот пока чуть-чуть.
     Меч возьму и прилажу щит -
     Лишь бы так не давило грудь…
     Если ж правда разбил нас Змей
     И недаром кружит вороньё -
     Моё сердце в руке Твоей.
     Лишь оно…
     Но оно - Твоё.

     После концерта мы отправились в кафе. На мою студенческую карту не очень-то разгуляешься, так что Йэн брал все на свою. Мы поднялись на самый верх Ренского квартала, и сели в открытом садике ресторана "Роза и шип", отсюда, с небольшой площадки, открывался дивный вид на парк и прилегающую часть города, и можно было даже наш конвиктус разглядеть, и строящийся новый корпус (ура! Мне больше не надо ничего отрабатывать! Я больше не пойду на эту стройку! Как же я ненавижу всю эту строительную работу…) Йэн заказал для меня жареную курицу, салат и кофе с пирожным. Себе он взял мяса с овощами и бутылочку пива. Я пиво не люблю, но Йэн и не особенно нуждался в компании.
     Справа от нас за столиком обедали две молодые монахини в серых хабитах, похоже, из конгрегации святой Дары. Я спросила Йэна, и он согласился со мной, что да, наверное, это дариты. Я сказала, что если уж идти в монастырь, то к даритам - они и уходом за больными занимаются, и воспитанием сирот, и вообще деятельный орден - это деятельный орден. Йэн ответил, что с моим характером - конечно, а вообще-то кому как, ведь у каждого свое призвание. У некоторых вот и семейное. Я сразу согласилась, что да, у меня, безусловно, призвание семейное, в смысле, что жить мне лучше с мужем, одной мне не хотелось бы, я не настолько предана Христу, моя вера слишком слаба, чтобы вот так всю жизнь только Ему посвятить. Йэн возразил, что вера здесь совершенно ни при чем, и я опять с ним согласилась, потому что он, конечно, был прав… Я на самом деле чувствовала, что вера у меня слабая - но упомянула об этом неуместно, монашеское призвание здесь и правда ни при чем.
     — А я не знаю даже, - сказал Йэн, - я, ты знаешь, долго думал насчет ордена хавенов… Даже послушником пожил несколько месяцев… пока не призвали в армию.
     Мне стало как-то неприятно - может, я зря тут с ним. Отвлекаю человека от монашеского призвания. Но Йэн сразу добавил.
     — А потом понял, что нет, мне семья нужна. А когда тебя встретил… - он улыбнулся, и лицо его, такое жесткое и твердое обычно, вдруг стало почти детским и ласковым, - тогда уже совсем все стало ясно.
     Я даже есть перестала, так мне от этих слов стало хорошо.
     — Мне тоже стало все ясно, - сказала я полушепотом, - сразу же почти…
     Йэн накрыл ладонью мою руку.
     — Мой светик, - сказал он.
     Где-то внизу звенела гитара, и мне казалось, что я все еще слышу голоса "Странников", поющие мою любимую песню.
Ведет в небеса дорога,*
Сокрытая в облаках.
Пусть в мире нас и немного,
Но миру без нас - никак.
Возносятся стены гордо
В лазури и серебре.
Не может укрыться город,
Построенный на горе.

(*Ирина Ермак)

     Я аккуратно сделала скальпелем неглубокий разрез вдоль залитого йодом предплечья. Побрызгала коагулянтом и аккуратно убрала тампоном выступившую кровь. Агнес с интересом смотрела на собственную руку, терзаемую мной. Не глядя, я взяла со столика иглодержатель и начала шов. Мы должны уметь шить раны вручную. Все может случиться, мало ли. Только вчера сдали зачет на крысах, сегодня - последняя проба, друг на друге, не на пациентах же нам тренироваться. Моя собственная левая рука почти не ощущалась, доктор Терро уже посмотрел шов, и Агнес наложила мне на предплечье клеевую повязку. Анестезия, конечно, пройдет через пару часов, и тогда начнет болеть, но что сделаешь?
     Не на пациентах же тренироваться.
     Я накладывала аккуратные частые стежки, ровные, как железнодорожные шпалы.
     — Длинноват разрез, - заметила Агнес.
     — Ты думаешь?
     Мне нравилось шить. Кожа аккуратно сходилась, закрывая слегка вывороченное мясо. Очень нежная, тонкая кожа, с синеватыми прожилками вен. На локтевом сгибе легкий синяк, на той неделе мы все сдавали кровь, приезжал передвижной донорский пункт. У меня, как правило, синяков не остается, кожа толстая. Агнес - как принцесса из той сказки, где под перины положили земляной орешек. У нее тоже было бы "все тело в синяках". Агнес белокожая, астеничная, с тонким и аристократическим лицом. Красавица. На месте Йэна я бы ее скорее выбрала, я-то самая обыкновенная.
     — Слышишь, сегодня почему-то Феликса нет, - сказала Агнес, - заболел он, что ли?
     — Да? - вяло отреагировала я, - а ты уже к нему бегала?
     — Ну да, я заходила на большой паузе… я у него учебник брала по внутренним, - оправдалась Агнес, я только улыбнулась. Вдруг моя рука замерла на мгновение - Феликса нет? Вспомнился вчерашний разговор с Йэном, вообще вся эта история… Почему же его нет сегодня? Я ощутила тревогу, но не показывать же ее Агнес. Ничего не случится, глупости. Ну могли и с утра вызвать на разборки, это нормально. Я закончила шов.
     — Все, пошли показывать Терро.

     Мой шов был признан безупречным, и нас с Агнес отпустили - мы закончили работу вторыми, все остальные девчонки еще возились, рассевшись парами по учебной процедурной.
     Агнес отправилась сдавать инфекционные, а у меня с ними уже был порядок. Я пошла в читальный зал, дописывать реферат по бронхиальной астме. По дороге прихватила в буфете булочку с колбасой, обедать явно будет некогда, да и нехорошо перед тренировкой. И в самом деле, реферат был закончен уже к шестым колоколам, я даже в конвиктус не смогла зайти, сразу отправилась в спортзал. На занятия кьянгом. Спорт у нас не то, что обязателен, но если не ходишь на кьянг, придется ходить на ОФП, а этого никто не любит, да и времени оно занимает еще больше, чем спортивная секция. Я занималась отдельно от девочек, у меня опыта мало - только здесь начала, занимаюсь третий год, заработала всего четыре нашивки. Агнес и Тавита уже специализируются в кьянге, их группа - "Танец лигана" - начинается сразу после нашей. Но мне сегодня еще надо на военку, перезачет по стрельбе. Третий курс перед сессией - что вы хотите?
     Я даже не стала переодеваться в тир, так и пошла в белой кьянг-файре, промокшей от пота. Ощущая себя при этом каким-нибудь хавенским воином. Тар Грейн неодобрительно покосился на меня, но винтовку выдал. Сегодня мне везло - я с ходу отстрелялась по движущимся целям, выбила нужное число очков и получив в зачетку роспись, отправилась домой.
     Девочек, конечно, еще не было. Так что душ свободен. Отлично! И только когда тепловатые струйки воды полились на меня, я осознала, что наверняка святая Мейди поступила бы совершенно иначе, она бы сначала сделала уборку и приготовила ужин для остальных, раз уж представился такой случай послужить своим сестрам. И уж если мылась бы, то под холодной водой. Потому что теплая у нас явно скоро кончится. И значит, под холодной придется мыться девочкам. Некоторое время во мне боролись эгоизм со святостью, и эта борьба закончилась сокрушительной победой эгоизма. Я решила вымыть голову, потому что волосы уже свисали как сосульки, а будет ли горячая вода вечером и завтра - еще вопрос. Все равно кому-то придется на кухне бачок греть… Правда, смывать мыло второй раз мне пришлось уже ледяной водой. Стуча зубами, я растерлась полотенцем и надела домашнее платье.
     — Из-ззвините, девчонки, - я вышла из душа, - что-то я увлеклась…все, свободно - кому надо…
     Я осеклась. Агнес сидела у стола, в белом форменном платье, и лицо ее…
     — Агнес?
     Я бросилась к ней. Агнес всхлипнула и высморкалась в свой необъятный платок.
     — Ты чего?
     — Феликса забрали, - мрачно сказала Тавита, - парни говорят, в ДИС.
     Я остановилась на полпути. Тьфу ты…
     — Агнес, не реви, - сказала я, - это все ерунда.
     Подруга уставилась на меня - с такой надеждой во взгляде, что вот сейчас я все разъясню, успокою, что ничего страшного не случилось. Я вздохнула и села за стол рядом с ней.
     Что ж, рано или поздно она должна это узнать. И лучше сейчас. И от меня. Я начала рассказывать - всю историю, с самого начала.
     — Так что не реви, ничего не случится. Как видишь, ерунда это все. Ну там просто выяснят… это же надо как-то разъяснить, ты понимаешь. Завтра он будет на месте, или сегодня к вечеру.
     — Крис, - тихо сказала подруга, - но ведь это… ведь это получается, что это ты на него донесла!
     Я опешила и молча смотрела на нее.
     Честно говоря, такой реакции я не ожидала. И даже не знала, что сказать.
     Как я ни ставила себя на место Агнес, для меня во всей этой ситуации самым противным было бы поведение Феликса. Именно для нее, Агнес, это должно быть, на мой взгляд, очень оскорбительно. Я бы наверняка порвала после этого с парнем, тем более, что он над ней издевается уже третий год, и намерения его совершенно непонятны. Они даже не помолвлены! Но дело не в этом. Просто это ведь бесчестно по отношению к девушке. Это оскорбительно! Раз он смотрит такие картинки, значит, он вот так - так мерзко и похабно способен думать о девушках! И когда он со мной, может быть, он представляет меня вот в таком виде и думает… обо всяких таких моих местах. Такую грязь, такую мерзость он себе, может быть, представляет! Если бы Йэн… это невозможно, непредставимо, чтобы Йэн так думал о женщинах и смотрел на такую гадость… но если бы, предположим, я такое о нем узнала, это резко изменило бы мои взгляды на него. Агнес же, вроде бы, и ничего… Как будто это совершенно нормально!
     А может быть, она уже и сама знает об этом? И даже те картинки видела?!
     — Да, я в курсе, - Агнес будто услышала мои мысли. Смотрела на меня зло, даже почти с ненавистью, - иди и обо мне сообщи. Расскажи своему инквизитору, иди! Я тоже эти картинки у него видела. Не рассматривала, но видела.
     Меня мелко затрясло. Плакать не хотелось, просто дрожь какая-то…
     — Агнес, - я даже не знала, что сказать.
     — Ну-ка, прекратить! - вмешалась Тавита. Я с благодарностью взглянула на нее, - Агнеска, ты сдурела? Ты что, считаешь, он это правильно делает?
     Подруга угрюмо взглянула на нее и пожала плечами.
     — Ну всыплют ему там по первое число, и все. И правильно, я считаю, - заметила Тавита, - тебе же лучше, а то ты с таким потом горя хлебнешь.
     Агнес взяла платок и снова высморкалась, длинно и основательно.
     — И кончай реветь, в самом деле, - добавила Тавита, - подумаешь, трагедия…
     Она умолкла, и я поняла, что ей только что хотелось сказать. Ей-то, может быть, каждый день плакать хочется. Она, может быть, и плачет в подушку по ночам, я один раз видела - когда от Иоста долго писем не было. Ее-то жених каждый день рискует собой в боевых вылетах. Вот это - трагедия, а здесь - что?
     — Давайте, девчонки, лучше пожрем, - я поднялась, - а то, в самом деле, уже желудок болит.

     На следующий день Феликс не вернулся.
     И на послеследующий.
     Агнес больше ничего не говорила, только была бледной, как тень. Я смотрела на нее и думала, что все это, пожалуй, к лучшему. Она позволяет этому типу себя унижать. И если сейчас у них произойдет разрыв, это лучшее, чего можно ждать. Конечно, ей это больно, я понимаю. Но лучше пройти через боль и забыть, чем потом страдать всю жизнь. Он до сих пор не удосужился сделать ей предложение или хоть как-то прояснить ситуацию. Если он на ней в итоге женится, то вот так всю жизнь и будет - неопределенность, неясность, а ведь это эгоизм с его стороны. Агнеска в него влюблена, вот так всегда, козлов всегда любят. Вопреки всему. Мне бы эта мерзость навсегда отбила охоту даже прикасаться к парню. Еще чего - выходит, он и на меня бы смотрел такими сальными глазками! Но Агнес его любит все равно, знает, что гад, и любит. Иначе с чего бы она такое могла простить?
     Он ей не муж, даже не жених. Лучше порвать сейчас, пока еще не поздно.
     Феликс вернулся через три дня. С утра. Я встретила его на улице. Возвращалась с ночного дежурства. У меня еще оставалось десять часов в больнице, без них меня к сессии не допустят. Поэтому, чтобы не работать в воскресенье, я взяла ночную смену. Отработала в приемном покое, как обычно. Немножко тяжело после этого целый день учиться, но что сделаешь? Возвращалась я ранним утром, еще пусто было во дворе, только за конвиктусом на спортплощадке занимались особо рьяные спортсмены.
     Сегодня ночью привезли четверых с травмами, все выжили, одному из них я очень удачно поставила подключичный катетер. Так что были поводы радоваться. Хотя поспать удалось всего часа два, меня пошатывало, а впереди еще целый рабочий день. Но сейчас даже это меня не пугало - ну и что, справимся… И тут я увидела Феликса.
     Он стоял возле мужского конвиктуса, что по соседству с нашим. Возле скамейки, держа за ручку огромный старомодный чемодан. Будто ждал кого-то.
     Я не сразу его узнала, потому что он изменился. И когда узнала - то испугалась.
     Ведь всего три дня прошло. Только три дня.
     Да не так уж много изменилось. Просто он был очень бледный и как будто похудел. Скулы заострились. И выражение лица. Я никогда такого выражения у Феликса не видела. Он всегда смотрел нагловато-весело, глазки светились плотоядно. А сейчас лицо его было серьезным и будто пустым. Пустой, невидящий, равнодушный взгляд. Ко всему безразличный. Одной рукой он сжимал ручку чемодана, стоящего на скамейке, и на тыльной стороне кисти я увидела нашлепку клеевой повязки.
     — Привет, - машинально сказала я. Уже невозможно сделать вид, что я его не заметила. Феликс ответил равнодушно и тихо.
     — Привет.
     — Ты… собрался куда-то? - спросила я.
     Господи, и самое страшное - голос. Интонация. Он никогда так не говорил!
     — К родителям. Меня исключили из школы, - ответил он так отстраненно, будто речь шла о ком-то другом.
     — К-как исключили? - глупо сказала я. Феликс пожал плечами.
     — А… что же ты теперь?
     — Не знаю, - сказал он. Я вдруг почувствовала полную неуместность своего существования в этой точке пространства и времени, невозможность, дикость происходящего, до такой степени дикость, что даже и не знаешь, что сказать, как, зачем…
     Думаю, перелом во мне произошел именно в этот момент. Точнее - чуть раньше. Когда я только его увидела - бледное лицо, взгляд опустошенный, в никуда, и белую нашлепку на тыльной стороне кисти. Вот тут что-то во мне надломилось и хрустнуло… хрустнуло и надломилось.
     — Извини, - сказала я зачем-то. Феликс посмотрел на меня с легким удивлением.
     — Почему? А… Да неважно.
     — Ну ладно… я пойду тогда…
     Я отошла на несколько шагов и наконец пустилась бегом прочь.

     Комната напоминала поле боя. Разверстые пасти двух больших чемоданов на полу. В них летели книги, тряпки, связанные Агнес салфеточки, статуэтка Божьей Матери, картинка, покрывало, зеркальце, расчески, туфли… Все это было свалено кое-как. Тавита забилась в угол, на свою койку и угрюмо смотрела на все это разорение. Агнес, бледная, бешеная, с вытянутыми в струнку побелевшими губами, металась по комнате. Молча. Самое страшное то, что все мы молчали, все трое. Агнес сняла с полочки свои искусственные цветы, осталось только мое Распятие, голое, на голой стене, страшное в своей обнаженности. И картинка Тавиты - "Тайная вечеря", тоже осталась.
     И с каждой тряпкой и книжкой что-то уходило, рвалось, один за другим лопались капилляры, текла кровь, вопили болевые рецепторы, и ничего, ничего нельзя было поделать с этим, потому что Агнес не могла поступить иначе, и я не могла остановить ее. И каждым движением она осуждала меня, приговаривала меня, но это все было ничего - она рвала по живому, и вот это уже было страшно и больно.
     Агнес захлопнула один чемодан, потом второй.
     — Ты куда идешь-то? - спросила Тавита тихо.
     — К Петре. Они меня примут, у них первокурсница уехала.
     Не глядя на меня, Агнес подхватила оба чемодана и вышла из комнаты - ободранной и страшно пустой.
     Я повернулась к Тавите.
     — Ты тоже уйдешь?
     Она смотрела на меня со злостью.
     — Да ну вас к черту всех! Дуры!
     Легла на койку и отвернулась к стене.

     Мы должны были встретиться с Йэном как раз этим вечером. И это было хорошо, потому что… потому что надо сразу и быстро все выяснить. Что выяснить, как - я сама еще этого не понимала.
     Он сразу понял, что со мной что-то не так. Это Йэн. Он понимал меня с полувзгляда. Сунул мне припасенную шоколадку и сказал спокойно.
     — Крис? Что-то случилось?
     — Намнадопоговорить, - пробормотала я. Он понял и повел меня за конквиктус, мы двинулись по улице в направлении рощи. И там, в лесу остановились. Там нашлась пустая беседка, с вырезанными на ней сакраментальными "Пенни и Флавис здесь были" и "Маркус + Рита". Я взялась за изрезанный пыльный столбик, словно он мог мне чем-то помочь.
     — Йэн, - сказала я, - Феликса выгнали из школы. Запрет на высшее образование.
     Мне это показалось - или на лице Йэна появилось облегчение?
     — А… вот ты что. Я и не знал. Правда. Я этим не занимался, это же не мой отдел. Просто передал дальше.
     Я знала, разумеется, что специализация Йэна в ДИСе - контрразведка. Больше о его работе я не знала ничего, об этом нельзя говорить, понятно - секретность же.
     — Так быстро приняли решение? - спросила я. Йэн кивнул.
     — А в чем проблема? Это административная мера пресечения, укладывается в моральный кодекс. Суд здесь не нужен. Достаточно установить виновность, а она установлена.
     — Йэн, - я помолчала, - тебе не кажется, что это… как-то слишком?
     — Нет, - сказал он так, что переспрашивать не захотелось, - не кажется.
     Во мне поднималось что-то слепое, ярость медленно разворачивалась внутри.
     — Что же вы так… а если он шпион… ты же контрразведчик, нет? Надо было выяснить как следует. А что если эти вещи скантийские шпионы распространяют?
     — Крис, - тихо сказал Йэн, - мне не нравится твой тон. Правда. Почему ты так говоришь?
     — Нет, а в самом деле? Почему не выяснили, не связан ли он со Сканти?
     Йэн смотрел на меня, словно пытаясь определить, ехидство это или я спрашиваю серьезно. Наконец ответил.
     — Выяснили. Нет, не связан. Если бы был связан, его передали бы в наш отдел. А так, конечно, цепочку будем отрабатывать.
     — За три дня выяснили? - я уже не могла сдержать злобно-ехидной интонации.
     — Да. Этого срока вполне достаточно.
     Он помолчал, потом спросил почти жалобно.
     — Крис, что случилось? Почему ты так? Ты считаешь, что это было неправильно?
     — Ты обещал, что с ним ничего плохого не случится! - почти выкрикнула я. Йэн пожал плечами.
     — Но с ним ничего не случилось, не так ли? Его не посадили. Он жив, здоров, едет к родителям, будет жить и работать. В чем дело? Ты считаешь, что это надо было оставить без последствий?
     — Йэн.. он никогда уже не будет врачом.
     Йэн помолчал.
     — Крис… врач - это не просто лекарь-ремесленник. Это эдолиец с высшим образованием. Ты понимаешь, что высшее образование накладывает и определенные моральные требования? Ты же помнишь, что при отборе… уже при отборе в высшую ступень отсеивали тех, кто… кто имел определенные замечания и отметку по поведению ниже восьми.
     Я замолчала. Йэн вообще-то прав. Да, есть такое. Правда, не сказать, чтобы у нас кого-то отсеяли. Иметь оценку по поведению ниже восьми - надо быть уж совсем бандитом. Но да, нам говорили о моральном кодексе, о том, что специалист с высшим образованием обязан быть лидером не только в своей специальности… Обязан вести за собой, показывать пример и прочее бла-бла-бла…
     Йэн взял мою руку и поцеловал. У него очень сильные пальцы. Сильные и гибкие. Мы с ним познакомились, когда я подвернула ногу, и он накладывал мне повязку. Очень умело накладывал. Я думала, он из наших же, из старшекурсников. Но потом выяснилось, что Йэн закончил школу разведки. Воевал в Кари, потом перевелся работать в ДИС, в инквизицию.
     Вот он все и объяснил. И все правильно. Агнес - истеричка и дура. Все равно никакой нормальной жизни с этим Феликсом у нее бы не было.
     Йэн. Мне вдруг страшно захотелось зареветь и обнять его, ткнуться носом в грудь, и он чтобы утешал меня и гладил по голове. Это же Йэн! Любовь моя, счастье мое. Я стиснула зубы и ограничилась тем, что погладила его по руке.
     — Йэн, но… но ведь это же просто ошибка. Просто одна ошибка. Неужели надо из-за такого сразу ломать человеку жизнь?
     — Это не случайная ошибка, - тихо сказал он. Я подняла лицо. Серые глаза Йэна - ни тени колебания, честный и прямой взгляд. Инквизитор. На воротнике нашит золотой крестик. Они всегда так носят. Да, это его работа. А как мы дальше жить будем? Как жить с человеком, если все время надо думать, что можно ему сказать, что нельзя…
     — Йэн, - выдохнула я, - скажи мне. У вас в ДИСе применяют пытки?
     Он пожал плечами.
     — У нас много чего применяют. Смотря что понимать под этим словом.
     (Ведь я теряю его, теряю! Еще немного - и я больше не смогу, никогда не смогу разговаривать с ним. Я больше не почувствую тепло его руки. Не увижу глаз. Он больше никогда не придет, потому что я запрещу ему приходить. Потому что я буду избегать его. Йэн, ну сделай же что-нибудь, ты же всегда что-нибудь делал! Ты же сильный, умный, ты все понимаешь! Сделай так, чтобы… чтобы мне не надо было терять тебя! Сделай так, чтобы все было по-прежнему… пожалуйста…)
     По-прежнему - уже не будет.
     — Крис, - его тон стал холоднее, - ты должна понимать… Я никогда не говорил с тобой об этом. Я не хотел. Но я думал, что ты и сама это понимаешь… Я же военный, Крис. Это война, пойми. Как в Кари была война, так и здесь. Только здесь - невидимая, которую никто может быть, кроме нас, не замечает. Но она ведь есть.
     — На войне… - я могла говорить лишь с большими паузами, - позволено… все?
     — Нет, Крис, не все. Очень даже не все. Это очень сложно, пойми. Очень не просто. Каждая… каждая сложная ситуация - это шаг, может быть, к гибели. Ты себе потом не простишь. Покаешься, исповедуешься, а себе простить не сможешь. Только ведь это тоже кто-то должен делать, понимаешь? Кто-то же вас-то должен защитить?
     Я вырвала свою руку.
     — От кого защитить? - почти крикнула я, - ты соображаешь, что говоришь? От кого? От несчастного этого Феликса? Этого дурака?
     Йэн молчал беспомощно. Водил рукой по вырезанным на дереве чьим-то инициалам. Обводил их пальцем. Раз за разом.
     — Я не знаю, как тебе объяснить, - сказал он, - понимаешь… это надо пережить, наверное, что ли. Понять по жизни. Не знаю.
     Мне надо было заплакать. И я заплакала. И конечно, Йэн сразу отреагировал - прижал меня к себе… Только вот я не чувствовала никакого тепла. Уже не чувствовала. Я молча и старательно высвободилась из его объятий.
     — Крис, - сказал он тихо. Так, как будто очень жалел меня.
     Он хороший. Очень хороший, подумала я. Только вот есть и другое что-то. И это другое - Феликс во дворе с чемоданом, бледный, и белая повязка на тыльной стороне кисти. И через это - другое - я уже не смогу перешагнуть и забыть. Просто так взять и забыть.
     И так ведь будет всегда, подумала я. Это не один такой случай. Это вся жизнь моего будущего мужа. Это я всегда должна буду думать, что ему можно сказать, что - нельзя. И всегда будет он - отдельно, и все остальные, нормальные люди, девчонки, коллеги, пациенты - отдельно. Как будто чертой он от всех остальных отделен. И что там, за чертой, нормальные люди не понимают. И значит, надо выбрать…
     Между ним и всеми остальными людьми.
     Только я-то ведь нормальный человек. Я люблю его, но я-то самая обыкновенная.
     Я не смогу перешагнуть и забыть.
     — Извини, - выдавила я. Он, видимо, понял меня, потому что продолжал стоять все так же неподвижно, ковыряя пальцем зарубину в дереве и молча ждать… Чего ждать - приговора?
     На миг мне стало его жалко. Но уже сломалось что-то внутри. Уже никогда не будет по-прежнему. Никогда.
     Чужой. Хороший, сильный, умный человек. Настоящий христианин. Жертвенный и честный. Чужой.
     Он не хотел мне верить.
     — Крис, - сказал он, - пойми…
     — Я все понимаю, - тихо сказала я. Сделала шаг назад.
     — Крис, но ведь ты должна была знать раньше… ты же знала, кто я. Какая у меня профессия. Ты знала, что я воевал. Я же ничего не скрывал от тебя.
     — Наверное, я была глупая дура. Да. И не понимала.
     — Крис, там, в горах… я убивал. Ты знаешь, война - это очень грязная вещь… Я расстреливал… пленных. Без оружия, связанных. Их просто девать было некуда, мы сами в окружении были… Ты думаешь, война - это очень красиво, благородно, как показывают по видеону. Нет. Это гадость, Крис, это мерзость. Я… никогда не хотел тебе говорить. Я один раз убил… там ребенок был, ему лет пять, наверное, было. Шерг. Он меня увидел и хотел закричать, но я успел выстрелить. Если бы он закричал… я там один был, и впереди позиции шергов. Меня бы даже не убили, Крис. Вернее, не сразу бы убили. Мы находили наших потом… кто попал в плен. Понимаешь, они отрезали все, что можно… носы там, уши, руки, ноги… все.
     — Я понимаю, - собственный голос казался мне чужим, - я понимаю. Но у нас здесь не война.
     — Война, Крис. Только невидимая, незаметная. Другая война.
     Я кивнула. Может быть, даже он прав. Мне совершенно не хотелось спорить. Да, наверное, он во всем прав. И наверное, будь я на его месте, тоже могла бы убить ребенка. Или пленного. Только я не хочу быть на его месте. И вообще не хочу. Даже думать обо всем этом не хочу. Потому что противно. Мерзко.
     И нельзя отвечать злом на зло, иначе превратишься в подобие собственного врага.
     И если победа требует такой цены, если такой ценой надо нас защищать - так не стоим мы того. И лучше мы все сдохнем, чем… Чем так.
     Только объяснять все это Йэну мне совершенно не хотелось. Все, чего мне хотелось сейчас - это уйти. Насовсем. Нелепость все это. Зачем я стою здесь с совершенно чужим, посторонним мужчиной, о чем я разговариваю с ним?
     Нам не о чем говорить.
     — Ладно, Йэн. Извини, - спокойно сказала я, - в общем, все понятно. Я пойду, ладно?
     Он не двигался с места. Лицо его странно изменило цвет. Я такого и не видела никогда. Просто в одно мгновение посерело, стало похожим на бумагу из вторсырья.
     Он понял.
     И опять на какой-то миг мне стало его жаль, но вернуть уже ничего нельзя было. Я снова пробормотала.
     — Извини.
     И пошла прочь. Сделав несколько шагов, опомнилась и обернулась. Йэн все так же стоял, вцепившись пальцами в угол беседки.
     Лицо его было чужим. Мертвым.
     — Да, Йэн… знаешь что? Ты… не приходи ко мне больше. Ах, да…
     Я с усилием сняла с пальца колечко. То самое, подаренное прошлой осенью. Когда состоялась наша помолвка.
     Надо было подойти и отдать. Но не было сил сделать шаг назад. Я бросила колечко Йэну.
     — Лови.
     Он не шелохнулся. Колечко упало у его ног в сплетение трав и ветвей - не найдешь теперь. Неважно. Оно дешевое.
     Теперь все. Все, вроде бы, ясно. Можно идти. Я больше не смотрела на Йэна, молча зашагала к общежитиям.
     Кажется, стало легче.

     К празднику готовились почти месяц. День святого Реймоса у нас отмечают всегда бурно, и не просто так, а потому что наша община и наш храм носят его имя.
     А в этом году еще и 20 лет исполнилось нашей школьной общине. Так что, конечно, торжества намечались грандиозные.
     Да и хочется в середине мокрой, серой, слякотной осени устроить себе хоть какой-то праздник. А так повода нет - только и остается ждать Рождества.
     Тавита - она хорошо шьет - каждый вечер уходила в мастерскую готовить костюмы для спектакля. Спектакль намечался фантастический, не на сцене, а прямо посреди зала, вроде ролевой игры, и в принципе, участвовать в нем будут все, даже те, кто ни сном ни духом, просто так случайно оказался в зале. Мне дали поручение - готовить лотерею. Поскольку особых талантов нет, ни в пении, ни в танцах, ни еще в какой художественной декламации. Я постаралась, конечно, сделать все на совесть. Ездила по городу, искала выигрыши. Лотерея должна быть беспроигрышной, пусть каждый получит мелочь на память. Крупных призов, правда, всего несколько. Цена билетика - один купон. На время праздника по традиции печаталось что-то вроде "денег", наподобие тех, которые употребляются в Сканти. При входе каждому выдавалось 40 купонов, а уж что человек с ними сделает - купит лимонада, жаренку или лотерейный билет - его личное дело.
     Для лотереи тоже нужно было нарисовать и напечатать билеты. Художник из меня неважный, однако мне помогла наша новая соседка по комнате, первокурсница Вики. А напечатать согласились в храмовой типографии, где и купоны готовили, и всякие шуточные лозунги для праздника.
     А еще мы готовили костюмы. Тавита участвовала в спектакле, и одета была как служанка дербийской принцессы. А мы с Вики старались для себя. Ведь вообще редко удается приодеться как-то особенно. На практике и в школе ты всегда в белом медицинском костюме, остальное время - форменное платье, ну еще спортивная форма бывает. В воскресенье можно, конечно, что-то свое надеть, но на службу сильно наряжаться не рекомендуют, вот и натягиваешь обычно ту же самую форму. Да и на студенческую карту ничего шикарного не приобретешь. А вот на праздник - как не нарядиться? Я шью из рук вон плохо, но Вики и Тавита помогли. Мы приобрели обычные светло-лимонные платьица в распределителе, и перекроили их, как получилось. У меня - полностью открытые руки (рукава мы обрезали, и ворот тоже, так что получились просто широкие бретельки), некоторое декольте, кружевная пышная оборка на груди, а юбку мы укоротили и расставили, так что она стала пышной и даже чуть-чуть выше колена. Правда, я подозревала, что в таком можно замерзнуть, и решила - как позже выяснилось, правильно решила - прихватить свою короткую вязаную кофточку из синей шерсти.
     Вики сделала себе платье поскромнее, зато побольше кружев и рюшей. На какую-нибудь адели похоже.
     Понятно, в церковь мы набросили спарвейки, так что это все в глаза не бросалось. А вот потом, когда все перешли в зал, разделись. И собственно, все девчонки так или иначе принарядились. В форме никого не было. Парни - те, другое дело. Кто в форме, кто в обычной скете и штанах.
     Наш ректор, как водится, толкнул речь, и все началось.

     Почти всю первую половину праздника я просидела за лотереей. Так что даже и спектакля толком не видела. Ну правда, этот спектакль не был из тех, которые надо смотреть, не пропуская ни секунды. Просто какие-то разряженные люди по залу бегали и чего-то говорили и делали. И в то же время шли танцы, раздавали всякую вкусную еду, и разные игры предлагались. В том числе, и лотерея. Ко мне многие подходили, крутили барабан, я выдавала мелкие призы - блокнотики, стилья, носки, носовые платочки, упаковки душистого мыла. Бен с 4го курса выиграл наручный спайс. Какая-то пигалица с первого - модель "Непобедимого". Интересно, зачем она ей? Может, жениху подарит или брату… Если те интересуются морской техникой.
     Пару раз я видела в толпе Агнес. Ко мне она не подошла. Вообще здороваться со мной она здоровалась, по делу - общалась. Все же мы в одной учебной группе. Но и дружбы никакой не было. Ну и ладно, подумаешь.
     Уже начались танцы, а я все так и сидела за своим барабаном. Честно говоря, потанцевать хотелось. Люблю. Ноги так и двигались в такт музыке. Оркестр - наш, школьный - наяривал вовсю, все модное, даже скантийский перри. Ребята сидели недалеко от меня, это неудачно вышло. Музыка все заглушала, и мне приходилось молча выдавать призы, даже не поговоришь. Зато интересно смотреть на музыкантов. Особенно одна девочка со второго курса, скрипачка - я ее имени не знаю, но она мне очень нравилась. Так сосредоточенно водила смычком по струнам. Маленькая, темноволосая, не харванка явно. Может быть, даже шерга. Блестящие чуть узкие темные глаза. И оделась она интересно, в ярко-оранжевую блузку. Может, сама ткань покрасила, только вот как добиться такого цвета? Не знаю. И ударник вовсе молотил в тарелки. Его я знала - Юлиан Ней, с нашего же курса. Вообще балбес, учится так себе, взыскания то и дело зарабатывает. Но надо сказать, симпатичный - светлые глаза распахнуты, зубы блестят в веселом оскале, мышцы так и ходят под тонкой рубашкой. Юлиан очень кудрявый, мелкие такие кудряшки, коротко стриженные, похоже на овечку, только цвет темно-русый, чуть золотистый.
     — Эй, красавица! Можно поиграть? - высокий темноволосый парень, незнакомый, не из нашей школы, подошел ко мне с девчонкой. Девочка со второго, вроде бы.
     — Конечно, можно, - я улыбнулась. Парень крутанул барабан. Девочка достала два билетика.
     — Это вам, - я протянула ей искусственную белую розочку, - о! А вам повезло!
     Второй билетик выиграл один из больших призов - планшетку, ПХ-20, последняя модель.
     — Это тебе, - сразу сказал парень, протягивая комп девочке, - ты учишься, тебе надо. А мне-то что с ней делать?
     — Ну как что… это… курс рассчитывать? Он навигатор, - с гордостью пояснила девочка. Я улыбнулась. Парень тоже.
     — У нас машинки покруче, - сказал он. Обнял девочку за плечи, они отошли. Что-то снова кольнуло в сердце. Привычно уже.
     Я снова проверила себя - может, я бы хотела, чтобы Йэн был здесь? Сидел бы сейчас рядом со мной, помогал с лотереей. Потом бы танцевать пошли…
     Нет. Зачем он мне - чужой? Нет. Даже самой удивительно, как это произошло. Вот только что любила его, только и думала о нем, спала и просыпалась с мыслью о нем. Только и мечтала, чтобы он ко мне прикоснулся, обнял. Чтобы с ним рядом быть. И в один миг - как отрезало. Чужой, посторонний человек. Ни зла к нему я не испытывала, ни обиды. Но совсем не хотелось, чтобы он сейчас был здесь.
     Не он - но кого-нибудь другого все же хотелось бы. Ведь я уже знаю, как это хорошо, когда у тебя есть любимый. Жених. Ну пусть даже не жених, просто свой, любимый, родной человек. Подруги - это здорово, но это не совсем то, и потом, у них ведь свои есть… Вон Вики отплясывает с Мариусом с четвертого. А к Тавите скоро ее Иост приедет. В отпуск. Пусть он сейчас не здесь, но он хоть есть в принципе. А я…
     Почему мне так плохо?
     С того момента, как мы с Йэном расстались, ведь все время плохо. Все время! Летом я ездила к родителям. Работала там на станции первой помощи. С Митой и Таной бегали купаться, в мету играли. И все время внутри - будто застыло страдание. Неизбывное, привычное уже. Я никому не объясняла причин разрыва с Йэном. Знает только Тавита. И то мы это не обсуждали. Она и так все поняла. А зачем и кому рассказывать? Маме - ни к чему совершенно. Сестрам тем более, у них своя жизнь. Отцу Тимо? Но ведь никакого греха я не совершила, так что его это не касается.
     Да я и сама не могла бы внятно объяснить эти причины. Ну просто он стал мне чужим Внезапно. Это все на уровне эмоций, чувств, словами не объяснишь. Да, можно сказать, что я вдруг поняла, что всю жизнь придется что-то от него скрывать, что вообще это не жизнь - вот так. Что у меня так друзей не будет и близких, один Йэн с его воображаемой войной. Но ведь дело даже не в этом. Просто - ну не люблю я его. Разлюбила. Бывает.
     Почему же так плохо-то?
     Просто мне одной уже тяжело. Хочется, чтобы был кто-то. Но кто? Ни в кого я влюбиться уже не могу. Это ведь рана. Пусть не меня бросили, я бросила - а в сердце-то все равно рана. Человек оказался не таким, как я думала. Я уже не могу никому верить, никого любить…

     Я встряхнулась и продолжала весело улыбаться и отстраненно наблюдать за чужой счастливой жизнью. Пары кружились в танце, выделывали акробатические па, медленно качались под плавную музыку. Боже мой, какие все молодые, красивые, милые…
     Тьфу ты, а я что? Я разозлилась на себя. Тоже, в старухи себя в 20 лет записала! А у меня что, не красивое платье, и волосы я не завила, и глаза не подкрасила? Да я всех этих девочек заткну за пояс. И если бы сейчас не сидела за лотереей, меня бы уж точно пригласили - я бы стенку не подпирала. И так-то парни то и дело подходят позубоскалить и покрасоваться.
     Нет, нельзя так. Я выпрямилась и заставила себя улыбнуться. Я красивая. Молодая. Я на празднике. Внезапно Юлиан, ударник оркестра, повернулся ко мне и весело подмигнул.
     Я помахала ему рукой, улыбаясь.
     Парень задержал на мне взгляд. И тут крикнули: "раз-два-три, поехали", Юлиан снова схватился за палочки. Но что-то уже случилось между нами, и я знала - едва кончится музыка, он подойдет ко мне.

     — У нас пауза, - объяснил он, - мы же тоже люди, а?
     — А я, слава Богу, с этой лотереей покончила. Тоже отдохнуть хочется…
     — Пойдем может, перекусим?
     Мои купоны все были в сохранности, я ничего потратить не успела. Купила себе горячий олло с сыром и мясом. Юлиан взял пива. Столики все были заняты. Мы осмотрелись и сели на скамейки в углу, держа еду в руках.
     Я чувствовала себя отчаянно и немного неловко. Если бы он меня пригласил на танец - все ясно. А так… мы ведь раньше почти не общались, даром, что с одного курса. На семинарах и практиках мы в разных группах. Юлиан в 39й, я в 32й. С какой же стати мы уселись вместе есть, как старые друзья?
     Юлиан поставил свою бутылку, рука его легла мне на коленку. Да, короткая юбка задралась довольно позорно, но что с ней сделаешь? Теперь коленки торчат наружу.
     — Хорошо выглядишь, - сказал он. Я рассмеялась.
     — Да, для своих лет я хорошо сохранилась.
     По идее, его руку надо убрать с коленки - что еще за вольности? Но я не убрала. В конце концов, могут старые знакомые и коллеги просто так посидеть вместе, даже чуть приобнявшись? Мы же в конце концов брат и сестра по общине.
     — Да, бабуля, а как ваша вставная челюсть? Не выпадает? - заботливо осведомился Юлиан.
     — Да нет, сидит крепко, вчерась клещами пыталась выдрать, ан нет, никак. А как ваш артрит, дедушка?
     — Неплохо, неплохо, - Юлиан отхлебнул пива, - вот собираюсь на целебные грязи. Кстати, бабуля, компанию не составите?
     — Мои суставы пока в порядке, - я вонзила зубы в горячий олло.
     — А вы для профилактики, для профилактики…
     Со мной что-то, кажется, происходит. Я дожевала последний кусок бутерброда. От руки Юлиана начало исходить тепло, оно бежало вверх по ноге и заканчивалось… Ой, не хочу говорить, где оно заканчивалось. А рука его - совсем не похожа на руку Йэна. Пальцы короткие и пухловатые. Но какая, в сущности, разница?
     — А где это вы такие грязи откопали, дедушка?
     — А в профилактории. Каждую неделю посещаем - для суставов, оно, знаете, самое то. А то к погоде ух, - он застонал и схватился за поясницу.
     — Это на Ретике, где зачет по парашюту, что ли, сдавали? - я заинтересовалась всерьез.
     — О-о, бабуля! - непритворно удивился он, - вы еще и с парашютом прыгаете? Активный, однако, образ жизни у вас.
     — Так и вы присоединяйтесь, дедушка! Знаете же, ин корпорис сана…
     — Ну что вы, я таких словей не знаю… Я все больше по профилакториям. Там, знаете, такая банька есть… Вот сходите со мной послезавтра - увидите.
     — Так там же мужчины и женщины отдельно? - удивилась я.
     — В баньке-то да, а вот в бассейне потом… Ну что, сходим, а? - серьезно спросил он.
     Я пожала плечами и улыбнулась.

     Мы с девчонками ходили иногда в наш районный Дворец Здоровья. Мне даже в голову не приходило поехать на Ретику - это с пересадкой добираться на моноре, по времени два Славных примерно. И зачем - там ведь все то же самое, баня, бассейн, массажные аппараты, тренажеры…
     И однако - нет, не то же самое оказалось. Залы просторнее, в бассейне стены выложены темно-синей прозрачной плиткой, и в глубине этой плитки будто настоящие рыбы двигаются. И вода подсвечена. Шик - против нашего простецкого школьного комплекса. Такое ощущение, что ты даже не в Эдоли уже, а в каком-нибудь там притоне дьявольского мира потребления, в проклятой Богом Сканти.
     Я пропотела в бане, в компании незнакомых девушек и матрон постарше, вымылась, как положено под душем и спустилась в бассейн, где меня ожидал Юлиан. Я с удовольствием окинула взглядом его фигуру. Нет, это не Йэн, конечно. Помельче, мышцы пожиже. Но все-таки стройная мускулистая фигура, красивая, и без этих кошмарных шрамов на боку, у Йэна весь бок изуродован осколками. Интересно, почему я все время о нем думаю, сравниваю, вспоминаю… Я поймала на себе одобрительный взгляд Юлиана, гордо выпрямилась. Что ж, мы тоже ничего, мы это знаем! И купальник у меня хороший, мама подарила, черный с золотом, талию подчеркивает. Талия у меня - на зависть многим, да и вообще фигура… Я взглянула на своего кавалера.
     — Прыгнем? - и не дожидаясь согласия, побежала к вышке. Вскарабкалась на самый верх, здесь это была семиметровка. Юлиан за мной не полез, наблюдал снизу. Я сжалась пружиной - только бы получилось! Не хотелось опозориться на глазах Юлиана. Ну - святая Дара, помоги! Толкнулась, прыгнула, крутнула сальто, поняла, что второе не успею, плавно распрямилась и довольно изящно, как мне показалось, вошла в воду.
     — Браво! - Юлиан прыгнул с бортика, вынырнул, отфыркнувшись, возле меня, - ну ты даешь, однако!
     Мы поплыли, соревнуясь, к дальнему краю бассейна. В розовой подсветке наши тела легко скользили у поверхности. Народу в бассейне было не так, чтобы очень много - разминуться с другими пловцами несложно. Всех развлекали две девочки-близняшки лет трех, пришедшие, видно, с мамой и папой - обе плавали со скоростью торпед, прыгали с семиметровки и весело гоняли по всему водному полю надувной резиновый мяч. Озабоченный мускулистый папа едва успевал за дочками. Мы с Юлианом - он плыл хорошо, не отставая от меня - приняли участие в общей игре, покидали мяч, потом стали гоняться друг за другом, ныряя, сражаясь под водой, точно герои последнего сериала "Морская битва" - только оба мы не знали, конечно, никаких приемов подводного кьянга, просто баловались, дурака валяли. Наконец мы вылезли из воды и отправились в уголок отдыха.
     Здесь еще и пиво отпускали, и даже на студенческую карту. С ограничениями, правда. Я взяла себе слабенький, но вкусный ягодный коктейль. Мы выбрали два шезлонга под пальмами, повалились с бокалами в руках. Позади шумели волны, дети весело визжали, плескаясь в морской ванне с настоящим прибоем.
     — Здорово здесь, - выдохнула я. После бани и плавания тело казалось размягченным и невероятно тяжелым. И сладковатый прохладный напиток через соломинку - это было как раз самое то, что мне сейчас нужно.
     — Ну вот видишь - а ты все - зачем в такую даль ехать! - заметил Юлиан. Я улыбнулась.
     — Признаю, была неправа. Ехать стоило!
     — Еще поедем?
     — А то как же! Только жаль, что времени мало, мне сегодня надо еще нервные зубрить, завтра спросят…
     — А мы уже прошли нервные, - сообщил Юлиан, - ну вообще да, сложновато, конечно. Зубрежки много. Мы сейчас отдыхаем, можно сказать - у нас периферические сосуды…
     — А что там, совсем ничего нет зубрить?
     — Есть, но гораздо меньше…
     Я вдруг заметила, что ладонь Юлиана лежит на моем бедре. Заметила только потому, что ладонь вдруг сдвинулась. Сменила положение. Подобравшись ближе к тем местам, о которых лучше даже и не думать.
     Я застыла. Только сейчас вдруг до меня дошло, что мы лежим здесь рядом, почти совсем обнаженные, а ведь мы полузнакомы, даже еще не друзья - никто. Лет десять назад еще вообще были запрещены совместные купания… и наверное, правильно. Купальные костюмы, конечно, есть, но этого мало. Явно мало. Пока мы играли в воде, все, вроде, было нормально. Но сейчас… самое худшее, что от этого прикосновения Юлиана мне было приятно. И я ведь понимала, что не случайно он так руку положил. И жутко было - до ужаса, так, что сердце замирало, и неловко так, что не двинешься, и в то же время приятно… невыразимо приятно. Господи, какая же я все-таки развратная, оказывается…
     И так лениво, так не хочется двигаться. И говорить что-то. И делать резкие движения.
     Стиснув зубы, я все же выпрямилась в своем шезлонге и сжала ноги, сбросив с бедра руку Юлиана. Тот, похоже, не смутился. Сказал негромко.
     — А ты красивая, Крис. Даже не думал.
     — А то раньше ты меня не видел, нет?
     — Не так. Ноги у тебя красивые очень. И вообще - тело… Ты просто красавица.
     И опять сердце замерло от возмущения, стыда, неловкости - разве можно о таком говорить? Ужас какой! Это ведь даже унизительно для меня. Но в то же время не хотелось обрывать его и возмущаться. И чем-то его слова были мне приятны.
     Это уже грех, или нет? Надо ли мне это исповедовать? С его-то стороны, конечно, грех… Хотя… Я подумала о словах Спасителя "кто смотрит на женщину с вожделением" - но с чего я взяла, что Юлиан смотрит на меня с вожделением? Может, он просто эстетически любуется…
     А это, наверное, не грех.
     Его рука уже снова лежала на моем бедре.
     Мимо пронеслись стайкой мальчишки, один за другим ныряя в бассейн и скрываясь под водой. Я резво вскочила.
     — Пойдем, поплаваем еще, а?

     Вики на рождественские каникулы уехала домой. Мы с Тавитой остались - третий курс уже, не маленькие. А мне еще и не хотелось уезжать, потому что все-таки неясное что-то с Юлианом.
     Тавита к этому спокойно относилась. Ну ходим вместе, и ходим - что особенного? В нашем возрасте уже пора иметь кого-то на примете.
     А мне было тревожно и нехорошо на душе. Вот с Йэном… эх, снова его поминаю - да что же это такое? - с ним все было просто и ясно. Например, у меня даже сомнений не возникало, что на Рождество мы будем вместе, что пойдем в церковь, потом к нам в конвиктус, есть торт, делиться подарками, петь… А Юлиан… Он объявил, что зайдет ко мне на второй день, а в Сочельник у него "дела".
     Какие это дела, скажите на милость, могут быть в такой вечер? Может, у него другая девушка есть? Тогда зачем он со мной? Ничего не понятно. Родители его живут в Саронге, родственников, вроде бы, в Анграде нет никаких.
     В общем, невеселое было у меня Рождество. И даже Тавите ничего говорить не хотелось. Она была такая радостная, вся сияла. Зачем человеку портить праздник своим унылым видом?
     Исповедовались мы с утра. Я давно уже решила, что ничего об отношениях с Юлианом не буду говорить отцу Тимо. Ну что в этом грешного? То, что он касается меня, и от этого у меня начинает сладко ныть живот - это физиологическая реакция, я ведь нормальная молодая женщина. Именно физиология, а не грех. Я же не стремлюсь к этому… хотя по правде сказать, да, мне этого хочется. Но и то, что хочется - это физиология. Ничего грешного мы себе не позволяем. Да, целовались. Ну и что? Да, Юлиан во время поцелуев позволял себе чуть больше, чем я считала допустимым - но где эта грань допустимого? И не буду же я уточнять у отца Тимо, в каком именно месте ко мне прикасаться можно, а в каком нельзя. Это уже идиотизм какой-то.
     И все остальное - в общем, это наше дело, и к церкви не имеет ни малейшего отношения.
     Поэтому исповедь у меня была самая обычная. Ну там, разозлилась на преподавательницу офтальмологии, поленилась выучить как следует уроки, соврала кое-что по мелочи… Только вырвалось в конце.
     — И еще как-то я себя чувствую очень беспокойно… тяжело. Часто у меня уныние какое-то бывает.
     — Почему? Есть причина? - спросил отец Тимо, ласково глядя на меня. Я пожала плечами.
     — Не знаю… наверное, нет. Может, осенняя депрессия, может, устала, у нас нагрузка большая…
     Отец Тимо не стал дальше расспрашивать - а что тут расспросишь? Отпустил грехи, и все. Мне вроде и полегчало, но ненадолго. Мы пошли с Тавитой в комнату, доделывать праздничный ужин. Я резала салатик, Тавита между тем взбила крем и принялась украшать торт. Она это неплохо делает, хотя с Агнес ей не сравниться… Агнес- та настоящая художница. Хорошо, что она уехала на эти праздники, малодушно подумала я. Не люблю я встречаться с Агнес в коридоре или на кухне. Не люблю. Хотя что произошло-то? Ничего. С Феликсом у нее отношений нет, видимо, по его вине - Агнес бы его не бросила, конечно. Но он же никогда к ней серьезно не относился. Я, вроде бы, искупила свою вину, даже если она и была - рассталась с Йэном. Она что думает, это так мне легко было, расстаться с Йэном? Ведь я же любила его… да, любила все-таки. Я опустила нож, на меня вдруг снова нахлынуло. Режущий сердце, горячий, как кровь поток - не то жгучее воспоминание, не то ласкающее утешение. Иногда не вспоминаешь подолгу, и будто не было ничего. А иногда вот так - как нахлынет… И словно видишь Йэна перед собой. Я ведь долго потом сны видела. Как будто мы с ним идем куда-то, разговариваем, общаемся. Он мне что-то говорит, хорошее такое, умное, доброе. И во сне - будто ничего не случилось, будто мы вместе. И даже пытаешься вспомнить - вроде было же, было какое-то недоразумение? И не помнишь ничего. А потом проснешься - и нету. И все снова не так.
     — Крис, ты чего? - Тавита с тревогой смотрела на меня.
     — Так, задумалась что-то, - я начала быстро шинковать капусту. Тавита вздохнула.
     — И вообще ты грустная… вроде Рождество, а у тебя вид такой.
     — Ну извини, - я почувствовала легкое раздражение, - я не хотела тебе портить настроение своим видом…
     Я чуть не добавила "и вообще могу уйти", но к счастью, сдержалась.

     Праздновали всем этажом. Благо, и осталось нас немного, всего десять-двенадцать девушек - тех, кто не праздновал ни с родителями, ни со своим женихом.
     Дурное предчувствие мое оправдалось, и ощутила я это очень скоро. На Рождественской службе было еще ничего. Не так волшебно, как всегда, но по крайней мере, я чувствовала себя неплохо. Потом, когда уничтожали салаты и зажаренных цыплят - тоже, вроде, терпимо. Потом я ощутила, что не могу больше сидеть за столом, вместе со всеми, что слишком сияют глаза у подруг, слишком они оживленные и счастливые… А чему, спрашивается, они радуются? Что уж такого замечательного? Ну Рождество…
     Я встала и вышла из общей гостиной, где мы праздновали. Слепое окно в коридоре поманило меня. Отсюда не было видно никаких рождественских огней, лишь морфокорпус слепо вставал в темноте белесой громадой. И звезд сегодня не видно. И хорошо. Темно. Я прислонилась к стене и молча смотрела в эту темноту, и в ней было покойно и легко.
     Кто-то был со мной рядом, кто-то большой и все понимающий… и он любил меня. И прощал мне все, скопом, очищая мою странно гудящую совесть. Да что за ерунда - в чем я виновата? Не знаю… Если бы знала - исповедалась бы. Вот что, может быть, я в обиде на Юлиана? Но ведь он мне даже не жених… И почему - почему он обязан быть со мной сейчас? Мне никто ничего не должен…
     Дверь в гостиную я закрыла, но все равно до меня доносились гитарные переборы, и несколько девчоночьих голосов пели.
     На самый край белой земли, на краешек*
     Мы добрались, долгой тоской намаявшись.
     Сердцем пойми эти снега, пожалуйста!
     Вот тебе мир. Делай его, не жалуйся.
     Тлеет костер, варится суп с консервами.
     Скажут про нас - были ребята первыми.
     Вспомнит про нас кто-нибудь понимающий -
     Дескать, прошли трудным путем товарищи…
     (*Ю.Визбор)
     И снова начало во мне нарастать раздражение. Да, эта песня нравилась мне. Я бы сейчас и сама сидела там и подпевала… Только не в настроение. Да какое мне дело до Элейила, до освоения Севера, до всех этих героев - мне бы кто помог в своих проблемах разобраться…
     И главное, даже не понять, в чем проблема-то?
     Ведь все же хорошо. Я учусь. Через полтора года закончу школу, стану врачом. Уеду работать по распределению. С Церковью все нормально, вот сегодня причастилась. Жених… ну будет еще, я красивая, я всегда пользовалась успехом. С Юлианом непонятно что? Ну да… В этом проблема… Я ведь его люблю все-таки. Не так, как Йэна любила. Но наверное, еще сильнее. Без Йэна я довольно неплохо могла существовать, а без Юлиана… холодно и одиноко. Так хочется, чтобы он прикоснулся ко мне. Чтобы постоял рядом. Просто - молча. Наверное, это и есть настоящая любовь. Йэном я скорее восхищалась, как человеком. А Юлиан мне - как родной…
     Где мы пройдем, след наш крутой останется,
     Где запоем, Север с тоской расстанется.
     Здесь навсегда лягут дороги синие,
     И города будут стоять красивые.
     Ну а пока темень приходит быстрая,
     Ты пожелай в этих снегах нам выстоять.
     В путь нам пора, плаванье не кончается.
     И трактора, как корабли, качаются.

     Не хочу на Элейил, лечить обмороженных полярников. Не хочу в джунгли, лечить каких-нибудь смуглых детишек от тропических инфекций, под скантийским обстрелом.
     Наверное, я взрослею? Подростковые романтические мечты… все то, о чем мы шептались с девчонками ночью, на первом курсе - это же глупость на самом деле. После диплома у нас еще полгода специализации. Тавита собирается в космическую медицину… А я? Как-то мы говорили об этом с Юлианом. Мы вообще редко говорим о делах, и если - то только в самом простом контексте: у кого какие отработки, когда зачеты, как преподы относятся… Однажды я спросила его о специализации. Я-то сама еще не решила. Если откровенно, мне хотелось - раньше хотелось! - пойти в военную медицину. А что, хирургия у меня на уровне, работать руками я умею. Мне всегда казалось, что защитить Эдоли от врагов, да и народам Сёгора помочь найти правильный путь и защитить его - это самая благородная задача. Выше освоения Космоса. Надо сначала порядок у себя дома навести…
     Юлиан ответил без запинки, что планирует стать профилактическим врачом и работать где-нибудь в санатории.
     Меня это, помнится, так удивило, что я замолчала надолго. А Юлиан развил свою мысль. В санатории легко дослужиться до главного, то есть карту тебе дадут хорошую. Санатории всегда расположены в красивых местах и в хорошем климате. А главное - работа непыльная, ответственности особой нет, крови, желчи, рвоты и прочих радостей нашей профессии ты не видишь…
     Я что-то спросила о профессиональном росте, вроде, там же зато и не научишься ничему. Юлиан махнул рукой.
     — Да брось ты. Напишешь какую-нибудь монографию, о реабилитации суставников, к примеру, еще и статус повысят. Наоборот, карьеру там скорее можно сделать. А в общем, и без карьеры неплохо.
     А ведь он, по сути, прав. Я раньше не сталкивалась с такой точкой зрения, и по глупости мне казалось, что такие вот санаторные врачи - это просто неудачники, которым не досталось Настоящего Дела. А на самом-то деле это просто нормальный, взрослый взгляд на вещи. Трезвый. Человеку нужна хорошая специальность, семья, дом, хобби. А не порывы к неведомым подвигам. Юлиан вообще умнее меня. Намного. Иначе он мне бы и не понравился. Я не могу общаться с парнем, который меня глупее.
     Девочки за дверью пели теперь уже что-то рождественское. Ну наконец - вспомнили о собственном содержании праздника.
     В пещере пахнет, словно в церкви,*
     Но страшный огнь, сойдя на перекрестье
     Путей пастушьих тихой звездной ночью,
     Не значит ни отчаянья, ни смерти:
     Не бойтесь, люди, благи наши вести,
     Один из вас теперь - Господень отчим…
     (*Антон Дубинин)
     Хорошая песня. Только мне сейчас вообще никаких песен не хочется слушать.
     Пора взрослеть, Крис. Наверное, ты всегда была дурой. А что бы сказал на это Христос? Да неизвестно. Во всяком случае, Он бы поддержал трезвый, реальный взгляд на жизнь. А какой трезвый взгляд у тебя, женщины? Надо иметь семью, рожать детей. Надо, чтобы семья была хорошо обеспечена, чтобы в доме - достаток. Работа уважаемая, и так, чтобы она не отнимала у семьи слишком много. Что такое космический врач? Это многомесячные вахты на орбите, а если попадешь в экспедицию - все еще хуже. Как Тавита собирается выходить за своего Иоста, рожать детей? Хотя Иост, конечно, пилот, и может тоже переквалифицироваться на космос… Или что такое военврач? Как и все военные? Это - не принадлежать себе, ехать, куда пошлют, всю жизнь подчиняться приказам.
     От чего-то надо отказываться. Реально смотреть на жизнь. Реально. Только вот жаль, что Юлиана нет. Если бы он был здесь, я бы сейчас не размышляла о всякой ерунде, я бы прильнула к нему, ощущая огненное тепло, бегущее по телу, наслаждаясь одной его близостью…
     Дверь скрипнула, полоса света упала на темный пол. Тавита постояла немного в дверях. Увидела меня. Подошла медленно.
     — Крис? Ты чего здесь?
     — Так, - неохотно ответила я. Тавита помолчала. Не знает, что сказать. И уйти, вроде как-то… мы же подруги.
     — Тебе грустно?
     — Да нет… так… не хочется со всеми сидеть.
     — Ты из-за Юлиана? - догадалась Тавита. Взяла меня под руку. Я отвернулась.
     — Да не знаю… хотелось, конечно, чтобы он был со мной, но он же не обязан. И потом… вообще…
     Я замолчала. Тавита вздохнула.
     — Да уж, не везет тебе…
     — Понимаешь, - сказала я, - мне так сложно его понять. Мы встречаемся уже два месяца. Йэн… он после месяца знакомства уже предложил помолвку.
     — Ну два месяца - это еще никакой не срок. Это наоборот, с Йэном слишком быстро. У нас с Иостом это произошло через полгода знакомства, у многих и дольше… Это нормально, Крис.
     — Да, да, ты права, дело, конечно, не в сроке. Дело в самих отношениях… - я умолкла.
     Это не выговорить вслух. Не рассказать постороннему человеку. А дело в том, что с Юлианом мы стали слишком уж близки. С Йэном не было - так. Он ко мне ТАК не прикасался. Никогда. Хотя мы целовались, да. И то целоваться начали уже после помолвки. И все равно отношения наши оставались скорее дружескими. Мы были близки, но как товарищи, мы хорошо понимали друг друга, с Йэном хорошо было вместе разговаривать, молиться, петь. Да, как подружка - только в мужском роде. Может, поэтому так и не тянуло к нему. Я спокойно ко всему относилась - ну вот закончу школу, поженимся. Куда торопиться?
     А Юлиан мне - не подружка. Он мужчина. Мой мужчина. И я интересую его как женщина, а не как "товарищ и сестра". В первый раз меня шокировало, когда он начал прикасаться ко мне так. Но ведь мы взрослые люди, и зачем же скрывать от себя собственную сексуальность? Делать вид, что ее нет? Мы же медики, и уж это должны понимать. Физиологию давно сдали.
     Он прав. Но так гораздо труднее терпеть… до свадьбы. А если подумаешь, что и свадьбы-то, скорее всего, не будет… Ведь не заметно, чтобы он стремился хотя бы к помолвке. И вообще, я еще не знаю, хочет ли он связать со мной свою судьбу. Потому что из его приставаний очевидно, что да - он хочет, чтобы я стала его женой. Но из всего остального его поведения… за все время он ни разу не подарил мне цветы. Никуда не пригласил, кроме своей бани. И вот сегодня даже, в такой день - его нет, он где-то… или с кем-то другим.
     Но ведь не расскажешь это Тавите… Как говорить о таком?
     — Понимаешь, я не знаю, как он относится ко мне. Любит ли он меня. Чего он вообще хочет от наших отношений… от меня.
     Тавита сочувственно положила руку мне на плечо.
     — Ну ничего, Крис… Это выяснится скоро. Ты не переживай так.

     Вечером Ясли были освещены таинственным светом ночника, замаскированного под лампу в хлеву. Сейчас же, при свете дня, уже ничего сказочного не было в этом вертепе, который ежегодно собирали у нас в холле конвиктуса. Младенец в Яслях, тщательно укрытый кусочком белого пуха. Искусно вырезанные лица святой Мари и святого Иоста. Овцы, собаки, пастухи. Я с детства люблю рассматривать вертепы, и строить тоже. Мы с девчонками у себя в комнате тоже собрали маленький вертеп, и даже Вифлеемскую Звезду повесили, сами смастерили из лампочки и тонкого пластика.
     Мне особенно нравилась пастушья собака. Черная, с гладкой глянцевой спиной. Я украдкой пальцем погладила ворсистую спинку. Я и живых собак люблю, у нас в детстве была овчарка-риггон…
     — Крис, - чьи-то пальцы закрыли мне глаза. Сердце радостно заколотилось. И внутри сразу наступила блаженная умиротворенность - я уже поняла, кто это. Провела пальцами по его ладоням, закрывшим мне глаза.
     — Юлиан?
     Он рассмеялся, обнял меня за плечи.
     — Куда пойдем?
     — Не знаю даже… - я задумалась. И опять кольнуло - Йэн обычно не задавал этого вопроса, а сам предлагал что-нибудь. И такое, что я отказаться не могла! Но Юлиан ждал.
     — Может, погуляем? Солнце…
     — Да ну, холодрыга на улице, - сморщился Юлиан, - слушай, а пошли ко мне? Парни все разъехались, я в комнате один, красота!
     Все звучало совершенно нормально и естественно. Только вот почему по спине пробежал такой холодок? Я боюсь? Но чего?
     Ведь это Юлиан, мой родной человек, что может случиться плохого?
     Какое-то ханжество - будто и остаться наедине нам нельзя!
     — Пойдем, - решительно сказала я, отметая сомнения.

     Интересно в мужском конвиктусе. Я не была ни разу. Пожалуй, у нас гораздо уютнее. Ну понятно - они же не вяжут салфеточек и не вышивают картинки. Только обычное Распятие на стене, и еще один календарь висит, распахнутый на последней странице. На календаре - известная киноартистка Лейна Касс, в роскошном узком бордовом платье. Красавица…
     А так - аккуратно, койки тщательно заправлены, порядок. Я присела к столу. Юлиан достал откуда-то пузатую бутылку.
     — Это что?
     — Карское, - сообщил он, - вчера не выпили. Ну что, налить немного? За встречу.
     — Налей, - согласилась я, - сказал бы, я бы закуски прихватила. Мы столько вчера наготовили.
     — У меня тоже есть, хотя и немного.
     Он достал шоколадку. Фольга захрустела, раскрывая темные глянцевые дольки.
     Мы выпили - за встречу. Я положила дольку шоколада в рот. Все равно, чем заниматься, что есть, что пить… Лишь бы сидеть и смотреть в это ласковое, родное лицо.
     — Как Рождество встретил? - спросила я вскользь.
     — А… так себе. Мы с парнями договорились отмечать в парусном клубе… Но было скучновато.
     — Ух ты, а ты что, занимаешься парусным спортом?
     — Да нет, - засмеялся Юлиан, - мой друг занимается. Но я так хожу иногда… Мы там посидим, выпьем с ребятами. За жизнь поболтаем. Просто такая тусовка.
     Вино сразу ударило в голову. Крепкое… Или это близость Юлиана так влияет? Он положил ладонь мне на руку.
     — А что меня не взял? Мы с девчонками вчера отмечали. Или у вас там мальчишник?
     — Да нет, девушки есть. Но я подумал, ты же еще там никого не знаешь… и тебя никто. Может не очень хорошо получиться.
     Тогда мог бы и не ходить, остался бы со мной, кольнула обида. Но уже как-то смутно, без злобы.
     — Еще? - Юлиан разлил вино.
     — Что-то мы быстрый темп взяли, - после второго бокала в голове радостно зашумело. Юлиан сидел близко-близко ко мне. Мы говорили о каких-то пустяках. Чем заняться на каникулах? Кажется, новый фильм начнут на той неделе показывать, исторический, про хавенов. Какие зачеты еще надо досдать? Не помню уже. Почему-то Юлиан стал убеждать меня "выпить по-хавенски", вроде, хавены так пили, когда хотели закрепить родившуюся дружбу, "по-братски". Это значит, мы должны сплести наши руки с бокалами и так пить. Мы попробовали, но я была уже слишком пьяна и пролила полбокала на Юлиана. Мы захихикали. Юлиан сказал, что так ничего не выйдет, и я должна сесть к нему на колени. Я вскочила на него, и мы выпили "по-хавенски". Какое-то время ничего не происходило, и я сквозь шум в голове ничего не могла понять, я вцепилась в шею Юлиана, повисла на нем, и мне было так хорошо… И вдруг снизу подо мной начало что-то твердеть и набухать. Я не сразу это заметила, и сначала было как-то даже смешно, что нечто давит на мою задницу снизу, а потом я вдруг поняла, ЧТО это такое. И рванулась, даже голова прояснилась слегка. Но Юлиан удержал меня в объятиях.
     — Ты что, глупенькая? - ласково спросил он. Мое сердце колотилось, как у воробья. Юлиан не стал ничего говорить, его губы прикоснулись к моим, и мы замерли в поцелуе… Так здорово еще ни разу не было! Может, потому что сознание затуманено алкоголем. Я поплыла, ни о чем не думая, ловя потоки, пронизывающие тело, от его губ, от его рук… Рук, проникающих все ниже, все глубже. Мне было несказанно хорошо, и лишь какой-то одинокий зуммер тревожно пищал внутри, но я говорила ему, что ничего же особенного не происходит, и раньше так уже было, и все будет хорошо, нормально, вот сейчас мы остановимся… Я знала точно, что остановлюсь. Поэтому зуммер мог и не пищать. Я же не ребенок и могу себя контролировать… И Юлиана могу контролировать. Он такой чудесный, такой славный… ну не может же все это быть плохо! Ведь это любовь…
     В какой-то момент мне стало по-настоящему страшно. Но мы уже непонятным образом оказались на кровати. И Юлиан прижал меня так, что и не пошевелиться, и уже не просто его руки бродили где-то там внизу, а вдруг я почувствовала, что одежда там, снизу, куда-то исчезает, сползает, и холод обнаженной кожи, и скользящие нестерпимо сладкие руки Юлиана… И снова я ощутила твердое и горячее, острое, как наточенный кол, у своего бедра, и тогда мигом все прошло. Никакой радости и никакого наслаждения, я просто поняла, что происходит, и рванулась молча, страшно, изо всех сил… не дай Бог закричать! Не дай Бог увидит кто-нибудь…
     — Ты что, Крис? Ты что? - бормотал Юлиан. Я зашептала, обливаясь слезами.
     — Не надо! Не надо, пожалуйста!
     — Ничего… не бойся… - он мягко, но сильно прижал мне шею, еще чуть- чуть - и передавит сонную, и я потеряю сознание, и как-то очень умело раздвинул мои бедра коленом, почему же я так мало занималась кьянгом, он сильнее меня, он гораздо меня сильнее, я ничего не могу сделать. От этого предательства, от насилия я начала истерически рыдать - но тихо, потому что не дай Бог, кто увидит… И в какой-то миг дикая боль пронзила меня.
     … Наконец Юлиан отпустил меня, и я поспешно, дрожащими руками, натянула белье. Юлиан покрывал мое лицо поцелуями, гладил меня ласково.
     — Милая, - прошептал он, - ну ничего же страшного? Ну чего ты испугалась?
     Что-то происходило во мне. Менялось что-то. Ведь я теперь - женщина, вдруг мелькнула поразившая меня мысль. Не девочка. Я стала совсем другой. Это он сделал меня другой.
     Злость проходила постепенно. Тело мое казалось необыкновенно наполненным… насытилось. Да, внутри еще что-то болело. Но это необходимо, это ведь со всеми происходит рано или поздно. Иначе не стать настоящей женщиной. Да, Юлиан меня почти изнасиловал. Но ведь иначе я бы никогда на это не согласилась… я ведь дура… И не стала бы вот такой. Как сейчас. У меня не было бы этого опыта. А так - он действовал решительно… как мужчина. И он ведь по сути прав.
     Ему лучше знать.
     Но ведь это грех… это страшный грех.
     — Юлиан, - прошептала я, поворачивая к нему лицо, залитое слезами, - как же мы теперь… ну как? Как на исповедь?
     Юлиан сел, стал застегивать молнию на своих штанах. Взглянул на меня - слегка отчужденно.
     — Ты сама должна понимать, Крис… Не маленькая. Грех, не грех… кто в этом разберется? Ты что, точно знаешь Божью волю? Или может, священник знает? В общем, смотри сама… насчет исповеди.

     — Крис, нам поговорить надо.
     Вики сегодня ушла на какое-то мероприятие для первокурсников. Надо было и мне уйти. Так ведь и знала. Тавита все время косится на меня последнее время. Но Юлиан сегодня дежурит в больнице.
     Просто полежать. Мне так хотелось просто полежать, не двигаясь, ни о чем не думая, под одеялом. Господи, до чего же все надоело…
     Я медленно повернулась к ней. Тавита сидела у стола со своими учебниками.
     — Ну что?
     — Крис, с тобой происходит что-то. Тебе плохо, мне кажется…
     Когда кажется - крестятся, подумала я, но это было грубо и нехорошо.
     — Да нет, - ответила я вяло, - просто так… депрессия какая-то. Зима, наверное. Долгая зима в этом году.
     — Ты и не причащалась в это воскресенье. Кризис веры?
     Мы привыкли делиться друг с другом своими кризисами веры, сомнениями и всем прочим. Но у меня сейчас не было проблем именно с верой.
     Да и почему они должны быть?
     Священник только человек. Церковь с ее канонправом тоже состоит из людей. Откуда люди могут знать точную волю Господа? Толковать ее? Это излишняя дерзость…
     Может, кстати, это вообще у нас все от гордыни. Совершенными быть хотим. Безгрешными. Истязаем себя. А честнее было бы признать свою грешную природу… как я вот сейчас признала. От человеческого, биологического - не убежишь.
     Но как объяснить это Тавите? Она же фанатик, точно такой же, какой я была полгода назад.
     А что ей остается, если человек, которого она любит, за полтора года лишь один раз был в отпуске, с ней? Да и то - они считали, что им разрешены только скромные поцелуи.
     Правильно - сублимировать накопившуюся энергию.
     Все эти мысли промелькнули очень быстро и, возможно, как-то отразились на моем лице, но я ответила вяло.
     — Да исповедаться не успела. Задержалась на радиологии в субботу…
     Тавита покачала головой. Я поняла, что она не верит мне. И то - раньше я всегда успевала исповедаться. С отцом Тимо у меня отношения близкие… были… я могла прийти и в неурочное время.
     — Да это ладно, - сказала Тавита, - просто ты вот уже месяц, наверное… или даже с Рождества - ты какая-то в воду опущенная ходишь. Ну может, если ты поделишься, легче станет?
     А интересно, если в самом деле рассказать - она пойдет доносить? Может, и не пойдет. Посмотрела на нашу трагедию с Агнес… Но я просто не хочу наваливать на нее эту ответственность. Связывать. Легче ничего не знать.
     — Из-за Юли? - спросила она прямо. Я пожала плечами.
     — Ну я понимаю, он,конечно, козел… Ничего не говорит. Играет на твоих чувствах… А ты, кажется, втюрилась в него еще сильнее, чем в Йэна.
     — Да, - сказала я, - сама удивляюсь. Йэн такой положительный… а таких чувств не было.
     А осталась - одна злость, подумала я про себя. В самом деле, как подумаю в последнее время про Йэна, так начинаю прямо его ненавидеть. Весь такой совершенный, правильный, всегда уверенный в себе и в своем деле… Просто нечеловечески правильный. Нереальный.
     — А я его видела, кстати, - сказала Тавита, - вчера. Хотела тебе сказать. Видела у главного корпуса.
     — Странно… - пробормотала я, - что ему здесь делать-то?
     В общем-то, район у нас отдаленный, мы на отшибе. Нет серьезно - что он мог здесь забыть?
     — Он стоял и смотрел на дверь. Два раза я его видела. Ходила в библиотеку. Вышла через двадцать минут - он все еще стоит и смотрит. Только в отдалении, я срезала через угол, мне надо было к морфокорпусу, поэтому я его заметила. Он около памятника стоял, незаметно так.
     Тавита помолчала и добавила.
     — Я хотела подойти. Но потом подумала, а зачем?
     — Да, действительно… - пробормотала я.
     (Это он меня искал… может, посмотреть на меня хотел. Он же не мог просто так сдаться - и все. И плюнуть не мог, ведь он же меня любил… любит…)
     — Тавита, - спросила я тихо, - а когда это было?
     — Около шестых где-то.
     Я прикрыла глаза. Около шестых. Мы с Юлианом заходили в буфет в главном корпусе, перекусить. Я могла, в принципе, его увидеть, но мы шли с другой стороны, а Йэн - он все-таки разведчик, и если Тавита говорит, стоял незаметно, значит, незаметно.
     И он меня, значит, видел. Юлиан всегда меня обнимает за талию, когда мы идем вместе. Ну только при виде патруля, конечно, делает вид, что ничего такого не было. Мне это нравится, приятно, и вообще… почему мы должны что-то скрывать?
     Я вообще не помню точно, когда мы там были, может, немного раньше? Нет, не вспомнить уже. Да неважно это, чего я так волнуюсь?
     — Давай уже помолимся, - сказала Тавита, - время…
     Я встала
     Отврати лицо Твое от грехов моих,
     И изгладь все беззакония мои.
     Сердце чистое сотвори во мне, Боже,
     И дух правый обнови внутри меня…
     (пс. 51(50)
     Тавита стояла чуть впереди меня, и я видела ее напряженную узкую спину, склоненную каштановую гривку волос. Она говорила монотонно, глядя в книгу:
     Скоро услышь меня, Господи:
     Дух мой изнемогает;
     Не скрывай лица Твоего от меня,
     Чтобы я не уподобился нисходящим в могилу.
     Я подхватила, и было немного странно и даже противно слышать свой голос, правильно интонирующий и чуть взволнованный.
     Даруй мне рано услышать милость Твою,
     Ибо я на Тебя уповаю.
     Укажи мне путь, по которому мне идти,
     Ибо к Тебе возношу я душу мою…
     (пс 143(142)
     Укажи мне путь, Господи, подумала я, не вникая в смысл того, что дальше говорила Тавита, и что механически повторяли за ней мои губы. Укажи мне путь! Может, я неправа… наверное, я неправа, наверное, так, как я, нельзя, не надо. Но ведь я же все равно верю в Тебя и люблю Тебя! Даже если я очень плохая… я просто никто. Пожалуйста, Господи, открой мне Твою волю!
     Тавита слегка подтолкнула меня локтем. Оказывается, мой слух зарегистрировал ее последнюю фразу "Христос умер за наши грехи", но вот ответить я уже не смогла.
     — И воскрес для нашего оправдания, - быстро сказала я.
     Тавита отвернулась и продолжала молитву.

     Мне приснился Йэн.
     Мы шли с ним вдоль какой-то набережной. Не здесь. В незнакомом месте совсем. Мы шли вдоль моря. Слева море, справа - город, уходящий вверх, к горам, и все это - в непонятной дымке, неясно, нерезко. Да я и не обращала внимания на окружающее. Потому что мне было хорошо во сне. Как будто ничего не случилось. Все - как прежде. Мы идем с Йэном, моя ладонь в его руке, а так - почти не касаемся друг друга, и он что-то говорит мне. Озабоченно так. Планирует что-то, размышляет. Я отвечаю. Не запомнилось ни одного слова. Только ощущение. Йэн - мой хороший, мое счастье, с ним так надежно, легко, с ним всегда знаешь, чего ждать… И ничего не случилось больше, и никого больше нет. Только я и он. Навсегда.
     Мы смеялись над чем-то. И шли вдоль тихо волнующегося моря, и еще там были темно-зеленые диковинные растения. А потом мы увидели каменную синюю уродливую птицу на постаменте, сумрачно глядящую в море. Птица была похожа на ворону, немного смешная и нелепого яркого синего цвета. На этом я проснулась.
     Ощущение сна осталось со мной. Светлое, легкое ощущение. Несколько минут я даже улыбалась, сама не зная, чему. Стала вспоминать сон, и тут уже сообразила, что все не так, что Йэна больше нет, что Йэн оказался… не тем, за кого я его принимала… точнее, я ошиблась в нем. Что это былое счастье - иллюзия. И вспомнила настоящее, Юлиана, и от этого настоящего то, прошлое, тихо и незаметно рассеялось. Я встала и начала одеваться.
     Мы прочитали утренние молитвы, позавтракали, посмотрели новости. Про Илайни ничего не показали, зато подробно рассказали про скантийскую агрессию в Хол, и про сопротивление холийских партизан. Хол захвачен полностью, мы с Тавитой подумали и решили, что наверное, он так и останется скантийским, территориально уж очень близко к Сканти. Наши вмешиваться не будут. Но однако какая наглость! Наша страна помогает, конечно, другим, но никогда не прибегала к прямой открытой агрессии и захвату. Показали центр нанотехнологий, только построенный в Урби-Люксе. Мы очередной раз поговорили о том, что прогресс идет слишком быстро, и все, что мы учим сейчас, лет через десять станет совершенно не нужным. Как специально, тут же показали сообщение по фармаиндустрии. Производство наркотических анальгетиков налажено у нас прекрасно, и склады забиты, даже уже некоторое перепроизводство. Между тем в Анграде разрабатывают принципиально иной подход к обезболиванию и наркозу, точечное воздействие прямо на болевые проводящие пути и центры мозга. Нам что-то такое говорили на клинической фармакологии, я думала, это из области фантастики…
     Я убрала посуду, поскольку моя очередь. Надела медицинский костюм, спарвейк сверху - холодновато еще - и побежала на кафедру клинической иммунологии, где у нас как раз идет блок.

     Мы изучали то, к чему подготовились дома - приобретенные иммунодефициты. Занимались в кабинете, потом пошли в отделение. Трое больных, все взрослые. У одного вирусный иммунодефицит, особенно интересно. Лечение начато уже на онкостадии, больного готовят к пересадке костного мозга. Нас к нему, конечно, не подпустили, так, посмотрели через стекло. Вероятность летального исхода около 30 %. Жаль, конечно, еще не старый мужчина, всего 52 года. Инфекцию подцепил в Илайни, в тропиках. У нас-то это заболевание почти не встречается.
     После блока я отправилась в библиотеку. Зачем-то сделала крюк и прошла мимо памятника (заложен в год основания нашей Школы, посвящен Иосту Видайре, знаменитому врачу-хавену, который создал сыворотку от черной лихорадки, причем опыты ставил на себе). Сама не знаю, почему мне хотелось там пройти, не думала же я, что Йэн опять там стоит? Да если бы думала, то не пошла бы. Я села писать историю болезни и провозилась два трислава. Потом отправилась на обед. Потом на лекцию по военке. Я надеялась на лекции увидеть Юлиана, надеялась и предвкушала, но там его не оказалось. Подавив разочарование, я старательно записывала - про медицинскую сортировку на медпункте центурии, про транспортировку раненых. После лекции сегодня у меня тренировка по кьянгу. Значит, если я увижу Юлиана, то только вечером… с ума сойти. Мир стремительно серел и терял краски. Настроение портилось.
     … И вот так всегда. Ведь я люблю его! Люблю на самом деле! Наверное, с Йэном - это была не любовь. Расчет, желание выйти замуж, быть как все. Ну… дружба, да. С ним было интересно. Но это не любовь.
     Потому что я же не сходила вот так с ума, когда он не появлялся - пусть даже два, три дня. У него всякое бывало, он иногда и спит ведь на работе. Такая служба. А сейчас… Я почти все время хожу несчастная, мне ничего не хочется делать, жить не хочется - потому что Юлиана нет рядом. А вечером он, скорее всего, будет отсыпаться, он же дежурил… и на блоке наверняка был, блок пропускать - себе дороже. Вечером - или отсыпаться, или учить. Но это все равно… я пойду к нему в конвиктус, если там Рэс дежурит, мы с ним договорились. Я просто посижу рядом. Буду смотреть, как он работает или спит. Буду осторожно перебирать пальцами его жесткие кудри. Смотреть в его лицо… Тьфу ты, опять плакать хочется. Господи, да почему же я так страшно, так безумно люблю его? И почему мне кажется, что все это кончится очень плохо… смертью… Да, смертью, но я все равно не могу без него. Лучше смерть, лучше даже ад, чем без него…

     Я выскочила из главного корпуса, и сразу сердце мое забилось облегченно и свободно. Он здесь.
     Все кончено, все плохое позади. Он здесь, улыбается… ждет меня. Ведь он меня ждет?
     — Привет, Крис!
     Такой нежный взгляд.
     — Привет… - бормочу я, коротко пряча лицо у него на груди. Он быстро отстраняет меня, берет за руку. Это правильно - Юлиан всегда осматривается кругом. Как бы кто не заметил нашего неприличного поведения. Мы сбегаем по ступенькам.
     — У нас сейчас Карий дежурит, - говорит Юлиан озабоченно, - пошли в лес? Хоть прогуляемся. Погода хорошая.
     Смутно, поверхностно мелькает мысль о тренировке по кьянгу, мелькает и тут же уходит вглубь.
     — Идем, - радостно соглашаюсь я.
     Все снова хорошо. Все вернулось. Юлиан со мной. Мой любимый. Мое счастье.
     И опять - не так, как раньше.
     Раньше, рядом с Йэном, зрение становилось острее. Я четко видела верхушки деревьев в лазури, и слух тоже - я различала неслышный ультразвук в пении птиц, мир становился объемнее, полнее, радостнее. Казалось - оттолкнись ногой от земли, и взлетишь.
     Вспоминать об этом не хочется. Все это оказалось ложью.
     Сейчас я не вижу мира, не слышу птиц. Все, что я чувствую - струящееся тепло, такое родное, такое блаженное. Весь мир заслонило лицо Юлиана. Все ощущения - тепло его руки. Я живу только им. Только в эти блаженные минуты его присутствия. Беседка. Но она больше не причиняет мне боли, и эта надпись на мокром от истаявшего снега столбике - "Маркус + Рита" - ни о чем мне больше не говорит. Юлиан приближается ко мне, и вот я уже в нем, и он во мне, наши губы - единое целое, мир медленно переворачивается. Голова кружится, но мои пальцы вцепились в тонкий изрезанный столбик беседки, словно он еще может чем-то помочь, спасти… от этого сладкого и неминуемого, от этого добровольного моего падения… да почему падения?
     В любви нет греха. Сам Спаситель прощал женщин, которые любили. Ведь это же любовь… не знаю… во всяком случае, я же люблю Юли… Его руки движутся под моим спарвейком, под скетой… Они нежно стискивают мои… это очень приятно, но думать об этом - противно. И они проникают ниже. Лучше не думать, совсем… Мне нестерпимо стыдно. Так стыдно, что никакого удовольствия нет… Юлиан совсем близко, он так часто дышит. И мне там, внизу, очень холодно. Сзади холодно, потому что он стащил с меня одежду, а ведь сзади ничего, кроме ледяного мокрого дерева. Неужели обязательно это, прямо сейчас и здесь? Ну я понимаю, мы уже неделю почти не… не делали этого. Негде, некогда. В конвиктусе везде люди, в комнате - товарищи. Да, я люблю тебя, Юлиан, но… Я пытаюсь вырваться, пытаюсь что-то сказать. Юлиан нежно сжимает меня и закрывает мне рот поцелуем. Ладно, ладно… я понимаю. Мужчинам это необходимо.
     Юлиан стоит, откинувшись на столбик беседки, тяжело дышит, лицо его раскраснелось, ширинка расстегнута. Я поспешно натягиваю одежду, завязываю, застегиваю… Все, слава Богу. Юлиан тоже застегивает ширинку и снова обнимает меня. Теперь хорошо. Теперь все хорошо. Мы стоим обнявшись, как единое целое. Неподвижно. Сквозь нас струится тепло.
     — Глупенькая, ты что плачешь?
     — Не знаю, - шепчу я. Рука Юлиана стирает слезы с моих щек.
     — Мне очень хорошо с тобой.
     — Мне тоже, - отвечает Юлиан.
     Я могу умереть за это счастье. Мне бы хотелось умереть прямо здесь и сейчас, потому что это и есть счастье, это и есть любовь… И пусть говорят все, что угодно. Они просто ничего не понимают и никогда не поймут.

     Мне ужасно нравится Элис Банрай. Я уверена, что она - лучший врач не только детского, но и всей клиники. Да, некоторым она кажется резкой и ехидной, но зато какой профессионал… И как относится к курсантам! Обожаю дежурить с Банрай.
     — Дейлори, когда закончите записи, посмотрите в третьей палате, там сегодня поступил мальчик, потом мы с вами обсудим. Его карту пока смотреть не надо.
     — Хорошо.
     Я поспешно закончила температурную кривую. Вывела данные на печать. Не понимаю, почему обязательно нужно хранить истории болезни в бумажном виде… Ну да, у нас консервативная профессия, но такие-то пережитки зачем? Принтер противно заскрипел. Банрай уставилась в свой монитор, напряженно размышляя над чем-то. Юлиан сказал бы: "если человек, которого вы особенно уважаете, над чем-то глубоко задумался, скорее всего, это раздумья об обеде". Ну да. Но у Банрай вполне может оказаться, что она и в самом деле думает о сложном пациенте. Я сложила отпечатанные листки в папку. Мимоходом глянула в зеркало - что-то странное с лицом, под глазами опять круги, а ведь я выспалась, вроде бы. Поправила круглую врачебную шапочку на волосах - нам на третьем курсе уже можно носить такие. Пошла к третьей палате.
     — Кто здесь новенький? - мальчишки резались в незнакомую мне компьютерную стратегию, один из них неохотно оторвался от монитора, подошел ко мне.
     — Я.
     Больному было лет 12, самый ершистый возраст. Темные хитрые глаза, волосы ежиком.
     — Я доктор Дейлори. Мне нужно тебя осмотреть.
     Банрай это любит - подсунуть больного, ничего не объясняя. Попробуй осмотреть и самостоятельно поставить диагноз. Но и я люблю такие задачки.
     — Как тебя зовут?
     — Тимо.
     — Раздевайся.
     Мальчишка засопел и неохотно стал стягивать больничную пижаму.
     — Ты из какой школы?
     — Из святого Лоренса.
     — А почему сюда попал? Что с тобой случилось?
     — Живот болит, - буркнул Тимо.
     При внешнем осмотре ничего особенного не было видно, если не считать розоватых подживающих полосок на спине и ягодицах - из деликатности я не стала спрашивать о них, ясно же, мальчишки часто зарабатывают неприятности на задницу.
     — Сейчас болит?
     — Не, сейчас нет.
     — А когда?
     — Ну когда поем… не всегда.
     Я включила свет. Что-то мелькнуло в темных глазах мальчика. Я подвела его ближе к лампе. Ну точно. Желтоватые склеры. Теперь мне казалось, что и кожа отливает желтизной. Не поймешь по нему - смуглый.
     Я порадовалась за себя - не каждый ведь курсант так запросто увидит такую слабо выраженную желтуху. Заглянула в рот - точно, и на слизистых все хорошо видно. Уложила мальчика и стала пальпировать живот. Он запищал. Ну точно, печень увеличена и болезненная. На пару пальцев увеличена.
     — Устаешь быстро?
     — Не знаю, - сказал Тимо, - наверное.
     Больше, правда, мне ничего обнаружить не удалось. Желчный пузырь, кишечник - все в пределах нормы. Заодно я прослушала сердце и легкие, и тоже ничего не нашла. Единственное, что я выяснила - проблемы с печенью начались у парня не больше недели назад. Кроме того, его иногда тошнит. Больше ничего особенного добиться не удалось.
     Банрай выловила меня через пару триславов - я как раз заполнила документацию на сегодня.
     — Посмотрели новенького?
     — Да.
     — Что скажете? - поинтересовалась она, - предварительный диагноз?
     Банрай мягко увлекла меня в коридор, на кресла, предназначенные для отдыха больных. Я села и задумалась, сложив на коленях только что отмытые руки.
     Так-то ясно, но диагноз вот так сформулировать…
     — У него печень увеличена… - начала я, - желтуха… боли в животе после еды. Тошнота.
     Банрай одобрительно кивала.
     — Формулируйте, Дейлори.
     — Ну… если предварительно. Без анализов… Гепатит неясной этиологии, - ляпнула я. Банрай вздохнула.
     — Как будете уточнять диагноз?
     — Ну сначала общий анализ крови - на гемолиз. Хотя вообще-то у него печень увеличена и болезненная… Потом биохимия - конъюгированный и неконъюгированный билирубин крови. И это… аминотрансферазы. Потом УЗИ - посмотреть надо состояние сосудов и протоков печени, ну и опухоль исключить, - я задумалась.
     — Думайте, Дейлори… - подбодрила меня врач. Господи, что ж там еще? Определить вид гепатита…
     — Иммуноферментативный анализ на вирусные маркеры… Ну и надо узнать у школьного врача, не было ли контакта с больными гепатитом и приема гепатотоксических препаратов. И вообще… анамнез жизни, не было ли раньше желтухи, врожденные заболевания исключить.
     — Угу… угу. Еще какой анализ можно сделать?
     — М-м…
     — Думайте, Дейлори… Я понимаю, что в школе вас думать не учат, но тем не менее, голова врачу нужна не только для того, чтобы в нее есть.
     — Э-э… анализ на антиаллергические антитела…
     — Уже лучше, - похвалила Банрай, - ну а теперь я вам расскажу об этиологии. Вы этого не знаете, потому что не умеете собирать анамнез…
     — Доктор Банрай!
     — Да?
     — Ему же двенадцать лет - он только мыкает, не знаю, и все.
     — Дейлори, если человек умеет находить контакт с больным, он может правильно собрать анамнез и у пятилетнего ребенка. Вы этого не умеете. Но вы небезнадежны, поскольку все-таки что-то учите иногда. Так вот, - Банрай сделала паузу, - ваш пациент получил поражение печени сразу после перенесенного острого отита. Отит лечили…
     — Антибиотиками, - покорно сказала я, понимая, что паузу надо заполнить.
     — Правильно. Капомиксом.
     — Гепатотоксическое побочное действие?
     — Совершенно верно. Плюс наследственная отягощенность - у отца мальчика и его тетки был цирроз. Мальчик попал к нам с токсическим гепатитом. Кстати, Дейлори, вообще-то уже время ужина. Пойдемте?
     Мы направились в ординаторскую. Я тихо гордилась про себя тем, что даже заслужила нечто вроде похвалы. У Банрай это очень не легко. Про контакт - ерунда, пацан есть пацан, он не будет излагать все, как на бумаге. И на практике я бы в первую очередь затребовала отчет школьного врача, все ведь внесено в его карту. Но я ведь практически правильно поставила диагноз! Еще до всяких анализов.
     Банрай достала две пластиковые коробки с ужином - нам доставляли их из больничной кантины. Протянула одну мне. Поставила чайник. Мы сели рядом за стол. Я чувствовала, что Банрай горит желанием чем-то со мной поделиться.
     — Можно мне посмотреть анализы мальчика?
     — Нужно, Дейлори. Обязательно. Что я хотела вам сказать…
     Я раскрыла свою коробку. По случаю Великого Поста на ужин были картофельные мялки с тушеной капустой. Я быстро перекрестилась. Банрай тоже прервала свою речь и пробормотала про себя молитву.
     — Так вот, Дейлори. По поводу антибиотиков. Они были созданы хавенами уже семь веков тому назад, воссозданы после пандемии снова… За это время, конечно, антибактериальная терапия шагнула вперед, не спорю… Но тем не менее, антибиотики изжили себя. У вас уже идет клиническая фармакология?
     — Началась… вообще-то она больше на последнем курсе.
     — Так вот, проблемы антибиотиков - не только в том, что бактерии в ответ эволюционируют, и мы, по сути, продолжаем безнадежную битву, пытаясь в ответ на каждое эволюционное ухищрение придумать новый антибиотик. Проблема еще и в том, что это - вещества, бьющие по всему организму. Удар попадает туда, где у пациента слабое место. Вот у Тимо Клейрана - в печень. Часто это аллергии. И всегда - практически всегда, Дейлори, - антибиотики глушат собственный иммунитет больного. Медикаменты нового поколения… - она встала за чайником. Я поспешно поставила на стол стаканы.
     — Это всякие… биомодуляторы? - робко спросила я.
     — Да. Всякие. Именно, как вы выразились, всякие биомодуляторы. Сейчас много говорят о нанотехнике. Да, это будет прорыв. Но фармацевтика никуда не денется. Вы представляете механизм действия биомодулятора? В общем случае?
     — Ну… мы этого не проходили, но конечно, я читала, это же интересно. Биомодулятор - это вещество, которое стимулирует работу собственных систем организма.
     — Да, это очень общий ответ, но тем не менее. Вот в случае острой инфекции мы могли бы применить иммуномодулятор, и он усилил бы - в зависимости от случая - либо Т-клеточный, либо гуморальный иммунный ответ, и через несколько часов отит был бы излечен. А есть, например, модуляторы роста… те самые эмбриональные вытяжки, которые способствуют быстрому и заметим - дифференцированному росту тканей. В травматической медицине и в военной это незаменимо. Кроме того, мы можем получить возможность выращивать органы ин витро, либо регенерировать ампутированные конечности.
     — Это то, что в Сканти уже получают… из тканей эмбрионов?
     — Да, - лицо Банрай снова сделалось презрительно-гневным, и я порадовалась, что в этом случае гнев направлен не на меня, - это, конечно, этически недопустимо. Кроме того, это не совсем то. Видите ли, в Сканти они нашли слишком простое, зато - заметим - коммерчески выгодное решение. Они выращивают клонированного эмбриона до стадии 4-6 недель, а затем убивают его и извлекают нужные органы. Отвратительно! И эти органы, как генетически идентичные, трансплантируют реципиенту. Да, это решение многих проблем, но оно, прежде всего, крайне неэтично, мы не можем убить одного человека, чтобы спасти другого. И кроме того, это всего лишь промежуточное решение. Его используют лишь потому, что в Сканти все решают деньги, и это выгодно продать за деньги. Вообще товарно-денежные отношения на определенном этапе начинают тормозить прогресс. У нас все иначе. Наши ученые уже нащупали принципиальную возможность синтезировать эмбриональные факторы роста. Вопрос лишь в массовом производстве. То есть этот вопрос скоро будет решен. Вы, Дейлори, будете лечить иначе, чем мы привыкли.
     — Вы тоже, - сказала я, обнаглев.
     Банрай слегка улыбнулась.
     — Ну да. Я тоже еще не собираюсь на отдых. Вы уберете тут, Дейлори? И потом подойдите в процедурную, я хочу сегодня поменять катетер у Лиранти, вы мне поможете.
     Элис, выпрямившись, зашагала к двери. Взялась за ручку, обернулась.
     — Да, и посмотрите обязательно анализы мальчика.

     Я вообще-то люблю звонить предкам. Но в последнее время это превратилось в нудную обязанность. Мама, со свойственной ей проницательностью, все время что-то подозревает, и я чувствую себя как на допросе в инквизиции.
     Рано или поздно, конечно, надо сказать правду… Не всю. Насчет Йэна.
     — Ты хорошо выглядишь, - сказала я. Мама на экране выглядела действительно моложе своих лет. Ей уже почти 60, я поздний ребенок, младшая. Пестрый вязаный спарвейк ей очень шел.
     — Да брось ты, - сказала она, - просто волосы покрасила.
     — Да, действительно, я и не заметила.
     У мамы волосы темно-русые, я-то пошла в папу, он блондин. И сейчас мамины волосы были чуть рыжеватыми, но без малейшего следа седины.
     — А папа где?
     — Папа в командировке в Юдее, - ответила мама, - там на плотине ерунда какая-то. Вызвали разбираться. Слушай, Кристи, что-то ты совсем звонить перестала. Не ладится что-нибудь?
     — Да все хорошо… - я задумалась. Особых достижений в последнее время не было, до зачетов еще далеко, но в самом деле в учебе все шло, как обычно неплохо, - просто нам сейчас задают много очень. Работы много.
     — А как Йэн? - спросила мама. Я закусила губу.
     Нет, надо решиться… когда-то надо…
     — Мам, мы расстались с ним. Я не говорила тебе. Еще осенью.
     Я поспешно опустила взгляд. Не хотелось видеть, как мамино лицо меняется, от удивления к расстройству и даже ужасу.
     — Почему?!
     Интонация сказала мне все. Мама любила Йэна и мечтала о нашей свадьбе.
     Я вздохнула и выдала заготовленную версию.
     — Я поняла, что он не любит меня. И потом, он очень много работает. Я не хочу такой жизни.
     Повисло молчание. Потом мама сказала.
     — Дочь, ты ошибаешься. Он тебя очень любит.
     Стилос, который я вертела в пальцах, сломался с хрустом.
     — Все равно…
     — Ты не любишь его, - сказала мама полувопросительно.
     — Да, я его не люблю.
     Мама, кажется, уже брала себя в руки. Она замечательно умеет брать себя в руки.
     — Ну ладно, Крис. Дело твое. Но зря. Очень зря. Теперь ты одна?
     — Нет, - сказала я, - мы дружим с одним мальчиком из нашей школы. Он тоже на третьем курсе учится…

     Дискон у нас установлен в коридоре. В комнату я заходить не стала, и так уже опоздала - надеюсь, Юлиан ждет. Не может не ждать. Сбегая по ступенькая, я поймала себя на том, что радуюсь - мы не останемся с ним наедине сегодня. Наверное, это глупо, но я боюсь того, что происходит, когда мы остаемся наедине. Лучше бы этого совсем не было. Интересно, а как я замуж собираюсь? Какой замуж, сказал мой внутренний голос. Да… - я застыла на месте. Не будет никакого замужества. И семьи не будет. И детей. И никакой жизни и счастья тоже не будет.
     Я вцепилась в перила. Да что же это за кошмар такой… Все последние месяцы. С того момента, как мы с Юлианом… как мы стали близки. Я только и ощущаю этот кошмар. Интуиция. Женская интуиция. Я точно знаю, что все это не кончится добром. С Юлианом… наверное, я так страшно, так сильно его люблю, что такая любовь просто не может кончиться чем-то обыденным - семейным счастьем, хэппи эндом, нет… Эта любовь танцует со смертью, и она кончится только одним - смертью. И не что иное, как смерть, я ощущаю тогда, когда мы стоим с Юлианом, и поток тепла пронизывает нас насквозь.
     И он тоже это чувствует - все это слишком остро, слишком смертельно, наши чувства слишком высоки и напряжены, чтобы это могло кончиться банальной семьей. Поэтому он и не предлагает мне помолвку. Я зря обижаюсь - он прав.
     Нет никаких логических предпосылок к смерти. Нет. Даже если наш грех вскроется, это не смертельный риск. Просто неприятности. Умирать нам незачем. Нет никаких смертельных врагов, никто за нами не охотится. Просто сама эта любовь смертельна.
     Пусть! Я вздернула голову и стала спускаться по лестнице.
     Если я предстану сейчас перед Богом, и Он скажет мне, что Юлиан в аду, я попрошу, чтобы и мне попасть в ад.
     Лучше без Бога - но с Юлианом.
     Потому что я люблю. Я люблю его!
     Вот он стоит, прислонившись к колонне, стоит и ласково смотрит на меня, мой кудрявый, кареглазый, мой такой красивый…
     — Привет.
     — Привет.
     Так хочется его поцеловать, но нельзя же на людях. Мы чинно беремся за руки.
     — Ты что-то задержалась.
     — Да вспомнила, что маме надо позвонить. У нее именины сегодня, святая Софи. Ну и конечно, заболталась… думала, быстро.
     Мы идем в кантину - так договорились заранее. Поужинаем вместе сегодня. Другого времени не будет - мне на ночное.
     — Ну и как мама?
     Мы вышли за угол конвиктуса, и Юлиан обнял меня, просунув руки под спарвейк.
     — Да ничего, все нормально. Знаешь… я наконец ей сказала, что порвала с Йэном. Что дружу с тобой.
     Юлиан хмыкнул.
     — Ну и как?
     — Расстроилась, конечно. Ну в смысле, не из-за тебя… тебя-то она не знает. Ей сильно нравился Йэн.
     — Понятно, - сказал Юлиан, - все-таки инквизитор. Шишка какая-никакая.
     — Да брось ты… мирянину в инквизиции сильно не выслужиться. И он же еще только младший инквизитор, рядовой.
     — Не скажи, - возразил Юлиан, - у них все равно полномочия есть. Связи. Это не то, что обычный смертный.
     Я сама удивилась, но эти слова неприятно царапнули по сердцу.
     Как будто я дружила с Йэном из-за этого.
     — Нет, - я остановилась, - ты ошибаешься, Юли… поверь мне, ты ошибаешься. Работа у них не дай Боже… сутками. Там не работать, там жить надо. И… опасно тоже бывает на самом деле, не только в фильмах.
     Юлиан улыбнулся мне снисходительно, как маленькому ребенку, но ничего возражать не стал. Мы вошли в кантину. Что ж, может быть, я и в самом деле слишком наивна… верю, что инквизиторы служат за совесть, а не за жизненные блага и связи.
     Но ведь Йэн - он и в самом деле такой.
     Другой вопрос, что это за служба, и нужна ли она - такая… Но уж в корыстолюбии его нельзя заподозрить.
     Может быть, Юли по себе судит? Тьфу ты, ну что за мысли у меня?
     Мы сели за столик.
     — Опять жрать нечего, - сказал Юлиан, - одна капуста. Когда этот пост наконец кончится?
     — Гороховая запеканка очень вкусная, - примирительно заметила я. Юлиан раздраженно дернул плечом.
     Запеканку он брать не стал, взял себе салата, рагу и жутко дорогие бутербродики с икрой. Странно, что рыбу нельзя, а вот икру можно. Я, кстати, ее не люблю. Меня горох вполне устраивает. И сухое печенье к чаю.
     Да и вообще есть не так уж хочется. Хочется смотреть на Юлиана. Кстати, перед едой он не молится. Он вообще такой - отвергает условности. И может быть, он и прав. Я все же перекрестилась на всякий случай. Это наше, женское - лучше перекреститься, мало ли что. Юлиан так красиво ест. Аккуратно, ловко подцепляет овощи на вилочку, и даже жует элегантно. Мне до него далеко, я так не умею. А еще девушка. Я чувствую себя неотесанной рядом с ним. И откуда это у Юли? Учился в обычной школе, мама - технолог на фабрике, папа - хирург. И эти белые манжеты с вышитой строчкой. Как у дипломата. Юли вообще любит одеваться. И мечтает, как бы меня принарядить получше. Правда, пока ничего особенного мне не дарил, да и на что ему - карта студенческая.
     Что я хотела ему рассказать? Про Банрай и мальчика с желтухой. Почему-то не хочется. Я потом прочитала рекомендованную Банрай книгу по биомодуляторам. В самом деле, жутко интересно! Может, мне все-таки лучше специализироваться в науке? Заняться разработкой этих модуляторов? Но какой пошлостью это прозвучало бы сейчас!
     Рядом с Юлианом.
     — У вас детские уже были? - спрашиваю я.
     — Не-а… у вас Банрай ведет? Говорят, стерва.
     — Да-а… ей палец в рот не клади. У нее зубрить надо, - соглашаюсь я. А о чем поговорить еще? Надо говорить о том, что интересно ему. Странно, я так дико, безумно его люблю, но я не знаю, что на самом деле его интересует.
     Я о нем знаю массу вещей - как он одевается, как дышит, как накручивает на палец прядь у виска. Но чем он интересуется? Ну он ударник в оркестре. Занимается кьянгом, новичок, как я - не очень-то это его увлекает, просто мы обязаны заниматься спортом. Специализироваться хочет по профилактической медицине и работать в санатории… Музыку он любит. Современную. Но я в ней ничего не понимаю, и не знаю, как о ней разговаривать - а сам он тоже со мной не говорит об этом.
     — Попробуй, - Юлиан засунул мне в рот кусочек бутерброда. Я сморщилась.
     — Гадость.
     — Ты ничего не понимаешь. Ну… - он засмеялся. Я тоже - чувствуя, как тает мое сердце. Не надо ничего говорить. Никаких интересов не надо, умных разговоров - ничего. Только сидеть рядом, ощущать друг друга. Это - жизнь и счастье.
     Жаль только, что все это так скоро кончится…

     Пост в этот раз не был для меня настоящим постом - и Пасха не принесла обычной пронзительной радости.
     Что поделаешь, теперь я живу иначе… когда-то пора прощаться с детством и детскими праздниками. Я ношу в себе иную тайну, волнующую, прекрасную.
     Перед Пасхой все же пришлось исповедаться. Иначе это выглядело бы уж слишком диким. Отец Тимо явно обрадовался, увидев меня.
     Встав на колени, я перечислила свои обычные грехи - лень, чревоугодие, сплетни о преподавателях, ложь по мелочам. Отец Тимо кивал. Когда я закончила, он сказал.
     — С вами что-то происходит, Кристиана. Вы теряете веру?
     Я пожала плечами. Захотелось разреветься, и я стиснула зубы. Только этого не хватало!
     — Сядьте, - велел он. Я поднялась с колен и села на стул.
     Не хватало, чтобы он меня расколол. Нет, я не боюсь. Есть тайна исповеди, дальше эта информация никуда не пойдет. Конечно, епитимью он наложит будь здоров, но ее выполнение тоже никто не будет контролировать, да и чего этого-то бояться. Но я просто не хочу, не хочу говорить об этом с отцом Тимо! Да и вообще церкви это не касается! Это наше личное дело.
     — Вы стали реже исповедоваться. Почему так, Кристиана?
     Я пожала плечами.
     — Первый раз за три месяца… Нет, по церковным канонам этого достаточно… Но мне кажется, у вас что-то случилось. Может быть, вам нужна помощь?
     И снова мне дико захотелось зареветь - так участливо он спрашивал.
     Надо быть сильной. Это все ерунда. Хочет меня размягчить… Не твое это дело! Не лезь в мою жизнь и в мою душу.
     — Кристиана, - отец Тимо помолчал, а потом сказал очень внушительно, - я не настаиваю… но если вам будет плохо. Если вам понадобится помощь и поддержка - обращайтесь, пожалуйста. Вы знаете, что я помогу вам.
     Он указал на пол возле себя, я встала на колени и выслушала разрешительную формулу.
     Я даже причастилась на Пасху. Недостойно причастилась. По церковным правилам - недостойно. Но Бог выше правил. Бог есть любовь. Бог поймет и простит нашу любовь.
     Мы отстояли ночную службу, унесли домой горящие пасхальные свечки. Тавита и Вики так и светились. Они еще переживали Пасху по-детски, полно и горячо. Весь следующий день праздновали… И для меня был свой праздник - мы ушли вдвоем с Юлианом, бросив девчонок одних, почти вся школа высыпала в лес, устраивать пикники, а мы остались в его комнате, наедине, и мы ели пасхальный пирог, чокались крашеными яйцами и снова любили друг друга…
     Вечером пришли его товарищи по комнате, Петрос и Рэн, мы доедали пирог, пили вино, смеялись. Рэн выбрал в сети какой-то фильм, что-то историческое. Я сидела, прижавшись к Юлиану, и нам обоим было абсолютно все равно, что смотреть. Не думаю, что Юлиан открылся соседям полностью, но они не возражали против наших бессовестных объятий. Хотя при них Юлиан все же вел себя скромнее, не совал рук куда не следует, и это меня отчасти радовало.
     Я увлеклась фильмом. Фильм был про святого Петроса Карийского*. Монах-хавен, около двухсот лет назад он был в Кари инквизитором. По многочисленным свидетельствам, совершил множество чудес, в том числе, и чудесных исцелений и обращений в христианство. В фильме показали знаменитую сцену, как хавен обратил к Христу сразу целую толпу еретиков-крестьян, тем, что по его молитве собрались тучи и пошел дождь во время засухи. Все это было очень увлекательно. В те времена в Кари все было так, как в древности, еще до христианства - там господствовали биргены, маги, как они себя называли (собственно, когда-то они откололись от ордена хавенов). Крестьяне очень почитали биргенов и целые деревни находились под их влиянием. Меня порадовало то, что биргенов в фильме не изображали злодеями и развратниками - все же не были они такими в реальности. В фильме показали убийство святого Петроса по поручению биргенов, слишком уж он им досадил. И как он полз по каменистой дороге и своей кровью писал "Верую…" Только к концу этой сцены мне почему-то стало противно.
     — Надоело, что нам врут все время, - вырвалось у меня.
     — Почему врут? - с удивлением повернулся ко мне сосед Юлиана, - это же правда. Святого Петроса действительно так убили. Он действительно писал кровью слово Credo… это мой святой покровитель, - добавил парень. Мне стало неловко.
     — Извини, я не хотела обидеть твоего святого. Я не о том. Да, Петрос был святой и все такое. Но ведь и он убивал… этого в фильме не показали. Он подписывал приговоры, как инквизитор, разве нет? Он убивал биргенов…
     — Но это война, - сказал парень.
     — Да, но понимаешь, нам всегда показывают только одну сторону… Всегда только наши такие молодцы, агнцы и вообще белые и пушистые. А язычники - всегда изверги. Но это же неправда! Почему нам не рассказывают правду? Почему не покажут, как тот же Петрос работал в инквизиции… ну может быть, эта работа тоже нужна. Так пусть про нее расскажут!
     — Это и так все знают, - Петрос пожал плечами.
     Юлиан прижал меня к себе и похлопал по плечу ладонью.
     — Крис сегодня не в духе что-то, - добродушно сказал он. Мне стало стыдно. В самом деле - чего это я? Зачем я спорю? О чем?
     Нам-то какое дело до всего этого - инквизиции, святых, биргенов? *Прототип этого героя - реальный земной доминиканец-инквизитор святой Петр Веронский.

     — А отказаться - никак? - неуверенно спросил Юлиан.
     — Ты же знаешь, без справки зачет не поставят. Да ладно, не дрожи - что будет-то? Дальше кабинета ведь ничего не уйдет.
     — Я тебя подожду внизу.
     — Ну смотри. Если время есть…
     Я рассталась с любимым и побежала наверх, по ступенькам. Мне только гинеколога и осталось пройти. Дурная эта диспансеризация. Хочешь не хочешь, а раз в год пройди всех врачей. Ну зачем - мы же молодые, здоровые…
     Нет, я не боялась. Врачебная тайна - то же, что тайна исповеди. Почти. В общем, врач, не умеющий хранить тайну, дисквалифицируется. И все же… Если честно - просто стыдно. У нас еще гинеколог - мужчина… Так-то ладно, он врач, это нормально. Но как стыдно признаться ему, что я уже не девушка… Боже мой, какой позор!
     В конце концов, говорить мне ничего не придется. Он и сам увидит…
     И все равно. Пока я сидела в очереди, нервно листая монографию по детской иммунологии, не видя строчек, пока я в кабинете отвечала на вопросы и раздевалась - меня била легкая, почти незаметная дрожь. Я вскарабкалась на кресло. Доктор Каррога постоял некоторое время передо мной, и я понимала, что он рассматривает то, что у меня там, внизу, осознавая, что видит перед собой следы преступления. Но к счастью, гинеколог ничего не сказал, просто стал вводить мне во влагалище всякие холодные железные штуки для обследования. Я морщилась и кусала губы - это было неприятно.
     Наконец доктор Каррога отошел от меня.
     — Одевайтесь и подойдите к столу, - бросил он. Я поспешно стала натягивать одежду. В чем дело? Что-то не в порядке? Почему - к столу? Поставил бы печать на справку, и все…
     — Что-то не в порядке? - выпалила я, нагло глядя на него. Гинеколог сидел, сложив на столе большие, длиннопалые руки и внимательно смотрел на меня. Справка была не тронута печатью.
     — Дейлори, вы действительно не знаете, в чем дело?
     — Нет… а что? - прошептала я.
     — Вы беременны, - сообщил врач.
     Мне потребовалось несколько секунд, чтобы переварить эту новость и прийти в себя.
     — Вы что, ничего не замечали? Когда у вас в последний раз были месячные?
     — Месяца два назад… или три, точно не помню. Но у меня нерегулярные… я не слежу толком.
     — И тошноты, головокружений - ничего не было?
     — Нет… ничего.
     Сейчас, когда я соображала, действительно что-то такое приходило в голову. Да, было… подташнивало. И круги под глазами. И аппетита нет совсем. Но…
     — Дейлори, вы же медик. Вы курсант-медик! Неужели вы… - врач махнул рукой. Да. Он прав. Это непростительно с моей стороны. Но другой женщине я бы легко поставила такой диагноз. Легко. Просто… мне никогда не приходило в голову…
     Что? Что от ЭТОГО бывают дети?
     Мне до такой степени вдолбили, что дети рождаются в браке и только в браке, что я была подсознательно уверена - от добрачного секса беременности не бывает.
     Какой бред… какая я идиотка…
     Врач пожал плечами.
     — Будете ходить ко мне наблюдаться. Печать я вам поставлю. Но конечно, вы понимаете, что надо что-то решать… что-то менять. Словом, это не мое дело, обсудите это с вашим духовником. Через месяц приходите на прием.
     Я взяла справку, встала, на негнущихся ногах пошла к двери.
     Обернулась.
     — А… какой срок?
     — Срок небольшой, - сказал гинеколог, - пять-шесть недель.

     Ничего, колотилось у меня в голове. Ничего. Если отец Тимо не обвенчает, найдем другого священника. Вот и не надо будет больше прятаться, бегать от всех. Дадут комнату в общаге. Родится недоношенный ребенок, подумаешь. Ну правда, в справке напишут, что доношенный… срок настоящий напишут. Но я же не буду справку в деканате показывать и всем вокруг. Никто не будет разбираться. Может, оно и к лучшему!
     И пока я добежала до низа лестницы, в моей голове все уложилось по местам, мозаика склеилась: да, так оно к лучшему! Теперь кончились любовные игры, начнется наконец нормальная жизнь. И почему это я решила, что у нас не будет семьи… смерть какая-то… бред просто! Теперь есть ребенок, а значит - будет и семья.
     Юлиан ждал меня внизу. Это было очень хорошо. Мы вышли на улицу, и тут я вывалила на него сразу эту потрясающую новость.
     Юлиан остановился.
     Я уставилась на него, ожидая, что он скажет.
     — Черт, - сказал он, - это на святого Валентина…
     — Что? - удивилась я.
     — Да увлекся я… резинки не было с собой, а я… дурак.
     — В смысле… - мои пальцы начали холодеть. Централизации кровообращения. Теперь я не была наивной идиоткой, теперь я соображала очень быстро, - ты хочешь сказать… что ты все время предохранялся?
     — А как же? - удивился Юлиан, - ты считаешь меня безответственным ослом?
     — Но… Юли… - я замолчала.
     — Почему же я никогда не замечала этого?
     — Уж не знаю, - усмехнулся он. Вытащил из кармана бесформенный комочек беловатой резины, - вот, просвещайся… только они вообще-то одноразовые, но умные люди обычно их стирают и снова используют. Их не так просто достать. Что, не слышала?
     Я, конечно, слышала о таких штуках, они называются кондомы, но ведь это что-то запретное… из Сканти…
     — Скантийское производство?
     — Холийское. Ну что, пойдешь сообщать обо мне?
     Я досадливо махнула рукой.
     — Не беспокойся, со шпионами я не связан, - сказал мой любимый. Но меня волновало совсем другое.
     — Юли… что же мы теперь делать будем?
     — Что? Ну как что? Наверное, жить…
     Я сглотнула. Нет. Не то. Ну догадайся же, пойми - ты, ты должен предложить это!
     — Юли, ты знаешь, в принципе, обвенчать могут и без помолвки. Если поговорить со священником… у тебя духовник отец Пао, он как? Мой не очень… строгий.
     Юлиан какое-то время молчал.
     — Крис, - сказал он, - ты уверена, что нам сейчас необходимо создавать семью?
     Я думала, что "обрушилось небо" - это такой штамп. Литературный.
     Но оно на самом деле обрушилось на меня. Ледяной давящей тяжестью. Неумолимой…
     Я же готова была на ад - так вот он и есть. Ад.
     Я ползла по его ледяной стене, цепляясь окровавленными содранными пальцами, в ужасе, не глядя вниз, где меня ждал совсем уж кромешный, ледяной мрак, неописуемый кошмар, и пыталась схватиться за Юлиана… который был там, наверху, у самого света, но не протягивал мне руки. Хотя бы за край одежды, за ногу… хоть как-нибудь. А он лишь досадливо, с омерзением отдергивался - да иди ты…
     Но я же хотела в ад вместе с ним! Я была готова на муки - только чтобы он был рядом… неужели я хочу страданий и для него? Неужели я не счастлива тем, что он невредим и счастлив?
     Получается, что нет. Что я эгоистична. Что я хочу завладеть любимым. Что мне не достаточно только его счастья…
     — Да перестань ты реветь, - с досадой сказал он.
     — Но как… как…
     Я замолчала. Юлиан что-то говорил. Он говорил, что надо подождать, подумать. Срок ведь еще небольшой? Может, что-то поумнее придет в голову. Что? Я почти его не слышала. Я вдруг поняла, что рожать мне придется одной. И что через несколько месяцев все станет явным. И меня вызовут на допрос… И мне придется назвать имя Юлиана. Но я же не сделаю этого… Правда, о том, что мы вместе, знает полшколы. Но все равно, можно наврать, например, что меня изнасиловали. Да, отличная идея. И кстати, лучше нам сейчас расстаться с Юлианом, чтобы совсем уж подозрения от него отвести. Правда, будет непонятно, почему я не хочу назвать имя насильника… да не смогу я соврать. Тем более, в инквизиции. Как там Йэн сказал? "Применяют разные методы". Да я и без методов врать не умею. Это же надо будет художественно и убедительно… А зачем? Я буду просто молчать. Уж промолчать я смогу. Несмотря на методы. Ну не будут же они меня кипящим маслом поливать, не в эпоху Рассеяния живем… Из школы выгонят, да. Но это уже в любом случае… Я остановилась.
     Кошмар-то какой! Боже мой, какой ужас. И ведь никогда больше, никогда! Я не стану врачом. Не подпишу своей рукой диагноз. Мне не ломать голову над сложными случаями, не осматривать больных… Боже, Боже, за что мне это, за что? Ведь даже эти страшные месяцы - если я и жила, то лишь за счет того, что работала. Только в больнице я оживала. Только там я могла думать о чем-то другом, кроме Юлиана. Я же с первой ступени об этом мечтала! Я всю школу в медицинском кружке занималась, только об этом и думала. Я снова разрыдалась.
     — Ну перестань, - Юлиан прижал меня к себе и гладил, - перестань, маленькая. Все будет хорошо.
     Что будет хорошо, что?!
     Я вдруг осознала очень четко, что Юлиан мог бы одним только словом прекратить весь этот кошмар. Двумя. Только сказать - давай поженимся. И этого ужаса, этого дикого бреда не стало бы.
     Может быть, он просто не понимает?!
     — Юли… - прохлюпала я сквозь слезы. - Юли, нам надо пожениться… как ты не понимаешь… меня же из школы… за блуд…
     — Не выгонят, - веско сказал он, - вот увидишь, все будет нормально.
     — Но как, как?!
     — Подожди, надо подумать. Я что-нибудь придумаю. Сейчас пока ничего не идет в голову…
     — Но почему, почему ты не хочешь жениться?! - не выдержала я, - ты меня не любишь?
     — При чем здесь это? - с досадой сказал Юлиан, - просто понимаешь… надо все-таки школу закончить сначала. Ну куда сейчас с семьей? Мы молодые еще… глупо это. Да не знаю. Я вообще не собирался сейчас жениться…
     Все было сказано. Я дошла до глубочайшего унижения - сама начала просить, чтобы парень женился на мне. И он мне отказал. Хуже этого просто не бывает. Даже представить нельзя. После этого можно сделать только одно - повернуться и уйти навсегда.
     Но у меня не было сил уйти. Не из каких-то принципиальных соображений. Я просто не могла отлепиться, оторваться от любимого. Я все равно, все равно его люблю…
     Юлиан проводил меня до конвиктуса, и мы расстались.

     — Крис, - сказала Тавита, - у тебя что-то случилось.
     Она села на край кровати. Осторожно протянула руку и погладила меня по голове.
     Это, наверное, меня и доконало. Вся моя решимость молчать, как рыба, лопнула мгновенно. Я разрыдалась. Тавита молча смотрела на меня, глаза полны сочувствия. И размазывая сопли по подушке, всхлипывая, уже не задумываясь ни о чем, я рассказала все подруге.
     Карие глаза Тавиты раскрывались все шире.
     — Нет, - она замотала головой. В ее голосе прорвался ужас, и за этот ужас я была ей благодарна, - нет, это невозможно! Крис… нет! Как же ты… что же ты молчала все это время! Нет, ерунда…
     Помолчав, она задала тот же вопрос, что и врач.
     — Ты что же, и не замечала ничего? Должен же быть токсикоз…
     — Но нет у меня токсикоза… я себя хорошо чувствую. Не знаю я! А месячные… ты сама замечаешь, когда у тебя месячные?
     — Ну я замечаю, - сказала Тавита, - у меня боли. Но вообще да, таблетку примешь - и вперед.
     — А у меня и болей не было.
     Она подперла голову руками.
     — Что же теперь делать-то, Крис…
     До меня вдруг начало доходить, что я сделала. Теперь Тавита должна будет ломать голову - сообщить или не сообщить в деканат. Мне-то уже все равно, правда…
     — Тави… пожалуйста, не говори ничего о Юлиане.
     — Почему?
     — Я хочу это скрыть, понимаешь? Не скажу, кто отец ребенка, и все. Я с ним больше встречаться не буду, совсем. Ну пусть он хоть нормально школу закончит. У меня-то все кончено, я понимаю…
     Тавита покачала головой.
     — Но ведь это он тебя по сути соблазнил. Он виноват нисколько не меньше.
     — Это неважно, - сказала я. Тавита смотрела мне в глаза. Потом кивнула.
     — Хорошо, если ты хочешь… сделаем вид, что я ничего не знаю. Хотя по-моему,это несправедливо. И потом, все же знают, что вы с ним вместе… Ты знаешь, я даже подозревала, что между вами что-то есть. Ты уж совсем не в себе последние месяцы.
     — Я просто больше не буду с ним встречаться. Все равно до конца года я еще могу доучиться… А потом все забудут, что мы с ним были.
     — Крис, но это же не шутки. В таких случаях всегда ищут отца. Тебя тоже допрашивать будут.
     — Ну я буду молчать. Пусть. Не убьют же они меня.
     — Ох, Крис, Крис… - прошептала Тавита, - что же делать-то…
     Я молча плакала. Странно, но мне стало легче. Я потеряла Юлиана… да, потеряла. Именно это было больнее всего. Даже не то, что выгонят из школы. Об этом я потом буду плакать. Сейчас страшнее всего думать о том, что больше никогда я не буду вместе с ним… он больше не коснется меня, я не увижу его глаз, его улыбки, обращенных ко мне. Именно об этом я и плакала сейчас, когда подошла Тавита.
     Но вот сейчас я снова обрела подругу. Больше не надо врать, скрываться, лицемерить. Она знает все. Она поддержит меня и поможет.
     Если, конечно, мне еще можно хоть чем-то помочь.

     Отговорившись учебными делами, я почти не принимала участия в подготовке традиционного шествия на Пятидесятницу. Собственно, все послепасхальное время я провела как во сне. Юлиана видела только на лекциях (если он не прогуливал), мельком и старалась тут же отвести взгляд. Я понимала прекрасно, если только подойти к нему - сердце не выдержит, и я брошусь к нему на шею.
     Я просто попросила Тавиту сходить к нему и передать - даже писать не стала - просто на словах передать, что я больше не хочу его видеть и прошу ко мне не ходить и не пытаться со мной встретиться.
     Тавита вернулась и лаконично сообщила, что послание передано. Юлиан действительно больше не пытался установить контакт со мной.
     Странно, но я не чувствовала себя будущей матерью, вообще не могла осознать того дикого факта, что в моей телесной глубине где-то растет маленький человечек. Никаких специфических симптомов беременности не было. Пока не было. Я продумала план - живот станет заметен только к следующему учебному году. Я просто не буду возвращаться в школу. Маме придется все рассказать, а куда деваться? Останусь у родителей. Со временем поступлю на работу медсестрой, мне дадут квартиру. Буду жить там, в моем родном Бетлехеме, рожу ребенка, буду растить его одна. И главное, таким образом удастся избежать позорного изгнания, стыда - уехала на каникулы, и все.
     Собственная судьба волновала меня в наименьшей степени. Так же, как и ребенок. Учиться, правда, не хотелось уже. Чего ради? Зачем мучиться, получая зачеты, готовясь к экзаменам - не все ли теперь равно, как я закончу третий курс?

     Вначале прошла колонна девушек-гимнасток. Они были одеты в сверкающие закрытые трико, от шеи до пят, похожие на космические изокостюмы. Несли атласные ленты - голубые, белые и золотые. Время от времени колонна останавливалась и демонстрировала высокий класс - девушки синхронно выполняли сложнейшие упражнения, за пару секунд формировали пирамиды, летящие в воздухе ленты и знамена рисовали фантастические многомерные фигуры.
     Вслед за ними двигались дети. Общество "Дети Христа", пятилетки-нулевички с воздушными шарами, с флажками и маленькими плакатами. "Молодежь Христа-Царя", "Святая Марта", "Юные дариты", "Юные крестоносцы", все эти детские организации, которые близки сердцу каждого эдолийца. Конечно же, хавениты - молодые хавены. Я и сама носила когда-то такой красно-белый галстук, задорно выкрикивала наш девиз, размахивала красным знаменем. Столько милых сердцу воспоминаний вызывают в душе эти ребятишки, их горящие глаза, звонкие голоса, поющие хором.
     Родина наша поет и славит:
     Слава, слава Христу-Царю!
     Даже мое измученное, истерзанное и неправое сердце чуть оттаяло. Невозможно было смотреть на этих ребятишек без улыбки. Лишь иногда протыкала душу острая боль, я старалась перетерпеть ее так, чтобы никто не заметил.
     За детьми настала очередь молодежных обществ и организаций, высших школ. На Площади святого Квиринуса у Собора тем временем гимнастки уже показывают свое феерическое представление. А на окраинах собираются военные -они завершают шествие. Мимо нас шли технари - Высшая Инженерная школа, потом Школа Авиастроения, две общественных организации - "Молодые дариты" и "Дело Божье". Я сама, помнится, хотела вступить в Дело Божье, но их ближайший филиал далековато от нас, времени нет ездить. За ними шла "Молодая Империя". Белые костюмы и белые платья, золоченые кресты, алые знамена - наши, имперские. В школе учили, в нулевой ступени еще: "Почему наше знамя алое?" - "Потому что на нем - кровь Христа, пролитая за нас в искупление наших грехов". Музыка гремит. Лица сияют. Какие же они все счастливые… Как им хорошо сейчас… даже мне хорошо стало, пусть я умираю, ну и что, какая разница. Это совсем неважно. Моя судьба - все это неважно. Прошла хавенская семинария, ребята в привычных черных сутанах. Школа Театрального Искусства. Педагогическая высшая школа. Наконец, наша очередь настала. Поток захватил меня. Я старалась не отстать от Тавиты. Нас буквально вынесло на середину улицы. Я подняла повыше свою хоругвь с изображением святой Мейди - всучили мне все-таки. Где-то впереди возникла песня. Мне совершенно не хотелось петь, но ритм все же захватил…
     Славься, Царица Небесная, славься!
     О Мари, сквозь время и битвы
     Пусть несут нас твои молитвы,
     Ныне и в час кончины,
     Моли о нас, грешных, Сына.
     И так это было хорошо, петь на несколько голосов, так стройно и дружно мы пели, что даже что-то шевельнулось в моей заиндевевшей душе, и я словно за соломинку ухватилась за эту мысль: о да, святая Мари! Ты-то хоть пожалеешь меня? Я знаю, ты пожалеешь. Ты знаешь, что я не хотела зла! Я, может, и неправа, и погибаю не без вины, но ты-то хоть пожалей меня, ведь ты же можешь просто пожалеть? Ты же мама, ведь мама всегда меня жалела… Мама поймет. И ты пойми, Мари, пожалуйста! Я едва не разревелась. Тут, к счастью, начали другую песню. Вскоре я устала. Шествие длинное - мы кружим по городу, пока дойдем до Собора святого Квиринуса, уже ноги гудят. А в моем положении и совсем плохо. Ослабла я. В глазах рябило от алых знамен, от пестрых хоругвей, в ушах звенело от музыки и песен.
     — Крис? - Тавита наклонилась ко мне, - плохо себя чувствуешь?
     — Ничего, - выговорила я.
     — Ты же можешь уйти… не обязательно ведь.
     — Да нет, дойду я, - меня даже участие Тавиты раздражало.
     — Дай по крайней мере свою хоругвь, - я с удовольствием отдала святую Мейди и Тавита засуетилась, пристраивая ее кому-то, кажется, Тате из 35й группы.
     — Держись за меня, если тяжело.
     — Ничего, - пробормотала я. Еще не хватало - опираться на Тавиту. Еще у кого-нибудь вопросы начнутся, что да почему… А Юли, кстати, и нету. Он вообще предпочитает такие мероприятия пропускать. Нашел, как обычно, какой-то предлог. Интересно, что меня уже мало тянет к нему. Все равно, конечно, тянет… Если он бы меня сейчас нашел, извинился, предложил бы выйти замуж - я бы бросилась к нему на шею и разрыдалась. Да что там, даже и без предложения… и без извинения… Если бы только подошел первым!
     Но он не подошел. Боится. Повешу ему на шею ребенка, и все такое.
     Все равно я его люблю. Любовь, она уму неподвластна. Она все прощает. Но уже теперь так сильно не тянет к нему - привыкла. А может, просто это для меня уже норма- постоянная депрессия, опущенное состояние.
     — Крис! Крис!
     Я обернулась. Опаньки - да это же Агнес!
     И какая она… вся сияет, как потир на Литургии. С каким-то парнем… Я и не видела Агнес среди наших, думала, она уехала куда-то сегодня. Парень - не красавец, ростом не выше Агнес, темненький, остролицый, и на носу очки в тяжелой черной оправе. Сразу всплыл курс офтальмологии - сильный астигматизм, видимо? Или травма была.
     — Привет, Крис! - Агнес, белокурая красавица, улыбаясь, подала мне руку, - Как жизнь? Познакомься, это Басиль Лейнрот.
     Парнишка стеснительно кивнул мне. Я чуть поклонилась в ответ. Нет, они с Агнес не выглядели подходящей друг другу парой. Слишком уж он тощий, мелкий, затертый какой-то. Застенчивый. Явно не спортсмен. Еще очки эти… Нет, возможно, хороший парень, но рядом с Агнес, которая расцвела, как белая роза…
     — Мы помолвлены, - сияя от гордости, добавила Агнес. Я и в самом деле заметила колечко на ее пальце.
     — Я тебя не видела с утра, - скованно произнесла я. И тут же подумала - как глупо, ведь это первая фраза, которую я сказала Агнес после нашей смертельной ссоры.
     — А я с политехниками сначала пошла, с Басилем. Он на четвертом курсе факультета гравитационных технологий. Между прочим, - добавила подруга, - Басиль работает у самого Риолана, причем Риолан взял его к себе за лучшую реализацию идеи изолирующего поля! Басиль даже не в Анграде учился, а в Роме, а сюда его перевел Риолан.
     — Ого! - вырвалось у меня. Я не очень-то понимаю в гравитехнологиях, но про изолирующее поле слышала - это одна из основополагающих технических проблем использования гравиэнергии, она лишь недавно принципиально решена. И кто бы мог подумать, что мальчишка-курсант предложил наилучшую идею ее решения!
     — Да перестань, - Басиль дернул Агнес за руку, - ты сейчас из меня тут гения сделаешь.
     — Не скромничай. Твоя ведь идея!
     — Ну идея… ее же еще разрабатывать надо, мало ли что… думаешь, в технике так все просто - осенило и готово? Я бы сам никогда…
     Я во все глаза смотрела на скромного парнишку в очках. Почему мне показалось, что они с Агнес - не пара? Очень даже пара. Подходят друг другу. И он вполне симпатичный. Не обязательно быть красавцем и спортсменом.
     Агнеске здорово повезло!
     Жених - гений. Сама через годик будет врачом. Они помолвлены, собираются пожениться, у них будут дети. Красавцы и умницы. А если даже астигматизм - через несколько лет это перестанет быть проблемой, офтальмология быстро развивается. Может, и лучше, подумала я, что они расстались с Феликсом. Что ее ждало бы, продолжай она с ним встречаться? Пожалуй, то же, что и меня сейчас…
     Я не завидовала, нисколько - я радовалась за Агнеску и любовалась на них, таких красивых, юных, счастливых. Их жизнь только начиналась. У них все впереди. Все счастье, вся жизненная дорога, трудная, но ослепительно прекрасная. У меня - все кончено. Ни профессии, ни семьи. Даже не в том дело, что я никого больше не встречу. Может, кто и снизойдет, женится на брошенной одиночке с ребенком. На грешнице. Только вот хочу ли я этого? Я уже не верю мужчинам. Никого не люблю. Не хочу никакого замужества. И ребенка не хочу. И вообще жить…
     Неважно. Хорошо, что хоть кто-то радуется.
     Рядом запели гимн на терранском священном языке, и Басиль подхватил неожиданно мощным, густым голосом.
     Deo Patri sit Gloria
     Eiusque soli Filio
     Cum Spiritu Paraclito
     In sempiterna saecula.* *Слава Богу-Отцу
     Что правит с Сыном
     И Духом Утешителем
     Во веки вечные

     Тавита ушла с девчонками праздновать, у меня же не было ни малейшего настроения. Во время шествия еще ничего - я хотя бы за других радовалась, да и эта счастливая волна всеобщего ликования подхватила меня. Окончательно все испортила Литургия. Мы не попали в Собор, стояли на площади, смотрели службу по огромному видеону. Но пришлось подойти к Причастию, которое раздавали священники на площади. Вся группа была здесь, на меня смотрели, возникли бы вопросы. Я причастилась, естественно, ничего не почувствовала, а вот настроение испортилось.
     Глупости все это. Детская игра. Столько взрослых людей занимаются глупостями…
     Домой тоже идти не хотелось. Я села на лавочку напротив конвиктуса. Плевать на все. Ничего не хочу. Никого видеть не хочу, и ничего делать.
     Может, я и не беременна вовсе? Как хорошо бы, если бы сейчас оказалось, что нет… прости, малыш, я знаю, я не должна так думать. Ведь у тебя никого нет, кроме меня. А я… я так отношусь к тебе! Ну и мать тебе досталась… впрочем, и отец не лучше.
     Но если только представить на минуту, что малыша нет. Ну нет, и все. И я бы могла закончить школу, стать врачом…
     Так нельзя, нечестно. Он - есть, и нельзя делать вид, что его нет.
     — Крис!
     Я вздрогнула, как от удара током, и тут же выругала себя, сдерживая колотящееся сердце. Совсем нервы никуда стали.
     Это было невозможно, немыслимо, но… Это был он. Юлиан. Любимый. Он уже сидел рядом со мной, совсем близко, его рука уже касалась моей… Я начала плакать. Надо встать, уйти, но как? Как?
     — Крис, слышишь?
     — Юли… - выговорила я наконец, - ты… иди лучше. Не надо… чтобы нас видели…
     — Крис, да плевать на них. Пошли. Пошли со мной!
     Его руки бережно и сильно обхватили меня за плечи, подняли. Юлиан. Да что же ты делаешь, ведь ты же себя губишь… Тебе же сейчас ко мне на километр приближаться нельзя.
     А у меня уже нет сил тебя оттолкнуть. Надо - и не могу. Надо - ради тебя же. Но я эгоистична, я так хочу купаться в твоем тепле…
     — Крис, пойдем… я хочу поговорить с тобой. Ну не обижайся ты на меня, а?
     — Куда? Куда мы идем?
     — Пошли в спортзал, у меня ключ есть.

     В спортзале, конечно, пусто - никто не пойдет в праздник тренироваться. Я думала, мы сядем там где-нибудь и поговорим, но Юлиан сразу повлек меня в кладовку, где в беспорядке свалены маты. Мы бухнулись на эти маты, и Юлиан принялся меня целовать…
     Так нельзя, я знаю. Но еще разик, еще один-единственный последний разик. Только побыть с ним, и все. И больше - ничего, никогда. Я объясню ему. Если он не хочет быть со мной, жениться, для него единственный выход - никогда больше со мной не встречаться. Иначе станет ясно, что это его ребенок. И его тоже выгонят из школы.
     Я объясню, но еще-то разик можно себе позволить… раз уж мы оказались здесь вдвоем, и никого больше… только не надо меня совсем-то раздевать - мало ли что? Можно же как-нибудь скромно… зачем же трусики…
     Как хорошо. Какое счастье - быть с ним. Как я люблю тебя…
     Как я могла жить без тебя целый месяц… даже больше. Как?
     Я рыдала, уткнувшись ему в грудь, и мне было уже все равно, что юбка и трусики валяются неизвестно где, а блузка расстегнута, мне на все плевать… Никого здесь нет. Это все равно. Юлиан откинулся, отдыхая.
     — Юли… слышишь, - прошептала я, - тебе не надо со мной видеться. Я… не обиделась. Не потому, что обиделась. Просто скоро станет все известно… И если мы будем вместе, все поймут, что ты - отец.
     Юлиан поднял голову и уставился на меня.
     — А так - не поймут? Крис, не говори глупостей. Тебя же допрашивать будут в Дисе.
     — Ну и что? Я молчать буду.
     — Ага, конечно.
     — Конечно. А что? Ну Юли, мы же не в древние времена живем. Не будут же мне суставы выкручивать. А всякие там психологические методы - да чихала я на них.
     — Нет, - Юлиан покачал головой, - ерунду болтаешь. Вот что, Крис, нужен другой выход.
     Я замерла. Неужели? Неужели это правда, и моему любимому не все равно - ему не плевать, что со мной будет? Неужели он хочет помочь? Может быть… может быть, он сам, наконец,дошел… да, уже поздновато венчаться, через месяц живот уже выпрет. И все-таки… может, закроют глаза?
     — Короче, так, - Юлиан говорил, будто рубил, коротко и жестко, - у меня есть знакомый один. Он может сделать операцию. Сделаем под наркозом, не переживай. Никто ничего не узнает…
     Все это было таким неожиданным, что до меня не сразу дошло. Какая операция? О чем это он? А когда дошло, ощущение, как при криогенировании, наверное, может быть - от пяток до макушки меня сковало ледяной неподвижностью.
     — Т-ты… т-ты что имеешь в в-виду? Т-ты…
     — Плод надо убрать, - пояснил Юлиан.
     — У… убить?
     Сразу резко заболел живот. Самовнушение? Я положила руку ниже пупка, словно успокаивая ребенка.
     — Ты что, с ума сошел? - мне даже смешно стало. Ничего себе идеи бывают у людей.
     Но Юлиан начал вполне всерьез эту свою идею обосновывать. Почему двое взрослых людей должны ломать себе жизнь из-за какого-то еще не существующего, еще не мыслящего комочка плоти? По сути, это еще не ребенок, это часть моего тела. Можно это рассматривать как опухоль. Опухоль надо просто удалить, и все будет хорошо. Правильно я говорю?
     — Нет, - я помотала головой, - нет, конечно.
     — Но почему? - удивленно спросил Юлиан.
     — Да не знаю… какая опухоль? У него уже ручки-ножки есть. Он ведь живой! Да и вообще… ну что ты говоришь такое? Какой же это выход? Нет, Юлиан, не хочу я так…
     — Ну милая, - пробормотал Юлиан, и его губы снова впились в мои. Я покорно отвечала на поцелуй, хотя внутри у меня творилось уже не-пойми-что. Я даже всерьез воспринять не могла его слова. О чем он? Он ведь не убийца, нормальный человек. Наверное, это шутка такая… или он решил меня проверить? Или что? Юлиан снова со страстью потянулся ко мне, я обхватила его ноги своими… На краю сознания возник какой-то шум, но это неважно, это мне, наверное, кажется. Внезапно Юлиан отскочил от меня. Отскочил, стало холодно, и одновременно я разобрала наконец шум - там, снаружи, кто-то говорил бодрым голосом.
     — А мы пока можем в кладовку составить, а завтра… - и дверь распахнулась.
     В следующий миг я с ужасом осознала, что лежу - нет, уже сижу, сжавшись в комочек, почти совершенно голая, на холодном мате, а рядом, в расстегнутых штанах, Юлиан… и на всю эту картину с ужасом и гадливостью какой-то смотрит наш староста, четверокурсник, председатель общины Дела Божьего Титус Клатао.
     В руке у него - большое деревянное Распятие на древке. И еще рядом толпятся какие-то люди, и у них тоже хоругви, кресты и знамена в руках - видимо, после шествия хотели составить сюда, в кладовку. До завтра.
     — Одевайтесь, - надтреснутым голосом произнес Клатао, шагнул назад и захлопнул дверь.
     Я поползла искать свои трусики. Мы с Юлианом больше друг на друга не смотрели.

     Никогда не думала, что дойду до такого. Что мне придется сидеть в холодном кабинете, перед столом, на табуретке, прикрученной к полу. Под темным огромным Распятием. Как в кино про шпионов. Я заплакала очередной раз.
     Твилл, следовательница отдела нравственного надзора Инквизиции, нервно вздохнула и протянула мне платок.
     — Перестаньте плакать, Дейлори. Вам нужно о ребенке думать. Не беспокойтесь. Ничего страшного вам не грозит.
     Я высморкалась и протянула.
     — Да-а… из школы-то выгонят.
     — Ну это дело администрации школы, - открестилась Твилл, - нас это не касается. Во всяком случае, вам сейчас надо думать не о школе, а о том, чтобы благополучно родить ребенка и выкормить его. В тех условиях, в которых вы оказались. Не думайте о своих ошибках. Их, конечно, повторять не стоит. Но сейчас не надо переживать о прошлом, надо думать о том, что предстоит.
     Слова эти были правильными и, как ни странно, успокаивали.
     — Я поеду к маме в Бетлехем, - сказала я.
     — Вот правильно, - согласилась инквизиторша, - может быть, вы водички хотите? Или лучше я вам соку налью.
     Она протянула мне стакан с апельсиновым соком. Я поднесла его к губам и тут меня разобрала истерика - Матерь Божья!… зверский допрос в инквизиции. Осталось только, чтобы она мне собственноручно сопли вытерла. Я нервно фыркнула прямо в сок, расплескав его, конечно, себе на колени.
     — Не надо нервничать, Дейлори, - повторила Твилл, - ну и все-таки хотелось бы от вас услышать - как у вас это получилось с Неем?
     — Я уже все рассказала, - я поставила стакан ей на стол.
     — Понимаете, - сказала Твилл, глядя на меня в упор, - проблема здесь вот в чем. Мы все - и вы тоже - заинтересованы в наиболее точном знании подробностей. Вы оба согрешили, это несомненно. Но… как говорят, знаете, такая шуточка есть - есть нюансы. У вас будет ребенок от этого человека. Как бы то ни было, и мы, и вы должны знать правду…
     — Я рассказала правду.
     Я и в самом деле рассказала. Не все, конечно. Если бы я упомянула о его последнем предложении (а ведь он это всерьез! Совершенно всерьез предлагал!), неприятности Юлиана далеко вышли бы за рамки простого пресечения безнравственности.
     Инквизиция взялась бы за него как следует, выявила бы того самого знакомого, а ведь еще неизвестно, не делал ли тот знакомый уже раньше этих "операций"?! А со стороны Юли это - подстрекательство к убийству… сколько там дают за подстрекательство?
     — То есть вы хотите сказать, что Ней не знал о вашей беременности?
     — Не знал. Я не стала ему ничего говорить.
     Почему-то очень не хотелось, чтобы они думали, что Юлиан поступил подло…
     — Но вы же действовали себе во вред, Дейлори, неужели вы этого не понимали? Если бы вы сказали ему, можно было бы даже скрыть факт прелюбодеяния. Просто обвенчались бы. Я не имею права такое говорить, но… как женщина, я могу вас понять. Почему же вы не сказали ему?
     — Ну… я думала, как-нибудь. Мы перестанем встречаться… и…
     — Но вы же опять встретились?
     — Да… я не выдержала…
     — Или он соблазнил вас? Дейлори, вы подумайте хорошо. Ведь администрация школы, учитывая вашу блестящую успеваемость, может дать вам всего лишь отсрочку… Года на три. Ну поймите, ведь мы не изверги, чтобы резать всех без разбора. Может оказаться, что вы - просто жертва. Вас соблазнили. Если каждой молоденькой девчонке, которой опытный соблазнитель вскружил голову, ломать жизнь…
     — Да он не опытный… - пролепетала я.
     Ага. Мне, может быть, дадут всего лишь отсрочку. А вот его, если он такой "опытный соблазнитель", вообще могут закатать на год исправительных работ. И как я буду жить после этого?
     — Ладно, - вздохнула Твилл, - я уже вам все объяснила. Вы взрослый человек, Дейлори. Вам уже 20 лет. Вы должны понимать последствия своих поступков. Теперь - не рассматривайте это как попытку на вас надавить… Просто я хочу, чисто по-женски хочу, чтобы вы знали, с кем имеете дело.
     Она нажала что-то на своей планшетке, и на стенном видеоне появилось изображение.
     — Это запись сегодняшнего допроса Нея, - пояснила Твилл. В самом деле, там сидел Юлиан. Только не на табуретке - в кресле. Зафиксированный зажимами, как при амбулаторной операции какой-нибудь.
     — Да как вам сказать… - неторопливо говорил он, - в общем, она начала приставать ко мне еще осенью. Просто вешалась на шею. Ну… я тоже не могу, я же живой человек. Я уже от нее бегал, бегал… Ребят просил, чтобы предупреждали, если она возле конвиктуса появится. Специально ночевал в морфокорпусе. На Рождество даже сбежал в парусный клуб, потому что знал - она точно будет приставать, если останусь…
     Меня мелко затрясло, я расширенными глазами смотрела на экран.
     — На Валентина она меня уже конкретно соблазнила. Завела в комнату и начала возбуждать… ну… рукой. Я уже ничего не мог сделать. Это у меня первый раз в жизни. Я бы ничего не смог, но она оказалась не девочкой…
     — Нет!!! - мой голос взвился до визга. Твилл оказалась рядом со мной и обняла меня за плечи.
     — Он врет!!! Он…
     — Я знаю, - непривычно мягко сказала следовательница.
     — Она говорила, у нее до меня уже был не один…
     Я рыдала и дергалась в руках Твилл. Она быстро погасила видеон с пульта, потом взяла платок и вытерла мне нос.
     — Успокойся… перестань, Кристиана. На, выпей.
     Мои зубы застучали о край стакана.
     — Он тоже утверждает, что ничего не знает о твоей беременности. Сомневается, что это его ребенок.
     — Его, - прошептала я.
     — Я просто хочу, чтобы ты знала, - твердо сказала Твилл, - это ничего не меняет. Не думай, что кто-то поверит тому, что Ней говорит. Мы не идиоты, пойми. Просто так оговорить человека в наше время, слава Богу, практически невозможно. В его показаниях масса противоречий. К тому же мы поговорили со свидетелями - его соседи по комнате, твои соседки, вахтеры конвиктусов. То, что он лжет, для нас очевидно. И он лжет с целью обелить себя и обеспечить себе статус невинно совращенного и сохранить место в Школе.
     — У меня никого не было… до него, - прошептала я, - и я… была девочкой.
     Твилл кивнула.
     — Это неважно, Дейлори. Я показала вам эту запись с единственной целью - на всякий случай, чтобы вы знали, что это за человек.
     Она поднялась.
     — Посидите здесь немного. Скоро я вам выпишу пропуск, и вы пойдете домой. Мне надо уладить кое-что.

     Я не могла больше ни о чем думать.
     Боже, Боже, за что же Ты так наказываешь меня? Почему все так? Почему? Да нет, я знаю, что виновата… прелюбодеяние. Заповедь нарушена. Но неужели же это такой страшный грех, в наше-то время… Почему же я этого не чувствую? Я хотела любви. Только любви. Я готова была все отдать ради любимого… Чувство острой несправедливости - откуда оно?
     Дверь открылась. Я не обернулась - ясно, это Твилл. Сейчас мне выпишут пропуск и отпустят домой. Легко отделалась, всего один допрос… Вошедший остановился напротив меня. Нет, не Твилл… Я подняла голову. И с содроганием узнала Йэна.
     Он был в полевой дисовской форме, серой, с нашитыми на воротник крестиками.
     И он смотрел на меня. Уничтоженную, раздавленную… ну зачем, зачем он приперся сюда? Это не его отдел, он контрразведчик. Неужели приятно видеть мой позор?
     Йэн сел. Не за стол, но и не слишком близко ко мне. Взял вторую табуретку и поставил у другого края стала. Его табуретка была чуть ниже моей, высокой, и теперь мы находились на одном уровне.
     — Крис… - тихо сказал он.
     Я зло посмотрела на него.
     — Крис…
     — Ну что?!
     Я сама поразилась своей вспышке. Да, я злилась на него - но чтобы вот так? Я ведь и вообще спокойная, у меня за всю жизнь не было ни одной истерики. Я скорее буду тихо плакать в углу, если что. А тут… как будто все мое чувство несправедливости, все желание отомстить кому-то неведомому, наконец нашли свой выход - нашли того, кто виноват во всем… хотя это и чушь…
     — Что?! - закричала я на него, - тебе так интересно, да? Да, я вот такая!!! Вот такая!!! Я блудница! Вот полюбуйся, пожалуйста!!! Приперся, смотри! Хочешь, стриптиз тут тебе устрою? Я могу!
     — Крис, - сказал он тверже, и я замолчала, с ненавистью глядя на бывшего жениха.
     Еще только не хватает, чтобы он начал наливать мне сок и вытирать сопли.
     — Крис, ты меня прости, - сказал он, - я и на самом деле виноват перед тобой.
     Он помолчал.
     — Прости меня, если сможешь, ладно? И… не говори такого о себе. Ты очень хорошая, Крис. Ты самая лучшая. Я… я тебя очень люблю, - его голос сорвался в шепот, - Ты… очень чистая, очень светлая. Ты прости, что я пришел сейчас, сюда… Просто это последняя, может быть, возможность тебя увидеть. Ты же не хотела меня видеть… А тут… да, я воспользовался. Извини. Если ты хочешь, я сейчас же уйду.
     Я молчала. И он продолжил.
     — Крис, ты меня прости… я оказался слишком слабым. Я… тебя бросил. Теперь тебе плохо… ты слишком чистая для этого мира. Слишком хорошая. Такие, как ты… с такими обязательно что-нибудь случается. Если это на войне, то они обязательно первыми гибнут. Здесь… с тобой вот такое случилось. Я хотел… знаешь, когда я тебя первый раз там увидел, я это сразу понял. Понял, что ты для этого мира слишком хорошая. Я такие глаза только один раз видел… у одного парня. В Кари. Его потом шерги схватили. Я подумал, что может быть… я недостоин тебя, это понятно. Ну кто я такой, обыкновенный вояка, только убивать и умею. Но может быть, по крайней мере, я смогу тебя защитить. Чтобы с тобой ничего такого не случилось. Я только поэтому и рискнул вообще… ну за тобой ухаживать, и все. И потом… я виноват во всем.
     — Да ты что, - сказала я наконец, - в чем же ты виноват?
     В груди клокотало. Господи, ну почему так? Почему я полюбила сволочь и предателя? А этого человека… хорошего, настоящего человека - я не люблю… да, все-таки не люблю. Разве можно это сравнить с моими чувствами к Юлиану?
     — Это же я тебя бросила.
     — Да, но… - Йэн не договорил, - знаешь, Крис, это честно… ты меня прости, что я в такой обстановке, так нельзя, конечно. Но ты потом уедешь. Знаешь что, Крис? Ведь еще не поздно. Ты… - он напрягся, отвел глаза и выговорил, - может, выйдешь за меня замуж? Ребенка я усыновлю.
     Я молчала, пораженная в самое сердце.
     — Я знаю… ты плохо относишься к моей работе. Но ведь работа ни при чем… Мы будем просто жить с тобой. Я ведь… я люблю тебя, Крис.
     — Работа ни при чем, - повторила я эхом. И в самом деле, мне сейчас все эти заморочки такой чушью казались. Убийца… инквизитор. Ну и что?
     — Йэн, да зачем я тебе сдалась? Из школы меня выгонят…
     — Ну и что, какая разница?
     Мы оба молчали. Глядели в пол. А ведь он прав. Как хорошо было бы. Плюнуть на них на всех. Ну не буду я врачом… это уже неизбежно. Зато будет нормальная семья. Много детей. Будем в парк ходить по воскресеньям. Я буду гордиться, а не стыдиться себя самой. Ходить не в одиночестве, таясь от людей, пряча своего малыша, а с гордостью вышагивать рядом с высоким красавцем в престижной дисовской форме. Он меня любит. Понимает. Конечно, обстановка и вправду аховая, получается, я кидаюсь в его объятия от безысходности. Унизительно для меня как-то. Но… давай уж честно? Йэн - последний человек, который мне когда-либо это припомнит. Наоборот, вот сидит и смотрит на меня так, как будто от моего слова зависит вся его судьба. Просто уже из милосердия к нему нельзя отказывать…
     — Йэн… ты хороший, - выговорила я с трудом.
     — Я плохой, но это неважно…
     — Ты мне правда веришь? Веришь, что я…
     — Я видел запись допроса этого твоего… Крис. Я верю в то, что ты полюбила этого человека. Что он воспользовался этим и соблазнил тебя. Что он отлично знал о твоей беременности, но не подумал взять на себя ответственность. Я не только верю, но знаю, потому что наши все это установили. Крис, ну ты знаешь, это все такая пыль… такая дрянь. Просто самые чистые и невинные, как ты, не способны противостоять… таким вот…
     Я вздохнула.
     — Нет, Йэн. Не такая уж я чистая и невинная… зря ты так обо мне.
     — А я верю, - сказал он упрямо, - верю, что ты такая.
     — Йэн… ты вот говоришь обо мне так много хорошего… ведь разочарование будет. Пойми… это я виновата. Перед тобой. И вообще. Знаешь… разбитую вазу уже не склеить. Все равно трещины останутся. Девчонок хороших много. Ну что тебе именно я…
     Я едва удержалась, чтобы не разреветься. Удержала меня именно мысль, что ведь Йэн обязательно кинется утешать…
     Да, все это очень хорошо. Очень правильно и красиво. Выйти замуж. Наплевать на всех. Йэн не обидит.
     Только вот одна загвоздка - врать ему я не могу.
     Я все еще люблю Юли.
     И даже, может быть, дело не в чувствах. Не в любви там какой-то. Юли ведь тоже со мной теперь не будет. Зачем я ему… была развлечением, теперь я уеду, и все. Мне так и так придется его забыть.
     Дело в том, что никак я не могу разделить настроения Йэна в отношении Юли. Муж и жена - единое целое. А если так, то придется рассказать всю правду. Не могу я лгать своему мужу. Священнику уже лгала, было дело, точнее - замалчивала правду. Но мужу… не смогу никак. И тогда надо рассказать про предложение Юли. Со всеми вытекающими для него последствиями.
     А я ведь люблю его, козла и идиота. Да, он поступил ужасно. Он оболгал меня. Да и это предложение убить ребенка… его же ребенка! Это, пожалуй, еще хуже убийств, который Йэн совершал на войне. Но… мое сознание раздвоилось. С одной стороны, я констатировала факт мысленно - да, Юли подлец, лгун и негодяй. По крайней мере, поступает как подлец. С другой… я почему-то уверена, что внутри он хороший. Настоящий. Добрый. Он ведь очень добрый. Он умеет любить. Такой ласковый. Так матери любят своих детей, даже если дети становятся подлецами. Так же вот и я к Юли… что бы он ни сделал - я все прощу. Даже если он негодяй, шпион и убийца - я все равно буду с ним. Потому что люблю. А раз любишь - то веришь в хорошее, что бы человек ни сотворил.
     А Йэна - нет. Так я его не люблю. Я восхищаюсь им, он хороший человек, да. Но…
     Это будет просто нечестно - по отношению к нему же.
     — Йэн, прости, - сказала я, - Нет. Я не могу за тебя замуж. Я… я все равно люблю Юлиана.

     Я получила в деканате справку об окончании трех курсов высшей школы. С этой справкой можно будет устроиться медсестрой. Тоже не так уж плохо. Мне сейчас не о том надо думать. О ребенке.
     Это будет девочка. В последний раз уже уверенно сказали - дочка.
     Я отправилась собирать вещи - пока нет Тавиты и Вики. Девчонки на лекциях. Конечно, прощаться с ними и все такое - это неизбежно. Но хоть собраться спокойно. Тавита вчера белугой ревела. Как будто без нее не тошно.
     Хотя теперь мне уже было почти все равно. Не так уж все важно. Выгнали - ну и что. Видно, гормоны уже вовсю начали действовать. Я думала о дочке. Как назову… Может быть, Софи, в честь моей мамы? Или Мейди… Нет, Мейди - покровительница врачей. Почему-то упорно лезло имя Элис. Не знаю, почему. Сама удивляюсь. Никогда оно мне особенно не нравилось. Да и история святой Элисабет из Евангелия никогда уж так особенно меня не трогала.
     Я сняла со стены Распятие, стала заворачивать его в ткань. По крайней мере, теперь можно не лгать. Нормально исповедоваться и причащаться. К отцу Тимо я не решусь пойти - это признаваться в своей лжи… я на глаза-то ему боялась попасть. Там, в Бетлехеме, схожу к приходскому священнику. Может, к отцу Маркусу, он меня крестил, помнит с малолетства.
     В дверь постучали.
     — Да! - крикнула я. Обернулась. Застыла. На пороге стоял Юлиан.
     — Можно? - тихо спросил он.
     Бледное, какое-то очень серьезное лицо. Нашлепка лейкопластыря на локтевом сгибе.
     — Заходи, - сказала я равнодушно.
     — Собираешься? - спросил он, кивнув на мой открытый чемодан.
     — Да. А ты - нет?
     — Я уже собрал вещи… куда едешь-то?
     — В Бетлехем. К маме.
     Я стала складывать свою куртку. Юлиан сидел у стола. Молчал непривычно.
     — Тебя там… не сильно мучили? - спросил он осторожно.
     — Да нет, - я не удержалась от ехидства, - хотя ты сделал все возможное для этого.
     — Крис…
     — Я видела запись твоего допроса.
     — Крис, ну не строй дурочку, а? Да, я постарался представить все так, как выгодно нам обоим. Красиво все бывает только в кино.
     — Нам обоим?
     — Да, нам обоим. Нам обоим выгоднее было бы, если бы меня не поперли из школы. А тебе все равно ничего не было бы. Беременных запрещено допрашивать с применением спецметодов. У них с этим строго.
     — Да, они ничего такого не применяли.
     — Я просто хотел сделать так, чтобы всем было лучше. Ты что, всерьез все это восприняла? Иногда надо и соврать, для дела.
     — Может быть, - равнодушно сказала я.
     — Ну не обижайся…
     — Да не обижаюсь я, с чего ты взял? Мне все равно.
     — Крис… -он помолчал, - я знаешь что хотел сказать? Зачем тебе ехать в Бетлехем?
     — А куда? Есть другие предложения?
     — Да, есть, - он встал, подошел ко мне, - поедем лучше в Эфес?
     — Это еще почему?
     — Ну… я из Эфеса родом. Будем там жить. Поженимся.
     Куртка выпала из моих рук.
     — Юли…
     Он обнял меня. Я уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала.
     — Юли, как же мы жить будем?

КРЕСТ ИМПЕРИИ. ЧАСТЬ 2.

ЧАСТЬ 2.

     Год от Рождества Христова 982
     Год Основы 4192
     Априллис/Сезон Рош
     Анграда.
     "Архиепископ Салейра провел вчера рабочую встречу с Императором. Вэйн IV отметил несомненно живительное воздействие последних решений Ордена на внешнюю политику нашей страны. Так, например, энциклика хавенской Комиссии по государственным вопросам "Опус Каритатис" открывает серьезные возможности для Диаконии Внешних Сношений по работе в тех странах, установление дипломатических отношений с которыми пока не удается…"
     Я краем глаза наблюдал за архиепископом на экране видеона. Салейра сдал в последнее время. А кого Орден поставит ему на смену? Неужели выберут Тиссе, он молод и энергичен, но его политика… не уверен, что она будет успешной. Впрочем, об этом рано думать. Салейра стар, но относительно здоров. Для своих восьмидесяти. Он выдержит еще какое-то время. Должен выдержать. Положение Эдоли сейчас не самое легкое. Да и Вэйн артачится. Все дело в том, что император - терциарий, вроде меня, он не монах-хавен. Мирские дела ему, в общем, ближе, чем дела Ордена. Он поддерживает власть диаконий, профессионалов - против духовной, всегда, когда возникает противостояние. С моей точки зрения, назначение Вейна было ошибкой Ордена. Даже в дохристианские времена Империей правили только хавены. Наша страна не может жить иначе… Все эти мысли скакали по поверхности моего сознания, привычно уже, Тата тарахтела клавиатурой, сосредоточенно уставясь в монитор. Интересно, где шеф? Обычно если уж он вызывает, то ждать не приходится. Наконец дверь открылась. Я встал, слегка поклонившись.
     — А, Савинта, извините. Меня срочно вызвали к внешникам. Заходите, пожалуйста.
     Я вошел вслед за ним и прикрыл дверь. Шеф привычно перекрестился на Распятие, я сделал то же самое.
     — Садитесь, Савинта. Значит, с Белыми Целителями покончено?
     — Да, вчера я передал дело в суд.
     — Но компромата немного, нет? Я имею в виду - помимо самой запрещенной деятельности?
     — Компромата немного. Доказано шарлатанство. Мы зафиксировали три отказа их пациентов от помощи официальной медицины. В одном случае наступили тяжкие последствия.
     — Да-да, припоминаю - та девочка…
     — С врожденным иммунодефицитом. Мать попыталась лечить ее у Белых Целителей, они применяли энергетический массаж и магию. Результат, конечно, нулевой. Вообще надо сказать, совершенно неэффективные целители на этот раз попались. В других случаях хоть иногда излечение наступает. У девочки в результате - тяжелая остеосаркома.
     — Ну это тянет минимум на пять лет, в совокупности с собственно магией…
     Я пожал плечами.
     — Это решит суд.
     — А что у вас с той ведьмой? Как ее - Милина?
     — С ней заканчивает Бен. Там, похоже, ничего доказать не удастся, последствий нет. Только занятия магией, привороты и прочее - она это и сама признает.
     — А насчет следа биргенов - не копали?
     — Там, похоже, чисто, - ответил я. Шеф все еще верит в биргенов - я лично нет. Биргены - это далекое прошлое. Хотя, конечно, кто-то инициирует всех этих ведьм и колдунов, передает традиции. Ведь самому человеку не придет в голову заняться колдовством. Взять ту же Милину, я ее допрашивал - нормальная женщина, училась в обычной школе, по профессии дизайнер. Даже христианка, справка из прихода имеется. Откуда бы у нее взялись все эти идеи? То есть я, конечно, выяснил, откуда - но цепочку за давностью уже не проследить. Она уже лет пятнадцать в одиночку работает.
     Но особого видимого вреда не принесла. Обычная шарлатанка. Или последствия нам не удалось обнаружить. Получит свой стандартный год исправительных работ, и все дела. Плюс покаяние в собственном приходе, конечно. Это уже добровольно - но я не думаю, что она добровольно пойдет каяться.
     — Ну хорошо, - Лавен достал из ящика стола пластиковую папку с грифом, - а это вам новенькое… отдохнуть, к сожалению, не получится. Файл с содержанием я уже кинул вам на диск. Здесь - бумага.
     Я принял папку и кивнул, глядя на шефа.
     — Дело несложное, - сказал он, - банальщина. Самоубийство. В наш отдел передали по заявлению матери. Там, в папке. Я думаю, справитесь быстро…
     — Сделаем, - ответил я.
     — Ну и что я еще хотел сказать… Йэн, в субботу мы отмечаем - помнишь что? Тебя ждать?
     Я улыбнулся.
     — Да, конечно. К девятым примерно?
     — Да, где-то так.

     Дело выглядело действительно банальным. Все мои были в разгоне - Бен заканчивал с Белыми Целителями, Эннию я послал на инспекцию, а брат Климент торчал на курсах, которые нам так некстати навязали. Я тщательно просмотрел файл и бумажные документы - они сводились к единственному заявлению матери умершего, а также весьма неподробному дневнику парня, который мать приложила к письму.
     Значит так. Игнатис Лойра, 24 лет, профессия - инженер-гидравлик, церковь не посещал с момента окончания Высшей Политехнической школы. Аттестации по работе - весьма положительные. Девушки, судя по всему, не было. Алкоголизм, наркомания - никаких признаков. Психически здоров. Хобби - альтернативные оздоровительные системы (ну да - это наш человек). Например, занимался лечебным голоданием, гимнастикой по системе Медара, читал джангарские рукописи. В свободное время встречался с друзьями (характеристики друзей - ничего уж очень подозрительного, хотя зацепки есть). Самоубийство - по крайней мере создается такое впечатление - совершилось внезапно. Как гром среди ясного неба. В личной жизни неприятностей не было, в профессиональной - только что признали мелкое изобретение, предложенное им, и поощрили внесением в личное дело. Никаких особенных событий не происходило. Депрессии не отмечалось - месяц назад прошел медико-психологическую диспансеризацию, родные и друзья падения настроения не замечали. Просто внезапно человек выпил в одиночку бутылку грапса и решил, что дальше жить не стоит. Залез в ванну и джангарским декоративным клинком вскрыл себе вены.
     Ну что ж, бывает и такое.
     Парень жил один, в однокомнатном блоке. С матерью последний раз виделся за три дня до смерти. Заподозрить ничего было нельзя.
     Мать (Тиэла Лойра, 48 лет, оператор автоматической линии) предполагает, что гибель сына была спровоцирована. В доказательство она приводит его дневник, где есть записи, лично ей непонятные. Просит Инквизицию разобраться…
     Я просмотрел дневник. Собственно, не дневник даже - сборник записей. Не знаю, как мать погибшего, а я лично половину записей там не понял. Писал парень довольно редко. Разными стильями. Часть, видимо, деловые пометки - "9к.Пл.Мира,Ал.", "Взять 2б.мол,1хл.,сыр ден.", "Спр.насч.покрытия пресса". Изречения, в основном джангарские сентенции: "Умные не бывают учены; ученые не бывают умны", "Мудрец избегает всякой крайности", "Побеждающий других силен, а побеждающий себя самого себя могуществен", "Причина того, что трудно управлять народом, заключается в том, что народ просвещается и в нем много умных". Кое-где попадались четверостишия и цитаты. И собственно, краткие дневниковые записи. "Были у А., смотрели записи по вэльскому искусству, заинтересовали медитативные круги. А. утверждает, что это заимствование у хавенов". "Плавал вчера в бухте, 6 км - теряю форму". "Небо очень чистое, облако необычной формы, бело-синее, словно крест и кольцо вокруг верхней перекладины. Крест неровный, но все равно". Весь дневник был выдержан примерно в таком духе.
     Последние записи мне и самому показались странными. Совершенно чистая страница, и на ней три одинаковые надписи разными чернилами, причем почерк все хуже и хуже.
     "Я должен сделать это.
     Я должен сделать это.
     Я должен сделать это"
     Очевидно, что надписи делались не одновременно, а в разное время, в разном душевном состоянии. Отдам, конечно, графологам, но это и мне видно.
     А перед тем на странице - почему-то пустой, и почему-то в самом центре - стояло следующее:
     "Спящий проснулся".
     В общем, конечно, Тиэла Лойра обратилась по верному адресу. Увидев такие записи, я бы и сам взялся за проверку.

     На обыск мы поехали с Беном. Комната погибшего была опечатана. Местный дектор Легиона пропустил нас в блок.
     — Здесь ничего не трогали, - пояснил он, - но вынесли тело и убрали ванную.
     Ну что ж, рассчитывать на то, что удастся осмотреть труп и место происшествия - конечно, бессмысленно. Прошло уже два дня. Хорошо, что еще комнату не распотрошили. С результатами судмедэксперта я уже ознакомился - вскрыты вены, смерть от кровопотери, умеренное алкогольное опьянение, больше ничего не обнаружено.
     Игнатис Лойра уже и по дневнику показался мне личностью незаурядной. Жилище подтверждало это впечатление. Две джангарские маски на стенах - кажется, изображения духов Нижнего Мира. Библиотека - много поэзии, хавены, 2й век, переводные романы в стиле "текучего реализма", несколько самиздатовских аккуратно переплетенных пособий на темы лечебного голодания, гимнастики, аутотренинга. Кровати в комнате нет, парень спал на циновке. Техники - тоже нет. Никакой. Даже самого заурядного циллоса. Даже стационарного дискона. Курительная чаша, в ней две трубки. Странно, не мог же он курить при всем этом. Пепла в чаше нет, видимо, вещь декоративная. На одной из стен - объемная картина - пейзаж. Водопад, джунгли, косо падающие лучи солнца. Очень приятная вещь. Я просмотрел ящики письменного стола. Несколько дневников, похожих на тот, что уже приложен к делу. Записи, похоже, рабочие, что-то о гидравлике, формулы. Все - от руки. Очень полезная вещь - адресная книжка. Тетради, вроде бы, еще школьных времен. Перепечатки по оздоровительным системам. Все это я аккуратно уложил в кейс - посмотрим потом более тщательно. Бен тем временем занимался планомерным обыском. Вряд ли, конечно, что-то удастся найти, но сделать надо.
     — Йэн, тут записочка…
     Он протянул мне клочок бумаги.
     — В кармане куртки. Похоже, что свежий.
     На клочке был записан адрес "Ренка 26-512". Я кивнул и убрал записку.
     — Хорошо. Если еще что-то подобное - тоже давай.
     Лойра был аккуратным человеком. Даже исключительно аккуратным. Ничего лишнего - ни в карманах, ни в ящиках. По ходу обыска, как это обычно и случается, сформировалось у меня представление о характере погибшего, тем более, с такими подопечными нам уже приходилось иметь дело. Многие поборники альтернативных оздоровительных систем отличаются особой, почти маниакальной любовью к самому себе, собственному телу, душе и желаниям. Тело холят, воспитывают и формируют, изменяют в соответствии с собственными представлениями об идеале. Такие люди готовы совершать аскетические подвиги, но целью этих подвигов является - совершенство тела. Эти люди почти всегда аккуратны, вокруг них чистота и благоухание. Они никогда не едят на ходу, даже в полном одиночестве всегда накрывают на стол, аккуратно нарезают продукты и раскладывают по тарелочкам. Что полезно для нас - рядом с ними не бывает лишних и случайно завалявшихся вещей, клочков бумаги, мусора.
     Только одно меня смущало во всем этом. До сих пор ни разу не приходилось слышать, чтобы такой человек - и вдруг покончил с собой. Мало того, весь психологический облик Лойры говорил о невозможности такого исхода.
     — Адреса, - сказал я Бену, - все как обычно сделаешь, хорошо?
     — Есть, - ответил Бен, - скопирую. А ты уходишь уже, что ли?
     — Да, я назначил встречу.
     Я оставил Бена заканчивать обыск и отправился на заранее условленную встречу с матерью Лойры.

     Можно было, конечно, вызвать женщину в ДИС, можно, но глупо - это привлечет внимание предполагаемых убийц ее сына. Пусть они ничего не подозревают… до поры до времени.
     Я ожидал Тиэлу Лойра в мензе ее родного завода металлоконструкций. Заодно взял себе перекусить кое-чего. Желудок о себе напомнил, время уже за шестые перешло. В отличие от нормальных работников, у нас нет фиксированного перерыва на обед, и я, к примеру, об этой процедуре иногда забываю. Пока не засосет под ложечкой. Не слишком хорошо, конечно, встречать убитую горем женщину с полной тарелкой супа, поэтому я взял безалкогольного пива и здоровенный олло с мясом, причем почти весь пирог успел уничтожить до того, как Лойра подошла к моему столику.
     Она была невысокая, темноглазая, кожа лица словно выскоблена и только что промыта слезами. Изящная, хрупкая женщина. Губы плотно сжаты.
     — Садитесь пожалуйста, - я вскочил, поклонился, - вы ведь товарищ Лойра?
     — Да, - она села. Глаза колыхнули темным пламенем, - вы из Инквизиции?
     — Да, я из отдела магии и оккультизма, старший инквизитор, меня зовут Йэн Савинта. Мы начали расследование по вашему заявлению. Простите, товарищ, может быть, я принесу вам что-нибудь выпить?
     Женщина стесненно пожала плечами.
     — Минералки…
     Я сбегал за водой, поставил перед ней стакан.
     — Игги… я просто не могла предположить. Вы знаете, он был всегда таким… - ее плечи дрогнули, - таким здравомыслящим… спокойным.
     — А в последнее время вы не замечали никаких изменений? - спросил я, - последний раз вы видели его за три дня до происшествия…
     Лойра задумалась.
     — В общем, вы знаете - да. Вот сейчас, когда я думаю об этом, я вспоминаю, что он действительно изменился. Но тогда я ничего особенного не заподозрила…
     — То есть это не очень бросалось в глаза?
     — Нет, бросалось… Но не настолько, чтобы я встревожилась. Он выглядел очень возбужденным. Зашел ко мне, чтобы починить гардину, мой муж сейчас в командировке, месяц уже, вот я и попросила Игги… У него блестели глаза, знаете, как бывает, когда человек слегка выпил. Но я не стала спрашивать, что и как. Он двигался очень быстро, не так, как всегда. И еще знаете, он… он обычно очень аккуратный, если уж делает работу, то без малейшего изъяна. Такой стиль. Он лучше сделает медленно, но так, что комар носа не подточит. А тут… На окне наляпал клей, саму палку небрежно поставил. Ну не страшно, но во всяком случае, я отметила, что это не как всегда.
     — Говорил что-нибудь?
     — Говорил… ерунду какую-то. Вообще тоже - много болтал, больше, чем обычно. Рекомендовал мне для поясницы какие-то упражнения. Настойчиво так… Он всегда старается нас уговорить, чтобы мы увлекались всей этой ерундой. Но в этот раз он прямо давил и был недоволен, что я его не слушаю. А так… ничего нового не сказал.
     Я кивнул.
     — И вот еще вопрос, товарищ - ваш муж, это отец Игнатия?
     — Да.
     — Где он сейчас и как долго еще будет отсутствовать?
     — Он в загранкомандировке, в Траинне. Еще две недели. Но он… они не были близки с Игги. Практически он не знает ничего, что не знала бы я. Они с самой школы с Игги почти не разговаривали. Видите ли, мой муж… он ревностный христианин, а Игги…
     — Игнатий не посещал церковь после окончания Политехники?
     — Нет. Он, знаете… был равнодушен. Как-то сказал - "Зачем нужны все эти обряды? Бог либо есть в душе, либо его нет". Мы, конечно, с отцом старались его убедить… Но ересями он тоже не увлекался…
     — Я и не предполагаю такого. Просто это важно, в некотором смысле, - заверил я женщину, - сейчас для нас уже не имеет значения, во что верил ваш сын. Он пострадал, и наше дело - разобраться и все выяснить, и если есть виновные - наказать.
     Лойра энергично кивнула, доверчиво взглянув на меня. Ей была близка такая постановка вопроса.
     — Ну а по поводу его друзей вы что-нибудь можете сказать? С кем он был особенно близок? Подозреваете кого-то?
     — Подозреваю - да нет. Я знаю его друзей. Все вполне нормальные, здравомыслящие люди. Никаких завихов… Пожалуй, чаще всего он встречался с тремя… нет, еще женщина…
     — Женщина? У них что-то было?
     — Нет-нет, - Лойра покачала головой, - это Терри… Терри…
     — Терри Вайга? - разумеется, я использовал меморику и запомнил все содержание записной книжки пострадавшего. Это бывает полезно, вот как сейчас - женщина с удивлением взглянула на меня.
     — Да, Терри Вайга. Вы ее…
     — Я видел только ее адрес. Больше ничего.
     — Она старше Игги. Лет на восемь, по-моему. Познакомились они на почве лечебного голодания. Вместе проходили какой-то там процесс… Больше я ничего не знаю, но слышала о ней много от Игги. По-моему, она очень увлечена всей этой чепухой…
     — Понятно, спасибо. Еще есть близкие друзья?
     — Петрос Кинтао, школьный друг, Кей Ловента и Мариус, я знаю только его имя. Во всяком случае, он их приглашал к себе, я их часто видела. Петрос - очень хороший юноша, женат, христианин, по-моему, в последнее время они уже мало общались, у них разные интересы…
     — Благодарю, - я допил свою кружку и отодвинул от себя, - у меня еще вот какой к вам вопрос. Почему вы решили написать заявление? Что вас встревожило? Может быть, вспомнится какая-то деталь, мелочь, что натолкнуло вас на эту мысль… Это может оказаться очень полезным.
     Женщина задумалась. Над глазами собрались горестные морщинки.
     — Видите ли…
     Она говорила с трудом. Пыталась вспомнить.
     — Видите ли, я была очень… потрясена… я не имею в виду, что больно, это понятно… Я не понимала, почему так произошло. Понимаете - я захотела понять… разобраться… Я до такой степени не знала собственного ребенка! Я не предполагала, что такое может случиться с ним. Ведь он… вы понимаете, он был очень, очень здравомыслящим, очень спокойным. Он был… эгоист. У меня трое сыновей, Игги средний. Это могло случиться со старшим, или младшим - но только не с ним. Он же любил себя. Это последнее, что могло с ним случиться. Он никогда не пил, даже на праздники, отец обижался. Он был просто помешан на этих своих увлечениях… на голове стоял каждое утро по часу. Ни разу ни в кого не влюбился. С ним вообще в школе хлопот не было. И вдруг… Он действительно был какой-то возбужденный, встрепанный. А потом на следующий день я ему позвонила, никто не ответил, и автоответчик был отключен. Он всегда включает вообще-то. Я не придала значения, мало ли… И когда меня позвали… Его уже вынули из ванны, но мне стало плохо. Вы знаете, столько крови… Мне стало плохо. А потом какая-то ненависть, непонятно к чему даже, к кому, и желание понять. Я стала просматривать его стол, книги, его записи. Он почти всегда писал на бумаге, вы видели - у него даже циллоса нет, даже монитора нет. Я прочитала эти его последние записи, вы их помните? Ну вот. Ему кто-то открыл глаза, и он что-то должен был сделать. Я поехала к моей подруге, она психиатр… она сказала, что острый психоз, скорее всего, исключен…
     Женщина умолкла. Она наконец-то заплакала. Я ждал этого все время, она довольно долго держалась. Я взял ее запястье, крепко сжал и произнес, глядя прямо в лицо женщине.
     — Успокойтесь, товарищ. Мы все выясним. Возьмите себя в руки.
     Она тихо всхлипывала.
     — Выпейте, вот, - я налил воды в стакан, женщина покорно взяла его, зубы застучали о край, - вы у психолога наблюдаетесь?
     — Д-да… они мне сразу сказали…
     — Это важно.
     — Д-да.
     — То, что вы говорите - действительно, выглядит очень подозрительно. И вы правильно сделали, что обратились к нам. Записи в дневнике действительно говорят о том, что здесь было вмешательство со стороны. Очень хорошо, что вы к нам обратились, ведь может быть, ваш сын - не единственная и не последняя жертва этих людей. Мы обязательно все проверим и найдем их.
     Лойра всхлипывала. Она старалась взять себя в руки. Нельзя только жалеть ее сейчас. Нельзя. Для этого есть психологи. Близкие люди. Пусть они… Мне нужно все выяснить. Это моя функция, и это то единственное, чем я еще могу ей помочь. Если ей можно помочь. Я вспомнил маму и ее глаза, когда меня привезли из Кари… Почему-то тогда она показалась мне такой старой. А ей было чуть за сорок. А когда я в сидел в Сканти и ждал обмена, я ее не видел. Бедная, как она живет? С таким сыном, как я… Но я жив и даже почти здоров, а сын Лойры погиб, хотя никогда не был на войне, и даже ни малейшей опасности, вроде бы, не подвергался.
     — Не плачьте, - повторил я, - я найду этих людей. Я обещаю вам, что мы сделаем все возможное, чтобы они были наказаны.

     Я быстренько распределил работу. Климент с курсов отправился прямо домой, но я решил, что его можно будет и позже загрузить, с понедельника. Пока я разделил контакты Лойры на три группы. В первую вошли четверо друзей парня, те, кого назвала его мать. А также непонятный адрес на клочке бумаги, найденный в кармане куртки. Эту группу взял себе я. Бену я отдал все остальные адреса из записной книжки - большая часть, наверняка, случайные знакомые, не имеющие отношения к делу. Но там же мог обнаружиться и настоящий клад - как знать? Эннии достались прочие контакты - коллеги по работе, начальство, учителя, бывший духовник, школьные друзья и, конечно же, родственники. Работы много, но работа, скорее всего, рутинная.
     Не знаю почему, но меня тревожил этот адрес на клочке бумаги. Интуиция? Я привык доверять таким предчувствиям. Во всяком случае, ничто не мешает мне начать прямо с проверки этого адреса.
     Я переоделся в штатское. Взял мотороллер - можно взять и автомобиль, но так будет быстрее. И незаметнее. Я легко лавировал между рядами медленно ползущего транспорта - самое пробочное время, час пик. У Площади Мира какой-то легионер помахал мне жезлом - пришлось остановиться, показать удостоверение. Можно было, конечно, и не обращать внимания, но не надо показывать окружающим дурной пример. Весь путь до Ренки занял всего чуть больше славного.
     Нужный мне квартал располагался почти у самой Набережной. Я миновал на мотороллере несколько причудливых арок, оказавшись в центре застроенного микрорайона. Старинная хавенская церквушка, словно задавленная изогнутыми громадами современных зданий, тщилась воткнуть в колодец неба золоченое острие креста. Я поставил мотороллер и прошелся по двору, высматривая нужные мне номера.
     490-520. Вот они.
     Господи Иисусе, помоги. Я нажал кнопку сигнала. Из подъезда вышла девушка с крупной черной собакой. Я подумал, что надо было взять кинолога на обыск к Лойре. Зачем - не знаю. Так, мало ли что… наркотики?
     Собака потянулась ко мне носом, девушка одернула ее.
     — Фу, Барк!
     — Ничего-ничего, - пробормотал я и дал псу обнюхать ладонь. Девушка улыбнулась и кокетливо заправила за ухо упавший локон. Симпатичная.
     — Вы к кому-то в гости?
     Я еще раз нажал кнопку.
     — Да, к знакомым.
     Я постарался ответить официальнее. Девушка вздохнула, вздернула подбородок и пошла прочь. Дверь наконец щелкнула.
     Лифт вознес меня на пятый этаж. В раскрытых дверях стояла девочка - совсем небольшая, лет семи. Странно… И одета странно - в коротком халатике, босая. Не холодно ей в коридоре?
     — Привет, - осторожно сказал я, - а взрослые дома есть?
     — Не-а, - сказала она. Большие голубоватые глаза смотрели расслабленно. Юная пофигистка.
     Неудачно вышло, подумал я. Только вспугну… если здесь что-то серьезное.
     — А ты почему не в школе?
     — Я болею, - ответила девочка. Ответ довольно странный и явно неправдоподобный. Если бы она болела - лежала бы в школьном изоляторе. Во всяком случае, держать дома такого маленького ребенка в одиночестве… Да и не выглядит она больной. Излишне бледненькая, пожалуй, да.
     Но уточнять я не стал.
     — Жаль, - сказал я, - а когда придут взрослые?
     — Вечером, - ответила она, - а Вэлия сегодня не принимает, вы зря пришли.
     — Я не знал, когда она принимает. Мне только дали ваш адрес, и я хотел договориться. Ну а на той неделе, наверное, можно будет?
     — Наверное, - сказала девочка, - вы потом придите.
     Она помолчала и добавила.
     — Я бы сама вас посмотрела, но я совсем не способная.
     — Не способная? - удивился я, - странно. Такая симпатичная девочка, умные глаза - и неспособная?
     Что-то внутри напряглось - гончая почуяла дичь. Теперь спокойно. Только спокойно. Только не выдать себя.
     — Не-а, - сказала девочка, - я закрытая. Вэлия уже как только ни старалась, а ничего не получается. Наверное, я буду бакка.
     Та-ак… Все интереснее становится.
     Бакка - словечко из биргенского лексикона. Означает - духовно неразвитый человек, не достигший стадии, позволяющей расширять сознание и приближаться к Богу - в их понятиях, конечно.
     — Ну не переживай, - я подошел ближе, - я вот тоже бакка, ну и что?
     — Вы не бакка, - подумав, возразила девочка.
     — Почему ты так думаешь?
     Она пожала плечами. Может быть, слово "бакка" здесь - страшное ругательство?
     Конечно, надо выяснять и выяснять. И с девочкой этой. Даже если к Лойре эта Вэлия не имеет отношения. Но только не сейчас. Сейчас надо уходить.
     И оставить о себе правильное впечатление.
     — Жаль, что Вэлии нет, - сказал я, стараясь не звучать фальшиво, - мне сказали, что только она сможет мне помочь.
     — Она может, - безучастно сказала девочка.
     — Я еще приду. Мне очень нужна помощь.
     — Приходите.
     Я попрощался и побежал вниз по лестнице. Остается надеяться, что девочка восприняла мой визит правильно. Что такие визиты у них в порядке вещей. Что никому не придет в голову - в гости к загадочной Вэлии приходил икнвизитор.
     Я сразу же наладил наблюдение за квартирой. Для лазерной съемки, к сожалению, место не самое подходящее - ближайшее строение в 200 метрах, тем не менее, я установил прибор в подъезде дома, стоящего напротив - судя по схеме, отсюда были хорошо видны оба окна блока 512. Наш ближайший пост располагался на углу квартала, я загрузил легионеров наблюдением за Вэлией Ратта (46 лет, одинока, специальность - технические переводы со скантийского, работает на дому, христианка, необходимые обряды выполняет, в общественной жизни участвует мало - живет одна, никаких детей в доме быть по идее не должно). В базе мобильных дисконов Ратта не числилась, мобильника у нее не было, видимо - что ж, случается и такое. Но чип карточки легко отслеживался. Я заказал круглосуточное наблюдение. Теперь, если Ратта выйдет из подъезда, чип ее карты будет отслеживаться через спутник, и данные о ее местонахождении будут поступать в базу данных наружной службы. На Ратту там теперь заведен отдельный файл. Затем я связался с нашими слухачами и поставил квартиру Ратты на постоянное прослушивание стационарного дискона.
     Теперь все…
     Сегодня уже поздно что-либо делать. Вечер звенел в воздухе. Да и не к спеху - никуда все они не денутся. Банальное расследование. Конечно, время несколько горячее, самое начало, но все равно - не так уж срочно.
     Неудачно, что я получил это задание в пятницу, да еще завтра этот праздник у шефа. Ничего, разберемся. Честно говоря, мне уже опять хотелось есть. Тренировку сегодня я пропустил. Мы обязаны являться в зал три раза в неделю. И еще раз на стрельбы. Но далеко не всегда получается. Вот как сейчас - ну какая тренировка? Тут надо копать и копать, дело только начинается.
     Усталость тоже давала о себе знать. И все же я завернул по дороге в храм, в нашу церковь святого Лоренса. Конечно, вечерняя служба закончилась. Давно. Просто хотелось побыть там. Не знаю, где я больше чувствую себя дома - собственно в моем блоке или здесь. Здесь, в полутьме, где горят свечи, озаряя лицо Пресвятой Девы, где можно встать на колени и положить голову на опору, холодящую лоб. Где так явственно прикосновение Всевышнего. Будто кто-то гладит тебя по голове - сынок… ты устал? Отдохни хоть немного.
     Я когда-то в юности тщательно вычитывал молитвы, при каждом удобном случае вытаскивал четки. Сейчас… уже не хочу. Монаха из меня не вышло -и никогда не выйдет. Мы просто были вдвоем. Я - на коленях. Он - где-то рядом. Я прижимался лицом к Его ладоням. Я что-то говорил ему. Говорил о Тиэле Лойра, о маленькой слишком бледной девочке, которая сегодня не пошла в школу. Ему было больно и страшно за них. Я говорил, что не знаю, справлюсь ли я с этим делом. Что я боюсь, ничего не получится. Я говорил, что не знаю, что мне делать с собой… И Он отвечал, что все будет хорошо. Ведь по сути ничего больше и не нужно - только знать, что в конце концов все получится хорошо.

     Кроме меня, в отделе магии и оккультизма еще шестеро старших инквизиторов.
     Но я - единственный, кого пригласил в отдел шеф лично. Можно сказать, блатной. Правда, поскольку я перешел сюда из контрразведки, которая почему-то считается более престижным делом, это трудно назвать протекцией.
     А пригласил он меня еще в Сканти. Еще до того, как я - довольно глупо - попался. Впрочем, моей вины в том не было, была вина Генника, которому я попросту прикрыл задницу, его потом сняли с оперативной работы. Но и после того, как меня обменяли, и я немного пришел в себя - благо, дали путевку в лучший приморский санаторий - и после этого Абель Лавен свое приглашение повторил еще раз.
     Тогда, в Сканти, в Кес-Новене, операция получилась совместной - контрразведка и антимаги, 3й отдел и 6й. Собственно, и в самом деле именно мне удалось вытянуть эту ниточку и установить связь между безобидной на вид псевдосёгорской сектой "учителя" Л"Горра, "Школой Духовного Развития" - и той довольно масштабной подпольной системой в Анграде, через которую велась не только антихристианская (а с ней и антигосударственная) пропаганда, но и прямой шпионаж. Некоторые люди Л"Горра работали на Анградской Верфи, в закрытом центре электроники, вербовка велась у нас вовсю. Ничего особенно удивительного. Скантийская разведка, БиБ, не так уж редко пользуется склонностями наших несознательных граждан, падких на псевдодуховность - здесь и диссида, и "духовное развитие" в одном флаконе. Ну а то, что Сканти при этом получает бонусы - наших "борцов с режимом" не волнует. Даже наоборот. Патриотизм у них своеобразный - они любят "народ, а не государство". Жаль только, что мало интересуются тем, чего этот народ, собственно, хочет. Да, как и писал наш знаменитый "борец с режимом", великий диссидент Рошен, отсидевший целых семь лет на Элейиле, а ныне пребывающий в Сканти: "Лучше опустошить все это проклятое Создателем место, превратив его термоядерными бомбами в безжизненную пустыню - лучше уничтожить этих страшных людей и их потомков до седьмого колена…" Уж конечно, скантийцам это было бы лучше. Только вот я лично придерживаюсь другого мнения.
     Тогда мне удалось накрыть эту секту, и я вывел на нее наших антимагов - тогда и встретился впервые с Лавеном. Он присутствовал при самой операции. И потом вынес такой вердикт почему-то: у тебя, сказал он, Савинта, есть хватка настоящего инквизитора. Ты чуешь дьявола и можешь схватить его за хвост. На тебе благословение Божье. Давай-ка к нам, в шестой отдел. Поначалу я опешил: в общем-то, в контрразведке я был уже на хорошем счету, магия меня никогда особенно не интересовала. Ловить разных придурков… Но вот после плена… Может быть, плен меня и убедил. Ни за что, никому не признаюсь в этом. Но если честно - я вдруг понял, что никогда больше не хочу попасть в Сканти. Никогда, ни за что. Даже в отпуск, даже просто так. Тошнит меня от этой страны. Выворачивает. Ну а в Шестом отделе куда меньше шансов, что пошлют за границу. Правда, после того, как я так здорово засветился, меня, скорее всего и не послали бы. Может быть, просто захотелось резко изменить свою жизнь. Я и согласился…
     Сказать, что жалею - да нет. Вот уже шесть лет я работаю с Лавеном. Работаем в столице - но в нашем деле это неважно, наоборот, в столице меньше настоящего, матерого врага, вот в Кари, например, есть целые древние школы практикующих магов. Но в Кари мне тоже не очень-то хочется, там я уже тоже побывал. Дела у нас все больше - мелочь. Вроде этих Белых Целителей. Шарлатанство, незаконная практика. У большей части задержанных никакого вреда доказать не удается. Их сажают на год либо условно - просто за оккультную практику. Случаются, конечно, и более серьезные события. Самоубийства, убийства, психические нарушения - последних вообще много. Любимое занятие хвостатого - сводить людей с ума. Индуцированные психозы… Такая статья тоже есть, и хоть наказание там предусмотрено тоже не то, чтобы очень зверское - однако общее положение преступника усугубляет.
     Тарсий иногда посмеивается надо мной. Ну еще бы, у него работа куда более реальная и конкретная. Убийства, тяжкие телесные - обычная уголовщина.
     И все же работать антимагом мне интересно. Приходится иметь дело с очень любопытными типами. Да и получается неплохо. Прав был Лавен - это мое место. Призвание, можно сказать.
     Абель любит меня. На работе, конечно, мы общаемся строго официально. Но в свободное время - по имени и на ты. И на большие семейные торжества Абель меня приглашает. Вот как нынче, к примеру.

     30-летие свадьбы Лавены отмечали на природе. Как раз, по иронии судьбы - на Ренке, правда довольно далеко от места, на которое я вчера ориентировал наружку. Речка - тихая, туманная, текла к морю, взбрыкивая на прибрежных валунах, две собаки носились по мелководью, поднимая тучу брызг. Абель самолично хлопотал у костра, развешивая на перекладине сарки - мясные лоскутья, хорошо промаринованные с вечера. Я подошел к компании молодежи… н-да, когда же случился этот момент, и я осознал, что уже не отношусь к данной категории? Ведь жизненный опыт здесь ни при чем, после войны, в 22 года я не почувствовал себя стариком - хотя следовало бы. Наверное, когда увидел их - других… Слишком уж непохожих на нас. Песни - хоть и близкие нашим, но другие. Другие лица. В центре кружка сидела Иринэль с гитарой. Дочь Абеля. Младшая. Заметила меня и глянула своими чудными, огромными карими глазами. Лицо ее очень осунулось в последнее время и побледнело. Так и не восстановилась еще после болезни. Недавно еще Абель ходил сам не свой - Иринэли поставили страшный диагноз. В наше-то время, когда медицина уже почти всесильной кажется… Поговаривают, что вирус злокачественной лейкопении - продукт искусственный, разработан в Сканти. Но серьезных подтверждений тому нет. Я лично в это не верю. Просто энтропия сопротивляется натиску разума: чем круче медицина, тем безнадежнее болезни. К счастью, диагноз Иринэли не подтвердился… Не знаю подробностей. Наверное, был обычный лейкоз какой-нибудь.
     Иринэль и до того была полупрозрачной - темная фея, парао из карийских сказок. А после болезни уже вовсе потеряла материальность, и этот ее взгляд - словно в себя погруженный, хранящий тайну. Ей только парней с ума сводить… К счастью, меня такие взгляды мало привлекают. Гораздо хуже - когда видишь серые или зеленоватые глаза, чуть раскосые и ясные, как утреннее небо. Но такие редко встречаются.
     Иринэль тихо перебирала струны, и так же тихо она запела, но голос ее был слышен четко - вокруг установилась мертвая тишина.
     От жажды умираю над ручьем,
     Палит нещадно солнце, медлит вечер,
     Поток огня стекает мне на плечи,
     Глаза следят за солнечным лучом.
     Не дрогнет лист, не смолкнет пенье птицы,
     Я не склонюсь к ручью, чтобы напиться,
     Я, обретя свободу, заключен.
     Я жаждать часа смерти обречен,
     От жажды умирая над ручьем.
     Я знаю, что меня не скроет ночь,
     Как бы ни жаждал я свободы рьяно,
     Мой враг, сосущий кровь, - сквозная рана,
     И легкий шаг не сможет мне помочь.
     Запутаны следы, но конский топот
     И хриплых голосов азартный шепот,
     Не приближаясь, не уходит прочь.* *Болдырева Наталья
     Голос ложился хорошо на бледные гитарные звоны, на легкий шорох листьев и плеск воды. Диссонансом врывались в музыку сочные мерные удары по мячу - неподалеку народ постарше затеял игру в мету. Регина, жена шефа, весело скакала, ловко отбивая мячик, я даже залюбовался ее крепкой подвижной фигуркой - разве скажешь, что ей за 50? И как дочь непохожа на мать - ведь ничего же общего. Какие-то люди приближались к нам - запоздавшие гости? Две женщины. Подруги Регины… Я вдруг узнал - и вздрогнул, и невольно как-то, трусливо стал пятиться к реке, подальше от гитарной компании, от костра, от людей. Жесткошерстный пес подбежал, деловито обнюхал мои штаны, посмотрел на меня и счел малоинтересной личностью. Я спустился в овражек, где бежал ледяной прозрачный ручей, скользил по каменистому дну, чтобы влиться неподалеку в речонку, а дальше, в нескольких километрах ниже - в соленое устье, в море.
     Я присел и коснулся воды рукой. Набрал в горсть, посмотрел, как солнце переливается в этом жидком осколке. Когда я поднял голову, Арвис стояла надо мной, на краю овражка. Она намного ниже меня ростом, но сейчас - царила и возвышалась, ее колени - на уровне моей головы. Я не стал менять положения, и сказал ей снизу вверх.
     — Привет.
     Сделать вид, что я вовсе не сбежал трусливо в овраг, не спрятался, увидев ее. Что я вообще ее не видел. И просто гулял тут, любуясь ручьем. Да впрочем, какая разница - а если даже и сбежал?
     Она сама опустилась до моего уровня - села на бережок, так что мы оказались почти рядом.
     — Ну как жизнь?
     — Да ничего, - сказал я, - работаю.
     — Трудишься.
     — Ага. А ты как - вроде, замуж собралась, я слышал?
     — Уже, - сказала она.
     Какая я все-таки сволочь, и почему меня при этих ее словах царапнуло? Ну как, как я так могу? Ведь это не она от меня ушла. Неужели мне приятно видеть человека несчастным? Боже мой, да я монстр какой-то…
     — И… кто? - поинтересовался я.
     — Моряк. Военный. Центор.
     — Ух ты, здорово! И сейчас он, конечно, в море?
     — Конечно, - сказала она, - ждем ребенка.
     … Нет, все-таки я не монстр. Смог за нее порадоваться. Не такая уж я сволочь.
     Я просто не понимаю, почему все нормальные люди живут, как люди - не получилось с одним, вышла замуж за другого. Одна вильнула хвостом, нашел себе другую. Почему у меня-то все не так?
     — Молодец, - искренне сказал я, - а на работе как?
     — Отлично, - ответила Арвис, - вот ездила в Траинну, на симпозиум. Делаем совместный проект по… ну, короче, по тканевой регенерации. Похоже, меня назначат руководителем.
     — Несмотря на беременность? - удивился я.
     — Несмотря на. Больше некому просто. Да и у меня есть еще 6 месяцев совершенно свободных… а потом - будем крутиться. Титус вернется, возьмет отпуск…
     — Ну да, - сказал я, - я помню, о тебе всегда отзывались… с большим уважением… Ты молодец.
     — Просто люблю это дело. Да и в черепушке, наверное, что-то есть.
     Говорить было вроде бы, и не о чем больше. Я открыл рот, чтобы предложить Арвис вернуться к костру, к ребятам, но она сказала.
     — А ты… я слышала, принял целибат?
     — Так уже давно, - удивился я, - уже года четыре как…
     — Зря, - коротко сказала она. Я пожал плечами.
     — А варианты, Арвис? Я инквизитор. Мы обязаны либо жениться, либо давать обеты. Я еле отвертелся от монашеских…
     — Ну а… жениться? Неужели ж никого нет подходящего?
     Я наконец не выдержал и посмотрел ей прямо в лицо.
     Мне всегда хотелось смотреть в ее лицо. Если это долго делать, можно даже убедить себя, что оно - точно такое же. На самом деле оно более узкое и жесткое, и глаза другой формы. И выражение глаз - другое. И волосы уж совсем не похожи, темнее, жесткие, чуть вьющиеся. Но все равно она - похожа.
     Именно поэтому я и расстался с ней. Я знаю, ей это было больно. Наверное, она меня любила. Наверное, до сих пор не может простить.
     У Крис - совершенная форма лица. Не слишком узкое, но и не круглое. Совершенное лицо. Черты - не мелкие, и не слишком крупные. И глаза.
     Я не держу ее фотографий, я вообще ничего не держу, что напоминало бы о ней.
     Наверное, Арвис думает, что я ее оставил потому, что она в чем-то виновата… некрасивая, неправильная. Теперь, наверное, чувствует злорадство - вот, не оценил, а другие оценили…
     — Арвис, - сказал я, - ты была подходящей. Очень даже. Все дело в том, что я… я сам - неподходящий.
     — Извини, Йэн, это бред. Человек либо хочет иметь семью, либо нет. А это…
     Я кивнул. Да, бред. Я ведь и сошелся с ней, Арвис, именно из этих соображений. Тогда, после Сканти. Мне все так говорили. Главное - это не любовь там какая-то, а намерение иметь семью. И конечно, я хотел семью! И сейчас, если честно… вот понимаю, что все, что уже ничего не будет, а в глубине души… если бы были свои дети, свои собственные! Чтобы видеть, как они растут, передать им частичку себя…
     Но что мне делать с собой, покалеченным? Как мне избавиться от того, чтобы каждую минуту сравнивать любую женщину - с Крис?
     Я знаю, так не бывает, и я ненормальный.
     Еще я почему-то знаю, что Крис там плохо, с этим человеком ей - невыносимо жить, и что она все еще любит меня. И всегда любила. Когда бросила мне колечко и ушла, и лицо ее было - совершенно белое и мертвое. И на допросе в Седьмом отделе, когда кричала мне в лицо какие-то пакостные слова, и потом снова отказалась от меня, оттолкнула.
     Это, наверное, все фантазии…
     Мы и были-то с Крис не так уж долго вместе.
     Не надо, хватит о ней. Да, я хочу семью, но я неспособен быть нормальным мужем. Мы будем жить втроем - я, моя жена и Крис. Так нельзя. Так нечестно.
     Целибат - это тоже нечестно, но у меня не было другого выхода. Лавен долго ходил вокруг да около, но наконец высказал - нельзя… начальство возмущается. В моем возрасте человек обязан определиться…
     — Ну а как твое здоровье? - спросила Арвис помягче. Жалко ей стало меня? Вспомнила, каким я был в прежние времена - наполовину калекой? - легче стало? Боли бывают?
     — Практически не бывает, - сказал я, - гораздо лучше.
     — А это… спишь нормально?
     — Нормально. Без проблем. Ну не вечно же это… Не беспокойся. И вообще, пойдем лучше к народу.
     Я одним прыжком, без опоры, выскочил из овражка, демонстрируя великолепное здоровье и физическую форму. Улыбнулся, подал руку Арвис. Молодежь, сгрудившаяся вокруг Иринэли, пела хором - теперь у них было две гитары, и наяривали на них двое парней.
     Аэродром покрыт густой росою,
     С озер туман наносит ветерком,
     И самолет, окрашенный зарею,
     Застыл перед заоблачным прыжком.
     Вот дан маршрут,
     Полет намечен в зону.
     Он, сверив карту, застегнул планшет.
     Хотя на нем курсантские погоны,
     Hо он пилот, он офицер в душе.
     (М.Щукин. "Первый полет")
     — Йэн! Эй, иди сюда! - Абель замахал мне от костра. Я с облегчением оставил Арвис, которая уже подпевала компании, и пошел к виновникам торжества. Регина, которая уже хлопотала с несколькими женщинами, вытаскивая пластиковую посуду, задорно улыбнулась мне, откинув челку.
     — От нас не сбежишь, - сказала она, - не отделяйся от коллектива!
     — И не думал, - сказал я. Шеф хлопнул меня по плечу и обратился к незнакомке, стоящей рядом с ним. Женщина была даже не то, что красива - она казалась нездешней. И не так уж она мне незнакома, я где-то ее видел… Этот странный излом бровей, высокие скулы, острый взгляд. И чем-то похожа на Крис (тьфу ты, ну сколько можно? Но она правда похожа - формой лица).
     — Лисс, это мой самый толковый работник - Йэн Савинта. Познакомься.
     Прохладная узкая ладонь скользнула по моей руке.
     — Очень приятно, Йэн.
     Тут до меня дошло, где я видел эту женщину… Непростительно для оперативника, но… с другой стороны, если видел ее только в древнехавенских хабитах или платьях адели - а сейчас она в обычной походной куртешке и штанах, и сразу как-то поблекла, стала обычной, посерела, разве что черты лица по-прежнему приковывают внимание. Лисс! Неужели сама Лисс Арана?
     Великая актриса довольно бесцеремонно рассматривала мое лицо, будто оценивала. Я расслабляюще улыбнулся.
     — Не ожидал увидеть вас здесь… приятный сюрприз.
     — Лисс - моя подруга юности, - закричала Регина, из-за дыма ее было почти не видно, - только ей всегда некогда…
     — А сейчас у меня выпали свободные выходные, - сказала Лисс, - с понедельника начинаем съемки.
     — А что за фильм, если не секрет? - поинтересовался я.
     — Отчего же, не секрет. Фильм о военном летчике. Годы Фаренского конфликта. Я играю штурмана, женщину, в которую главный герой влюблен…
     Лисс присела на бревнышко, мы с Абелем невольно последовали ее примеру. Вскоре к нам присоединилась Регина.
     — Такое ощущение, что никто здесь есть не хочет, - проворчала она. До нас долетала развеселая хоровая песня про "Эх, моряк, походочка косая".
     — Да оставь, - сказал Абель, - пусть веселятся. Успеем еще пожрать.
     Лисс улыбнулась, обхватила колени руками. Как-то невольно она стала центром нашей маленькой компании. Харизматичная женщина.
     — Ну а вы, как Регина говорила… работники невидимого фронта?
     — Еще какого невидимого! - жизнерадостно сказал Абель, - мы, знаете ли, занимаемся охотой на ведьм…
     — О-о! - протянула Лисс, - я-то думала, вы герои-борцы со скантийскими акулами, сразу вспомнились доблестные герои из "На страже покоя"…
     — Хороший сериал, - ввернула Регина.
     — А вы, оказывается, сражаетесь с фантазерами…
     — Ну… - смутился Абель, - Йэн-то как раз был во внешнем отделе… раньше.
     — А что перешли? - с любопытством обернулась ко мне актриса.
     — Надоело, - сказал я коротко.
     — Шучу, конечно, - Лисс похлопала Абеля по жилистой волосатой руке, - все работы хороши, все полезны для души - учили в нулевой ступени? Шарлатанов тоже кому-то надо ловить.
     — Да не все они шарлатаны, - заметил Абель.
     — Ну-ну… проводники Высшего Мирового Разума…
     — Посланники Великих Учителей, - подхватила Регина.
     — Это ведь опасно - а вдруг на вас наложат проклятие? - озабоченно заметила Лисс.
     — Или сглаз!
     — Или порчу, - захихикали женщины. Мы с Абелем молча переглянулись. Начальник поднялся.
     — Ну вот что, - сказал он, - давайте-ка к делу, - и зычным командным голосом крикнул, перекрывая пение, - Идите кушать, жрать подано!

     До ночи я, конечно, не остался. Поехал проверять контакты Лойры. Позвонил и узнал насчет Ратты. Наружка сообщила, что подопечная два раза выходила и один раз входила в дом, посетила распределитель, а в настоящий момент находится в парикмахерской. Кроме того, по показаниям видеокамеры, установленной напротив блока, у Ратты побывало 2 человека. Их имена и характеристики ничего нового мне не сообщили. Один из них был приезжим из Феты.
     По дискону беседовала один раз - ничего существенного. Лазерная съемка все-таки оказалась малоэффективной… две сотни метров, город, слишком много помех. Еще и скоростная трасса позади дома, стекла испытывают постоянную микровибрацию. Из разговоров записаны лишь отдельные слова и фразы.
     В общем-то, может быть, она и не связана со смертью Лойры. Не факт. Информации мало. Но наблюдать стоит, очевидно, что есть там незаконная магическая деятельность.
     Пока я ехал к Петросу, школьному другу погибшего, в ушах все стоял смех знаменитой актрисы. Вот так всегда. Мы давно к этому привыкли. Наша деятельность - несерьезна. Неромантична. Мы не военные моряки, не летчики, даже не доблестная внешняя разведка… Мы - ассенизаторы, выгребающие грязь. Совершенно безобидных и безопасных маньяков, преследование которых - скорее уж издержки нашей идеологии. Ведь смешно же, в самом деле - привороты, порчи, сглазы, гадания, какие-то там Великие Учителя…
     Невинные фантазии экзальтированных дам на возрасте.
     Мы-то знаем, что это далеко не так. Это не фантазии. Это реально сломанные человеческие судьбы, здоровье и жизни. Вот как жизнь Лойры.
     И нам-то сглаз, конечно, не грозит. Правда, в позапрошлом году вот Энния вышла из строя на полгода - одному маньяку "свыше" сообщили, что ее следует убрать. Слава Богу, руку ей врачи восстановили. Когда я выезжал в Кари, в меня тоже слегка попали, но это так, царапина. Все это пустяки, это часть работы.
     Все обстоит еще сложнее и страшнее. Все эти "выходы в Тонкий мир", "контакты с Высшим Разумом" - это процентов на 80 вовсе не фантазии. Я и Абель, и все, кто работает в нашем отделе - мы знаем это. Как можно сомневаться в реальности дьявола, если уже неоднократно хватал его за бороду?
     Как можно считать "тонкий мир" фантазией, если видел своими глазами, как ясновидящий реально определяет предметы за стеной с почти 100% точностью? Если в момент ареста группы "мошенников" тебя и всю опергруппу охватывает мгновенный сон, а следов химических веществ в крови потом не обнаруживается? Если своими глазами видел изгнание бесов - и не раз, в нашем отделе работают трое отцов-хавенов, они обычно это и проводят. И как после экзорцизма обвиняемые резко менялись, теряли способности, теряли даже желание заниматься прежними делами. Добровольно проходили довольно жесткое церковное покаяние. И еще сотни мелочей, к которым мы уже привыкли и даже чем-то особенным их не считаем… Мы просто живем в другой реальности, и объяснить это так называемым "нормальным здравомыслящим" людям довольно трудно…
     То, что эта реальность существует. Что это - не смешно. И не фантазии.
     И странное дело, ведь вроде бы у нас все верующие. Ну или большинство. Много, конечно, непрактикующих христиан, но кто в здравом уме скажет о себе, что вообще не верит в Бога? В крайнем случае, как Игнатий - "не верю в обряды, Бог в душе". Это уже почти маргинальный случай. Почти диссидентский.
     То есть в принципе в Бога как бы все верят. А вот в дьявола - нет. Это непрестижно и смешно. Это отдает мрачными временами биргенских войн, нелепыми суевериями, кострами, на которых в старые времена сжигали кое-где последователей Медара и просто стихийных колдунов и ведьм. Даже сказать, что дьявол существует и действует - в приличном обществе как-то некрасиво.
     Однако он ведь от этого не перестает существовать… Вот только нам приходится иметь с ним дело - в одиночестве.
     Петрос Кинтао оказался очень приятным парнем, не отказался побеседовать со мной в субботу вечером (впрочем, только вчера были похороны друга…), встретились у него дома - милая молоденькая жена, двое малышей, ползунок и грудничок. Взяли по бутылочке пива. Нет, Петрос практически не общался в последнее время со своим старым школьным другом. Игги очень изменился. С ним стало тяжело разговаривать. Вел себя то надменно - кажется, чувство превосходства оттого, что он занимается своими оздоровительными мероприятиями, а все остальное человечество так и погрязло в пучине конформизма. То наоборот, заискивающе. Но это редко. И всегда, о чем бы ни говорили, речь сворачивала обязательно на увлечения Игги. Но все равно - очень жалко, такой был парень, с уроков вместе удирали, он всегда был какой-то необычный, размышлял много. Стихи писал. Нет, давно, еще в школе. Например? Да, кое-что сохранилось. Вот.
     Я только - звонкая стрела:
     Струною пущенной - во плоти
     Лишь миг дано ей спеть в полете,
     Пока живое не прожгла.
     Я только - чуткая струна,
     Оттянутая до отказу
     Рукой, не дрогнувшей не разу:
     Дрожит, вибрируя, она.
     (В.Левинзон)
     Честно сказать, Петроса здорово потрясла эта гибель. Никогда бы не мог подумать… Даже представить не мог! Так страшно…
     Вот вы ведь хавен? Терциарий? Ну все равно, вы же инквизитор. Надежда-то есть? Да, я знаю, что молиться можно. Но ведь страшно же, самоубийство…
     — Петрос, мы не можем знать посмертной участи даже и самоубийцы. Представьте, что он покаялся в последние секунды, когда уже нельзя было спастись, когда он потерял силы от кровопотери… Конечно, надо молиться. Я лично завтра пойду на службу с этой интенцией. Можно и заказать службу, кстати, за упокой души…
     Словом, Петрос мне очень понравился, отличный парень, улучшил настроение, но нельзя сказать, чтобы он хоть как-то пролил свет на то, что случилось с его школьным другом.

     Работать в воскресенье… Что ж, наверное, нужно было не работать. Но иногда у меня бывает такое положение, что я в воскресенье и в церковь не успеваю.
     В этот раз - успел. И хотя правильный христианин, а тем более - хавен-терциарий должен посвятить воскресенье отдыху и благочестивым размышлением, прямо со службы, даже не заезжая домой, я отправился проверять остальные контакты Лойры. Расследование сейчас в такой стадии, когда нельзя терять ни часа. Все может случиться.
     Мне повезло. Все, кого я искал, оказались дома. И в отличие от Петроса Кинтао, новые друзья Лойры выглядели весьма подозрительно. Особенно Терри Вайга. Впрочем, она и в нашей картотеке уже числилась. Ничего не доказано, однако наблюдение за ней время от времени вели. Меня женщина приняла холодно, беседовали в прихожей. Однако и оттуда я разглядел характерную для "духовных людей" обстановку - приятный запах карийских благовоний, символ сатока - змей, заглатывающий собственный хвост - выжженный на деревянной дощечке.
     Да, она уже слышала о самоубийстве Лойры. Почему - она понятия не имеет. Он казался ей уравновешенным, спокойным. Интересовался медитациями, они медитировали вместе. Но она не видела его уже недели две. Может быть, за это время что-то случилось? Вполне возможно. Терри была занята. Нет, их отношения никак нельзя назвать близкими. Просто знакомый, общее хобби.

     Я хотел пойти в мензу, но вспомнил, что у меня в блоке до сих пор валяется в холодильнике здоровенный шмат ветчины. Еще пропадет, чего доброго. Я поднялся в свою холостяцкую берлогу. Перекрестился на Распятие. Достал ветчину, хлеб, помидорку, которая с одного боку уже подгуляла слегка. Нарезал все это хозяйство. Взгляд мой упал на начатые "Опыты духа" Кэрриоса, но я знал, что сосредоточиться на книге сейчас не получится. Не та стадия… Я сел и начал жевать. Так нельзя все-таки. Так за всеми этими расследованиями и жизнь пройдет, не успеешь ничего… Пожить, что называется, полнокровной жизнью. Ходить в театр, слушать музыку, ездить в паломничества побольше, читать, уединяться для духовных упражнений… в конце концов заняться каким-нибудь спортом кроме кьянга, который давно осточертел. Я бы с удовольствием на водных лыжах покатался. Или дайвинг. Интересно, а как я собирался заводить семью? Пожалуй, и хорошо, что мне пришлось дать обеты. Как я мог бы заниматься семьей в этих условиях?
     Вот выйду на пенсию, тогда… хотя выйду ли - это еще очень большой вопрос. И доживу ли я до пенсии-то.
     Бесплодные размышления. Или уж надо было читать, или думать о деле. Так, о деле. Почему я прицепился к этой Вэлии? На самом деле повлиять на парня могло что угодно. И кто угодно. Если бы там было что-то уж очень серьезное, он не таскал бы адрес в кармане. Хотя всякое бывает… Дискон мелодично запел. Я нажал кнопку. На стенном экране возникло озабоченное лицо Бена.
     — Йэн? Я решил, что лучше тебе сообщить сразу. Я тут занимался контактами погибшего. Один из его знакомых, адрес был в записной книжке, Маттей Корри, неделю тому назад был задержан и сидит в предварилке - за убийство.

     Тарсий - человек семейный - не хотел гробить воскресный вечер на работу, поэтому мы договорились встретиться в понедельник с утра.
     В принципе, особой связи между событиями на первый взгляд не было. Я изучил дело Корри, насколько это было возможно сделать извне - собственно, всю информацию предоставил Бен. Парень убил свою жену. Никаких предпосылок к тому не было. Корри был - или казался окружающим - вполне милым, компанейским человеком, отличным товарищем. По профессии - робототехник на верфи. Семью создал четыре года назад, в семье рос ребенок - трехлетний сынок. В данный момент ребенок жил у бабушки, которая выразила готовность его растить. Жена - тоже совершенно адекватная, милая женщина, работала в музыкальном театре. Соседи не отмечали плохих отношений в семье, так же, как и священник в приходе жены. Сам Корри не был ревностным христианином. После убийства женщины преступник попытался скрыться, бросив труп в квартире. Был задержан на вокзале.
     — Мы собираемся передать его в психушку, - пояснил Тарсий, - проверить вменяемость. Это дело ведет Арга, но я тоже видел парня на допросе - впечатление нездоровое, скажу я тебе.
     Я кивнул.
     — Мне бы глянуть его дело и протоколы допросов. Можно устроить?
     — Сделаем, - согласился Тарсий.
     Мы поговорили о том, что надо бы встретиться, посидеть с пивком, что сто лет уже не собирались, и Пао вызвать, и Рэсса, но Рэсс наверняка не поедет, у него только что младенец родился, дочка. Но времени совершенно нет, пашем, как проклятые, даже в выходные никакого покоя. И все-таки встретиться надо, вот у моего старшего, сказал Тарсий, скоро именины, подваливай, посидим. Мари будет рада. Обязательно, пообещал я. Вот это дело бы закончить. Думал - ерунда, но что-то выходит любопытное и очень пакостное. А ну вас, антимагов, сказал Тарс. Я понял, что свою работу он ценит гораздо выше, и слегка обиделся. Но в конце концов, это обычное дело.
     Корри был оккультистом, ами. Если мой подопечный Лойра балансировал на грани - "оздоровление", "альтернативная медицина", то увлечения Корри были выражены ярче. Он занимался практикой, хотя и не запрещенной, но где-то на грани того - креативная медитация. После медитаций писал абстракционистские картины, к делу приложены фотографии - ну что, обычный абстракционизм, цветовые пятна. В квартире найдены несколько весьма профессионально составленных гороскопов. Астролога найти не удалось, дело давно было, и показания Корри тут не помогли. Словом - за все это Корри бы, конечно, ничего еще не было, но все это уже настораживало.
     Правда, ни упоминаний о пресловутом адресе, ни какой-либо связи с Лойрой мне обнаружить не удалось. И вообще - непонятно, почему координаты Корри были у Лойры записаны, непонятно, где и как они познакомились, вроде бы, ничего общего между ними нет.
     Зато протоколы допросов меня весьма вдохновили. У Корри, похоже, и в самом деле ехала крыша. Жестких методов к нему не применяли. Он и так болтал вдохновенно. Я все искал чего-нибудь общего, похожего на то, что было в дневнике Лойры, но абсолютного сходства не находил. И все-таки неуловимо это было похоже…
     "- И еще раз вернемся к найденным у вас распечаткам. Все-таки, где именно вы их нашли?
     — Это не имеет значения.
     (голос Корри - я прослушивал аудиозапись - был хрипловатым, рубленым, интонации - железно уверенного в себе человека).
     — А что имеет значение?
     — Стремление к совершенству.
     — К какому именно совершенству? В чем?
     — К духовному совершенству. Совершенству в любви.
     — Вы стремились к совершенству в любви?
     — Я… (неразборчиво)… это единое Я. Я не прейду.
     — Почему вы убили свою жену?
     — Я отказываюсь отвечать на вопросы. Я пробужден, и вижу дальше вас. Я не могу вам показать того, что вы не в состоянии увидеть…"
     В другом месте Корри обмолвился, что убийство жены он совершил по приказу свыше. В общем, очень похоже на шизофрению, действительно. Нормальный маньяк не стал бы нести такого на допросе, причем даже не под наркотиком. Я не психиатр, но за годы работы мне довелось видеть немало таких подозреваемых, чью невменяемость потом утверждали врачи.
     С другой стороны, я научился осторожно относиться к психиатрическим диагнозам. Мы, антимаги, в чудеса верим. Для нас так называемые чудеса - часть нашей работы и жизни. Этого стоило бы бояться, если бы не знать, что любой нормальный христианин надежно защищен от подобных чудес. Так что порча нам и в самом деле не грозит.
     Не вопрос, Корри мог быть никак не связан с Раттой. Но два случая сильных психических аберраций, связанные между собой - пусть одной только записью в электронной книжке - безусловно, настораживают.
     Я велел своим ребятам собраться в моем кабинете к 9м колоколам, а сам отправился перекусить и зайти в храм - пожалуй, не мешало немного отдохнуть и собраться душой.

     Естественно, они резались в нокту на мобильниках. Брат Климент при моем появлении - как десятиклассник при виде учителя - быстро убрал и даже выключил свой дискон. Энния чуть покраснела. И только Бен спокойно на меня посмотрел, даже не переставая перебирать пальцами по кнопочкам прибора.
     Совещания мы проводим в дружеской обстановке, за журнальным столиком, я занял свое кресло под портретом Салейры, закинул ногу на ногу и активировал свою планшетку.
     — Здравствуйте, товарищи… ну давайте, - я посмотрел на Бена, - отчитаемся. Что у тебя с Белыми Целителями?
     — Все материалы переданы в суд, к нам претензий нет, - отрапортовал Бен, - а по Лойре…
     — Да, пожалуйста.
     — Насчет Корри я сообщил тебе все данные. Больше им не занимался. Что касается остальных…
     Бен начал рассказывать о своих похождениях. Еще трое из знакомых Лойры увлекались в той или иной форме квазидуховностью. За всеми тремя установлено наблюдение и прослушивание. Беседы с ними ничего не дали. Остальные знакомые - Бен коротко рассказал о каждом - выглядят совершенно невинно, ничего о деле не знают, некоторых нет и не было в городе…
     — Хорошо, - я сделал пометки на своем циллосе, - Энния?
     Энния начала доклад. Нравится она мне. Женщина в возрасте, темные волосы, коротко стриженные, уже тронуты сединой. Четверо детей, к нам пришла из Легиона. Работает основательно, можно быть уверенным - она ничего не пропустит и не забудет.
     — Я проверила только треть контактов… Йэн, это шестьдесят два человека!
     — Я понимаю. Мы тебя сейчас немного разгрузим.
     — Я занялась вначале теми, кто мне показался наиболее информативно ценным. Прежде всего, учителя Лойры.
     Энния начала рассказывать,подробно, не упуская деталей. В школе Лойру характеризовали положительно. Правда, к религии он относился прохладно. Но по теологии в школе имел неплохие баллы. Дисциплинированный, способный юноша. Взысканий почти не имел. Проявлял общественную активность - был организатором праздников, писал в школьную газету. Правда, один из учителей находил его "мальчиком себе на уме".
     Беседы с родственниками Лойры также не дали почти ничего. Впрочем, его дядя по отцу рассказал, что два года назад ездил вместе с племянником в Рушту, и там парень нашел контакт с какой-то группой "Пробуждение", как он сам их назвал, и очень увлекался общением с ними, читал какие-то распечатки… но потом проследить какие-либо контакты парня с Руштой или с неким "пробуждением" не удалось.
     — Все равно, - сказал я, - это ты молодец. Это хорошо. Надо связаться с нашими в Руште…
     — Уже, - коротко ответила Энния, - они не знают, что это за группа. Проверяют пока, обещали сообщить, что и как. Но вот так навскидку - не знают.
     — Хорошо, спасибо.
     Я поручил оставшиеся контакты Эннии брату Клименту. Хавен сосредоточенно засопел, занося задание в свою книжку.
     Я помолчал, глядя на своих. От доклада Эннии странное чувство осталось. Как будто что-то не решено, не договорено… Какая-то зацепка там была. Я проверил снова, пробежался мысленно по ее тезисам - нет, ничего, вроде… Рушта? Связи задействованы. На Эннию можно положиться.
     — Какие будут соображения? - спросил я, - с положением дел все знакомы…
     — По-моему, нужно копать дальше, - решительно ответила Энния, - пока собираем материал. У нас слишком мало информации. Замечаний по твоим действиям у меня нет.
     — Климент?
     Монах пожал плечами, расплылся в улыбке.
     — Йэн, ты же знаешь, я не в курсе, сегодня только приступил.
     — Бен?
     — У меня есть вопрос. Насчет Терри Вайги. По-моему, нить очень перспективная. Ты ее недооцениваешь.
     — Все может быть, - сказал я, -но видишь ли… я не думаю, что там что-то серьезное.
     — Йэн, но ведь очевидно же, что человек увлекается запретным плодом… там же явно что-то есть. Я не понимаю, что ты так уцепился за эту Вэлию, и при этом игнорируешь Вайгу.
     Я вздохнул.
     — Понимаешь, Бен. Я был у нее. Ну да. Медитационные круги, камни, сатока. Вся атрибутика на месте.
     — Вот именно, - кивнул Бен.
     — Ты у нас в отделе год. Я несколько дольше. В этом разница. Понимаешь, я видел много разных ами. Те, кто реально занимаются запрещенной практикой - никогда не афишируют себя. У них ты не увидишь ни одной сатоки. Ни одной подозрительной распечатки. Домашний молитвенный угол, если он есть, выдержан в строгих канонических нормах. Если человек вешает на себя - ну или в своем блоке - афишу - "Приходите и смотрите, как я интересуюсь оккультными течениями" - как правило, это означает совершенно безобидные увлечения.
     — Все равно, - буркнул Бен, - я бы проверил.
     — Отлично. Тогда поручаю тебе Вайгу заодно, займись ею. Теперь так, - сказал я, - на эту неделю все получают новое задание…

     В отдел учета и статистики я снова поехал на мотике, воткнул в уши ракушки. Слушал "Этерну".
Этих жребий иной -
На войну да с войны,
И идут за виной,
Кто пока без вины.
По колено в беде -
Месяца и года,
И лежит на воде
Бледной пленкой беда.
На войну да с войны,
Да из сумерек в ночь.
Подарите им сны…

     (Вит.Каплан)
     Сигнал вспыхнул, и я тронулся, держась подальше от полосой идущих грузовых монстров, оставляющих за собой слабый запах озона. Лавируя меж похожими, глянцевыми, как жуки, легковушками. И не знаю уж почему, но в тот миг вдруг пришло мне слово: "Пробуждение". Подарите им сны. Пробуждение. Спящий.
     Мотик слегка вильнул. Я нагнулся к рулю и дал газ, легко скользнув в образовавшийся впереди узкий проход - как некий асс-пилот на штурмовике скользит в горном ущелье, чтобы точнее сбросить бомбы на цель. Спящий. А не в Руште ли следует искать корни этого дела? Нет, это ерунда, конечно, у меня мало информации. Но однако надо запомнить и эту возможность в виду иметь. Не обязательно Рушта. Хотя район Рушты очень подозрителен, это предгорья Кари, и там может быть все, что угодно. Там один из самых напряженных районов по нашему профилю.
     Группа "Пробуждение". Некий Спящий, который наконец-то проснулся. Вот 2 года назад они стремились к его пробуждению, а сейчас…
     Это фантазии, да. Но как хотите - я чувствовал, что встал на след. Что добыча уже несется впереди, и след остро пахнет ее мускусом.

     Это довольно скучная и тоскливая работа - но что поделаешь. Я и группу свою засадил за проверку, и сам отправился в отдел учета. Надо проверить все самоубийства в городе за последнее время, все слабо мотивированные убийства. Бену я поручил психиатрические лечебницы - не поступали ли за последнее время новые пациенты с симптомами острой шизофрении либо суицидом.
     Я решил ограничиться последними тремя месяцами и только Анградой. Конечно, неведомая мне группа могла действовать и гораздо раньше, и не только у нас, но с чего-то надо начинать. Милая девушка-статистик улыбнулась мне.
     — Это вы из Инквизиции? Да-да, это вы со мной говорили. Меня зовут Ани Росса. Я начальник отдела.
     Она протянула мне руку, тонкие слабые пальчики. Такие хочется поцеловать, как было принято в эпоху Рассеяния, а не пожимать. Но неправильно поймут. Я слегка сжал руку девушки, глядя ей в лицо и чуть улыбаясь - это располагает людей. Я это делаю почти автоматически.
     Мы прошли по коридору в закрытый кабинет, где распятие на стене было почти скрыто буйно разросшимися стеблями вьюнка. Очень зеленый кабинет. Стол с монитором, громадный допотопный циллос под столом, пальма в горшке.
     — Отсюда вы получите доступ к нашей базе данных. Думаю, вам здесь будет удобнее.
     Я поблагодарил девушку и включил циллос.
     — Может быть, вам кофе принести? - вежливо спросила она. Я подумал.
     — Да, спасибо, не откажусь.

     За последние 3 месяца в Анграде покончили с собой 68 человек. Нормально для 5-миллионного города. Информации по каждому было немало, но я довольно быстро просеивал ее. На каждого уходило не более пяти минут. Можно запустить общий поиск, конечно, по ключевым словам, но надежнее просмотреть всех самому.
     Большинство, как водится - алкоголики. Совсем снять эту зависимость врачи пока не могут. Тем более, если человек и сам не слишком-то стремится. Результат иногда бывает плачевным.
     Мне попалась пара человек, подозрительных в смысле увлечений. Но никакой связи с нашими случаями я не обнаружил. Лишь на исходе 3его часа перед моими глазами мелькнуло слово "Спящий".
     Я быстро открутил инфу назад.
     Кати Фэри, 21 год, студентка Гуманитарной Школы, филолог. Родом из Галаты, проживала в конвиктусе с тремя подругами. Увлечения - джангарский язык, учение Ки Гона, биоэнергетика (так, уже подозрительно). Полтора месяца тому назад внезапно, без видимых причин выбросилась из окна 9го этажа. Легионеры беседовали с ее подругами по комнате. Все три вспомнили, что Кати незадолго до смерти как-то изменилась, стала быстрой, резкой, глаза блестели. И одна из девушек, самая близкая подруга, передала слова Кати: "Спящий проснулся. И никто уже не остановит меня. По-старому больше не будет".
     Да что же это за Спящий такой, который постоянно заставляет людей умирать и убивать?

     Больше я ничего не накопал. На вечернем отчете рассказал своим ребятам о случившемся. Эннии на завтра дал задание - копать случай Фэри, может быть, удастся выяснить что-то более конкретное. Климент порадовал:
     — На завтра у меня еще 3я городская. Но в региональной больнице интересный случай…
     — Давай, докладывай, - не выдержал я, и брат Климент начал размеренно, глядя в свою планшетку.
     Итак, Вильс Дрейк, 52 года, дирижер Филармонии, Золотая Ветвь. В региональный психиатрический диспансер поступил 8 дней тому назад. Климент изучил только историю болезни и говорил с самим Дрейком. Больного привезли в диспансер по вызову его жены, которую он больше не хочет видеть, называя "предательницей". У больного жалоб нет, считает себя здоровым. Жалобы жены: уже полгода Дрейк ведет себя странно, отказывается от еды, потом вдруг варит себе суп из принесенных с улицы палочек, камней и яблок-падалицы. Стал очень настойчивым и даже агрессивным в сексуальном смысле, появились извращенные желания, которых раньше не было. Кричит на нее и на детей, когда они заходят в гости. Запирается в своем кабинете, музыки оттуда не слышно, никого к себе не пускает целыми днями. Объяснить что-либо отказывается. Единственное объяснение - он слышит голос свыше (благодаря псевдохристианской риторике жена первое время даже верила в это). Выбросил все украшения жены, заставил ее снять нательный крестик и тоже выбросил, несмотря на ее протесты. Выбросил Распятие со стены, очень ценное, чистого серебра. Хотя враждебных христианству высказываний вроде бы не было. Просто заявлял, что не надо заниматься украшательством. Иногда нецензурно ругался. Едва не был уволен с работы, потому что ударил смычком скрипачку - скандал еле замяли. Весь оркестр жалуется на хамство дирижера. Только его прошлые заслуги еще и позволяют ему как-то держаться. Однажды позволил себе ударить жену во время своих криков - которые ничем нельзя остановить. Потом подошел к косяку и стал биться головой, лицом, пока не расплылся синяк под глазом - и жаловался всем, что жена его избила. Но в последний раз он бросился на нее с ножом и даже нанес царапину на плече. После чего жене удалось выскользнуть из дома и по мобильнику вызвать неотложку.
     — Так вот, а подозрительным мне показалось вот что… Я лучше запись поставлю.
     Климент включил запись своей беседы с Дрейком. Пока шло шуршание и хрипение, я думал о том, что беседа с женой вряд ли поможет установить контакты дирижера, не связан ли он с кем-то из знакомых нам людей. Может быть, он и ходил к неким людям, и увлекался какими-то чуждыми учениями, но ведь жена этого не скажет… побоится… Да и не стоит, наверное, дергать. И так бедная женщина настрадалась.
     "- Условия здесь, в больнице, вам нравятся? Кормят хорошо? - это Климент. Приветливо так, заботливо. Молодец.
     — Кормят… - голос хрипловатый, слегка задумчивый, - кормят несвободой.
     — Но ведь вам разрешают гулять?
     — Вам этого не понять, - надменно отвечает Дрейк.
     — А голоса вы больше не слышите?
     — Нет. Я никогда не слышал голосов.
     — Что же привело вас сюда?
     — Сюда? Что ж… духовный путь.
     — Куда же ведет ваш путь?
     — К Богу, - величаво ответил дирижер.
     — Вы могли бы показать и мне этот путь? - спрашивает хитроумный монах. Думаю, для такого случая хабит он поменял на цивильное.
     — Каждый идет своим путем, юноша. Нет недуховных путей. Все они сливаются воедино лишь в самом конце.
     — Но ведь все равно у всех по-разному. Вот вы - были просто дирижером…
     — Да, я был музыкантом, жил, как все. Но теперь все изменилось… Спящий пробудился.
     — Спящий?
     — Да. Путь совершенства открыт…"
     Климент выключил запись.
     — Дальше он околесицу нес. Все в том же духе - путь, совершенство, простым людям не понять… я пытался навести его на конкретику - адреса, имена - но он все сворачивал на проповедь. Можно, конечно, допросить, но врачи вряд ли разрешат. У него аллергия на нейролептики, сейчас подбирают правильные… Состояние тяжелое по их меркам.
     — Спасибо, Климент, - задумчиво сказал я, - и все-таки нам придется поговорить с его женой. Займешься этим делом? То, что он упомянул о Спящем - это более, чем важно. Ну еще у кого что?
     — А еще я побывал у Вайги, - с плохо скрываемым торжеством заявил Бен.
     — Ну и?
     — Обыск провел. Товарищ Лавен выписал бумажку. Она, конечно, была недовольна, но я объяснил, что это по делу об убийстве… Так вот.
     Бен бросил на стол копию-распечатку.
     — Это копия ее записной книжки. Там стоит адрес этой твоей Ратты.
     — Ого, - я взял и просмотрел список, - ну что ж… значит, к Лойре этот адресок попал от Вайги. Скорее всего… Это интересно.
     — Запись сделана давно, по моей прикидке, не менее полугода назад, а скорее - год и больше. Ну что, по-моему, надо ее взять и допросить…
     — Нет, - быстро сказал я, - надо подождать.
     — Чего? - скуксился Бен.
     — Подожди пока, хорошо? Больше Вайгу не трогай, даже не заходи к ней. Я хочу вначале посетить Ратту.

     На сей раз я застал Вэлию дома.
     Я позвонил заранее, представился Ирином Кэрсом, сказал, что мне нужна помощь, и что Терри Вайга дала мне этот телефон. И Ратта, против моего ожидания, сразу назначила встречу.
     Я звонил в дверь не без душевного трепета. Главное - чтобы удалась маскировка. Чтобы у нее не возникло подозрений. Но к ней ходят, безусловно, и ходят часто. И разные люди. К тому же она не контактировала в последние дни с Вайгой, ни по дискону, ни лично. Только поэтому я решился попробовать. И спугнуть ее сейчас - очень опасно, но наблюдение не дало пока никаких результатов, а ждать их до бесконечности я не могу.
     За дверью зашаркали шаги. Я улыбнулся, вспомнив анекдот про ясновидящих, популярный в нашем отделе. "Я не верю в ясновидящих. Вот вчера я позвонил одной такой в дверь, и знаешь, что она спросила? Кто там".
     Да уж, в данном случае проявления сверхспособностей я как-то не ожидал.
     Вэлия не стала спрашивать, кто там. Просто открыла дверь.
     Есть люди, похожие на собственные фотографии. Наверное, это и есть фотогеничность. Изображение практически полностью передает человека, и никаких сомнений не возникает при взгляде на оригинал.
     Вэлия была не из таких. То есть разумеется, я узнал ее, и узнал бы в любом случае. Но на фотографиях явно не хватало чего-то. Взгляда. Цепкого, и в тоже время почти безразличного. Плавных, уверенных движений - танцовщица в прошлом, гимнастка? Или просто характер? Может быть то, что ами называют "аурой". Наверное, я тоже научился ее видеть… чувствовать. За годы. Темные с проседью волосы Вэлии были гладко зачесаны назад. Лицо - пожалуй, она выглядит старше своих лет - словно натянутое на хорошо вылепленный костяк, с чистой смугловатой кожей. Глаза темно-карие. Все ощущение - будто она закрылась в некий полупрозрачный кокон, и там, в этом коконе царит чистота и свежесть, а на окружающий мир ей как-то плевать. Завернута в пестрый четто, как носят линорцы.
     — Мир вам, - сказал я смущенно, - мне дали ваш адрес…
     Вэлия, так же безразлично глядя, не улыбаясь, отступила в сторону.
     — Проходите.
     Я незаметно осмотрел блок, краем глаза заглянул в кухню, мы прошли в комнату. Обычный однокомнатный блок на одного человека. Обстановка подтверждала мои худшие опасения - абсолютно безлично. На стене милый пейзажик в размытой технике. Стандартное Распятие ширпотребного вида. Стандартная мебель, довольно высокая степень захламленности, на полках - многомесячный слой пыли. Квартира старой девы, впавшей в депрессию. Взгляд скользнул по корешкам книг - Боже ж ты мой, ни в жизнь не поверю, что эти книги кто-то читал. Самая стандартная мутотень - "Наше знамя", четырехтомная эпопея "К звездам", толстые ровные томики романов издательства "Сельская жизнь".
     Декорация.
     Единственное, что в комнате меня насторожило - маленький голубой плащ, небрежно брошенный на спинку кресла. И зимние детские ботиночки под столом.
     Больше никаких следов пребывания здесь ребенка я не заметил. Да ведь официально здесь и не живут никакие дети. Одно только непонятно - почему наружка ни разу не зафиксировала, что ребенок выходил из квартиры…
     Может быть, конечно, это соседский ребенок. Тогда непонятен этот плащ, да еще зимние ботинки.
     — Хотите что-нибудь выпить?
     Я попросил воды, Вэлия вышла, и я быстро осмотревшись, нашел место для радиомикрофона. Может, хоть он даст нормальную запись! Микрофончик у меня в виде стандартной магнитной заклепки, и эту заклепку я налепил с тыльной стороны шкафа.
     Я взял какой-то журнал ("Работница и мать") из груды валявшихся на диване, сел в низкое креслице, закинув ногу на ногу. Приготовил легкую обаятельную улыбку. Поблагодарил Вэлию за принесенный стакан воды.
     — А девочка ваша в школе, конечно?
     — Какая девочка? - спокойно спросила Вэлия.
     — А в прошлый раз я приходил, и мне открыла… маленькая такая… это не ваша разве?
     — А, - Вэлия села на диван против меня, оправила платье на коленях, - это дочь моей подруги. Я иногда за ней присматриваю. Слушаю вас.
     — Даже не знаю с чего начать, - я изобразил доверчивую улыбку,- видите ли, у меня проблемы…
     — Вы хотите, чтобы я вас посмотрела? - спросила она. Я понял, что наживка проглочена. Можно подсекать.
     Терри Вайга - имя оказалось правильным.
     — В общем, да, - сознался я.
     Вэлия достала из шкафа несколько свечей. Бардак с журнального столика, ничтоже сумняшеся, смахнула на газетку и перенесла в неизменном виде на одну из полок. Расставила свечи, отметил я, биргенским пятиугольником. Зажгла.
     Пожалуй, пора помолиться, с нечистой силой шутки плохи. Я прочел краткую терранскую молитву "Помилуй" и поручил себя защите ангела-хранителя.
     — Садитесь сюда, - пригласила Вэлия. Я сел напротив зажженных свечей. Женщина - передо мной. Пять колеблющихся слабых огоньков разделяли нас. Вэлия протянула ладони, почти касаясь ими огня. Закрыла глаза, чуть запрокинув голову. Так мы сидели около двух минут. Для чистоты эксперимента я больше не молился. Некоторые из них отлично чувствуют молитвы.
     Я так напоролся однажды в первый же год работы. Пришел на прием к одному "снимателю порчи", сказал, что ушла невеста, хочу сделать приворот. Целитель радостно согласился. Работал он за гонорар - я предложил ему почти новую планшетку за приворот. Но в тот момент, когда парень сосредоточился, входя в транс, я сдуру начал повторять "Господи, помилуй" - мало ли что, нечистая сила… Ами открыл глаза и со злостью, какую мне разве что от пленных шергов доводилось слышать, сказал: "Ты ко мне пришел за помощью, а теперь гадишь?" Он еще не понял, кто я. Решил, что просто лох испугался и начал по привычке молиться. Пришлось, конечно, сразу арестовать…
     Итак, я ждал, стараясь думать о совершенно нейтральных вещах. Вэлия работала по-настоящему. Кстати, почувствовав на себе такую работу, уже очень трудно потом не верить в существование мира невидимого. Волны энергии ощутимо касались моей груди, перекатывались теплом, взрывались мягкими искрами в голове. По рукам до самых кончиков пальцев бежали мурашки.
     Наконец женщина открыла глаза.
     — Сердце у тебя не в порядке, - хрипловато сказала она, - аритмия. И шрамы вижу. На войне был?
     — Да, - сказал я, - в молодости.
     Да-а… это настоящая колдунья. Это тебе не шарлатанка тетя Кати с Малой Морской.
     Правда, уже вот два года, как сердце не дает о себе знать. Вылечили довольно неплохо. Да и регулярные занятия спортом все-таки помогают. Но начиналось все с обмороков, ночных вызовов неотложки и мучительных разговоров с шефом и врачами - смогу ли я дальше оставаться на службе…
     — И в личной жизни проблемы. Любишь женщину, а взаимности нет. Живет она не здесь… и у нее дети, кажется.
     — Да, - вот теперь она действительно меня зацепила. И это можно, даже нужно показать, - вы действительно угадали… А что мне делать-то с этим? Не могу… уже двенадцать лет… - я умолк.
     — Женщина замужем?
     — Да, - сказал я. За эти годы так ни разу и не узнал ничего о судьбе Крис. Слишком больно. И незачем. Только и знаю - вышла за этого типа, наверное, родила ребенка и уехала с ним. Даже не знаю, куда.
     Лучше не узнавать - во избежание. Тем более, вначале был за границей, не до того было, а потом целибат пришлось принять.
     — Она счастлива с мужем?
     — Нет, - сразу вырвалось у меня. Наверное, на моем лице отразилось что-то - на самом деле я думал, что понятия об этом не имею, но мне так кажется - Вэлия понимающе кивнула.
     — Ну мы можем добиться сепарации, - сказала она, - и вы можете с ней сойтись. Как вы понимаете, официальное венчание - это не мое ведомство, и как вы понимаете, это практически нереально. Но мы можем сделать так, чтобы они с мужем расстались, ну и… вы же понимаете, что на такие вещи обычно смотрят сквозь пальцы. Вы кто по профессии?
     — Старший экономист на Верфи.
     — Ну это не трагично, вам аттестации проходить не надо…
     — Да, конечно, - сказал я, - но как-то… знаете, я очень поражен тем, что вы сказали. Как вы могли догадаться обо всем этом?
     — Я не догадываюсь, - ответила ами, - мне просто дают информацию.
     — Кто дает? - не удержался я. Вэлия пожала плечами.
     — Светлые силы.
     — А как можно… ну добиться, чтобы она ушла от мужа? Или он от нее?
     — Мне понадобятся фотографии ее и мужа. Сможете достать?
     — Да… снимков мужа у меня нет, но я попробую. Но это в другом городе, мне туда еще ехать надо… Это не быстро.
     — Ну вот как достанете, я сделаю.
     — А как это можно сделать?
     — Ну вы же видели, что я действительно работаю?
     — Да-а…
     — Есть методы. У меня большой опыт, - сухо сказала Вэлия, - доверьтесь мне, и все будет в порядке.
     — Хорошо… значит, фотографии…
     — Да, достанете фотографии - приходите снова.
     — Это вряд ли быстро… - сказал я.
     — Как угодно.
     — А это… что вы за это хотите? - я изобразил легкое смущение.
     — Я работаю бесплатно, - ответила ами, - мне это дано свыше, и я не имею права брать за это материальные блага.
     Ого, однако! Что ж, среди ами часто встречаются бескорыстные. И даже искренне верящие в то, что они помогают людям. А уж в "Светлые силы" верит большинство.
     Уже в коридоре я повернулся и спросил.
     — А скажите… все-таки страшно. Знаете, я в церковь со школы не хожу, но ведь вот священники говорили… что нельзя вот так контактировать с какими-то неизвестными потусторонними силами.
     — Они не потусторонние, - спокойно сказала Вэлия, - и все можно на самом деле. Вопрос только в чистоте помыслов. Корыстный, злобный человек, выйдя в тонкий мир, неминуемо подвергнется атаке бесов. Подобное притягивает подобное. А человек чистый будет общаться с ангелами. С Иерархией Света. Можете быть уверены, у меня все в порядке. А священники… им самим, как правило, противопоказана духовная практика, потому что они находятся на самом низшем уровне духовного развития. Так что слушать их не стоит, - она слегка улыбнулась, - конечно, это хорошо, что вы обратились ко мне. Есть разные люди. Есть те, кто вам пообещает горы свернуть, и заманит в итоге в ловушку темных. Но со мной все в порядке будет. Я общаюсь непосредственно с Христом, Медаром и Ганве, так что моя информация - из самых чистых и высоких слоев Тонкого Мира. Не сомневайтесь!

     Вэлия дала мне довольно много зацепок для поиска. Лексикон. Отдельные пункты идеологии. Это важно.
     Я вышел из подъезда, чуть улыбаясь. Снова вспомнился анекдот про "кто там". Сколько раз уже вот так я играл лоха, обращаясь к разным ами. Иногда они действительно неплохо диагностировали мои проблемы - вот как Вэлия сейчас. Но ни разу ни один из них не догадался, кто я на самом деле. Арест и встречу со мной в ДИСе они воспринимали как жестокий удар судьбы.
     Почему-то Светлые Силы не догадываются сообщить своим адептам, кто в этот раз и с какой целью пришел к ним в качестве клиента.
     Насвистывая "Марш артиллеристов", я вошел в здание ДИСа. Помахал скучающему охраннику у двери, поднялся по лестнице на третий этаж. Пожалуй, сегодня можно будет и на тренировку сходить. А то опять шеф ворчать будет… запустил я это дело. Абель нас здорово гоняет в этом смысле, да и можно его понять.
     Здание у нас старое, просторное, с высокими потолками. Отдает казенщиной, да это и понятно. Я привык к ДИСу и воспринимаю его почти как родной дом. Даже, может, и роднее, чем моя обшарпанная комната с кухонькой. А здесь, в моем кабинете - уют, кофейная машинка, стопка любимых книг в углу, включая и Радвила, и Кэрриоса - старых отцов-хавенов и фантастику вроде Нальды. И Распятие мое любимое, подаренное на память капелланом нашей части, отцом Дином, который такую роль в моей духовной жизни сыграл - деревянное такое, простенькое, слегка закопченное после пожара - я здесь на стенку повесил, а не в блоке.
     Допросы с неизбежно сопутствующими гадостями мне здесь проводить не приходится, для этого отдельное помещение есть. Здесь я просто работаю, думаю, провожу совещания и отчеты.
     Идти в мензу не хотелось. Я просто вскипятил чайку и достал из ящика стола пачку соленых сухариков. Они хорошо под пиво идут, но и к чаю - тоже недурно. Включил монитор. Тут раздался звонок дискона, я схватил пульт.
     На мониторе - дискон у меня подключен к нему - возникла веснушчатая физиономия Майты. На руках она держала младшенького.
     — Привет! - обрадовался я.
     — Здорово, инквизитор. Чем занимаешься? - осведомилась моя сеструха.
     — Да вот, колдунов ловим, вестимо. А у тебя как жизнь? Это что, ты хочешь сказать, уже Иост такой большой?
     — А как же? - Майта повернула ко мне племянника, он заерзал и заулыбался, произнеся что-то вроде "г-ы-ы". Молодец все-таки Майта, уже шестой ребенок… Кажется, в нашей семье она поставила рекорд. Но нас-то было восемь.
     Я с беспокойством вспомнил, что скоро будет святая Дара, а это именины Дары, старшей дочери Майты, и еще папиной сестры тети Дары, и надо ведь что-то дарить опять… Ладно, разберемся.
     — Так что у тебя? Опять все скучно, без изменений?
     — Ну какие у меня изменения… А вот, знаешь, с кем я разговаривал недавно? С Лисс Араной.
     — А она что… того… по вашему ведомству? - удивилась Майта. Я вздохнул.
     — Ну вот, сразу по нашему ведомству. Просто так я ее видел! На вечеринке был у шефа.
     Я вкратце поведал о разговоре с Араной и о ее творческих планах. Потом спросил, как дела у Майты. Она рассказала, что Дара поедет на всеэдолийский конкурс юных музыкантов, что Рэм опять лазил на купол обсерватории, за что ему опять влетело в школе, у Иоста прорезался четвертый зуб, а к ней звонили с работы и спрашивали, когда она наконец сдаст графики - в промежутках между кормлением младенцев Майта работала в химической лаборатории, и даже будучи в материнском отпуске продолжала подрабатывать на дому. Что касается Тимо - моего шурина, он опять в командировке уже неделю, и два дня не звонил… дело обычное.
     — Знаешь, что я звоню? Ты к родителям на юбилей свадьбы не собираешься?
     — Так ведь не скоро еще, - удивился я, - чего ты раньше времени…
     И тут же подумал, что она права. Ехать в Маккар, ну пусть даже самолетом… Все равно там еще до папиной части добираться. Это минимум на неделю. Надо договориться об отпуске. Абель, думаю, не будет возражать. Дело Лойры я до тех пор, конечно, добью.
     Майта между тем выговаривала мне за безалаберность и выражала изумление, как такого обалдуя держат в ДИСе.
     — Ладно-ладно, - сказал я, - поеду. Вместе полетим.
     — У меня лимит полетов исчерпан, я поездом собираюсь, - вздохнула Майта,
     — Тут, извини, я тебя сопровождать не могу, мне надо быстро. А на поезде два дня пилить.
     — Ну ладно… но значит, мы на тебя можем рассчитывать? И о подарке еще надо подумать - мы можем на двоих что-нибудь большое заказать, например, у них видеон уже очень старый…
     Я согласился, что подумаем, и Майта, попрощавшись, отключилась. А я переключил монитор на сеть и начал собирать информацию.

     Во времена Медара - как раз тогда, когда появился на нашей земле святой Квиринус, когда биргены господствовали повсюду, и под их господством земля потихоньку деградировала и вымирала - существовала секта ферайнов. Хавенская секта, конечно. Трагедией дохристианского Ордена была раздробленность. Если бы не это - не множество духовных направлений, если бы не позволяли буквально каждому умному хавену становиться новым Учителем - может, наша страна и раньше бы процветала, а не тонула в междоусобицах.
     Так вот, и при Медаре в Ордене была полная свобода. Свобода - это значит, каждому, кто пожелает и сможет стать Учителем либо начальником, дана такая возможность. Зато те, кто руководить не может, оказываются в полной и безраздельной власти этих мелких начальников, и уже ни Император, ни Архиепископ, ни Тар - никто не спасет обычных людей от произвола.
     Так и у ферайнов, обычные верующие находились в полной зависимости от руководителя секты, который у них назывался Старцем. Как и вообще биргены, ферайны делили людей на чистых и нечистых - на посвященных и "стадо", причем стаду позволялось все (только плати налоги и содержи посвященных), а вот посвященные соблюдались в сугубой строгости. Например, за нарушение обета чистоты (за каковое могло приняться пребывание наедине с девицей в одной комнате) посвященного могли и замуровать заживо в специальном склепе, называемом "отходным".
     Ферайны верили в Мессию. Как, опять же, немалое число биргенов. Только вот, как сообщил мне поиск по сети, у них Мессия этот назывался Спящим.
     Всем известна эта легенда - про Риглина, который привел древних людей с Прародины на Эдоли, перенес их через черные пространства на крыльях гигантского орла (ну правда, при раскопках не так давно найдены останки звездолетов возрастом 15-20 тысяч лет, но биргены об этом еще не знали). Так вот после этого Риглин вроде бы как ушел в горы (по некоторым версиям - не в силах вынести вида человеческого разврата и падения) и там заснул. Однажды он проснется, придет к людям и откроет им всем глаза, путем Посвящения, изменит их души, и тогда, конечно, настанет на Эдоли Золотой век и благорастворение воздухов.
     Как и большинство биргенов, ферайны отказались поверить, что Христос, пришедший всего 900 с лишним лет назад на Терру (пусть она и считается многими авторитетами той самой Прародиной) - это и есть Мессия. Во-первых, биргены сторонники раздельной духовности, они считали, что каждая планета развивается по своим духовным законам вне всякой связи с другими. Так что при чем здесь Терра? Во-вторых, что главное, они никак не могли поверить, что Христос - Мессия, потому что Он на их взгляд ничего такого особенного не сделал (в передаче святого Квиринуса, по крайней мере - некоторые из них считали, что святой Квиринус исказил и Книгу, и Весть). Ну проповедовал. Ну исцелял. Бывает - таких учителей у хавенов немало было. Ну умер - это и вовсе подозрительно, с чего бы Мессия позволил себя убить… Воскрес? Ну то есть, по вере биргенов, появился в Тонком теле. Это опять же для них нормально. Души людей он не изменил, на Терре люди как были обычными, так и остались. И даже сами его последователи ничего уж такого особенного из себя не представляли. В массе. Были, конечно, выдающиеся -как на Терре, так и у нас. Но были также исключительные негодяи.
     В общем, в Христа они не поверили, а лет через 200, когда начались биргенские войны, стали страшно сопротивляться наступавшей христианской Империи. Часть их истребили, часть куда-то попряталась. Есть сведения, что в Руште сохранилась секта, по прежнему ожидающая пробуждения Спящего…
     В остальном они похожи на других нынешних ами. Есть у них немало контактеров, которые считаются избранными и общаются со всеми Посланцами Неба - Христом (прости, Господи!), Ганве, Лорхом, Медаром, передают людям их волю. Они и станут первой опорой Спящего, когда тот пробудится. Спящий начнет открывать всем людям глаза. Превращать их в своих служителей. Вести их к Любви и Истинному Знанию. Избранные будут помогать ему в этом… И вскоре наступит Золотой Век. Народы Эдоли побратаются, скантийцы дружно покаются, разломают все оружие, и наступят мир и дружба навеки.

     Я отправился на тренировку и примерно пять Славных напрягался в зале. Душ у нас якобы есть, но на самом деле часто закрыт - обычное дело. Я решил пойти домой, вот только неудобно такому провонявшему в церковь заходить, придется, наверное, обойтись сегодня. Все-таки я сменил промокшую скету на форму и зашел еще к слухачам. Узнать, как дела с моим жучком, оставленным у Вэлии.
     Дела, оказывается, были совсем неплохо. Микрофон работал отлично, и сегодня они уже сняли несколько записей.
     Я, конечно, тут же надел наушники и прослушал все.
     Были разговоры Вэлии, видимо, с ребенком. Я услышал раза два короткие ответы девочки - напряженным голоском "да, я уже сделала", "нет у нас не было (не разобрать дальше)". И непривычно резкий, властный голос женщины. Говорила она что-то не очень понятное, лишь один раз я разобрал фразу "Я не собираюсь повторять одно и то же пятнадцать раз. Если ты не хочешь - то не надо. Поворачивайся и уходи".
     По большей части беседы явно велись на кухне, оттуда и неразборчивость. Хороши наши современные микрофоны, но как и лазерные-микроволновые системы, увы, не всесильны.
     И был один очень интересный разговор. С посетителем. Его личность ребята уже установили - прибыл он из Эфеса, некий Ригг Лорин, официально электронщик-надомник. Остановился в Анграде у своего приятеля, который давно числился у нас в базе данных как предполагаемый астролог.
     Видимо, эта встреча была запланирована заранее. Вэлия продиагностировала Лорина примерно так же, как меня. Нашла у него дискинезию желчных путей и еще какую-то подобную ерунду. Затем они поговорили о высоком. Вэлия излагала обычный бред ами о духовном пути, о посвященных, о том, что нужно добиваться более высокого перерождения, и это основная цель жизни человека. Об эволюции духа. Между делом она произнесла интересную фразу:
     — Помните, пробуждение Спящего зависит и от вас тоже.
     — Но в Эфесе…
     — Да, в Эфесе. И я вижу - уже очень скоро. Вы боитесь?
     — Нет, но…
     — Я сама проведу ваше посвящение. Если хотите, мы уже сейчас начнем первый сеанс. Мне говорят, что это можно.
     — Да… я готов…
     Дальше было молчание и лишь какие-то шумы. Но я возликовал мысленно - она связана со Спящим!
     Интуиция не подвела меня. Все эти случаи можно свести воедино. Все, связанное со Спящим, с убийцей Корри, с самоубийствами и психическими болезнями - все сходилось к этой женщине, Вэлии Ратта. Посвящения? Да, по-видимому, она проводила посвящения… готовя людей к приходу Спящего… видимо, он - некий спящий - действительно проснулся. В смысле, появился какой-то тип, который изображает из себя Мессию. Ну а то, что после этих посвящений люди сходят с ума - дело самое обычное. Почему мы называем оккультистов ами? Ведь это сокращение от "аменс", безумный. Так давно уже повелось. Все они, все, кто не шарлатан, чтобы обрести сверхспособности, проходят через период "посвящения", иногда кончающийся смертью, убийством кого-то из близких или же полной шизофренией. Я еще помню дело Посланницы Ганве, которая обучала людей исцелять прикосновениями рук - да, пара ее последователей и вправду чему-то научились (вопрос, насколько истинным является такое исцеление, и насколько оно полезно для человека). Зато пять человек - и это только те, кого нам удалось найти - закончили в психушке, один даже в морге.
     То есть дело самое обычное.
     Во мне все ликовало - так всегда бывает, когда дело удачно близится к завершению. И еще как-то приятно было, что удалось сделать противника на одной только логике, на хитрости и риске, что на этот раз мы не зависели от допросов, от полученной на них информации. Хотя может быть, конечно, все это нам еще предстоит - когда возьмем Вэлию и этого Спящего, и всю сеть…
     Возникло искушение зайти в кабинет… Усталость была уже такая, что тащиться до дома казалось совершенно бессмысленной тратой сил. Но я мужественно преодолел искушение и двинулся было к выходу, однако по дороге меня застиг звонок начальника. Я поднес к уху мобильник.
     — Йэн? Зайди ко мне, если не сложно. Ненадолго.
     Обращение по имени, на "ты" и "если не сложно" - значит, дело не такое уж срочное и скорее всего, не рабочее. Но отказать я все же не решился - начальство.
     — Хорошо, сейчас.

     Мне показалось, что Абель не совсем в норме. Десяток мелких признаков - волосы слегка встрепаны, взгляд чуть в сторону, узел галстука сбился. Все это настолько чуть-чуть, что у незнакомого человека я мог бы это и не отметить. Но ведь Абеля я довольно давно знаю.
     — Садись, Йэн, - сказал он, роясь в своей сумке зачем-то. Я сел. Он выложил на стол планшетку, раскрыл ее, что-то там черкнул, проведя стилом по управляющей пластине.
     — У тебя что-нибудь не в порядке? - спросил я.
     — Нет, все нормально. Впрочем… да, Иринэль в больнице опять, - сказал шеф. Я насторожился.
     — Все-таки рецидив?
     — Нет… у нее другое. Ничего страшного, - шеф снова захлопнул планшетку и досадливо поморщился, - не обращай внимания, просто я закрутился.
     — Мне кажется, Иринэль вообще изменилась после болезни… - осторожно сказал я. Просто из вежливости. Абель кивнул.
     — Да. Но это сейчас неважно. Вот что, как у тебя с твоим этим… Лойрой…
     — У меня хорошо, - я слегка оживился. Приятно рассказывать об удавшемся деле. Почти удавшемся. Лавен кивал рассеянно, слушая мой краткий отчет. Наконец покачал головой.
     — Ну вы накрутили… выходит, эта дама не одного уже человека довела…
     — Ну да, это не так уж редко бывает. Если помнишь, Посланница Ганве…
     — Да-да… А почему ты ее не арестовал?
     — Но ведь надо еще найти Спящего. Наверное, я неясно выразился. Но она действует не сама по себе, есть еще Спящий… Который проснулся. Я пока еще даже не знаю, и сомневаюсь, что он здесь, в Анграде.
     — Нет, я понял, - шеф кивнул, - что ж, работу вы проделали хорошую. Но ты знаешь, Йэн, почему я вызываю тебя? Новости есть приятные… Правда, немного неожиданно… словом, с понедельника ты летишь в Траинну…
     Я замолчал, пытаясь осмыслить его слова.
     — Надолго? С каким заданием?
     — На сей раз не задание, а международная конференция по борьбе с оккультными сектами, - сказал шеф, - я решил, что полетишь ты. Надо же тебе развеяться хоть немного. Это недолго, три недели.
     Траинна… это хорошо, конечно. Что греха таить, уровень потребления в этой маленькой стране выше, чем в Эдоли, да и древняя история… там есть на что посмотреть. Подарки родителям можно будет там купить отличные. Да и вообще всем. Мне же выдадут деньги для поездки, наверняка. Это не Сканти. Это страна дружественная, христианская. В общем, это здорово, конечно! Разве что несколько неожиданно. И ведь надо еще дело закончить!
     — Но Абель… А как же быть со Спящим? Ребята без меня…
     — Я сам займусь этим делом, - пообещал шеф, - вот с понедельника и переключаюсь. Файлы я у тебя возьму, посмотрю. С ребятами твоими поговорю. В общем, не волнуйся, разберемся.
     Я молчал. Как-то это все неожиданно.
     — В общем, не напрягайся, Йэн. Иди выспись, за выходные отдохни, собери вещи. Завтра я уже с утра заеду и все посмотрю, со слухачами побеседую… А ты не думай об этом, хватит уже - ну что, дело-то в общем рутинное. Ну что?
     Я покрутил головой.
     — Да ничего… нормально все. Только уж очень неожиданно. Как будто на скаку остановили. Только собрался барьер брать… Вот что, ты обязательно проверь, что там с девочкой. По-моему, очень подозрительно. Возможно, она и в школе не учится.
     — Ну конечно, Йэн, ведь не первый год я работаю, верно? Чайку выпьешь со мной? Или уж домой пойдем?
     — Наверное, лучше домой…

     Я решил слегка воспользоваться служебным положением и взял в гараже, пока он не закрылся, "Сагитту". Тащиться сейчас до метро, потом от него полкилометра до моего квартала… Уже и темнеть начало. А в принципе - кому будет плохо, если я доеду с комфортом? Завтра утром и верну. Да даже если и в понедельник… А заманчиво вообще-то - плюнуть на все и два дня отдохнуть. Почему бы и нет, собственно? Смотаюсь к Майте. Тем более, Тимо в командировке. Погоняю с племянниками мячик. Съездим на пляж, искупаемся. В принципе, никто не возбраняет мне и на машине их свозить! Это не запрещено.
     А в понедельник - в светлую Траинну, в Недду, столицу древних королей, где дворцы из белого камня… где мостовые со времен Рассеяния еще не сменили, и ездят, как показывали по видеону, настоящие кареты, запряженные лошадьми.
     Дело только жалко… Нехорошо все это. Надо бы закончить. Еще ведь немного совсем. Выяснить бы, что это за Спящий… Я просто чувствую, что напал на жилу. Потянул за какую-то очень важную, очень серьезную ниточку… Что это дело - оно не просто так. Что закончив его, мне удастся еще много трагедий предотвратить, и какой-то колоссальный гнойник вскрыть. И уже я добрался до этого гнойника, может быть, один последний, решающий взмах скальпелем… еще чуть-чуть. И я все пойму наконец, и открою что-то колоссально важное…
     Нет, шеф, конечно, справится не хуже меня. Не зря же он начальник Отдела. Столичного, не какого-нибудь.
     Я поставил машину возле дома, поднялся к себе. За стеклянной дверью балкона темнела в сумерках громоздкая чья-то фигура, ну ясно, это Лукас вышел покурить. Сосед тоже, видно, почуял движение на лестничной площадке, повернулся, приоткрыл дверь, пустив на меня клуб горьковатого дыма.
     — А, Йэн! Здорово! Только с работы, что ли?
     — Ага, - сказал я, улыбаясь. Лукас выставил ногу, подперев дверь, чтобы не закрылась, ему, видно, скучно было одному дымить на балконе, а дома супружница не разрешает.
     — Слышал, наши продули Траинне в полуфинале, - сказал он.
     — Да? Я не смотрю, некогда в последнее время…
     — Да я сам не смотрел, у нас сейчас тоже на работе… прикинь, заказ космической диаконии! Новую линию ставим. Экспериментальная электроника… 25 триславов с завода не уходил, представляешь? Раскладушки в цеху поставили. Это мне знаешь кто сказал про полуфинал? Нико, он ведь у меня в сборной города!
     — Да ты что? - удивился я. Надо же, щупленький, совсем не в отца, пятнадцатилетний пацан Нико - и уже в сборной Анграды? Ну я знал, что он гиролист, конечно…
     — Ага, - с удовольствием подтвердил Лукас, - слушай, а ты заходи к нам завтра, что ли, а? Давно не сидели. Рени тебе рада будет, она тебя уважает. Говорит, интеллигентный человек. Посидим с пивком, вроде, завтра должны завезти с утра… - он отвернулся и пыхнул дымом в сгустившиеся сумерки.
     — А что же, - задумчиво сказал я, прикидывая, оставаться ли ночевать у Майты или в самом деле принять предложение соседа… Я ведь его давно знаю, с самой их свадьбы, когда Лукас с Рени получили здесь жилье, и здесь же гуляли, я участвовал, как и весь дом, и даже растаскивал какую-то получившуюся нечаянно драку, за что получил по носу, а потом помогал какое-то приличное число раз Рени втащить коляску на дурацкие ступеньки внизу, потому что пока до этого лифта доберешься…
     — Обещать не могу, однако, вполне возможно, что и зайду.
     — Слушай… - Лукас замялся, - вот ты ведь все-таки в ДИСе работаешь. Ты скажи, Йэн - только честно - что у вас говорят? Насчет скантийцев? Война будет, нет?
     Я помолчал.
     Никакого отношения моя нынешняя работа к Сканти не имела, и о международном положении никак не мог я знать больше простого оператора сборочных линий. Однако видно было, что Лукас надеялся на мой ответ… Я сказал.
     — Не рискнут. Сам понимаешь, у нас паритет. Если война начнется - победителя в ней не будет при нынешнем оружии.
     — Всему шарику амба, значит?
     — Примерно так.
     — А что же говорят про звездолеты, мол, у скантийских заправил свой флот уже построен, и место на Артиксе, вроде, они застолбили, теперь им только взлететь и можно по нам термоядерными лупить?
     Внутри у меня привычно засосало, потому что была в этом доля истины, и это я уже знал точно.
     — Не взлетят, - сказал я тихо, - у нас орбитальный пояс есть. Ни один полет в дальний космос без международного согласования не совершается.
     — Вот и я так думаю, - ответил Лукас, - а у нас, знаешь, разное говорят…
     — Слухи это. Страшилки. Ничего такого не будет. Ну ладно, до завтра - надеюсь!
     Я толкнул свою дверь. Замок у меня полгода уже как сломался, все не соберусь вставить, да и зачем… Секретных материалов я дома не храню. Так - да пусть заходят, кому хочется. Только зачем заходить, что там делать-то, в берлоге моей…

     Я перекусил хлебом с остатками ветчины. Завтра надо будет взять что-нибудь в распределителе. Плита сияет девственной чистотой, я совсем опустился, когда я последний раз себе хотя бы кашу варил? Все по кантинам питаюсь. Заодно открыл "Опыты духа" Клерена.

     Всякое событие евангельской истории имеет отражение в жизни каждого из нас, ибо мистерия Духа, приоткрытая Христом в Рождестве, и распахнутая в Воскресении как в зеркале отражается в наших душах, в наших отношениях с неизмеримым источником Бытия, Который мы открываем посреди скорбных и многотрудных дней нашей земной жизни.
     В Преображении Спаситель приоткрыл покров своего смирения, Он явил славу свою, Которой владел еще прежде основания мира, Он приоткрыл тайну будущего, когда:
     Откровение 22
     3 ничего уже не будет проклятого; но престол Бога и Агнца будет в нем, и рабы Его будут служить Ему.
     4 И узрят лице Его, и имя Его будет на челах их.
     5 И ночи не будет там, и не будут иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном, ибо Господь Бог освещает их; и будут царствовать во веки веков. и сделал Он это не для того, чтобы апостолы сделали палатки и упокоились среди присносущного света, но чтобы показать им финиш, к которому еще прийдется бежать, до которого прийдется пройти через тернии и кровь, уныние и скорби.
     Ведь как не похож Иисус Преображающийся на Иисуса Распятого. Муж силы, окруженный свидетелями прошлого, муж славы, осененный небесным сиянием, учитель, к ногам Которого пали пораженные ученики и Иисус страдающий, оставленный всеми, включая небесного Отца, агнонизирующий дрожью на кресте человек, задыхающийся и кричащий от боли своей…
     Как тяжело не соблазниться, созерцая последнего!
     Это ли Царь Иудейский?! Это то ли победоносный мессия Святого
     Народа?
     В преображении Иисус преподал апостолам залог победы, чтобы когда найдут темные тучи и опустится скорбь памятуемое преображение стало малой отрадой, дающей надежду. И этот урок ценен для каждого из нас.
     Я аккуратно заложил книгу календариком с храмом святого Квиринуса, убрал посуду со стола. Мысли мои приобрели благочестиво-религиозное направление, и замаячила новая перспектива внезапно открывшейся передо мной свободы (молодец все-таки шеф… да и хрен с ним, с этим делом, пусть уж шеф его добьет, раз сам захотел). В воскресенье можно будет хорошо, по-человечески исповедаться.
     Давно уж пора, надо сказать.
     Я вымыл посуду. Перспектива приятного вечерка перед экраном видеона в кресле, с книгой в руках, с… нет, пива нет и не будет, да это и неплохо, чревоугодник проклятый, обойдешься. Только вот в сон скоро потянет, я себя знаю. Ничего, завтра как раз и высплюсь. Вот возьму и не стану вставать к утрене, с какой стати, не монах же я. Выдрыхнусь как следует… Неприятная мысль только все еще гложет изнутри. Да. Я аккуратно поставил тарелки - вечернюю и утреннюю - в мойку, и пошел к стационарному дискону.
     Я тогда еще не понимал, почему такой странной мне кажется вся эта ситуация. Точнее, понимал, но не до конца. Что-то грызло меня изнутри, а может, ангел мой бедный все толкал под локоть, не спи, Йэн, проверь, несчастный мой ангел, работка тебе досталась - не позавидуешь. И вот ангел этот или интуиция толкнули меня к дискону и заставили набрать секретный код нашего спецотдела.
     — Дектор Ромина Кеер у аппарата, - узкое темноглазое лицо женщины появилось на экране.
     — Добрый вечер, дектор Кеер, говорит старший инквизитор Шестого Отдела центор Савинта.
     Ромина чуть кивнула, глаза потеплели, узнала она меня, конечно.
     — Ромина, если не возражаешь, я насчет блока 26-512. Как там сегодня?
     Она отвела на секунду глаза, потом взглянула снова на меня и ответила с легким оттенком удивления.
     — Йэн, наблюдение снято. Разве это не твой приказ?
     — Когда? - тихо спросил я, стараясь унять ледяную волну, медленно ползущую по ногам вверх.
     — Сегодня в девятый час с четвертью. До тех пор никаких новых записей нет. Ни по дискону, ни… А, здесь стоит подпись Лавена! Йэн, ты что, не в курсе?
     — Нет, все верно, - я справился с собой, - товарищ Лавен взял это дело себе. Я просто хотел узнать… на всякий случай. Спасибо, Ромина!
     Я еще некоторое время глядел в почерневший экран. Ни сна, ни усталости. Ничего нет. Это не похоже на шефа… очень не похоже. Он же не идиот. Наблюдение снято… он решил сразу же ее арестовать?
     Я встал и начал переодеваться. В голове постепенно складывались варианты - и план действий. Надел черную файру, а поверх - "городское рабочее". Не камуфляж, конечно, не светиться же. Просто удобные просторные серые куртку и брюки, которые ну совершенно не бросаются в глаза. "Таких товарищей у нас много".
     Все-таки правильно я взял сегодня "Сагитту".

     Охранникам ничего объяснять не пришлось - мало ли зачем может старший инквизитор заехать в контору в неурочное время. Я сразу прошел наверх. К счастью, систему "Атлена" я в свое время предусмотрительно оставил у себя.
     Я вытащил из сейфа небольшой черный чемоданчик, сел с ним за стол, раскрыл. Уж передвижение чипа я проследить смогу… несколько томительных минут ожидания. Нашел! На экране возник символ опознания. Вот он, чип потребительской карты переводчицы-надомницы Вэлии Ратта…
     Потребительская карта - все-таки очень удобная вещь. Носить ее с собой несложно, у каждого есть небольшой карманчик на подкладке. В отличие от Сканти, деньги у нас ничего не решают - решает статус человека, его значимость для общества, его заслуги. И карта удобна - ею можно пользоваться где угодно. И еще есть одно удобство, без карты вряд ли кто-то выйдет из дома, ведь ее везде нужно предъявлять, а на карте есть чип, а это маячок для спутниковой системы слежения…
     Карта Вэлии Ратта сейчас стремительно удалялась от Анграды со скоростью 250 лонг в трислав. Я послал запрос и прибор хладнокровно сообщил, что носитель данного чипа находится сейчас в скоростном ночном экспрессе Анграда - Урби-Люкс.
     Я перешел в свой кабинет, скинул куртку и открыл своей картой железный шкафчик. Так, бронежилет, Арка-54, самый новый. Еще три штуки с собой. В подмышечную кобуру… я повертел в руках электромагнитный "Лик", со вздохом сунул его в ящик и ограничился своим привычным автоматическим БК с глушителем. Электромагнитное оружие - это высокая точность и одиночные выстрелы, это мне не нужно, хоть и люблю я "Лик", по правде говоря. Взял еще оружия для ребят, потом рассовал по карманам и петлям всякие полезные штучки, от складных наручников до пары газовых гранат с воздушной маской в комплекте. Прихватил прибор слежения. Потом включил циллос и быстро написал пару страниц, отправив их сразу же на адрес Тарсия и копию - на мой собственный почтовый ящик.
     "Сагитта" так и дожидалась меня у края дороги. Я доехал до ближайшей заправки, благо, она у нас в сотне пассов. Использовал служебную карту. Пока из шланга в бак качалась водородная смесь, я вынул свой мобильник.
     Бен оказался, к счастью, дома.
     — Привет, Бен, это я. Через половину Славного буду у тебя. Едем сейчас в Урби-Люкс, может быть, ближе. Объект уходит. Собирайся. Надевай "городское рабочее".
     — Есть, - слегка удивленно ответил Бен. Судя по звукам, он как раз что-то жевал. Вопросов задавать не стал, и меня это порадовало. У нас все-таки не армия, да и отношения сложились дружеские, панибратские, мог бы и возмутиться. Я позвонил брату Клименту и тоже велел выходить. Немного поколебался перед тем, как вызывать Эннию. В отличие от всех нас, у нее семья. Дети. Приехали из школы, собираются провести выходные с мамой и папой… Я вздохнул и все же набрал номер Эннии.
     Она - молодец - отреагировала правильно. Спросила только насчет формы и оружия, но ни разу даже не вздохнула. Надо - так надо.

     Мы уже выехали из города, по дороге я посвятил ребят во все детали происшествия.
     — Ну и… - осторожно спросила Энния, - у тебя есть версия?
     — Не одна, - ответил я, - во всяком случае, сейчас все это неважно. Сейчас важно задержать Ратту. Проследить за ней. Она должна нас вывести на Спящего. Я уверен, что он не в Анграде, и если она едет - то к нему скорее всего. Однако в любом случае мы не должны ее упускать…
     Я замолчал.
     Слишком много подозрений, и они слишком тяжелые…
     Бен, сидящий рядом со мной, раскрыл систему на коленях.
     — Ага, едет, - сказал он с удовлетворением, - думаешь, Йэн, нам до самого Урби-Люкса пилить? Завтра к вечеру только доберемся.
     — Откуда мне знать? - мрачно сказал я, - Энния, достань дэйкин, дай всем по таблетке.
     — Нам все равно надо будет меняться за рулем, шеф, - заметил Бен.
     — Это само собой.
     Энния протянула нам пару таблеток стимулятора. Я стал рассасывать медленно тающую горьковатую пилюлю. На сутки хватит. Дэйкин сильная вещь. В позапрошлом, кажется, году его только начали выпускать. Конечно, потом отдача, но я думаю, этих суток, может быть, еще следующих, нам хватит.

     Ночная дорога летела под колеса, она была пустынна, почти никого на трассе в этот час. Луны - Тиккен и Файр - обе были примерно в полуфазе, их свет отражался в беттене дороги, отчего покрытие словно сияло. Созвездия покрыли небо сетью. Я люблю смотреть на звезды, но сейчас некогда, я гнал машину на юго-восток. У Ратты, конечно, преимущество, она уже почти у Эфеса.
     Сзади Энния спала, положив голову на плечо монаха - она не стала сразу принимать таблетку, Климент тихо перебирал четки.
     — Йэн, - спросил вдруг Бен, внимательно следящий за экраном "атлены", - как ты считаешь, меня еще могут взять на военного переводчика, а?
     Я скосил глаза на него. У Бена типично харванская внешность, чуть лопоухий блондин с широким носом. Лицо простоватое.
     — Ты что, уходить от меня собрался? Взять-то возьмут, отчего нет… если на этот год все забито, то на следующий возьмут. Но там учиться три года, да и вообще… чего тебе не сидится?
     — Да так, мир посмотреть хочется, - буркнул парень.
     — Какой язык хочешь взять - скантийский?
     — В общем, без разницы. Мне не обязательно в Сканти, так, по миру покататься… опять же девкам нравится, а то спросят, кем работаешь, а ты - охотник за ведьмами… тьфу. Хоть бы контрразведка или что-нибудь такое, крутое!
     Я промолчал. Господь несправедлив, точнее, понять Его справедливость мы не можем. Мне, например, даром эти другие страны не нужны. Однако я вот послезавтра, видимо, еду в Траинну (а еду ли? Тоже еще вопрос). А Бена вряд ли куда-то пошлют. Если хочется - то пути только два, выбивать себе в отпуск туристическую поездку на Сёгор либо в восточный Аникс, либо же - соответствующая работа…
     — Зачем тебе переводчиком, - сказал я, - скоро сделают нормальные системы синхронного перевода, без работы окажешься.
     — А куда мне? - живо спросил Бен, - в школу международных отношений не возьмут, я не отличник был все-таки…
     — Иди стюардом на международные линии, - посоветовал я. Бен только хмыкнул.
     — Или в Космос, к примеру… Скоро колонизация Квиринуса, говорят, начнется…
     — А ты бы пошел, а, Йэн? Это же навсегда. Уже не вернешься.
     — Нет, - ответил я без колебаний, - меня и здесь все устраивает.
     Бен помолчал.
     — С одной стороны, конечно, хочется, - сказал он, - да там и жениться проще… Йэн, чего девки такие стали, а? Ну чего им надо, не понимаю?
     — Это ты меня спрашиваешь? Мне-то откуда знать… вон Эннию спроси.
     — Энния дрыхнет… Йэн! - голос парня внезапно изменился, - а ты знаешь, она не движется дальше…
     — Ну поезд, наверное, стоит.
     — Поезд стоит… это в Эфесе… один славный. Прошло уже полтора, а она на месте.
     — Разрешение! - приказал я. Бен уже и сам догадался, увеличивал разрешение. Через полминуты он сказал упавшим голосом.
     — Йэн… она на вокзале.
     Я включил автопилот - благо, трасса совершенно пуста, - и внимательно всмотрелся. "Атлена" давала очень высокое разрешение. Эфес, план вокзала. Маяк светился у входа на перрон. Она там, значит, стоит и… ждет кого-то?
     Я вернулся к управлению.
     — Следи, Бен. Или вот что, сейчас до ближайшей стоянки - и поменяемся.
     До стоянки пришлось ехать почти треть славного. Энния так и дрыхла там сзади. Климент предложил.
     — Если хотите, давайте я за руль.
     — Ты лучше уж молись, - сказал я, - если этого оболтуса назад посадить, он там задрыхнет или будет о девках думать. А так хоть какая-то польза есть. Бен, пойдешь за руль.
     Мы внимательно всматривались в мерцающий на экране маячок. За все это время Вэлия Ратта так и не сдвинулась с места.
     — Да что же она стоит там… - начал Бен. Я покачал головой.
     — Бен, она давно уже ушла оттуда. Она просто выбросила свою карту.

     Делать было нечего - мы гнали до утра. Я велел ехать к вокзалу - а что еще оставалось делать? Бен предложил было связаться с местным ДИСом, но что-то подсказало мне, что делать этого не стоит.
     — Едем на вокзал.
     По крайней мере, найти карту… К сожалению, у Ратты нет других идентификаторов. Мобильника она не завела, чип Службы Спасения не носит. Стоило бы взять собаку, но я подумал об этом поздновато. Да и насколько эффективна собака в таких случаях? Ведь не пешком Вэлия будет передвигаться по городу, ну доведет собака до ближайшего монора… хотя - без карты как она поедет?
     Поэтому же маловероятно, что Вэлия поехала в поезде дальше, оставив здесь карту - в каждой области проходит контролер, до Урби-Люкса еще минимум два раза проверят ее право на проезд.
     — Ну сколько можно прожить без карты? - успокаивающе заметила Энния. Ей никто не ответил. Да, в одиночку - нельзя. Но если есть знакомые… например, с машиной. Те, кто будет ее кормить, даст ей кров. Почему бы, собственно, и нет?
     У выхода на перрон стояла одна-единственная урна. Пустынно - раннее утро, лишь на соседней платформе стояло несколько пассажиров в ожидании поезда. Мы заслонили Бена широкими спинами, и он, надев перчатки, быстро перевернул урну и покопался в мусоре.
     — Есть! - он держал карточку двумя затянутыми в желтое пальцами.
     — В здание, - негромко сказал я. Мы двинулись в сторону двери. И когда я уже в эту дверь входил, мой взгляд случайно упал на перрон еще раз - ангел подтолкнул, и я увидел девочку.
     Она стояла за столбом, подпирающим крышу платформы, большие голубые глаза - неприязнь, смешанная со страхом.
     — Внимание! - я быстро шагнул назад. Девочка не двинулась с места, лишь продолжала все так же недоверчиво таращиться на меня. Явно узнала.
     — Привет, - я присел на корточки, чтобы оказаться одного роста с малышкой, - ты здесь одна?
     — Я жду, - негромко сказала девочка.
     — А кого ждешь?
     — Вас.
     Я замолчал. Слава Богу, мои не приближались, стояли возле дверей, делая вид, что они вовсе ко мне отношения не имеют.
     — Ну вот я пришел, - как можно ласковее произнес я, - давай с тобой познакомимся? Меня зовут Йэн. А тебя?
     — Вирина.
     — Очень хорошо. Но я тебя плохо слышу, Вирина, ты так далеко стоишь. Ты меня боишься?
     Девочка подумала и сказала.
     — Немножко.
     Она вышла из-за столба, но ближе не подходила.
     — А Вэлия где? - спросил я.
     — А я убежала от нее, - сообщила Вирина.
     — Ясно. Это бывает.
     — Я не боюсь. Если даже вы меня отправите в школу, я все равно не боюсь.
     — Ну и правильно, - согласился я, - бояться вообще не стоит, верно?
     — А вы тогда наврали, - заметила Вирина уже посмелее.
     — Минуточку, - возразил я, - разве я врал? Я только спросил, где Вэлия…
     — Вы же говорили, что пришли за помощью…
     — Так мне и нужна была помощь. Видишь ли, в чем дело? Несколько человек умерло очень странной смертью. Я надеялся, что Вэлия поможет мне найти причину.
     — Идемте, - сказала Вирина, - я отведу вас к ней. И людям своим скажите, пусть тоже идут.

     Я тихо велел Бену взять машину и ехать за нами. Девочка явно собиралась идти пешком. Я шел рядом с ней - попытки взять ее за руку Вирина возмущенно отвергла. Энния и Климент незаметно следовали на некотором расстоянии позади. Вирина, видимо, догадывалась о том, что они идут, но все равно лучше рассредоточиться.
     — Вы ночью приехали сюда, в Эфес?
     — Да.
     — А раньше ты была здесь?
     — Нет.
     — А как же ты найдешь сейчас снова Вэлию?
     — Найду, - тон девочки не допускал возражений.
     — А почему ты убежала?
     — Вэлия сказала… одному человеку, который нас ждал… что я бакка. Это уже в доме. Потом они ушли и оставили меня. Там было темно. Только пол, и больше ничего, и холодно очень. Тогда я вылезла через окно и не знала, куда мне идти. Ко мне подошел один человек. Он был очень добрый. Он сказал, что я должна идти на вокзал. И про вас тоже. Что я должна привести вас к Вэлии.
     — А что за человек, Вири? Как он выглядел?
     — Он? Очень добрый и весь светящийся. Такой… Очень хороший! - пояснила девочка, - а потом он исчез, а я пошла на вокзал.
     — Как исчез - ушел?
     — Нет, просто исчез. Ну вы не видели, что ли, как исчезают? Ну да, вы же бакка… Я думаю, он был в теле таринха…
     Тонкое тело или тело таринха… очень и очень интересно.
     Может, нам не стоит идти туда? Но если Вэлия с компанией хотели устроить засаду, это можно было сделать куда проще, не таким замысловатым способом. Хотя бы - просто не выбрасывать карту.
     — Вири, а где твоя мама?
     — У меня нет мамы.
     — А папа?
     — Тоже нет.
     — А в какой ты школе?
     Девочка вскинула на меня взгляд.
     — Я не хочу в школу! Вэлия говорит, что сама меня прекрасно научит. Я умею читать и все, что в школе учат.
     — Гм… - не хотелось вдаваться в эту тему, но и промолчать было как-то неправильно, - а почему ты не хочешь в школу?
     — Но там же плохо! Вэлия рассказывала. Там все встают рано утром, и маршируют. И еще там заставляют насильно ходить в церковь. И там… детей бьют! - высказала Вирина, судя по всему, наиболее волнующую ее страшилку.
     Впрочем, почему страшилку? Ведь все правильно. По сути-то… Правда, школа почему-то при этом остается одним из лучших воспоминаний жизни у большинства.
     Не знаю, как переубеждать маленьких девочек, да и стоит ли. Налицо нарушение закона, и займутся этим другие люди. Но я все же спросил.
     — А у Вэлии хорошо?
     — Не знаю, - сказала Вирина, подумав.
     — У тебя подружки есть? Девочки?
     — Не-а, - ответила Вирина. Она немного помолчала, а потом сказала.
     — Я была один раз в церкви. Но Вэлия говорит, что там плохая энергия… от людей… Поэтому туда не надо ходить. А там так здорово, и золотые такие, с крылышками… мы даже с одним подружились.
     — С кем?
     — Ну там такие… они около священника летали. Они смеются. Маленькие такие, хорошие.
     Я решил не уточнять дальше. По-видимому, ребенок глубоко погружен в мир своих фантазий.
     Впрочем - фантазий ли?
     — Вирина, а Вэлия сейчас одна?
     — Там был дядя, который нас встретил, но он ушел.
     — А где вы остановились? Это обычный дом?
     — Да, такой блок просто.
     Я попытался еще расспросить девочку, почему они вдруг решили поехать в Эфес, собирались ли раньше - но ничего путного не добился.

     Вход в подъезд - прямо с улицы. Я нацепил на ухо переговорник.
     — Климент - со мной, в блок. Энния, ты страхуешь в лестничном пролете, Бен - у входа в подъезд.Бен, - я слегка поколебался, но все же сказал, - наряд Легиона вызови, пусть ожидают незаметно за углом здания.
     Подчиненные сообщили, что приказы поняты, и мы с монахом и девочкой двинулись наверх.
     Все это мне не нравится на самом деле. Мистика мистикой, но чаще все легко объяснить вполне земными причинами. Девочку могли просто послать за нами… А это значит - нас ждут. Иначе - слишком уж все просто получается.
     В общем-то, наши клиенты редко кусаются. Но бывает и такое, хоть и редко… Бывает, что прикрывают их целые банды. Однако - выбора у нас нет, не поворачивать же назад. Если что, Легион прикроет.
     Третий этаж. Вирина вдруг сказала.
     — Вот эта дверь. Можно, я не пойду с вами?
     — Конечно, можно. Поднимись на пролет выше и жди там, - ответил я и сказал Клименту, - а ты жди здесь. Позвонил. Девочка быстро затопотала по ступенькам.
     — Входите.
     Вэлия выглядела даже как-то величаво. Завернулась в белый бурнус, смуглые ноги босы - как холийская туземка. И снова это ощущение замкнутости, отгороженности от мира - и в то же время свежести и чистоты.
     — Как вы нашли меня? - спросила она, отступая на шаг и пропуская меня в коридор.
     — Ангел привел, - сказал я, - обуйтесь, пожалуйста. В блоке есть еще кто-нибудь?
     — Нет, - Вэлия раскрыла шкаф. Повернулась ко мне, - что со мной будет?
     — Ничего страшного, - сказал я, - во всяком случае, ничего такого, что произошло с Игнатием Лойрой, Кати Фэри или женой Маттея Корри.
     При каждом имени Вэлия слегка вздрагивала. Потом она спросила.
     — А я тут при чем?
     — Вэлия, - сказал я, - кто такой Спящий?
     — Спящий, - она нервно улыбнулась… - вы так ничего и не поняли. Спящий - это вы.
     Она вытащила из шкафа коричневые спортивные тапки.
     — Мне кажется, что я бодрствую.
     — Вам это именно кажется, - тоном превосходства заявила Вэлия, - вы спите и еще призываете других не просыпаться. Спит ваша душа, ваша внутренняя сущность.
     Она сунула ноги в спортивные тапки, накинула плащ. Это выглядело нелепо - белый балахон, торчащий из-под короткого бежевого плащика, шлепки на ногах… Но я решил, что не стоит разрешать ей переодеться. Надо делать все быстро. Еще вчера я предпочел бы проследить за ней, чтобы она вывела меня на Спящего, но сейчас ситуация резко изменилась. Да и есть ли на самом деле этот Спящий?
     — А вы будите души?
     — Да.
     Есть и такая концепция… Я подумал, что все это время шел по ложному пути. Что арестовать ее следовало уже давно. Хотя возможно, тогда мы узнали бы не так много интересного. Например, теперь мы выявим еще и сеть ами в Эфесе. Так что в итоге все к лучшему.
     — Вы разбудили душу Иринэли Лавен? - спросил я.
     — Вас это не касается, - ответила Вэлия, но она из тех людей, которых можно допрашивать без детектора лжи, легкое вздрагивание, тень узнавания в глазах, вопросительный полуоборот, и тут же - поза замкнутости. Что ж, для себя я получил ответ.
     — Кто поручил вам это?
     — Мне это дано свыше, - вдохновенно заявила ами. Я вздохнул и вытащил наручники из-под куртки.
     — Вы арестованы, Ратта.
     Ордера выписываю я сам, и вчера я, конечно, ордером запасся, но она, как я и думал, спрашивать об этом не стала. Просто протянула вперед руки, и я защелкнул колечки.
     — Проходите.
     С видом мученицы Вэлия вздернула голову и шагнула к двери.
     Сейчас доведу ее до ближайшего поста Легиона, оттуда отправлю уже Бена… и Климента - пусть обыщут блок. И возможно, нужна засада. Так и сделаем. Легионерам я это не доверю, только своим. Даже пусть идут все трое, а я не хочу оставлять Вэлию ни на минуту. Ценный кадр… давно нам такие не попадались.
     Мы стали спускаться по лестнице. Климент присоединился к нам, этажом ниже - Энния. Бен распахнул дверь подъезда и вышел первым.
     Я шел чуть позади Вэлии, контролируя ее. За мной - слева Климент и справа Энния. И в тот миг, когда Климент вышел последним, и дверь стала закрываться, одновременно с этим Бен стал падать, и кровь плеснула фонтаном из его расколотого затылка. Видя это, еще не успев понять, что происходит, я уже падал, рванув Вэлию, падал на нее, сверху, и вбок, рядом с бетонным бортиком, и вдруг передо мной оказалась Энния, и странно вскинув руки, она уже валилась наискось, в следующий миг я ощутил под собой плотное тело арестованной, слышал ее отчаянный визг, и что-то с болью, с хрустом вонзилось в мою шею, огнем сковало грудную клетку, и я понял, что умираю. И еще я успел подумать, что Вэлия жива и невредима, а Бен должен был вызвать Легион, так что ничего страшного, ее возьмут, и после этой мысли я окончательно отключился.

     Потолок был тускло-белым, разделенным на квадратики. Свет падал слева. Если задрать глаза - голову повернуть не получалось - я видел металлическую стойку и прозрачную трубочку. Капельница. Боли не было. Просто вся грудная клетка и шея закованы в плотный и горячий корсет, не дающий пошевельнуться.
     Теперь мне уже никак не удастся к родителям поехать… зря только Майте обещал…
     Что за мысли идиотские?
     Бен. Энния… Очень маловероятно, что они живы. Да. Но я не это хотел подумать. Я об этом подумаю потом. А что с Климентом? Я даже не видел, не знаю. Но потом… Вот что…
     Я хотел позвать кого-нибудь, открыл рот, но вырвался непонятный клекот.
     — О, смотрите! Пришел в себя!
     Это про меня. Это я пришел в себя. Глаза - темные и совершенно незнакомые. Красивое лицо. Лоб забран белым, как у монахини-дариты, и на белом вышитый черным крестик.
     — Как вы себя чувствуете?
     — Дискон, - сказал я, это получилось тихо и хрипло.
     — Что? - удивилась медсестра.
     — Дискон дайте.
     — Вы хотите позвонить?
     — Да. Надо. Очень. Дайте.
     — Сейчас подождите, - она исчезла. Через какое-то время появилось другое лицо. Женщина постарше.
     — Йэн, как вы себя чувствуете?
     — Нормально, - сказал я, - сколько времени прошло? С момента ранения?
     — Около шести триславов.
     — Дайте дискон. Очень нужно.
     — Хорошо, сейчас… Я наберу вам номер. Вы попить не хотите сначала?
     — А, да, - действительно, во рту жутко пересохло, - хочу.
     Мне дали воды из поильника. Потом я назвал женщине-врачу номер Тарсия. Она надела переговорник мне на ухо.
     — Слушаю, - я почти не верил, что услышу сейчас голос друга, и даже слегка вздрогнул, отчего в груди заныло, - Тарсий Ваэль, ДИС, 4й отдел.
     — Тарс, это я, Йэн.
     — Да? - осторожно спросил он, - ты где?
     — Тарс, слушай внимательно. Я нахожусь в Эфесе, - черт, я ведь даже не знаю, что там произошло, что с Раттой, ну ладно, не это сейчас главное, - Тарс, немедленно бери людей и арестуй начальника Шестого Отдела Абеля Лавена. Я оставил тебе письмо, в твоем ящике. Там основания. Немедленно, слышишь?
     — Есть, - с легким удивлением отозвался Тарсий, - что случилось-то, не скажешь?
     — Скажу… - говорить, оказывается, очень трудно, каждое слово болью отзывалось в ребрах, - Лавен связался с организацией ами.
     — Это… это точно?
     — Точно. Я ранен, Тарс, и мои люди… убиты, - выговорил я, и в этот момент едва не заорал, потому что понял, что это - правда. Они убиты. Стрелял снайпер. Из электромагнитной хорошей винтовки. Разрывными.
     — Ранен?
     — Это ерунда, немного, но двигаться не могу. Арестуй немедленно, ты понял? Ты отвечаешь.
     — Сделаю, Йэн, не сомневайся.
     — Тот, кого назначат заместителем, пусть звонит мне… это что за больница? - спросил я врача, - в Эфесский армейский госпиталь.
     Я закрыл глаза. Смотреть было больно. Спросил в пространство.
     — Что с моими людьми? Кто-нибудь остался в живых?
     — Один также ранен, - ответила женщина, - он в нейрохирургии.
     — Климент Найри…
     — Да.
     — Остальные…
     — Вы же сами понимаете, - тихо сказала врач. Я замолчал, пережидая боль. Сейчас все будет нормально. Сейчас. Нет, нормально, конечно, уже никогда не будет, но я привыкну. Я привыкну к этому.
     — И женщина, которую вы арестовали - она жива и даже не ранена. Она сейчас в ДИСе, - сказала врач.
     — Это хорошо, - сказал я и сам поразился тому, как нелепо прозвучали слова. Что - хорошо?
     Господи, помоги мне, а? Мне так больно. Это эгоистично, я знаю. У меня нет больше Эннии, нет Бена. Она ведь прыгнула вперед, закрыть нас, я этого не понял даже, а у нее рефлекс сработал так… Дура… какая идиотка. Ведь дети у нее, ну что было бы, если бы убили меня… ничего. А у нее дети. Впрочем, думала ли она в тот момент, времени-то не было подумать, одни рефлексы…
     Бен. Господи, ну сделай же что-нибудь, я не могу больше это терпеть! Господи, мне не выдержать этого.
     Абеля я тоже потерял. Может быть, это хуже всего. Господи, ну хорошо, рана должна болеть, это нормально, но ведь не такая же боль!
     — Йэн, вы что? Больно?
     Это я стонал или уже орал во весь голос?
     — Да, - прошептал я, - больно.
     — Сейчас, секундочку… потерпите, пожалуйста. Сейчас будет лучше… - медсестра суетилась рядом, что-то там делала с маленьким шприцем.
     — Сейчас, - она положила руку мне на лоб. Прохладная такая, нежная ладонь. Чуть провела по волосам, - потерпите немножко, сейчас вам легче станет.

     Я снова проснулся ночью.
     Свет не такой яркий. Из коридора. Там должна быть стеклянная стена, я не видел ее, но так всегда бывает в больницах.
     Кажется, боль утихла, осталось лишь это чувство скованности.
     Священник мне нужен сейчас… вот что. Но не ночью же… хотя если я не доживу до утра, то можно и ночью. Как у меня с шансами? Я даже не спросил об этом. Реанимация. Что-то глухо постукивало справа. Аппарат ИВЛ? Кого-то еще с того света вытаскивают? Климент, сказали они, в другом отделении.
     Надо вызвать начальника местного, кажется, Ньека его фамилия. Но не ночью же… наверняка, кто-то из местного ДИСа вечером приходил, но я спал. И они, конечно, не разбудили и не пустили ко мне инквизитора. Утром. Утром - обязательно. Надо потребовать. Если я доживу до утра.
     А может, даже и хорошо не дожить-то… Я закрыл глаза.
     Господи, ты бы уже забрал меня к себе… я не хочу здесь жить. Я не могу.
     Я понял, почему Абель поступил так. Я понял. Но неужели его жизнь, свобода и даже жизнь его дочери - неужели они стоили Бена и Эннии?
     Вот отчего меня так тошнит, и вот отчего снова нарастает в груди боль. Из-за него, из-за Абеля. Это нормально, когда нас убивают. Плохо, но нормально - мы солдаты. Это нормально, когда некоторые люди впадают в безумие, становятся ами, когда люди ненавидят нашу страну, Церковь - я знал, что это данность, и это наши враги. Все люди разные, и к сожалению, не все желания можно и нужно удовлетворять, с некоторыми государству приходится бороться.
     Я другого понять не могу - вот этого! Это - предательство - настолько несовместимо со всей дальнейшей жизнью, настолько непонятно и оглушающе, особенно сейчас вот, ночью, в темноте, в одиночестве - настолько непостижимо для меня, что я больше не хочу жить. Совсем.
     Я не буду стонать. Боль пока еще терпимая. Она больше душевная. В сердце. Пулей оно, наверное, не задето, но все равно болит.
     Я не буду стонать, Господи, ты просто тихонечко меня забери. Пошли Своего ангела. Просто соверши чудо - это ведь на взгляд окружающих даже и не чудо будет, что удивительного в том, что умер тяжело раненный человек? Ну соверши это чудо, пожалуйста, для меня. Сейчас. Не потом, сейчас. Чтобы я вот открыл глаза - и Ты уже здесь, и все уже просто и хорошо… ну то есть я вообще-то уже неделю как не исповедовался, но Ты же меня простишь, ведь мне так плохо сейчас, и Ты любишь меня, я же знаю…
     Не уходи.
     Только не уходи.
     Я вдруг ощутил себя в полном одиночестве. В темноте. Реальность навалилась на меня, душа, сгрызая изнутри, и это был ад. Потому что жаловаться больше было некому, никого здесь не было, никого… Только тьма. И в этой тьме, я знал - мертвые… Бен и Энния, и еще другие, кого я уже давно старался не вспоминать, пятнадцатилетней давности, мои мертвые… И Сканти была в этой тьме, эти холодные рыбьи глаза скантийских следователей, мне никогда вас не забыть, будьте вы прокляты… И Абель был в этой тьме, и я понимал его, понимал до конца, почему он так поступил, и от этого понимания было особенно тошно. Лучше бы сейчас заболела рана… я бы отвлекся… я бы думал о боли, и не видел этой Тьмы… я ненавижу Тьму… я не могу так больше!
     Господи! - позвал я снова, но не услышал ответа.
     Вместо этого на лоб мне легла чья-то легкая и прохладная рука, отвлекая от внутренней муки.
     — Йэн, ты слышишь меня? Тебе больно?
     И я открыл глаза. И увидел - из тьмы - светлые, блестящие глаза. Тьмы больше не было. Рядом со мной в белом медицинском костюме стояла моя девочка - Крис.
     — Тебе больно, Йэн? - повторила она, глядя на меня так ласково, так сочувственно, как никогда в жизни раньше не смотрела.
     — Нет, - прошептал я, - мне уже хорошо. Мне не больно. Ты только не уходи от меня, Крис. Не уходи, ладно?

     Год от Рождества Христова 982
     Год Эдолийского трона 4192
     Априллис/Сезон Рош
     Эфес.
     Горячей воды опять не было, как тепло, так ее сразу отключают. После холодного душа зуб на зуб не попадал. Крис поспешно натянула платье, сунула ноги в шлепанцы. Подошла к расколотому посередине зеркалу в коридоре (Маркус, пакостник, разбил еще 4 года назад - а на новое никогда не хватает дополнительных мебельных пунктов). Стала медленно, основательно причесывать волосы, глядя в зеркало. Привычная утренняя рутина. Встала-помолилась-в душ-причесаться… сегодня вот еще детей будить. Вроде и скучаешь по ним, а за выходные уже надоедает слегка. Крис поймала себя на облегчении - сейчас они уедут в школу…
     Из зеркала на нее смотрела тетка средних лет, надо же, как рано постарела кожа, все потому, что она никогда не интересовалась косметикой, вообще не занималась внешностью. В отличие от Ады, например. Нет, оставим Аду в покое, не будем о ней думать. Конечно, Крис мазалась чем-то, что попалось под руку в распределителе, но вот девчонки - достают где-то импортные крема, пилинги и маски Траиннского производства, а то даже из самой Сканти, умеют ведь в этом царстве антихриста косметику делать, а еще рассказывают, есть подтяжка лица, массаж, еще какие-то хитрые штучки… а ну их. Крис всегда было лень заниматься собственным лицом. И вот результат - морщинки уже лучатся от углов глаз. Правда, глаза красивые, ничего не скажешь, по-прежнему красивые, зеленоватые, большие и необычного разреза, узкие и длинные, и внешние уголки смотрят вверх, к вискам. Кожа слишком сухая, нос - вроде бы тонкий и прямой, красивый - теперь слишком выступает и кажется длинноватым. Волосы, естественно, повылезали. Нет хороших шампуней, так можно было заваривать травы, полоскать. А для кого? - Крис усмехнулась. Для кого выглядеть красиво? Для чего? Она закрутила узел на затылке. Все-таки даже и поредевшие волосы - все еще довольно пышные, и цвет красивый, ясно-золотистый, помнится, Йэну очень нравилось, он перебирал мои волосы в пальцах, глядя сквозь них на свет… Да и Юли тоже нравилось, в общем, хвалил. Седину на таком фоне не видно, тоже удачно. Вполне достойный, приличный вид. Не обязательно быть красавицей. Стройная тридцатидвухлетняя женщина в пестреньком простом платье, изящно посаженная головка с тяжелым узлом светлых волос, лицо… аристократически правильное, следы былой, юной прелести. Крис отвернулась от зеркала и на весь день забыла, как обычно, о собственной внешности. Постучала в комнату, где спали дети.
     — Элис! Маркус! Просыпайтесь, солнышки!
     Послышалось недовольное ворчание. Крис чмокнула Маркуса в щечку, еще по-детски пухлую, он обвил мамину шею руками. Ласковый мальчик. Вот Элис не любит телячьих нежностей, Крис просто потрепала девочку за плечо. Элис недовольно сморщилась и дернулась.
     — Сейчас… щас встану…
     Потом вскочила - и быстрее молнии рванулась к ванной, чтобы опередить копушу Маркуса.
     — Я писать хочу! - завопил он, кидаясь ей вслед.
     — Ну иди, иди, - буркнула Элис, - побыстрее только.
     Она остановилась у дверей, ежась в своей тонкой белой ночнушке. Лицо ее было несчастным. Позади чудесные выходные с мамой - ездили на речку, купаться первый раз в этом году, гоняли в гиролу, ходили в церковь, обедали в кантине, всю вторую половину дня шел дождь, играли втроем в карты, в "Большое путешествие" и "Космический бой". Впереди - учебная неделя, нагрузки, тренировки по ориентированию на местности, Элис шла на разряд, скоро соревнования. Крис не удержалась, обняла девочку. Чуть-чуть, только обозначила. Элис не возмутилась, но и не ответила на объятие.
     — Холодно, - пробормотала она.
     — Если хочешь, иди на кухню, поешь сперва… Горячей воды нету. Может, согреть? - задумалась Крис.
     — Ну ладно, - согласилась Элис. Через минуту она и Маркус уже сидели в кухне в ночных одеждах, Крис принесла пледы и накинула на детей, молоко уже согрелось, на стол было водружено блюдо с горой согретых вчерашних бугликов. Элис, кутаясь в плед, пробормотала благодарно:
     — Спасибо…
     Прочитали молитву. Дети накинулись на буглики с молоком, вчера напекли с утра вместе с Элис целую гору. Крис не ела, смотрела на детей, чуть улыбаясь, подперев ладонью подбородок. Какие они все-таки милые! Элис - красавица, волосы потемнее, чем у матери, а вот глаза - почти копия ее, разве что не такие раскосые, но тоже большие. Прямой, изящный носик. Конечно, Элис уже начала ворчать по поводу "этого ужасного носа" и того, какая она вообще уродина. И еще "эти прыщи!" - три-четыре прыщика на подбородке, ах, какая трагедия… Двенадцать лет, почти взрослая девица, что вы хотите… О мальчиках, правда, не думает. Собак любит до безумия. В следующем году хочет взять щенка, с 13 лет им разрешают. Маркус… у него мелкие плотные темные кудри - пошел в отца. Вообще на Юли похож, надо сказать. Как быстро летит время… Иногда Крис ощущала страшную тоску по тем временам, когда дети были совсем маленькими. Вот у Маркуса, десятилетнего, еще что-то младенческое в лице осталось, щечки слегка припухлые, и это беззаботное, чуть обиженное выражение глаз. Это хорошо, что они растут, это приятно, но… как хотелось бы еще маленького. Не сложилось. Ничего не сложилось. Неважно.
     — Мам, а папа когда к нам придет? - спросил Маркус невнятно, жуя сдобу. Крис чуть скривилась.
     — Я не знаю, Маркус. Он не звонил мне. К вам ведь тоже не заходил?
     — Нет, - ответила Элис.
     — А на следующие выходные? - поинтересовался сын. Крис вздохнула.
     — Не знаю.
     Юлиан редко брал детей. В первые пару лет после ухода - через выходные, как договорились. Сказал щедро: "И у тебя будут свободные выходные, хоть личную жизнь устроишь". Ну конечно… Но потом все реже и реже. Ада не в восторге от этого. По ее мнению, дети уже слишком большие. Да и Юли, видно, надоело. Крис все равно, она даже рада, что дети чаще у нее бывают. Но они страдают, особенно Маркус.
     — Я к вам зайду в среду. Вы ведь свободны? - спросила она.
     — У меня тренька, - сказала Элис.
     — Что, теперь и в среду тоже?
     — К соревнованиям готовимся.
     — Ну после тренировки тогда, может, дома и поужинаете, да и переночуете, если захочется, а с утра я вас отвезу в школу.
     — Ура! - Маркус подпрыгнул. Крис почувствовала себя польщенной. Вот как ни крути, а не такая уж она плохая мать. К другим дети вовсе не рвутся. Выходные - это святое, а на неделе они и сами предпочитают школу, где их жизнь, где столько интересного. Сама Крис лет в 10 уже перестала интересоваться родительским домом, даже, помнится, в воскресенье уже сильно хотелось в школу обратно, к своим любимым книжкам, к девчонкам. А ведь родителей не в чем упрекнуть. Просто в школе почти всегда лучше.
     С другой стороны, подумала Крис, может быть, это ненормальные у нас отношения сложились. Хорошо, что дети любят мать, но не слишком ли уж надрывно, не слишком ли много их энергии, жизни съедает эта связь? Развиваются ли они в итоге нормально, как другие? Элис - слишком нервная, друзей у нее мало, себе на уме. Маркус… почти ни одна неделя не проходит без наказаний в школе. То одного мальчишку побил, то другого, на малейший выпад, который ему мерещится, отвечает агрессией, хамит учителям, на уроках никакой дисциплины… Может быть, это она виновата? Вполне возможно. Избаловала. Крис все время было жалко детей. И Элис, такую угловатую и ранимую, сложную девочку - ее Юли совсем не понимал и не любил. И Маркуса - как взглянешь на его спину и попку, там же практически всегда полоски, покрытые заживляющим гелем, несчастный мальчишка, за что только ему все это… нет, он не сахар, конечно, но…
     Дома Крис баловала детей. Пусть в школе - зарядка, кросс, холодный душ, молитва, уроки… Дома - никаких зарядок. Дома горячее молоко, плед и лакомства, а умыться-одеться и потом можно. Пусть хоть немного отдохнут, побудут детьми, бедняги. Так, впрочем, и мама Крис делала…
     — Чего молчим? - солидно спросила Элис. Крис проглотила комок, такая щемящая жалость и любовь к ним - разве это выскажешь?
     — Хорошие мои… - пробормотала она.
     — Я тебя тоже люблю, мам, - Маркус потрепал ее по руке. Сердце захолонуло от счастья. Элис промолчала, только взглянула на мать. Она никогда не умела выражать свои чувства. Будто и не девочка. Но Крис знала точно, что Элис любит ее. Даже не то - они просто существовали в одном теле, одним дыханием, как правая рука и левая, как сердце и легкое, неразрывно связаны, на всю жизнь, и существовать друг без друга никак не могли. Это до сих пор так, а что будет дальше - Крис не знала. И не спрашивала себя.
     — Маркус, - сказала она, - постарайся вести себя прилично. Помни, что тебе отец Лар сказал.
     — Ага… надо считать до пяти. По-скантийски. Биро, вен, сим, дер, чонтас, - громко посчитал он, загибая пухлые пальчики, - и тогда уже отвечать.
     — Вот-вот, - вздохнула Крис. Он обязательно сорвется. Так всегда. Он слишком нервный…
     Она встала, отошла к кухонному автомату.
     — Я вам упакую бугликов с собой.

     Отправив детей, Крис накинула на волосы альву и спустилась вниз, церквушка, храм святой Дары, стояла прямо во дворе.
     Когда она так пристрастилась к церкви снова? Крис уже не помнила. Было время, после знакомства с мужем, когда она начала относиться к сему заведению едва ли не враждебно. Когда это изменилось? Как-то постепенно. Не то, чтобы резко. Кажется, после того, как Юлиан первый раз изменил ей, она тогда еще Маркуса кормила… Альву на голову, малыша на руки, и так с ребенком стояла в храме, слезы лились, а она не замечала этого.
     Храм спасал. Было время, когда Крис ненавидела собственный дом. Не хотелось прибирать его, даже стены вызывали отвращение. Она через силу готовила для Юлиана обед и ужин, и два, три раза в день уходила в храм. Просто посидеть. Отец Лар поговорил с ней несколько раз, да и оставил в покое, а что он может тут сделать? Ничего.
     Сейчас не было ненависти. Одна пустота. Крис старалась забить ее, чтением, молитвами, работой, спортом, смотрела видеон, встречалась с подружками… В церкви ничего забивать не надо. Здесь Крис осознавала реальность. Но здесь эта реальность не угнетала и не беспокоила ее. Да, она несчастлива. Ну и что - разве она обязана быть счастливой? Разве от этого зависит отношение к ней Христа? Совсем нет. Побыть с Ним, снова ощутить Его - или, если нет этого, то просто хотя бы почувствовать прохладный покой, струящийся от алтаря. Ей было здесь покойно. Было легко.
     Народу на службе было мало - кто пойдет в церковь утром в понедельник? В основном с утра ведь все работают. Крис причастилась, субботняя исповедь еще вполне свежа. Когда стихли звуки музыки, и священник с министрантами скрылся в сакристии, она так и осталась - постоять на коленях, побыть еще немного в этом беззвучном покое.
     Она не произносила никаких молитв. Это было совершенно не нужно.
     Тихие шаги позади отвлекли Крис. Она поднялась и села на скамеечку. Рядом опустился отец Лар в своей черной сутане.
     — Здравствуйте, Кристиана.
     — Здравствуйте.
     — Вечерняя смена сегодня?
     — В ночь пойду, - сказала она.
     — Наконец-то погода вроде, наладилась, да? - старый священник был словоохотлив.
     — Да… мы на речке вчера были, - сказала женщина, - отец Лар… меня очень Маркус беспокоит. Мне кажется, что в школе с ним не справляются… Я не понимаю, почему. Дома он такой ласковый, послушный. Ему любовь нужна, а они его только наказывают и наказывают… с ним так нельзя! Они не понимают его совсем.
     Отец Лар вздохнул.
     — Будем молиться, Кристиана. Что же делать? Вы не можете за своих детей жизнь прожить. Не все в наших руках… А люди везде разные. Не только ведь в школе - когда-то Маркусу придется столкнуться с реальностью, и не все будут его любить. Он должен научиться держать себя в руках…
     — Да, я понимаю… - Крис опустила голову.
     — Вы за него молитесь побольше…
     — Я каждый день за него читаю Славный…
     — Вот это вы правильно, это хорошо, - похвалил отец Лар, - ну а что с вашим мужем?
     Крис пожала плечами.
     — Все так же.
     Она давно не видела Юлиана. Почти месяц назад он изъявил желание побыть с детьми… тогда коротко встретились. И все.
     — Так и живет… - отец Лар понизил голос, - с этой женщиной?
     — Он не может иначе, - сказала Крис, - у него сильный темперамент. Меня ему мало…
     Отец Лар досадливо вздохнул.
     — Крис, темперамент у всех. Вы думаете, у меня нет таких проблем? Я ведь тоже мужчина. Мне тоже было трудно справиться с собой… Но ради Христа мы должны приносить какие-то жертвы.
     — Он не очень-то верующий… - сказала Крис и умолкла. Неверующий - нет, так нельзя сказать о Юли. Он, пожалуй, все-таки верил в Бога. Просто как-то не очень серьезно к этому относился. А к чему он вообще относился серьезно?
     — Да, надо молиться, - задумчиво сказал отец Лар.

     Из церкви Крис отправилась в библиотеку. Когда-то колоссальные общественные книгохранилища, теперь библиотеки играли в основном роль сетевых центров. Бумажные и пластиковые коллекции книг были наглухо закрыты в музейных помещениях, для посетителей стояли стеллажи с удобными для чтения распечатками любой современной литературы. Разумеется, прошедшей контроль Информационной Комиссии. На случай, если нужной книги не окажется, по периметру зала были расставлены мониторы, подключенные к Сети. Дома Сеть позволялось иметь пока только тем, кому она нужна для работы. Крис, как и многие, частенько ходила в библиотеку только для того, чтобы поторчать в Сети, почитать перепалки в каком-нибудь модном дискуссионном клубе.
     Свободных мест было довольно много. Опять же - утро понедельника. Крис выбрала уютное кресло в углу, положила руки на клавиатуру - допотопная конструкция, конечно, в Анграде наверняка таких уже нет. Но в сущности, не все ли равно?
     Крис заскочила в сетевой женский клуб "Радость". Просмотрела вышивку - сама как-то увлеклась в последнее время, вышила скатерку и несколько салфеток. Внимательно прочитала дискуссию о воспитании детей, добавила пару мыслей.
     Отвлек скрип принтера, рядом какой-то парень распечатывал себе книгу, листы быстро скользили и укладывались в ящик. Крис отвлеклась - она любила наблюдать за всей этой автоматикой. Когда книга была распечатана и плотно зажата в держателях, выскочил манипулятор с коричневой пластиковой лентой, с шипением придавил эту ленту к корешку - и переплет готов. Парень с книгой отправился к одному из журнальных столиков, окруженных мягкими удобными креслами. Можно читать здесь, можно забрать домой - это все равно. Ограничений по количеству книг нет. Но домой обычно забирали только лучшие, любимые и нужные книги, зачем таскать кучу макулатуры, которую ты никогда не станешь перечитывать?
     Крис подумала, что надо перекусить. Перед тренировкой нехорошо как-то. Не выключая монитора - знак "сейчас вернусь" - она встала и вышла из зала. Буфет налево. Самообслуживание. Крис вытащила из холодильника тарелочку с салатом и нацедила себе стакан сока. Вернулась со всем этим к монитору, и жуя, переключилась на свой любимый христианский дискуссионный клуб "Агапэ".
     В горячих темах сегодня значились:
     — Отправка экспедиции на Терру. Со времен святого Квиринуса на Терре уже два раза побывали представители Эдоли, и каждый раз знания о христианстве существенно обогащались - на Терре христианский мир стремительно расширялся, хотя ничего подобного эдолийской империи не возникло, а римская погибла давным-давно. Однако терранские святые, терранский опыт был бесценным. Жаль только, что на самой Терре, прародине человечества, научно-технический уровень так низко пал (после известной и описанной в Библии катастрофы), они еще и понятия не имели о существовании населенного Космоса. Известный спорщик Телен (сетевой ник) ехидно заявлял, что если эдолийцы честно предстанут перед терранскими епископами во главе с их Папой и расскажут о своем происхождении - пожалуй, не миновать им церковного суда в качестве еретиков. Отец Реймос взвешенно и спокойно отвечал, что именно поэтому экспедиции предписано инкогнито - не следует искушать людей, которые еще не готовы к определенным допущениям.
     — Попутно обсуждались вопросы древней истории. Перед экспедицией на Терру была поставлена в том числе и задача археологических раскопок, может быть, удалось бы что-то выяснить о погибшей цивилизации, которая существовала до пресловутого Потопа и дала начало всем существующим цивилизациям Космоса. Задача осложнялась тем, что по-видимому, та высокоразвитая (хотя и низко опустившаяся в моральном отношении) цивилизация существовала по большей части на материке, ныне погруженном в океанские глубины. Безусловно, какие-то из нынешних материков тоже были затронуты ею, но все же пока еще неясно - где искать эти следы. Крис безмерно удивлял этот факт - нынешние терране понятия не имели о том, что 30 тысяч лет назад на их планете существовала цивилизация (по сохранившимся преданиям - Атлантис), строившая мегаполисы, заводы и гигантские звездолеты. По одной из гипотез, массовый исход с планеты и был начат именно потому, что ученые атлантической цивилизации смогли предсказать Всемирный Потоп, то есть мощную и очень быструю геологическую перестройку мира - но предотвратить его было невозможно, атланты построили, сколько смогли, гигантских звездолетов и отправились колонизировать Космос. Впрочем, колонизация могла быть и не связана с Потопом.
     Еще предполагалось, что цивилизация Атлантиса, так же, как некогда орден Хавенов и вся Империя раскололась на ветвь магов (гнев Божий вызвали именно маги) и ветвь рациональную. Рационалисты - ученые и практики - сумели построить звездолеты и спасти немалую часть населения. Маги в большей степени рассчитывали на себя… Впрочем, об Атлантисе можно было говорить лишь предположительно. О нем ничего не известно, может быть, нынешняя экспедиция сможет хотя бы определить места наземных раскопок.
     — Разбиралась богословская тема Троицы, Мирей подчеркивал, что понятие это непостижимо для разума, Сэрта пыталась все же рассуждать, отец Реймос давал ссылки на древних старцев, как эдолийских, так и терранских.
     — Как обычно, обсуждали политику. О внешней была тема "деятельность Сканти на Сёгоре", где, конечно же, шла речь о последних событиях в Ранве. Эта страна была полуколонией Сканти, производила кофе и сахарный тростник, население жило в ужасающей нищете и неграмотности. Три года назад к власти пришло путем выборов патриотически настроенное правительство, которое ограничило деятельность скантийских компаний, стало требовать с них налоги, одновременно развивать собственную экономику и ввело некоторые социальные улучшения - например, всем детям начали выдавать бесплатное питание, резко уменьшилась безработица. В стране стали набирать силу церковные миссии, деятельность которых раньше была ограничена. Месяц назад к берегам Ранве подошли скантийские военно-морские силы, и сразу же случился военный переворот, теперь у власти стоял откровенный ставленник Сканти, сразу открывший путь "свободному капиталу". В момент переворота было уничтожено разом около 20 тысяч ранвитов, еще более миллиона либо находилось в тюрьмах, либо бежало из страны. Страна была наводнена десантниками Сканти и собственными, подчиненными Сканти "гвардейскими отрядами", наводящими ужас на население… На форуме, как всегда, экстремисты вопрошали, почему Эдоли немедленно не начнет войну за Ранве, умеренные урезонивали их тем, что любой локальный конфликт сейчас легко может перерасти в термоядерный, и что силы Эдоли не безграничны… Крис задумалась о том, этично ли вообще такое вмешательство. С одной стороны, конечно, жаль ранвитов. С другой… это внутренние дела. Да, Сканти как обычно явно вмешалась в их внутренние дела, но ведь мы не можем уподобляться… Однако писать Крис ничего не стала.
     — Обсуждали и некоторые аспекты внутренней политики. Императорская канцелярия выпустила указ об усилении инициативы общин, инициативы снизу. Телен, как обычно, произносил речи о том, что демократия в наших руках, что каждый должен проявить гражданскую инициативу и действовать в рамках хотя бы своей общины… Крис с легким раздражением подумала, что видимо, этому Телену просто нечем заняться, похоже, он не женат, да и работой себя мало обременяет. Общественной работой могут заниматься только такие люди, а когда это делать, если у тебя маленькие дети-нулевики, которые ежедневно приходят домой, да может, еще и грудничок, да и работаешь ты в полную силу… Она даже написала об этом на форум. Правда подумала вдруг - у меня-то как раз время есть. Детей всего двое, и они уже давно живут в школе. Работа… до сих пор это больно, но боль уже привычна - работа медсестры достаточно рутинна и не требует от Крис настоящего напряжения сил. Просто жизнь не удалась… Ни детей, ни нормальной работы. Но и заниматься "общественной деятельностью", активничать в общине - тоже не хочется. Просто это - не ее дело. Да и зачем? Жизнь неплохо организована, есть масса приятных интересных занятий… да, наверное, хотелось бы, чтобы вот была горячая вода постоянно, чтобы в распределителе было что взять - но так ли это важно, чтобы из-за этого тратить время, куда-то ходить…
     — Наконец, спорили о том, о чем допустимо умалчивать на исповеди. Эта тема заинтересовала Крис, и она даже поучаствовала. Радикальное крыло форума настаивало на чуть ли не ежедневной исповеди с перечислением мельчайших грехов, включая мысленные. Ссылались на святую Мейди. Умеренные возражали с некоторым ехидством, что ни один батюшка этого не выдержит. Крис написала, что исповедь - дело индивидуальное, святой Мейди нужно было так, а кому-то совсем иначе. С удовлетворением отметила, что форумский священник отец Реймос придерживается того же мнения.
     Хотелось еще посидеть на форуме, но времени осталось немного, а Крис хотела заглянуть в распределитель еще до тренировки.

     Она подъехала на моноре - всего три остановки, но времени маловато, чтобы идти пешком. Районный распределитель занимал весь первый этаж огромного здания 3го квартала Маренты. Крис сразу прошла в отдел текстиля и обуви. Ей нужны летние туфли. Лимит есть еще на 2 пары, а старые уже каши просят. Однако вопрос туфель отпал сразу - в распределителе их не было. Зато стояли почему-то в ряд теплые зимние унты. Как будто специально, с досадой подумала Крис, чтобы людей позлить. Зимой такие было не купить. Может, взять сейчас? Но у нее еще вполне приличная зимняя обувь. Да и эти - не супер, лучше бы найти импортные, например, траиннские.
     Подклею туфли, решила Крис. И надо спрашивать у девчонок, они всегда знают, когда в распределителе что выкинули.
     Еще в отделе текстиля она хотела взять дождевик для Элис. И ведь можно было сходить в субботу, померили бы, Элис взяла бы на свой вкус… но как-то не до того в субботу было. Да ладно, дождевик мерить не обязательно, достаточно взять по росту. Элис худая, на нее пойдет любой. В детском отделе дождевики были. Но только одного фасона, причем мерзкого ядовито-зеленого цвета. Элис все равно, она согласится на любой. Но Крис представила свою девочку в этом ужасном, неестественного окраса балахоне и решила, что лучше уж пусть оно подождет. Или надо спросить у Вении, ее сыну четырнадцать, возможно, есть старый… Дождевик ведь без разницы, для мальчика или девочки.
     И кто только такую гадость выпускает, удрученно подумала Крис. С другой стороны, она и не ждала, что сразу найдет все, что нужно, это не часто бывает. Крис перешла в продуктовый отдел. Взяла хлеба, пакет простокваши. За сыром стояла очередь. Крис прикинула, что стоять придется не меньше получаса и отказалась от этой мысли. Ни колбасы, ни мяса, конечно же, не было. Зато, как всегда, была в наличии любимая рыбная паста. Еще Крис прихватила полкило сосательных карамелек, просто страсть, до чего вкусные. И бутерброды с рыбной пастой - самое то. Много ли ей одной надо?
     Крис уложила все в рюкзачок, закинула его на плечи и поехала на тренировку.

     Она не умела жить. Была плохой хозяйкой. Ведь умудряются же люди… Можно все сваливать на то, что в распределителе ничего нет, а можно уметь крутиться.
     Двенадцать лет назад, когда они обвенчались с Юлианом, пришлось несколько дней прожить в доме свекрови. Хозяйственность этой маленькой, быстрой, все еще красивой женщины, Магды Ней, поражала Крис. Трехкомнатный блок родителей мужа был необычайно уютным, заставлен траиннской мебелью, на полу и стенах - сёгорские пушистые ковры. В стенном шкафу витрина сияет хрусталем коллекционных бокалов и ваз. Даже иконы - подлинники 4 и 5го веков, хотя особым религиозным рвением свекровь не отличалась. Работала мать Юлиана координатором строительства, и у нее была налажена сложная сеть взаимоотношений с самыми разными людьми. У нее был свой собственный врач общего профиля, свой гинеколог, своя портниха-частница (в распределителе они почти не брали одежду), свой работник кондитерской фабрики, свой координатор распределителя… Крис наблюдалась у личного гинеколога семьи Ней, с которым за это расплачивались списанными стройматериалами со свекровиной работы либо дефицитным шоколадом с фабрики, где работала другая знакомая. За шоколад в свою очередь расплачивались хорошей сельдью, которая обычно шла только на импорт, но которую получали работники Анградского рыбозавода, один из которых был двоюродным братом Магды. Вся эта система отлично функционировала, в результате семья Ней питалась и одевалась, обставляла квартиру и отдыхала на порядок лучше простых трудящихся. Нет, вообще-то подобными благами по обмену пользовались все. Но чисто случайно. Крис и сейчас, например, ходила лечиться к бывшей однокурснице, живущей в Эфесе. А сестра мамы Крис, тетя Вита, работала оператором на текстильной фабрике и снабжала всю семью зимой хорошими искусственными мехами. Магда же Ней строила свою систему благосостояния сознательно, искала и заводила нужные знакомства. Она и сама была ценным для многих человеком - ведь на стройке всегда можно списать практически неплохие, довольно приличные стройматериалы, а они нужны всегда и всем - ремонт, строительство дач. Сама Магда построила три дачи - себе и старшим дочерям, предлагала помочь в строительстве и Юлиану с Крис, но Крис не понимала, зачем, собственно, человеку нужна дача. Крис вообще была ленива на взгляд Магды. Свекровь - женщина со значительной примесью леранской крови, была, как все леранки, очень аккуратной, деятельной, энергичной, домашнее хозяйство видела смыслом своей жизни, впрочем, благодаря этим качествам, и с профессией справлялась неплохо.
     Глядя на стиль жизни семьи Ней, Крис начала понимать, по крайней мере, почему муж так склонен к роскошным, хорошим вещам, почему обычный ширпотреб вызывает его молчаливое презрение.
     Крис не смогла создать ему нужных условий…
     Иногда Юлиан приносил в дом хорошие вещи, которые мама где-то достала (сам он доставать не любил и не умел, привык пользоваться) - но они смотрелись в убогом обшарпанном жизненном интерьере Крис, словно роза на помойке. Крис в принципе поддерживала чистоту, была довольно аккуратна (хотя в последние годы семейной жизни, со скандалами и даже побоями, потеряла всякое желание что-либо делать в доме) - но вкусом к хорошим, стильным вещам не обладала. По сути, ей было все равно, что носить, на чем сидеть и есть, что поставить в комнату. И всю жизнь она считала это даже своим достоинством - все-таки добродетель христианина - это аскетизм и нетребовательность. Хотя хозяйственность и вкус Магды ей тоже нравились, Магда напоминала ей "разумную жену" из притч Соломона, но нравились - со стороны, для себя Крис не считала нужным перенимать эти привычки. К сожалению, ни Юлиана, ни его мать не устраивал стиль жизни Крис…
     Она пробовала измениться. Хотела. Но просто не умела этого.
     И Ада тоже очень хозяйственна. И одевается великолепно. Еще бы - она портниха-частница. Получила образование в средней школе текстильной промышленности. Поработала несколько лет в государственном ателье. А потом ушла на частные хлеба - что ж, это допускается, карта частника, контроль со стороны государства за количеством клиентов, а сверх карты - мелкие личные подношения, кто же будет шить у частной портнихи только за карточный лимит, частники всегда требуют дополнительной мзды - за качество и индивидуальный подход. Шила Ада, стоит признаться, неплохо. И знакомство-то началось с того, что свекровь (знакомая с матерью Ады) порекомендовала Крис сшить у нее пальто, а заплатит она сама, свекровь, списанными беттеновыми блоками для дачи.
     Аделаида, Ада была кошмаром жизни Крис. Впрочем, сейчас уже пора, наверное, успокоиться… они с Юлианом действительно счастливы… наверное. Подходят друг другу. Юлиан долго искал. Крис точно знала о двух любовницах, которых он бросил одну за другой, а началось все 10 лет назад, после рождения Маркуса - она не могла уделять мужу достаточно внимания, да и видимо, поднадоела уже ему. В конце концов, он нашел Аду и вот уже два года счастлив с ней.
     Да, Юлиан не может причащаться, живя в блудном сожительстве. Ведь у нас не Сканти, браки не расторгаются.
     Для Крис возможность нового брака закрыта навсегда. Хотя, если честно - отец Лар говорил о возможности подать в церковный суд… Ведь ее вины в уходе Юлиана нет, возможно, что и брака-то как такового не было, не было намерения мужа жить с ней, что несложно доказать, учитывая все его измены, да и его инициативу в разрушении семьи.
     Только зачем начинать эту канитель? Крис чувствовала себя слишком опустошенной, уставшей…
     Она уже просто никогда не сможет полюбить мужчину. Попадались хорошие мужчины, даже смотревшие на нее со значением. Холостые. Но душа совершенно выжжена и пуста. Все безразлично. Никто не нужен. Как она сможет жить с кем-то еще - это будет обман…
     На самом деле ей хотелось чего-то… того, что в мире не случается.
     Вот придет кто-то сильный, мужественный, настоящий. Высокий, красивый мужчина. Скорее всего, военный. Обнимет за плечи, вытрет слезы, скажет "не плачь, маленькая". И все станет хорошо. Так было… так было с Йэном. Но это - иллюзия. Йэн не уберег ее, не спас от всего, что произошло позже. Ведь он понимал все, он знал, на что она себя обрекает - он умнее ее, он намного сильнее и опытнее… но не уберег.
     И ведь пытался даже! Крис все вспоминала сцену в ДИСе, когда он предложил ей замужество. Но неужели не понимал тогда, что она не может принять его предложение - вот так?
     Неужели не мог найти выхода? Что-нибудь придумать? Добиться своего, быть достаточно настойчивым? Мог бы… если бы хотел… Значит, не так уж и хотел, не так уж любил. Или просто… ум его, и сила, и опыт - все это имеет пределы. Крис могла бы удержать и уберечь своих детей от беды… когда они были маленькими, сейчас - уже гораздо меньше. Йэн - ее, взрослую и самостоятельную девушку - удержать не мог. Глупо требовать этого от него. Инфантильно, к тому же. Он всего лишь человек.
     Есть лишь Христос. В конечном итоге Он осушит ее слезы, как и слезы всех, кто верит в него и кто предан Ему. Он прижмет ее к себе. Тогда все станет хорошо.
     Здесь, на земле, ничего подобного нет и быть не может.
     Юлиан не понимает этого. Ему не так уж и нужно это причастие. Но ведь он вовсе не неверующий. Он и сейчас ходит в церковь, иногда даже с Адой, случайно Крис это знала. Ходит и не причащается, только слушает службы.
     Однажды Крис спросила его "как же ты?", он ответил - "я и не рассчитываю на земле на то, что церковь меня поймет. А Бог увидит правду".

     Она не то, чтобы уж очень сильно увлекалась спортом - лучше полежать дома с книжкой или посидеть в библиотеке в сети. Однако нельзя запускать себя. Привычка постоянно тренироваться выработана с детства - как и у большинства эдолийцев, это ведь традиция, основы заложил великий хавен Кэрриос еще задолго до христианизации Эдоли, восемьсот лет назад. Во многом, конечно, Кэрриос ошибался, однако вот традиции самосовершенствования дожили и до сих пор, дожили и теперь, в христианском государстве, стали частью общей идеологии, стали почти обязательными для всех - а не только для избранных, как некогда.
     Силовая ритмика - для ленивых. Пластаться на тренажерах - это нужно заставлять себя, постоянно преодолевать свою лень. Хорошо честолюбивым спортсменкам или рьяным адептам красивой фигуры - все это Крис мало интересовало. Но ритмикой она занималась в группе, стыдно не прийти - спросят потом, где была. Стыдно отлынивать и делать упражнения не в полную силу. Целый час Крис вместе с двумя десятками женщин ее же возраста делала головоломно сложные упражнения. Ей удалось сегодня в стойке на руках выйти из жима и красиво перейти в "мостик". Последние пять минут под тихую музыку и шелест морских волн были посвящены расслаблению. Наконец Крис встала и пошла к раздевалке вслед за другими, вытирая ладонью пот со лба, норовивший залить глаза. И повязка налобная не помогает. Все мышцы приятно ныли, майка прилипла к телу. В душ, конечно, как всегда, выстроилась очередь. Как неудобно - всего две душевые кабинки. Для индивидуальных занятий на тренажерах достаточно, но вот после такой массовки обязательно приходится ждать. Женщины расселись на лавочках, галдя, выжидательно посматривая на двери душевых. Блестящие от пота лица и руки, разноцветные налобные повязки, майки, коротенькие юбочки или шорты. Крис оказалась рядом с Нетой - тоже медсестрой, кстати, только из второй городской. Отношения с ней сложились не то, что дружеские, но хорошие приятельские - женщины приглашали друг друга в гости, обменивались новостями. Собственно, на ритмику Крис пригласила именно Нета. Она и вообще относилась к младшей подруге немного покровительственно - самой Нете уже стукнуло 50.
     По ней, однако, сложно это сказать. Разве что предательские морщинки… Нагнувшись и вытянув сильные мускулистые ноги, Нета массировала бедра широкими движениями.
     — Мои-то, знаешь, - поделилась она, - совсем с ума сошли. Записали ребенка на курс какой-то новомодной волновой стимуляции. Нет, я все понимаю, прогресс, но ставить эксперименты на собственном малыше?
     — А что за стимуляция? - заинтересовалась Крис. У Неты недавно родился внук, и открылись таким образом новые широкие возможности для воркотни в отношении невестки, которую Нета недолюбливала.
     — Да вроде как растормаживает гипоталамус, резко повышает иммунитет… вроде прививки от всех болезней. Но мало ли что?
     Крис подумала, что вряд ли могли запустить непроверенную методику, наверняка уже все возможные эксперименты проведены. Но промолчала.
     — Я понимаю, это не мое дело. Это их дело. Но ведь малыша жалко!
     — Да пусть делают, как хотят, - сказала Крис.
     — А у тебя-то как дела? Как твои?
     — Мои… - Крис вздохнула, - Маркус в школе просто ужасно… Они не могут с ним справиться. Всех бьет, и вообще… Я не понимаю, почему! Ты же видела - он дома такой милый мальчик…
     — Да, вроде ничего. Знаешь, а насчет этого - думаю, ему мужской руки просто не хватает, - заявила Нета.
     — Где же я ее возьму, мужскую руку…
     Крис мрачно уставилась на собственные босые ноги. Про нехватку "мужской руки" ей то и дело талдычили соседки, знакомые и родственники. Типа, мальчику нужен отец. Как будто она виновата в том, что отец ушел из семьи. Как будто она стремилась воспитывать детей одна.
     Но даже не в том дело. Честно говоря, и непонятно, чем бы тут помог отец… Что было по-другому, когда он жил в семье? Наоборот, только хуже. Тогда Маркус и дома не расслаблялся, с отцом постоянно пикировки, конфликты, несколько раз Юлиан его даже выдрал, даже совсем маленького. В общем-то, и за дело как бы - Маркус и правда хамил ему. Только вот результаты стали еще хуже. Крис все время казалось, что Маркуса просто бесполезно бить. Его пытаются сломать, сломать его упрямство, дерзкий, своевольный характер. Но Маркус - он очень сильный, и просто порки ему недостаточно. Перетерпит, и дальше. Что же его, калечить, что ли? Да и вообще, что это за подход - зачем ломать ребенка? Неужели это - воспитание? Кто и когда из великих хавенов, вообще известных педагогов рекомендовал в целях воспитания просто ломать волю ребенка? Превращать его в безвольного послушного слизняка. Бред ведь. С Маркусом можно только по-хорошему. Договариваться. Договориться можно, у Крис ведь получалось.
     У Юлиана никогда не хватало терпения. С Элис он уже давно просто не общался. Она словно стеной отгородилась от отца. Она такая - уйдет в свою скорлупу, выглядывает оттуда, роняет какие-то вежливо-холодные реплики, и больше от нее ничего не добьешься.
     С Маркусом постоянно и яростно пикировался. Воспитывал, ставил на место. "Не стучи по столу". "Как ты стоишь?", "Как ты смотришь?", пытался запрещать компьютерные игры, тут же сам их разрешал, выключал видеон, игрушки, разбросанные по полу, просто выносил в мусорку. Срывался из-за каких-то пустяков - "неправильного" взгляда, потерянной вещи, попытки мальчика оправдаться. В то же время, в хорошем настроении, со смехом прощал куда более серьезные вещи - побег из дома на несколько часов, участие в мучительстве слабенького мальчика-аутсайдера во дворе. Когда Крис пыталась призвать сына к ответу, Юлиан со смехом прижимал его к себе и махал на нее рукой: "Мама всегда возмущается, ладно, а мы не будем обращать внимания, да?"
     Да, он водил детей в парк, покупал им мороженое, мог потаскать на плечах, в шутку побороться с Маркусом. Дети любили его. Именно Маркус и любил. Несмотря на. Но как раз именно при отце мальчик становился все более неуправляемым. И все эти школьные проблемы еще при отце начались.
     В этом, правда, была виновата Крис. "Ты избаловала его" и даже "ты настраиваешь детей против меня". Ах да, еще "В доме все идет так, как нужно тебе" и "Ты отобрала у меня детей и воспитываешь их сама". Это после того, как она уходила в другую комнату и кусала подушку, обливаясь слезами, именно - запрещая себе отбирать сына у отца, который вершил несправедливое наказание. Запрещая себе даже пожалеть ребенка. Он отец, он имеет право. Она всегда оправдывала отца, даже когда была не согласна с ним. Не хватало еще, чтобы его авторитет пошатнулся…
     Что ж, может быть, она виновата во всем. Она избаловала Маркуса. В самом деле, дома ведь она старается сделать все, чтобы детям было хорошо. Не приучает их к дисциплине. Позволяет играть сколько угодно, покупает лакомства. Но Крис даже не представляла, а что можно сделать для того, чтобы еще как-то дисциплинировать детей? Наказывать - да вроде дома-то просто не за что, они себя хорошо ведут… Заниматься чем-то дополнительно - но зачем, ведь в школе они и так очень интенсивно учатся.
     — Толку-то с этой мужской руки, - сказала она. Нета подтолкнула ее в бок.
     — Пошли! Пошли в одну кабинку, там места много.
     Женщины сорвались с места и помчались занимать освободившуюся кабинку.

     В любом хорошем событии непременно есть ложка дегтя. Какая-нибудь червоточинка, которая на первый взгляд незаметно - но отравляет всю ситуацию. Крис давно к этому привыкла и научилась не замечать этих червоточинок. Видеть положительные стороны. Надо быть оптимисткой, так говорила мама.
     Вот и с работой то же - как радовалась Крис, когда чуть больше года назад ее взяли работать в отделение интенсивной терапии. Туда ведь берут далеко не всех, хотя она прошла и курсы повышения квалификации. Конечно, работа тяжелая, не расслабишься, ночью не поспишь, морально тоже не легко, больные нередко умирают. Но зато работа интересная. И квалификация нужна высокая. Каждому ведь приятно работать там, где можно в наибольшей степени проявить свои навыки и знания.
     И Крис, вроде бы, неплохо справлялась. Но если в прежнем - кардиологическом отделении атмосфера была дружеская, приподнятая, то здесь, к несчастью, работала старшая сестра Грета Шонк. Не то, чтобы она невзлюбила Кристиану лично - в таком случае Крис бы там вообще не удержалась. Но каждая встреча с ней вызывала нервную дрожь. Все сестры боялись Шонк, за исключением двух, считавшихся ее подругами, на самом же деле лебезивших перед ней. Да что там, даже врачи побаивались старшей сестры, которая безраздельно царила в отделении и могла нажаловаться на любого по самому пустяковому, а то и высосанному из пальца поводу.
     Две подпевалы в свою очередь жаловались ей на сестер - та забыла отметить в журнале смену катетера, другая не поменяла постельное белье с небольшим пятнышком крови. Любая мелочь раздувалась в трагедию, заносилась на какие-то невидимые реестры, чтобы потом быть предъявленной виновнице. В результате почти каждый месяц кого-то увольняли, брали новых, чтобы и за ними пристально следить и выявлять недостатки.
     Крис уже год колебалась - то ли уйти обратно в кардиологию, где атмосфера дружеская и веселая, то ли все же остаться ради дела и больных. Когда она шла на работу - хотелось остаться, с работы - чаще всего думала о том, чтобы все же уйти.
     К ней трудно было придраться, высокая квалификация, опыт, почти высшее все-таки образование. Да и руками Крис умела работать. И все равно чувствовала себя не в своей тарелке.
     В раздевалке была только Тэм, одна из любимиц старшей. Крис поздоровалась с ней, быстро натянула белое медицинское платье, туфли, шапочку на голову, даже в зеркало некогда взглянуть, не дай Бог опоздать! Тэм уже переоделась и вышла. Крис побежала по лестнице - пока ждешь этого лифта… Запыхавшись, она достигла третьего этажа. Все сестры вечерней смены и ночной уже собрались в сестринской.
     — Слава Христу, - сказала Крис. Шонк смерила ее внимательным взглядом. Пришла позже всех, как же. Пусть и вовремя, но… Крис никто не ответил. Она пробралась и села у ближайшего монитора.
     — Итак, теперь, когда все собрались, - Шонк подчеркнула слово "все", - мы можем начать. Отчитываться сегодня будет Кати.
     Кати, молоденькая сестра, слегка покраснела и начала рассказ. Временами она спотыкалась и заикалась, Шонк поправляла ее.
     Завезли новые системы. И новый сканер, но он еще не распакован, стоит в процедурной. У врачей еще руки не дошли.
     — Я вижу, - перебила ее Тэм, которая в это время внимательно просматривала что-то на мониторе, - что поступление систем в журнале не отмечено.
     Кати беспомощно взглянула на нее.
     — Кто принимал системы? - в голосе Шонк появился металл.
     — Ну принимала я, - начала пожилая полненькая медсестра Ринс. Тэм укоризненно покачала головой.
     — Это уже не первый раз, Ринс, когда ты халатно относишься к своим обязанностям. На прошлой неделе ты не убрала шкаф… я считаю, что это безобразие, и такого у нас не должно быть.
     Взгляд Тэм был преданно устремлен на старшую сестру.
     Крис стиснула зубы и опустила голову. Ей нравилась Ринс. Очень внимательная к больным, золотые руки… Да и каково это - на шестом десятке выслушивать, как тебя распекают, будто школьницу. Но возразить? Крис давно поняла, тот, кто возражает старшей - делает хуже и себе и тому, за кого заступается.
     Рассказывали, что на одну такую правдолюбицу Шонк вообще написала бумагу в ДИС, якобы та позволяет себе антицерковные высказывания. И вроде нашлись еще свидетели, хотя большинство уверяло, что этого не было. Посадить девушку не посадили, однако с работы уволили, да и вообще были неприятности.
     Улыбка застыла на лице Ринс.
     — Почему я должна теперь выполнять вашу работу и заносить в журнал то, что должны были сделать вы? - громко вопросила Тэм.
     — Я занесу, - не выдержала Крис. Все взгляды устремились на нее.
     — Это одна строчка, - сказала Крис холодно, - я сделаю. Полминуты времени.
     — Очень хорошо, - резюмировала Шонк, - а если кто-то не хочет действовать в интересах общего дела, то… я не собираюсь терпеть такого в нашем отделении. Мы боремся за звание образцового отделения, и если кого-то это не волнует, он может быть свободен. Продолжай, Кати!
     Крис поймала на себе пристальный и внимательный взгляд Тэм. Та рассматривала ее, словно диковинную лягушку. Не будем обращать внимания… Господи, какая грязь… как все это противно. Скорее бы уж закончилась эта пересменка, и - в палату. Во вторую, наверное, сегодня.
     Умер Ланки. Это еще в утреннюю смену. Еще у троих состояние стабильно тяжелое. А вот Тарика из четвертой палаты вышла из комы… Кати рассказывала о больных, не только сегодняшних, но и за выходные - о них Крис еще ничего не знала, последний раз дежурила в пятницу. Дрен опять пытался встать и куда-то бежать, говорит - надо срочно на совещание. Это после обширного инфаркта, да. Поступили двое новых. Сегодня женщина после операции, коронарной пластики с остановкой сердца и клинической смертью. И в субботу еще поступил мужчина, инквизитор, с тяжелым огнестрельным ранением грудной клетки.
     Крис украдкой повернулась к монитору и по привычке стала просматривать карты поступивших больных. Шонк, конечно, может и одернуть… но Бог с ней. В конце концов, Крис слушает, что происходит вокруг. Да, вот эта женщина, Элис Райна, и вот… инквизитор.
     Мониторы погасли разом. Крис вздрогнула всем телом, и рука непроизвольно сжалась, нажав кнопку отключения. Тэм недовольно буркнула что-то. Крис посмотрела на нее, на остальных - лица словно в тумане. Так нельзя… где же выдержка, где самообладание?
     — Что случилось, Ней? - недовольно спросила старшая.
     — Ничего, - пробормотала она, - я случайно.
     И включила монитор снова. Да. Это имя. Йэн Савинта. Так не бывает, да. Что с ним случилось-то? Крис просмотрела документы, снимки и прикусила губу. Очень тяжело. Уже две операции. В сознание приходил один раз. С другой стороны, как раз не так уж плохо, то, что при таком раскладе не задеты сердце и крупные сосуды - это на самом деле чудо.
     — Кристиана! - женщина вздрогнула, оборачиваясь, старшая внимательно смотрела на нее, - кажется, сегодня ты не собираешься участвовать в обсуждении?

     Крис выпросила у Тэм третью палату. Просто выпросила. Она еще не была уверена. Таких совпадений не бывает, но оказывается, она до последней секунды все еще надеялась на совпадение. Пока не увидела лицо.
     Йэн был все еще без сознания. Лицо, конечно, очень изменилось. Как водится, осунувшееся, на губах все еще кровь запеклась, и цвет кожи землисто-серый. Но оказывается, она еще хорошо его помнила. Двенадцать лет. Крис проверила мочевой катетер, сняла жизненные показатели и занесла их - не дай Бог забыть или перепутать! - в журнал наблюдений. Давление низковато, 80 на 60, но что вы хотите… Крис занялась двумя другими больными.
     Здесь она чувствовала себя хорошо и спокойно. Когда дежуришь вместе с Шонк, она может в любой момент зайти. Но Шонк ушла, а ее подпевала Тэм просто так не заходит. Тем более, что Крис она на дух не выносит. В палате ты одна, можешь спокойно всю ночь работать. Вскоре пришел дежурный врач, по фамилии Виэр. Он привез новенький ультразвуковой сканер и стал смотреть одного из больных, пожилого инфарктника. Крис помогала немного и смотрела с любопытством на монитор, где разворачивались сложные картины. Она училась читать УЗИ, но тогда все было совсем иначе… Другие аппараты, другое разрешение. Сейчас это гораздо проще, даже ей все было понятно на экране. Потом Крис занялась новыми назначениями - ввела всем троим лекарства прямо в капельницы, одному из больных сделала клизму, инфарктнику - прогревание легких. Снова сняла показатели - давление, пульс, температуру…
     Йэн пришел в себя после полуночи. Крис занималась документацией, и не сразу это поняла. Он тихо застонал или, скорее, захрипел, Крис сразу же сорвалась с места и побежала к нему.
     Йэн не видел ее. В потолок он смотрел, и глаза его, темные в полумраке, жидко блестели тоской. Страшной тоской, смертной. Крис видела уже такое, но никогда не знала, чем тут можно помочь. Она просто положила руку на волосы Йэна.
     — Йэн, ты слышишь меня? Тебе больно?
     Он увидел Крис. Увидел, и что-то изменилось в глазах. Крис захотелось заплакать. Нет, нельзя. Не хватало только этого.
     Что-то огромное медленно переворачивалось внутри. Вставало на свое место. То, что так много лет уже мучило и кололо, было так неясно и тяжело.
     Счастье мое, подумала Крис. Любимый. Родной мой. Как же тебе больно сейчас, наверное. За что же они тебя так…
     — Тебе больно, Йэн? - спросила она.
     — Нет, - прошептал раненый, - мне уже хорошо. Мне не больно. Ты только не уходи от меня, Крис. Не уходи, ладно?
     Крис наклонилась и поцеловала его в горячий сухой лоб. Температура растет.
     — Я никуда от тебя не уйду. Я с тобой останусь.

     Крис и вправду не ушла никуда. Только после смены сбегала домой - приняла душ, поела и поспала пару часиков. Потом снова вернулась в больницу. Косо посмотрят - ну и пусть.
     Она и уволиться может, подумаешь. Если допекут. Но как же его-то оставить? Ведь у меня же, думала Крис, никого больше нет. Никого.
     Йэн был уже в сознании. Он словно ждал ее. Дежурила по палате Тата, с ней несложно договориться. Она даже обрадовалась, меньше работы будет. Крис присела рядом с раненым.
     — Крис. Я думал, ты мне приснилась, - сказал он. Говорил по-прежнему очень тихо. Еще бы. Странно, что он вообще говорит.
     — Нет, я здесь. Я никуда не уйду. Ты пить хочешь?
     Она дала Йэну напиться.
     Через пару часов пришел инквизитор из эфесского ДИСа. Крис слышала, как он в коридоре тихо ругался с врачом. Йэн открыл глаза и сказал.
     — Крис. Пожалуйста. Если это ко мне, то скажи. Что я очень жду. Очень надо. Пусть зайдет.
     Крис пошла к двери, но инквизитор уже входил. Он был в форме, с нашитыми крестиками на воротнике.
     — Слава Христу, - поздоровался он официально.
     — Слава вовеки, - ответила Крис, - вы к Савинте?
     — Да.
     — Только пожалуйста, осторожнее. И не очень долго.
     — Да меня уж предупредили, - усмехнулся инквизитор. Подошел к раненому, и они начали разговаривать. Крис присела у стола, прислушиваясь к беседе.
     — Я Танер, начальник шестого отдела эфесского отделения ДиСа. Вот идентификатор, - посетитель поднес к лицу Йэна какую-то карточку.
     — Хорошо, - прошептал Йэн, - включите запись. Микрофон ближе. Я не могу говорить громко.
     — Говорите, как получается. У нас хорошая техника. Если вам очень тяжело, может быть…
     — Нет, - сказал Йэн, - я смогу. Надо это сделать. И немедленно передайте запись в Анграду.
     Он начал говорить. Крис внимательно прислушивалась. Танер время от времени задавал уточняющие вопросы.
     — Полгода тому назад у нашего начальника шестого отдела, Абеля Лавена, заболела дочь. Злокачественная лейкопения. Врачи практически не давали шансов, но девушка неожиданно выздоровела. Ее выписали умирать домой, но болезнь исчезла бесследно. Между тем, как я позже уточнил, диагноз не вызывал никаких сомнений. По моей версии, Лавен обратился за помощью к одному из выявленных нами оккультистов, Рену Вари, недавно осужденному условно по делу секты "Озарение". Рен Вари, как я выяснил, поддерживал постоянную связь с подпольной целительницей Вэлией Ратта. Ратта в некоторых случаях реально добивалась исцеления обратившихся к ней пациентов. Вари направил Лавена к ней. Я практически уверен, что Иринэль Лавен была исцелена Раттой. Я получил от Ратты положительный ответ. Правда, прямых доказательств я собрать не успел.
     — Мы это сделаем.
     — Пусть этим займутся в Анграде. Помимо исцелений, Ратта также проводила "посвящения". В результате этих посвящений, по ее словам, пробуждался спящий - то есть спящий в человеке потенциал сверхспособностей. В результате большинство пробужденных получало психическую нестабильность и расстройства. В частности, это произошло и с Иринэль Лавен, в данный момент она находится на лечении в психиатрической клинике Анграды. В связи с попыткой к суициду. Я начал расследование по Ратте как раз в связи с немотивированным самоубийством, нам удалось вскрыть целую серию самоубийств, убийств и психических расстройств у клиентов Ратты. Ну и, конечно же, занятия колдовством, что зафиксировано в моих записях.
     — Часть ваших записей уничтожена, - заметил Танер, - это сделал Лавен до того, как его арестовали.
     — Ну что ж, если понадобятся еще разъяснения, обращайтесь ко мне. В пятницу Лавен узнал, что я занимаюсь Раттой. Выяснив это, он тут же принял решение отстранить меня от дела и направить в Траинну. Опасаясь собственного разоблачения - ясно, что лечение дочери у ами стоило бы ему поста - Лавен решил спасти Ратту от ареста и приказал ей отправляться в Эфес, где, по-видимому, либо у него, либо у нее была явка. Вероятно, из Эфеса она должна была поехать дальше. Может быть, за границу. Лавен, кроме этого, нанял снайпера из группы ликвидации и, видимо, не давая разъяснений, приказал ему следить за Раттой и уничтожить всех, кто попытается ее арестовать. Кроме того, Ратта, прибыв в Эфес, выбросила карту - здесь она совершила ошибку, карту ей следовало оставить в поезде. Возможен и вариант засады - нас специально вывели на местонахождение Ратты, чтобы мы явственно выразили намерение ее арестовать, и тогда уже они могли нас уничтожить. Собственно, это снайперу почти удалось. Вот пока и все, что я знаю.
     Танер кивнул.
     — Спасибо вам большое, товарищ Савинта. К счастью, вы подумали о том, чтобы вызвать легионеров. И они отреагировали правильно - основная часть отправилась снимать снайпера, но двое попытались задержать Ратту, которая немедленно покинула место событий. К сожалению, один из них убит… Ратту задержали уже на вокзале. Сегодня я отправил ее в Анграду. Судя по первичному допросу, ваша информация подтверждается. Снайпера живым не удалось взять. По-видимому, ему была дана установка не попасть в руки Легиона, и он попытался уйти.
     — Что с моим сотрудником? Климент Найри…
     — Он в нейрохирургии, до сих пор не пришел в себя. Но опасности для жизни нет. Тяжелое ранение черепа, поврежден мозг. Видимо, его спасло быстрое движение. Иначе…
     — Остальные…
     — Убиты, - коротко сказал Танер. Крис захотелось подойти и как-нибудь утешить Йэна. Но это было бы сейчас неловко.
     — Что с девочкой? Ее нашли?
     — Да. Там была очень тяжелая ситуация. Ребенок - сирота. Мать девочки покончила самоубийством четыре года назад, она была одной из учениц Ратты. Отца нет, он погиб еще до рождения ребенка. С момента смерти матери ребенок воспитывался у Ратты. Нелегально. Им удалось каким-то образом подделать документы. Девочка никогда не выходила на улицу. Ратта скрывала ее от всех. В школу, конечно, не ходила. Ну и… ребенку, конечно, психику исковеркали. Ратта уже пояснила, что пользовалась девочкой как проводником… вы понимаете, что это такое?
     — Да, - тихо ответил Йэн, - сталкивался.
     — У нее энурез и галлюцинации. Сейчас она в больнице. Обследуют. Но нашли бабушку девочки. Она готова взять ребенка к себе.
     — Слава Богу.
     — Да. Хорошо бы еще найти умных воспитателей… хорошую школу. Потому что тяжелый там случай. Ратта утверждает, что у девочки высокий уровень духовности… в ее понимании это высокая способность к общению с невидимым миром.
     — Хороший духовник… - сказал Йэн.
     — Да, хорошего священника. Но случай тяжелый… Однако, я не буду вас мучить, товарищ, вроде бы мы все обсудили? Если еще будут вопросы, я зайду. Выздоравливайте!

     Крис не отходила от Йэна. Ездила лишь домой на несколько часов - поспать и переодеться. В следующие выходные, правда, побыла дома больше - вернулись дети.
     А к Йэну приехали родители из Маккара, но всего на пару дней - отлучиться надолго не могли. Крис не хотелось с ними встречаться.
     А потом Йэна перевели в обычное - травматологическое отделение. Крис работала у себя в реанимации, отсыпалась дома и потом уже только ехала к другу. Но теперь ему и не требовалось постоянное присутствие сиделки.
     Просто хотелось побыть с ним.
     Крис переодевалась после работы - вместе с Татой, сегодня они вместе дежурили. Теоретически в раздевалке был душ. Практически он уже очень давно не работал. Крис просто стянула белое платье и надела обычное, цветастое. Лето уже вступило в свои права, на улице теплынь. Крис сунула ступни в босоножки.
     Она только что побывала у Йэна, но он спал. Ну еще бы, 5 утра. Он получше выглядит, подумала Крис. Поймала себя на нежной, затаенной улыбке. Так хорошо о нем думать. Так светло.
     — Крис? Ты на монор?
     — Ага, - она причесывалась перед маленьким обшарпанным зеркалом.
     — Опять была у своего инквизитора?
     — Ага, - мечтательно сказала Крис, - но он спит.
     — Слушай, - Тата нерешительно взглянула на нее, подойдя ближе, - ты не слишком увлекаешься? А, Крис? Может, нехорошо, что я тебе говорю, но… мне тебя жалко. Ведь он…
     Крис повернулась к ней. Тата смотрела на нее и вправду сочувственно. Темные глаза, пушистые завитки висков.
     — Я знаю, он целибатник. Так ведь и я замужем, Тат. Брак-то действительный.
     — Но ты… гм… ну я хочу сказать, что такое ощущение, что ты влюбилась.
     — Ну и что? Это же не грех, - Крис засмеялась, схватила сумку, - пойдем на монор.

     Йэн думал о родителях. Они приезжали на выходные и оставались до понедельника. Хорошо еще, что именно в понедельник его перевели в это отделение. Там, в реанимации, среди мониторов, капельниц, шлангов, блестящих и непонятных аппаратов, весь обклеенный повязками и пластырем и подсоединенный к приборам, наверное, он выглядел страшненько. Мама ничего, конечно, не сказала. Наверное, к этому привыкают.
     Отцу дали всего четыре дня отпуска на службе. Но лимит полетов у них еще был, вот они и использовали.
     — А я хотел к вам на юбилей выбраться, - сказал Йэн, - вот не получится теперь.
     — Ну мы тебя повидали, - тихо произнес отец. Мама пошуровала между тем в тумбочке.
     — Смотри-ка, булочки… кто это тебя тут балует?
     — Знакомая одна, - ответил Йэн. Что-то Крис нету сегодня… Впрочем, она предупреждала - у нее ведь дети. Могла бы прийти и с детьми. Но неважно.
     — Как у вас-то жизнь? - спросил Йэн, - здоровье как?
     — Здоровье хорошо, - ответил отец, - ну а жизнь, все по-старому. Я все молодых учу. Технику новую вот поставили, - он умолк. Йэн тоже не спрашивал о технике, разумеется. Отец служил в РЭБ - войсках радиоэлектронной борьбы. Высоких званий не достиг, так и остался дектором - образование не то. Впрочем, он чувствовал себя вполне на своем месте, обучая молодых солдат-срочников и дежуря на посту у какой-нибудь своей "глушилки", начисто вырубающей возможность для врага вещать по радио и телевидению на Маккар и вообще эдолийский Север.
     — А Лета закончила, наконец, свой курс переподготовки, - начала мама рассказывать новости младшего поколения. Две сестры и брат Йэна жили недалеко от родителей, в Маккаре. У них, конечно, больше интересного происходило. Вен собирается вскоре жениться, Лета сменила специальность, будет теперь учительницей нулевой ступени, это более ответственно, чем первой. Витина дочь начала ходить.
     — Майта собиралась к тебе приехать, - сказала мама.
     — Да, я знаю. Она звонила.
     Йэн и Майта были погодками, и как-то особенно дружны. К тому же, Майта и жила в Анграде. Впрочем, за пять дней все остальные братья и сестры тоже успели хоть по разу позвонить в больницу.
     — Тебе больно сейчас? - спросила мама, положив руку ему на голову. Он закрыл глаза. Как в детстве. Можно подумать, что тебе лет пять… ты лежишь в постели, заболел. Мама сейчас принесет теплого молока.
     — Нет, - тихо сказал он, глотая комок. Вот идиот же стал. Совсем расслабился. Не хватало только заплакать, маме и без того весело.
     — Мне не больно, - сказал он, - уже все прошло.
     — Да уж, все прошло, я вижу, - вздохнула мама, - как же это получилось, Йэн? Ты ведь говорил, что работа у тебя теперь безопасная.
     — Да знаешь… кирпич ведь кому угодно может на голову свалиться.
     — Да это не то, чтобы кирпич, - сказал отец, - это ведь профессионал стрелял-то.
     — Да. Но я пока не имею права рассказывать обо всем, - выкрутился Йэн. Родители понимающе переглянулись. Что ж, это в семье - дело обычное.
     Он рассказал им про Вэлию Ратта, про девочку, которая не ходила в школу, про нескольких погибших людей - погибших только потому, что прошли оккультное "посвящение".
     — Конечно, умирают не всегда… большая часть просто лечится в психиатрии.
     — А как же древние-то хавены? Биргены? Неужели у них было так же? - спросил отец.
     — Несомненно. Мы очень неподробно изучаем историю. Это плохо. Мы как бы подразумеваем, что колдовство - это плохо. И в самом деле, для христианина - это очень плохо, это большой грех. Но ведь не все у нас преданы Церкви, что уж говорить… А есть еще и вот такой аспект. Общение с дьяволом, оно ведь даром не проходит. В биргенских текстах… - Йэн начал чуть задыхаться, но закончил мысль, - там часто встречается идея, что только подготовленный, далеко не каждый может пройти Посвящение, для остальных оно закончится плохо.
     — Сынок, ты не говори так много. Тяжело ведь, - сказала мама.
     — Сейчас… но на самом деле и у биргенов посвящения часто заканчивались вот так же. Некоторые… как сама Ратта… могут преодолеть это состояние болезни… точнее, приспособиться к нему. По сути, она шизофреник, она неадекватна. Но вести себя адекватно она научилась.
     — Выходит, все эти посвящения - это просто человека с ума сводят? - удивился отец.
     — По сути да… что такое шизофрения? Это часто и есть возможность видеть невидимый мир. Иной… Слышать голоса оттуда. Вот так же и оккультисты. Только одни могут владеть собой при этом, а другие нет… другие и становятся больными. А те, кто справился - посвященными.
     — Боже ты мой, - отец покачал головой, - да ведь об этом надо в газетах писать, надо по Сети рассказывать, по видеону!
     — Об этом говорят, - Йэн, кажется, совсем потерял голос и почти шелестел, - но мало. Очень мало. Видишь, пап, одного глушения чужого радио недостаточно, надо еще создавать свою собственную идеологию… продуманно. Рассказывать людям правду. У нас с этим не очень. Большинство, конечно, все понимает, но тем не менее…

     Йэн вспоминал этот разговор с родителями. Ведь это правда. Вот уже 6 лет он работает в отделе магии и оккультизма. Сколько таких случаев было вскрыто? Есть и другие, как с Белыми Целителями - обычное шарлатанство. Когда люди, одураченные пропагандой, отказываются от официальной медицины и кидаются в руки целителей, и в результате умирают или остаются калеками.
     Но с Лавеном было иначе.
     Лавен знал, к кому обратиться.
     Лавен, в отличие от остального населения, не считал всех оккультистов лгунами и шарлатанами.
     Он точно знал, что в некоторых случаях целители могут вылечить.
     И откровенно говоря, официальная медицина расписалась в своем бессилии спасти Иринэль.
     Йэну вспомнился другой совсем случай, когда Лавен распекал его за то, что он не дал Эннии отпуска. Наверное, он и действительно тогда был не прав. Но как-то запомнилась фраза Лавена: "У тебя нет детей, Йэн. Тебе этого не понять".
     Может быть, мне и вправду этого не понять, подумал Йэн. Неужели дети превращают человека в такое чудовище? Неужели ради спасения Иринэли можно пойти на предательство… на предательство Христа?
     "Но ведь и ты постоянно совершаешь мелкие предательства, ты же сам знаешь, что грешен. Чем же мы тогда отличаемся? Только тем, что мой грех считается более тяжелым. Но ведь грех - это всегда грех".
     "Тоже верно…"
     "Между нами фактически нет разницы. И я могу покаяться и причащаться, как и ты".
     "Мне мерзка сама мысль причащаться с тобой из одной Чаши. Наверное, это тоже грех. Но мне страшно об этом подумать. Я не могу простить. Я не могу представить, что мы будем служить одному и тому же Господу. Я не верю тебе - ты снова предашь".
     "Тогда подумай, хорошо ли это - то, что ты не можешь простить? Ты ведь знаешь, что Господь завещал нам прощать…"
     "А ты разве просил прощения?"
     "Но ты ведь знаешь, что мы должны прощать и тех, кто не просил прощения".
     "Ты ведь считаешь себя правым…"
     "Да, но какое отношение это имеет к тебе?"
     "Ты говоришь о детях. Но ведь и у Эннии были дети. И у нее, у меня, у Бена и Климента есть родители".
     "Ты просто этого не понимаешь. Ты не знаешь, что такое СВОЙ ребенок. За свое дитя действительно можно отдать весь мир. За свое дитя можно убивать чужих. Так ведь делали всегда".
     "Я не могу так… я не могу принять эту твою мораль".
     Господи, ну что со мной? Ну зачем я опять? Йэн до боли закусил губы. Ну нельзя так! Постоянные эти внутренние воображаемые диалоги с Лавеном. Зачем? Ведь я же сам себя мучаю этим…
     Тихо открылась дверь. Йэн скосил глаза. Поворачивать голову он не мог, и так будет еще долго.
     Он увидел - и сразу же вся внутренняя боль, все недомолвки исчезли. Вошла Крис. Светлая, вся белая, с сияющими волосами. Такая маленькая. Такая чистая.
     — Привет, Йэн. Как дела?
     Он улыбался, глядя на нее.
     — Хорошо… Все хорошо.

     Ему никогда не хотелось жаловаться Крис. Странное дело. Он жаловался ей мысленно, когда ее не было рядом. Сам не зная, ей ли это говорил, милой и нежной, с таким сочувствием и любовью на него глядящей, или может быть, святой Марии, матери Божьей, чей взгляд покорил его однажды и навсегда, уже много лет тому назад. Или самому Господу говорил это. Он жаловался и даже плакал внутренне, рассказывал про Эннию и про Бена, его сердце, чудом не задетой пулей, разрывалось, и он говорил, что не хочет больше жить. Потому что нет никакого смысла жить здесь, где все так плохо, и нет у него права жить, после того, как погибли они. И нет желания, после того, что сделал Лавен. Да и не только Лавен, а все люди, включая самого Йэна, по сути сволочи и негодяи. Мир - это ад, жизнь - сплошная пытка.
     Но когда Крис приходила, жаловаться не хотелось. Жизнь не так уж и кошмарна. Ребята погибли? Да, это плохо, но они сейчас на небесах. Йэн был в этом уверен. Смерть нелепая, да, но когда смерть бывает правильной и своевременной? Она всегда нелепа. Предательство? Ну бывает, что же поделаешь. В целом люди не так уж плохи, наоборот, большинство людей прекрасны, умны и добры. Мир сотворен и подарен Богом, чудесен и светел, жизнь - счастливая, напряженная борьба.
     На что жаловаться?
     Он, конечно, рассказал все, как было. Крис, конечно, смотрела на него с жалостью и медленно гладила по волосам и по щеке. Но даже в этот момент он не чувствовал горя, он пытался вызвать в себе это ощущение провала, бесконечной пропасти - но не получалось. Ему даже было неловко внутри перед погибшими, потому что казалось - их память требует какого-то времени полной депрессии и полного отчаяния. Впрочем, это глупо, разумеется.
     Сейчас, глядя на Крис, он вдруг подумал, что и о ней ничего не знает. Даже еще меньше, чем рассказал о себе. Совсем ничего! Казалось, они так много говорили в последние дни. О чем? Да кто его знает…
     — Пить хочешь?
     Крис всегда предлагала ему пить. И действительно, всегда хотелось, только он забывал попросить. Шея все еще была совершенно неподвижной. Крис поила его из соломинки, он осторожно втягивал кисловатую жидкость. Не воду, какой-то вкусный морсик - Крис сама его делала и приносила.
     — Может, покушаешь чего-нибудь? У тебя тут еще от мамы остались ягоды…
     — Нет, Крис. Только что ведь обед был.
     — Ничего себе только что… уже трислав прошел. Ну ладно, как хочешь. В туалет?
     — Нет.
     Катетер уже вытащили, не было больше и дренажей, медики применили какие-то новооткрытые регенерирующие средства, рана внутри быстро затягивалась. Врачи обещали, что еще неделя - и он встанет на ноги.
     — Тебя умыли сегодня? А это что? - Крис присмотрелась к наволочке, на которой было рыжеватое, еще пованивающее пятно, - вырвало?
     — Немножко. Просто не поменяли еще.
     — Тогда сейчас сделаем, - Крис отошла и вернулась со свежей наволочкой. Осторожно придерживая голову раненого, вытащила подушку и подложила пока скатку из большого полотенца. Поменяла наволочку на подушке. Вернула все на свои места. В шее все-таки заболело, Йэн скрипнул зубами.
     — Больно? Прости, - Крис поцеловала его в лоб. Йэн зажмурил глаза от удовольствия.

     Она сидела рядом молча, держа его руку в своей. И собственно, ничего и не надо было говорить. Ни к чему. Просто молчать, радуясь ее присутствию. Йэн вдруг подумал, что надо все-таки что-то спросить и о ней.
     — Крис, - спросил он, - а как твой муж? Как вообще жизнь?
     — А мужа нет, - спокойно сказала она, - он ушел два года назад.
     — Да ты что, - пробормотал он. Почему-то эта новость поразила его. Ведь знал, чувствовал, что с этим типом Крис никогда хорошо не будет… И все же получилось неожиданно.
     — Сепарация? - спросил он.
     — Да. Ну это у меня сепарация, а он живет с другой.
     — А как же дети? - Йэн смотрел женщине в глаза. Крис не отводила взгляда - Йэн был одним из немногих людей, чей прямой взгляд никогда ее не смущал и не тревожил. Ему приятно было смотреть в глаза. У него глаза очень красивые, серые.
     — Ну а что дети? Он с ними общается все реже. Может, так и лучше. Они уже привыкли. Сначала-то, конечно, очень переживали.
     — А ты… как? Переживаешь?
     — Да нет, Йэн. Сначала-то, конечно, да… понимаешь, будто тебя предали.
     — Понимаю, - быстро сказал он.
     — Вот. А со временем я осознала, что это не брак вообще… вранье это. Он мне наврал. Никогда меня не любил, и никогда не собирался жить со мной до конца.
     — Надо было предполагать, - пробормотал Йэн.
     — Надо было! Но я ж дура была молодая… влюбилась. Хотя не знаю, можно ли это назвать любовью, - она умолкла.
     — Он тебя соблазнил, - сказал Йэн, - это его вина. Ты была слишком чистой, чтобы заподозрить дурные намерения.
     — Да брось ты… свободу воли никто не отменял. Я виновата. Я в этом покаялась, но что же теперь делать - жизнь… сломана, - вырвалось у Крис. Взгляд стал чуть испуганным, она погладила Йэна по голове.
     — Ты не слушай, что я болтаю. Ничего, живем ведь… дети вот есть. Бомбы на голову не падают, сыты, одеты, чего еще нужно…
     — Сломана, - Йэн открыл глаза, - я чувствовал… я тебе говорил, помнишь? Такие, как ты, не бывают… в этой жизни счастливы. Но это ничего, Крис. Ничего. Мы придумаем что-нибудь.
     Он замолчал. Вдруг до него дошло, что целибат его уговорил принять тот же самый Лавен. Опять Лавен… бывают такие люди - точно злые гении. Да, никто Йэна не заставлял. Он сам принес обет, в глубине души мечтая о семье. Свобода воли. Он сам солгал Богу. Но ведь если бы не Лавен и не его настойчивые требования…
     Все могло бы быть сейчас иначе.
     Наверное, страдание появилось в его глазах, потому что Крис снова испугалась.
     — Йэн, ты только не переживай! Ну подумаешь! Ерунда какая… Я своей жизнью довольна. У меня есть подруги, родители, церковь. Да и работа мне нравится! Знаешь, ухаживать за больными - это не менее интересно, чем назначать лечение. Может, даже еще интереснее. Дети опять же… И вообще подумай, вот мы родились в Эдоли, мы всем обеспечены, счастливы, у нас есть Церковь, а если бы мы где-нибудь в Сканти родились?
     — Да, - медленно сказал он, - не дай Бог в Сканти…

     Через неделю он действительно начал вставать.
     С помощью Крис. Она хотела уложить его сразу же снова, но Йэн воспротивился.
     — Давай попробуем пройтись немножко…
     — Не рано ли?
     — Немножко. До окна.
     Он лежал в травматологии в отдельной маленькой палате. Крис встала перед ним и положила его руки себе на плечи.
     — Я ж тебя раздавлю, - и в самом деле, под тяжестью его предплечий Крис казалась совсем хрупкой.
     — Брось. Я крепкая, и не таких таскала. Не бойся, вставай.
     Он старался поменьше опираться на нее. Пятясь назад, Крис стала делать мелкие шажки к окну. Йэн невольно двинулся за ней, обхватив руками ее плечи и шею. Не опираться не получалось. Закружилась голова. Он сжал зубы.
     — Не торопись. Постоим немного.
     — Пошли, - преодолев головокружение, он двинулся дальше.
     До окна дойти все-таки не удалось. Йэн понял, что будет слишком тяжело возвращаться.
     — Ладно, давай назад.
     Он уже почти висел на Крис, но она легко это выдерживала. И в самом деле - опыт, да и тренировка. Наконец она осторожно согнулась, опуская Йэна на кровать. Помогла ему лечь, придерживая затылок. Лицо ее покраснело от напряжения, но Крис улыбалась.
     — Ну вот, видишь, как здорово… молодец!
     — Да уж, ничего себе молодец, - пробормотал Йэн.
     — Конечно! Поверь мне! Я уж всяких пациентов насмотрелась. Скоро бегать начнешь.

     — Чего ты детей не приводишь? - спросил он утром в дварту.
     — Да понимаешь… у тебя на выходные столько народу, я решила, что лучше сделать паузу. Отдохнешь немного от меня, - улыбнулась она.
     Йэн хотел сказать, что лучше бы она никогда его не покидала, даже на минуту, но это было неуместно. Он промолчал.
     И сколько еще придется молчать тогда, когда надо говорить, когда надо успокоить ее, сказать, что лучше ее никого нет, что она самая милая, чудесная, красивая…
     — Я им рассказала про тебя. Как-нибудь приведу, на неделе. У них на неделе времени мало! Но ты для них - герой.
     — Вот уж скажешь, - пробормотал Йэн, - ничего себе герой, однако. Лучше расскажи, а как они вообще?
     — Вообще? Знаешь, Маркус… он кошмарный просто.
     — Кошмарный? В 10 лет? Это еще почему?
     — Не знаю… говорят, ему не хватает мужской руки. Но когда был Юлиан, все было еще хуже! И ты знаешь, дома он такой хороший, ну иногда вспылит, но никогда мне не хамит… с сестрой иногда ругается. Но это же все так.
     — А в школе?
     — А в школе все плохо. То есть учится он средне, а вот характер… агрессивный, говорят. Если что-то его не устраивает, сразу в драку. Учителям хамит. Его постоянно наказывают, а ему как с гуся вода. Ни одной недели не прошло, чтобы не выдрали… и еще как, следы остаются! Мне его жалко, Йэн, - в глазах Крис появились слезы, - ну что это такое, зачем бить, ведь видно же, что никакого толку нет от этого! Ему любви там не хватает… дома ведь все хорошо!
     — Не плачь, - попросил Йэн, - не плачь, мы с этой проблемой разберемся. Мне кажется, я знаю, чего ему не хватает.
     — Чего? - в глазах Крис возникла надежда.
     — Не хватает выдержки. Ясно же, что он так себя вести не хочет, наказания никому не приятны - однако управлять собой еще не научился. Ему надо кьянгом серьезно заняться.
     — Так он занимается в школе.
     — Значит, тренер такой. Знаешь что, я сам с ним займусь. Понимаешь, есть дети, у которых нервная система разбалансирована. От рождения, да еще если в детстве… воспитание не совсем адекватное, непоследовательное - это я не про тебя, - поспешно сказал Йэн, - в общем, ему нужно внутреннее равновесие. Научиться владеть своими порывами. Кьянг, он… дает умение владеть не только телом, но и в первую очередь нервной системой. Конечно, не то, чем ты занималась - это просто физкультура…
     — Я уж давно не занимаюсь борьбой…
     — И не обязательно. А вот Маркусу надо. Серьезно, я могу сам с ним заняться. У нас в спортзале…
     — Ты же в Анграде, - напомнила Крис.
     — А, да… Слушай, Крис, а чего тебе здесь терять? Не хочешь в столицу переехать?

     Через пару дней Крис привела детей. Йэн смотрел на них и улыбался. Как они похожи на Крис! Да, эта плотно-курчавая голова Маркуса - от отца. Но глаза… выражение лиц, черты - все это ее.
     Элис - довольно красивая девочка, но явно не сознающая своей привлекательности, угловатая, угрюмая на вид. Она стояла чуть поодаль и глядела с некоторым недоверием. Маркус казался проще и младше ее не на два года, а на все пять. Он сразу плюхнулся на край кровати.
     — Здравствуйте! А вы правда инквизитор?
     — Здравствуй, Маркус. Ага.
     — И в вас правда стреляли, - пухлый палец мальчика уставился на повязку.
     — Да. Это бывает, - пояснил Йэн, - ну я рад с тобой познакомиться.
     — А кого вы ловите? Шпионов? - спросил Маркус.
     — Раньше - да. А сейчас я работаю в отделе магии и оккультизма.
     Йэн ожидал легкого разочарования, но глаза мальчика вспыхнули.
     — Ловите биргенов?
     — Ну биргенов сейчас уже нет. Они раньше были. Сейчас бывают… колдуны и ведьмы.
     — А они на самом деле могут заколдовать? - недоверчиво спросил Маркус.
     — Смотря кого. Меня нет. Тебя тоже нет. Мы христиане, нас защищает сам Бог. Против Бога все ведьмы бессильны. А вот некоторых людей, которые в церковь не ходят, а верят кому попало - да, могут и заколдовать. На самом деле. Точнее говоря, они общаются с сатаной, и некоторым людям тоже помогают… с ним связаться.
     Йэн заметил, что девочка, хоть и не говорит ни слова, очень внимательно смотрит на него и слушает.
     — А вам что рассказывают в школе об этом?

     Год от Рождества Христова 982
     Год Эдолийского трона 4192
     Юлиус/сезон Шел
     Анграда.
     Крис закончила цеплять занавеску, спрыгнула со стремянки. Отошла и полюбовалась - белый тюль кокетливо прикрывал голое окно. Блок еще пуст, только что ремонт закончен. Матрац, на котором она спала, валялся на полу.
     Детей на время переезда - в школе сейчас каникулы - она отправила к бабушке. Вещи по месту жительства сдала в распределитель - подержанную мебель либо выбросят, либо перераспределят по более низкой цене. Все равно в связи с переездом ей полагались пункты на новую мебель. Теперь так. Это четверть века назад было принято таскать все с собой.
     — Солнышкин, ты здесь? - голос Йэна из коридора. Крис радостно обернулась.
     — А как же? Да не снимай обувь!
     — Я руки помою, - крикнул он. Крис улыбнулась.
     Как все оказывается просто, когда он рядом. Ведь она давно мечтала переехать из Эфеса. Не любила она этот город. И действительно - нечего было там терять. Тягостные воспоминания о диких скандалах с Юли, его свекровь, его любовница, которых легко можно было встретить на улице. Даже близких подруг в Эфесе не завелось, так, знакомые. Все подруги жили либо в Бетлехеме, либо в Анграде, либо еще где-нибудь.
     Крис мечтала переехать в Бетлехем к своей матери. Но пока рядом был Юлиан - немыслимо, его устраивал Эфес. А потом… потом она бы и переехала, но это казалось почти неподъемным делом - менять работу, школу детям, заказывать машину, грузить все, объяснять в учреждениях, зачем она переезжает… как подумаешь, страшно, лучше уж сидеть на месте.
     А вот появился Йэн, и все оказалось очень даже просто! Теперь она будет работать в другом месте - в Службе Спасения, это интересно. Закончит курсы. Новая сфера деятельности. Говорят, планируется создание космической Спасательной Службы. Может быть, там и опытные медсестры пригодятся? Полететь в Космос… ведь это же такая мечта!
     Крис уже поступила на курсы, через месяц начинались занятия.
     И не пришлось заботиться о машине,о мебели - Йэн приехал из Анграды и все вопросы решил, обо всем договорился. Ей осталось лишь упаковать вещи и объяснить, что куда везти. И грузчиков наняли.
     Вообще с ним все легко! Даже в школу насчет детей ходили договариваться вдвоем. Их приняли сначала за маму и папу… Крис это смутило. И с Маркусом теперь Йэн сам будет заниматься. Может быть, в новой школе все будет благополучно?
     Йэн появился в дверях. Крис сразу ощутила - что-то не в порядке. Впрочем, понятно, что…
     — Ну как? - негромко спросила она, - осудили?
     — 22 года, - сказал Йэн, - третий режим. То есть на Элейиле.
     Крис кивнула.
     — Ну что ж, справедливо.
     Сегодня как раз закончился процесс Лавена.
     А начальником отдела магии и оккультизма назначили Йэна. "У меня теперь будет совсем мало времени", - озабоченно сказал он. А может быть, это и к лучшему, подумала Крис, но вслух не сказала.
     — Надо было расстрелять, - сказала она.
     — Не знаю. Мне все равно. Знаешь, 22 года на Элейиле он тоже не протянет, если честно. Там минус 50 зимой. А Иринэль только что вышла из больницы. Я видел ее. И Регину. Регина, конечно… - он умолк. Лицо его было совсем потерянным. Больным. Крис подошла и осторожно погладила его по плечу.
     Только такой вот - полудружеский жест - и можно себе позволить.
     — Ничего. А как же дети Эннии?
     — Да, он виноват, это безусловно, - кивнул Йэн.
     Он взглянул на занавеску.
     — Уже сделала? Молодец, отлично выглядит. А мебель когда привезут - ты не звонила?
     — Вроде, завтра обещали. Поешь у меня?
     — Давай. А чего есть?
     — Овощные котлеты с соусом.
     — Отлично.
     Они устроились с мисками прямо на полу, на расстеленной газетке.
     — Ты так здорово готовишь, - похвалил Йэн.
     — Да брось ты…
     — Нет, правда. У тебя все вкусно.
     — Ты просто не привык к домашнему… Сам наверняка не готовишь.
     — Да уж конечно, в основном, некогда. Сейчас поедим - я прибью тебе полки на кухне.
     — Давай, - обрадовалась Крис. Полки она взяла старые. Как удобно и легко все получается!
     — Новоселье когда будет? - спросил Йэн, выскребая вилкой остатки соуса.
     — Священник сказал, что сможет через неделю. В следующий глен. Как раз выходные… Я уже позвонила Тавите и Агнес. Агнес, не знаю, сможет ли… то есть она сможет, а вот ее муж…
     — Это Лейнрот? Да-а… а хорошо бы смог. Хотелось бы познакомиться.
     Крис улыбнулась и пожала плечами.
     — Я крестная их второй дочери. Ничего - человек как человек. Хотя и великий!
     — Ну понятно…
     Они отнесли миски в кухню, Крис сполоснула их - кухня в этом блоке была уже готовая, встроенная. Вообще отличный блок, в новом, современном здании. Теперь стали лучше строить. После Фаренской войны штамповали совершенно одинаковые и очень неудобные блоки - с низкими потолками, маленькими комнатами. Тогда главой диаконии строительства был Рейн, эти блоки так и называли "рейновки". Крис и выросла в такой, и жила до сих пор. Правда, внешняя архитектура зданий со времени Рейна недалеко шагнула вперед - все те же унылые белые коробки, но зато внутри все стало гораздо лучше.

     Крис прихватила из старого блока раскладные стулья. На них так удобно сидеть на балконе, глядя, как заходящее солнце пляшет пожаром в окнах противоположной стороны, и над антеннами небо - немое беловатое зарево.
     — Я сегодня позанимался с Маркусом, - говорил Йэн, - ты знаешь, дело пойдет. Он хороший парень у тебя.
     Крис благодарно улыбнулась.
     — Я это всегда знала. Но это так редко слышишь… я понимаю, что он невыносим.
     — А, брось. У каждого свои недостатки. Да, агрессии в нем много. С другой стороны, агрессия - это не так уж плохо. Иногда, - уточнил Йэн.
     Он смотрел на тонкую руку Крис - все еще трогательно тонкое запястье, лежащее на подлокотнике. Такие длинные красивые пальчики. Не удержавшись, Йэн накрыл эти пальчики ладонью. Крис будто ничего не заметила.
     Да нет, заметила, даже вздрогнула слегка. Йэн чувствовал сейчас малейшее изменение в ней, чуть убыстренный ток крови, легчайшее движение.
     — Йэн, - сказала она тихо, - а рана как? Не болит?
     — Ключица немного еще, - признался он, - ноет по ночам особенно.
     — Таблетки помогают?
     — Ну… я принимаю, если сильно. Если не заснуть. Но это ничего.
     Он с усилием оторвал руку от запястья Крис, встал. Зачем-то выглянул во двор. Там громко мяукала кошка.
     — Кошачьи свадьбы, - сказал он.
     Крис встала рядом с ним. Двор уже наполнился тьмой, словно колодец. Сумерки быстро спускались на город. Анграда - южная столица, здесь темнеет быстро. На Маккаре, где вырос Йэн, летом солнце не заходило.
     — Как-нибудь съездим ко мне на родину, - сказал он, - ребятам будет интересно. У нас там горы красивые. И белые ночи.
     — Съездим, - тихо откликнулась Крис, - мы там еще не были.
     Ее лицо белело в сумерках. Йэну не нужно было смотреть - он знал, как она выглядит сейчас. Он чувствовал ее каждой клеточкой. Он плавал в тепле, которое шло от нее. Счастье мое, подумал он. Эта мысль, как вино, ударила в голову. Рука Йэна скользнула за плечи Крис.
     И она не отшатнулась. Она теснее прижалась к нему.
     Йэну захотелось вдруг плакать. Что за дикость? Он обнял Крис. Ее теплая, нежно пахнущая макушка - на уровне его подбородка. Йэн поцеловал макушку Крис, легкие золотистые волосы. Почувствовал, как тонкие руки обвили его грудь.
     И в тот же миг - все оборвалось. Крис быстро отскочила в сторону, убрав руки.
     — Йэн, - сказала она, чуть задыхаясь. Слезы потекли по белому в сумерках лицу.
     Он чувствовал себя так, будто кувалдой ударили по затылку. Будто окатили холодной водой.
     — Крис, - сказал он, протягивая руку и стирая слезы с ее лица.
     Они больше ничего не говорили. Собственно, ничего и не нужно было говорить. Через секунду Йэн почувствовал благодарность за этот жесткий холодный душ. В неожиданном порыве он опустился на колени перед Крис. И она поняла. Подошла чуть ближе, положила руки ему на голову. Нежно провела ладонью по щеке. Он поймал губами и поцеловал ее руку. Слегка.
     Потом он встал.
     — Как же мы теперь жить будем? - пробормотала Крис, - Йэн…
     — Ничего, - сказал он, - как-нибудь. Как-нибудь.
     Он шагнул в комнату. Крис - за ним.
     — Я пойду уже…
     — Да, - тихо откликнулась она, стоя в проеме балконной двери, - иди.
     Он обернулся в дверях.
     — Крис, завтра я постараюсь зайти вечером. Если мебель уже привезут, начнем собирать.
     — Хорошо, - сказала Крис, - спасибо.

     Агнес все-таки смогла выбраться на новоселье к подруге. И даже Басиль смог. Как все-таки удачно, думала Крис, красиво раскладывая колбасу на тарелке, что девчонки здесь. Больше в Анграде у нее никого не было, только - так уж вышло - Тавита и Агнес. Теперь они смогут видеться гораздо чаще! А вышло так потому, что мужья девочек оба занимались космическими проектами. Басиль все работал в группе гравитационных двигателей, а Иост, бывший военный летчик, теперь стал космопилотом. До сих пор летал на внутрисистемных рейсах, но мечтал о межзвездной экспедиции. А Тавита прошла курсы космической медицины и тоже побывала однажды в космосе, поработала на эдолийской базе Тиккена. Вдобавок они успели завести троих ребятишек, десяти, восьми и пяти лет. Сейчас дети шумно веселились во дворе вместе с Элис, Маркусом и тремя отпрысками Лейнротов. Двухлетнего младшего (и единственного) мальчика, Петике - Петроса, Агнес усадила с собой.
     Только у меня все не так, кольнуло Крис. Она передала Тавите блюдо с разложенными колбасой и сыром. Здесь это не такие уж дефициты, в Анградских распределителях все это можно взять почти без очереди.
     — И салат я уже достану из холодильника?
     — Да, конечно, - откликнулась Крис. Тавита подошла к ней, заглянула в лицо.
     — Ты что-то грустная…
     — Да нет, все хорошо, - она улыбнулась.
     Все у них есть. Профессия. Семья. Любовь. Дети. У Крис детей всего двое - незавершенность какая-то, ненормально это. У нее все так, и профессия есть, и дети, и даже… даже и любимый человек есть… но все это незавершенное, все наполовину. Почему так? Конечно, сама виновата, совершила ошибку… теперь вот расплата - на всю жизнь. Это надо воспринимать как покаяние. Надо. Но не получается. Иногда не получается, иногда бывает обидно.
     Глупости, подумала Крис. Разве я бы хотела других детей? Мои - самые лучшие. Самые необыкновенные. А если бы все сложилось иначе - да, я была бы счастливее… Но у меня не было бы этих детей. Были бы совсем другие!
     Так что все правильно.

     Отец Мар, только что освятивший блок, теперь сидел за общим столом, и невольно, как это всегда бывает со священниками, оказался в центре внимания. Ему там, в этом центре, было неуютно - отец Мар был моложе Крис, довольно щуплый, с небольшой по старому харванскому обычаю бородкой. Он поднял руки, благословляя пищу.
     — In nomine Patris, et Filii et Spiritu Sancti… Benedic, Domine, nos, et haec tua dona, quae de tua largitate sumus sumpturi. Per Christum Dominum nostrum.* *Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Благослови, Господи, нас и эти дары, которые мы будем вкушать от щедрот Твоих. Через Христа, Господа нашего.

     Йэн перекрестился вместе со всеми. Начали есть. Как всегда бывает в Эдоли - вроде бы и пустовато в распределителях, а к празднику на столе всегда появляются деликатесы. Вот и Крис где-то раздобыла все, что нужно - тут и тонко нарезанные розовые ломтики рыбы лакони, и креветочный салат, и колбаса с сыром, и гордость харванской хозяйки - закрытый ароматный пирог с грибами, луком, картофелем и сушеными травами. И когда она все это успела? Йэн позволил себе посмотреть на Крис и даже улыбнуться ей. Крис была, как всегда, очень красивая, текучая и плавная, как река, и солнце просверкивало в зеленых глазах, как в чистой воде.
     И подруги у нее красивые. И тоже мало изменились - Йэн еще помнил их со школьных времен. Смуглая Тавита и нежная белая Агнес. Агнес только слегка раздобрела, но это ей шло, на коленях она держала и кормила вкусненьким двухлетнего малыша. Ее муж ел сосредоточенно, углубившись в себя - или это у него просто вид такой. Очков он уже не носил, и все равно было ощущение, будто невидимая преграда, как маска, отделяет его от мира. Слишком уж он другой. Просто другой. Некрасивый, губастый, темные волосы растрепаны. Совсем иначе выглядит Иост, муж Тавиты, типичный харван - блондин, с открытым хорошим лицом, могучий, всегда готовый рассмеяться. Хоть сейчас на экран, играть героя-летчика в каком-нибудь сериале. Впрочем, он и есть ведь такой. Испытатель.
     — Так вы, получается, оба работаете в одном проекте? - спросил Йэн.
     — Получается, что так, - кивнул Иост, - ну правда, уж очень далеко… Я-то всего лишь подопытный кролик…
     — Ну не говори, - возразил Басиль, - я, наоборот, всегда восхищаюсь, когда думаю… каково вам приходится. Нам-то проще… сидишь себе за монитором.
     — Но без вас, конструкторов, у меня бы и работы не было, - сказал Иост.
     — Брось, - сказала Тавита, - родился бы на двести лет раньше, стал бы моряком. Ты ведь у меня такой…
     Иост улыбнулся. Йэн представил его моряком - почему бы и нет? Точно такие парни когда-то плыли к берегам Элейила… А еще раньше - открыли Сканти. Сканти могла бы стать тоже харванской. Ведь когда-то половина земель там принадлежала харванам. Но в те, еще доимперские времена, страна не была единой, ее раздирали междоусобицы, вечные разборки между разными ветвями ордена хавенов, затем между хавенами и биргенами, еще и межнациональные проблемы… Первая же серьезная война заставила харванов уйти с материка Сканти.
     — Так вы работаете в Диаконии Космика? - поинтересовался отец Мар.
     — Да, - Басиль кивнул, - я ведущий конструктор группы двигателей. Ну а Иост - летчик-испытатель.
     — Как замечательно, - священник покачал головой, - и что же - скоро у нас будут звездолеты на гравидвигателях?
     — Вопрос нескольких лет, - сказал Басиль, - теперь уже действительно. Мы стали осторожнее после крушения "Императора Данри".
     Его лицо омрачилось, а Иост отвел глаза. На "Данри" погибли трое космолетчиков-испытателей, чьи имена были теперь известны каждому ребенку в стране. Сам принцип гравитационного двигателя был готов уже десять лет назад, но до технического воплощения всегда приходится ждать… пробовать… делать ошибки. Иногда чреватые человеческими жизнями.
     — Не торопитесь, - сказала Тавита, - к тому времени я хочу тоже попасть в космическую группу. И мы с Иостом вместе полетим.
     — Ну да, - Басиль кивнул, - тогда это будет проще для вас. Длительность экспедиций сократится до нескольких месяцев. Дети могут подождать это время. Вообще, думаю, и женщин в космос будет все больше летать.
     — Мы на Квиринус полетим, - мечтательно сказал Иост, - и тогда уже там будет развиваться настоящая колония…
     — А что там сейчас? - спросила Крис, - в новостях как-то мало говорят… я помню, мы еще в молодости слышали… Квиринус… межпланетное сотрудничество… Там ведь, кажется, еще представители Артикса и Олдерана? Я совсем не слежу за этим…
     — Ну колония там живет… небольшая. Человек двести наших, и сколько-то еще с других планет, - пояснил Иост, - это, собственно, база. Научная. Они там тоже работают над гравидвигателем… Но еще больше там астрофизикой занимаются. И это… корабли строят. Там уж очень местоположение удобное… вблизи от основных каналов. Они уже сами послали несколько звездных экспедиций… Там, кстати, и миссия есть, вроде бы? - он повернулся к отцу Мару. Тот кивнул.
     — Да, там есть храм, есть миссии хавенов и ордена святого Петроса. И кажется, дариты собираются…
     За окном зашумело. Крис обернулась, встала, подошла к балконной двери.
     — Это уже настоящая гроза!
     Ливень и правда подкрался незаметно, и сразу хлынул в полную силу. Даже стемнело. Гигантская молния зигзагом перечеркнула небо. Тавита вскочила.
     — Господи! Где дети-то?
     Вместе с Крис она протиснулась на балкон.
     Дети играли внизу, под дождем, и даже не собирались идти домой.
     — Покричать, что ли… - сказала Тавита.
     — Да оставь… - Крис махнула рукой.
     Дети носились по двору, прямо по лужам, вздымая брызги, хохоча, плескаясь, словно под душем.
     — Промокнут насквозь…
     — Уже промокли, - сказала Крис, - ничего, я дам одежду. У нас есть. Разберемся.
     Агнес подошла, держа на руках младшего, выглянула наружу.
     — И ничего ведь не боятся, черти.
     — Пусть поносятся, - добродушно сказал Иост, выглянувший на балкон вслед за женщинами, - пусть закаляются. Идем, Тави, ты лучше нам спой что-нибудь.
     Тавита махнула рукой и пошла в комнату, где Агнес уже достала гитару.
     — Только вместе с тобой, - Тавита взглянула на Иоста, тот пожал плечами и вытащил из чехла собственный инструмент. Зазвенели, переливаясь, двадцать четыре струны. Крис уселась рядом с Йэном. Ничего ведь? Просто рядом. Она наслаждалась, глядя на Тавиту и ее мужа - смугленькая, темноглазая стройная женщина, и могучий светловолосый харван. И голоса у них были красивые, низкий баритон и звенящее, почти детское сопрано.
     Не на одну беду, не на семь - на семижды семь
     Я отвечаю: дорога! На север и на восток
     Дремой под шум вокзалов и тряским сном поездов
     Где табаком и скукой пропах серо-желтый свет -
     Тысячи верст снегов и тайги на зябком теле земном.
     Плащ этот бело-зеленый окутает плечи и мне,
     Так, что отпустит дрожь, и я прошепчу ответ
     Не на одну беду, не на семь - на семижды семь…
     (Полина Федорова)
     Йэн снова почти бессознательно взял Крис за руку. Просто за руку. И так они сидели рядом и слушали молча.

     Маркус не замечал усталости, он все еще рвался в бой. Йэн под конец разрешил ему немного спарринга. И работал аккуратно, уходил от ударов, сам почти не атаковал, лишь иногда слегка обозначал удары, чаще всего - когда видел, что мальчик наверняка сможет поставить блок. Маркусу не хватает, как ни странно, уверенности в себе. Агрессия - от беспокойства. Чувство волчонка, загнанного в угол, желание защитить себя от несуществующих опасностей. Он должен почувствовать себя сильным… Наконец Йэн резко махнул руками сверху вниз, обозначая конец боя. Маркус остановился, тяжело дыша, весь красный и очень довольный. Йэн жестом указал на пол и сам сел в хавенскую позу для медитации.
     — Давай базовое сосредоточение, - сказал он. Прочитал, тщательно сосредоточившись, Иисусову молитву. Теперь - дыхание… Впрочем, Йэн не углублялся - наблюдал за мальчиком. У Маркуса сосредоточение получалось все лучше и лучше. Дыхание его почти стало ровным. Вдох… выдох… умница. Мальчик на удивление быстро освоил сосредоточение. Удивительно - для его темперамента.
     Йэн выждал около трети Славного. Лицо Маркуса уже приняло обычный оттенок и даже побледнело. Лишь пот поблескивал в яремной ямке и на висках, волосенки к вискам прилипли. Маркус дышал ровно и спокойно.
     — Не открывай глаза, - тихо и монотонно начал Йэн, - слушай внимательно. Ты освоил первое упражнение из хавенской техники, оно же базовое. На основе этого упражнения мы изучаем, во-первых, технику мгновенного засыпания, во-вторых, углубленную меморику, в-третьих, то, что для тебя важнее всего, управление эмоциональным состоянием, и в четвертых, психоблокаду. Мы начнем с засыпания. Ты научишься засыпать в любой момент времени на строго определенный срок. Здесь мы будем пользоваться астрономическими единицами времени, ты их знаешь? Минута?
     — Одна шестнадцатая Славного.
     — Правильно. Сейчас я тебе объясню, как заснуть на три минуты.
     … Вскоре занятие закончилось, они встали и пошли к раздевалке. В зале уже почти никого не было - лишь две девушки в черных кьянг-файрах колотили мешки в углу. Йэн положил руку на плечо мальчика. Маленькое такое, очень хрупкое плечо. Хороший парень, подумал инквизитор - внезапно нахлынула волна нежности. Крис. Частичка Крис. Выросшая из ее тела. Из ее души. Сын, вдруг подумал Йэн. Не мой по плоти и по закону, ну и что? По правде и совести - это мой сын. Господи, ты же видишь…
     — Йэн!
     — Да? - Йэн чуть наклонился к мальчику.
     — А вот скажи… ты же инквизитор. А разве все эти методы - они ну… это не магия разве? Ведь это же от биргенов идет?
     — Нет, почему, это древнее, чем биргены…
     Они вошли в раздевалку. В душе шумело. Маркус стащил свою файру через голову, и снова Йэн слегка задохнулся, глядя на его ребра под тощей кожицей, на цыплячьи бицепсы.
     — Присядем, - они сели на лавку, дожидаясь, пока освободится душ.
     — Так вот, Маркус, начало этой методике психотренинга положил Кэрриос. Ты же знаешь - великий хавенский учитель. Он жил около тысячи лет назад. Именно ему мы обязаны… ну не только ему, но он - основоположник - мы обязаны нашей ментальностью, нашими обычаями. Позже на все это наложилось христианство… Биргены в то время господствовали, и как ты знаешь, в стране торжествовали нищета и разврат. Но психотренинг - то, что досталось нам от древних. Да, биргены углубили и развили его в нужную им сторону, они стали ами, начали общаться с невидимым миром. Мы в сосредоточении находимся где-то на грани невидимого мира, но ни в коем случае не переходим эту грань. Это допустимо. Церковь считает это допустимым. Весь ДИС, легион, часть армии - все проходят психотренинг в полном объеме. Остальные - постольку-поскольку. Но нам это необходимо. Ты же сам понимаешь, что в бою важно управлять эмоциями, не испытывать парализующего страха, например… Засыпание… Это не столь важно, иногда, конечно, очень полезно. Но это самое простое упражнение. Если ты не можешь научиться спать ровно пять минут стоя - дальше ты не продвинешься в психотренинге.
     — А это интересно, - заметил Маркус.
     — Конечно! Кстати, ты занимаешься дома? Два раза в день. Это даже важнее, чем физические упражнения делать.
     — Да, я занимаюсь…
     — А результаты видишь? Проще стало разговаривать, когда тебя обижают?
     — Да как-то и не лезут они… - Маркус пожал плечами, - сейчас хорошо все.
     — И будет все хорошо. Ну а меморику вы и в школе делаете… Она позволяет быстро запоминать большие объемы, это ты знаешь. Психоблокада… - Йэн вдруг замолчал.
     — Я знаю, - сообщил Маркус, - это, как его… активное забывание. Позволяет забыть любые сведения, чтобы, например, не выдать их, попав в плен. Там еще бывает кодовая фраза…
     — Да, - сказал Йэн, - все правильно.
     Только мерзко очень, мысленно добавил он. Нет уж, психоблокаду пусть парень сам потом изучает… если пойдет в силовые структуры. А ведь пойдет, вдруг понял Йэн.
     — У хавенов были и другие методы, но они сейчас забыты. Может быть, часть из них стоило бы даже и воскресить… но этим никто не занимается. Например, такой метод, как произвольная остановка сердца.
     — Самоубийство? - глаза мальчика расширились, - это же грех, да?
     — Да даже не поэтому… не обязательно. Это спорный вопрос, смотря, в какой ситуации… если ты на войне и подрываешь себя гранатой вместе с врагами, чтобы не попасть в плен, это не считается самоубийством. Можно, наверное, так же использовать психотехнику. Просто поначалу эти методы были отброшены, а потом их некому стало развивать.
     Дверь душа распахнулась, несколько парней с гоготом вывалились оттуда. Обе кабинки были свободны. Йэн стащил файру и штаны, хлопнул Маркуса по плечу.
     — Пошли мыться. До школы я тебя подвезу.

     Элис вышла из больницы и стала взглядом искать машину. Темно-синюю "Сагитту", на которой сюда и приехала. Йэн подвез. Он хороший, Йэн, подумала Элис. Так нам здорово помог… И вообще он хороший. Она думала так, будто через силу. Ведь действительно он замечательный человек… Вот, например, даже сегодня - ей нужно было сдать кровь на антитела еще раз, прививку ставили в школе и нашли, что их мало. Йэн вызвался перед работой свозить ее в больницу и доставить обратно в школу. Конечно, по правде говоря, Элис бы не отказалась и прогуляться на моноре туда-обратно - зато уроки можно пропустить. А так - только первый, религию. А религия как раз ей нравилась. А следующий урок - физика, которую Элис терпеть не может вообще-то.
     Но проехаться на настоящей "Сагитте" - тоже совсем неплохо.
     Йэн помахал ей рукой. Его высокая фигура словно таяла в утренней серости, это костюм такой, вроде маскировки, подумала Элис. Подошла к машине.
     — Садись, - Йэн распахнул перед ней дверцу. Он вообще с ней как-то странно обращался, непривычно. Будто она - взрослая дама. Да еще адели какая-нибудь древняя. Элис это нравилось, хотя и было немного странно.
     — Все в порядке, кровь взяли? - спросил он, садясь за руль.
     — Да, все хорошо, - ответила Элис. Машина мягко тронулась с места. Выехала за угол и встроилась в левый ряд медленно движущихся по проспекту автомобилей. Йэн взглянул на девочку.
     — Дочитала уже "Белую полосу"? - спросил он. Элис помотала головой.
     — Не-а… вчера до часу ночи читала, а потом воспитка пришла… втык был.
     — Ну спать-то ведь тоже надо.
     — А когда еще читать? - спросила Элис, - весь день то тренировка, то уроки, то кружки всякие… А еще вчера щенки на ноги встали. О, - оживилась она, - а вы не хотите посмотреть щенков?
     Йэн глянул на часы.
     — Что ж, у меня есть еще Славный… зайдем, глянем. У вас в питомнике?
     — Ага! От Зары и самого Конта, и у них изменен локус А6а… ой, вы не знаете, что это такое, наверное. Это устойчивость к инфекциям. Им даже прививки не будут ставить!
     — Здорово, - одобрил Йэн, - ну а как назовешь собаку, уже решила?
     — Надо назвать на букву М… Не знаю еще. Морента, может быть… А еще нам привезли двух луитренов, я тоже могу показать… Йэн, а насчет книжки, - без перехода продолжила она, - скажите, а Кай погибнет?
     Йэн улыбнулся.
     — Тебе же читать неинтересно будет!
     — Нет, интересно! Я уже в конец заглянула, но не поняла… А жалко, если он погибнет! Почему, если любовь, то обязательно кто-нибудь должен умереть, почему не может быть просто счастье у людей?
     — В хорошей литературе все бывает, как в жизни. А в жизни… - Йэн умолк.
     — Ну вот скажите… в книжках всегда все хорошие люди одиноки. А в жизни ведь не всегда так бывает!
     — Знаешь, Элис… я тебе честно скажу. В жизни практически каждый человек одинок. Даже если у него есть семья. Перед смертью… все равно ты окажешься один на один со смертью. С Богом. С Ним каждый сам решает свои отношения.
     — Да, наверное, это правильно, - стесненно сказала Элис. Йэн оторвал правую руку от руля, взглянул на девочку, положил руку ей на плечо. Почувствовал, как плечико вздрогнуло, словно пытаясь уйти. И замерло, затихло. Йэн убрал руку.
     Элис боится. Явно побаивается и стесняется его.
     У нее не сложатся отношения с мужчинами, это видно уже сейчас. Она упорно прячет взгляд, не хочет общаться. Боится прикосновений. Не хватило мужской ласки? Не сложились отношения с отцом? Впрочем, конечно, не сложились…
     Только не надо ничего форсировать. Постепенно все станет лучше. Она оттает. Вон как скакала по пляжу, когда в выходные они выехали на море - играли в мету. Она даже забиралась на плечи Йэну и ныряла. Не хуже Маркуса. Надо ловить последние теплые денечки.
     Элис повернула лицо к Йэну и робко, благодарно улыбнулась.

     Школьный комплекс святого Антониуса расположился, как и другие школы, в пригородной зоне. Здесь училось несколько тысяч ребятишек от трех до шестнадцати лет, правда, здания разных ступеней были изолированы друг от друга изгородями. За собственно школьными зданиями располагались конвиктусы, а за ними уже - все подсобное хозяйство - сад, огород, цветники, конюшня, мастерские, стадион и даже небольшой питомник, где желающие из школьников могли держать собственную собаку. Правда, только с 12-13 лет. Элис вот сейчас разрешили взять щенка, о чем она давно мечтала.
     Девочка провела Йэна короткой тропинкой прямо к питомнику. Впрочем, он хорошо знал планировку школы - приходилось здесь бывать по делам службы. А благодаря развитой меморике, Йэн запоминал увиденное с первого раза и надолго.
     Но в собачьем школьном питомнике ему не доводилось побывать. Они миновали астрономическую башенку с собственной школьной обсерваторией, полянку с небольшим прудом, где учительница демонстрировала стайке девочек лет восьми водный биоценоз. Три или четыре школьницы уже разделись до трусиков и залезли в пруд с сачками. Лягушки в пруду громко квакали, возмущаясь непрошеными посетителями.
     Элис толкнула калитку питомника, обнесенного сетчатым забором. Йэн с любопытством разглядывал собак в вольерах, тянущихся по левую сторону дорожки. В основном это были обычные риггоны, старая пастушья порода, которая использовалась широко и в армии, и в Легионе. Но попадались жесткошерстные зеры и огромные мохнатые, как медведи, карийские овчарки.
     — А вот луитрены, посмотрите!
     Йэн с интересом подошел к заборчику. В вольере находились две собаки уникальной, совершенно новой породы луитри. Йэн слышал об этом эксперименте. Уникальность луитри заключалась в том, что обычной селекцией с ними почти не занимались. За основу была взята пастушья восточная порода лутанов, геном этих собак был полностью перестроен искусственно. Генная инженерия на животных применялась уже давно, но одно дело - создать мясного монстра, который только и способен пережевывать корм и наращивать мясо, с примитивной нервной системой, и совсем другое - создать вот такую породу рабочих собак. Почти разумных. Идеально послушных. С тончайшим обонянием и железными нервами. Это, конечно, с первого взгляда незаметно, но собаки резко отличались от обычных и внешне. Уши, как и у лутов были оставлены висячими. А вот с шерстью проведен эксперимент. Шерсть луитри была похожа на овечью, но только отдаленно - завивалась в мелкие колечки. Говорят, эта шерсть не линяет и идеально удерживает - отталкивает воду, долго не промокает. Собаки получились красивые - с вытянутыми длинными гладкими мордами, высоконогие, пышные кончики хвостов закручены вверх. Белая небольшая сука ходила по вольеру, вынюхивая что-то, серый кобель развалился на подстилке в тенечке. В самом деле, они совершенно были не похожи ни на одну из существующих пород. Да и вели себя как-то не так - будто не совсем собаки*, слишком спокойно, слишком разумно.
     Луитри создали не злобными. Не способными к реальной борьбе с человеком - необходимость в ней возникает все реже, для внутренних войск и охраны достаточно обычных овчарок-риггонов. Их функциями станут поиск наркотиков, взрывчатки, следовая работа и спасательная служба. К тому же,благодаря удивительной приспособляемости к любому хозяину, эти животные со временем смогут стать хорошими домашними, семейными псами, а также использоваться в психотерапии.
     — Нам двух подарили вот… - сообщила Элис, - у суки скоро будут щенки. Теперь будем селекцию делать…
     — А окрасы у них только однотонные? - вспомнил Йэн еще одну деталь.
     — Да, заложено 6 разных окрасов… луты ведь пестрые. А эти будут только одноцветные. Щенки возможны и с пятнами, но они будут выбраковываться. Как и вообще неудачные генетически экземпляры… - пояснила девочка. Вздохнула, - мне-то такого щенка не дадут, конечно… ну пойдемте, посмотрим моего!
     Йэн двинулся за ней, мимоходом подумав, что Элис так и не может привыкнуть называть его на "ты". С Маркусом было проще… Для Маркуса - он Тар, как в древние хавенские времена, своего Тара, Учителя, называли на ты.
     Он вошел вслед за Элис в вольер, где стоял небольшой сарайчик. Элис толкнула дверь. В загончике на подстилке лежала рыжеватая сука риггона и кормила щенят. Овчарка лишь подняла острые уши и зарычала, увидев чужого.
     — Ой, она сейчас, с щенками, очень злая… вы выйдите лучше. Я вам щенка вынесу.
     Йэн вышел, прикрыв дверь. Элис выскочила, держа в ладонях еще слепого щеночка с черной спинкой и рыжими лапами. На шее щенка была привязана белая ленточка.
     — Это моя будет, - похвасталась девочка.
     — Красавица, - улыбнулся Йэн, проведя пальцем по спинке щенка. Слепое существо недовольно запищало.
     — Ну все, Элис, мне пора… работа ждет. Увидимся в выходные!
     Йэн на прощанье слегка прижал к себе девочку. Помахал рукой от двери вольера и ушел.
     (* Чтобы читателю легче было представить этих собак - они похожи на больших пуделей).
     Он предполагал, что Элис сразу же пойдет в школу. Девочка между тем вовсе не собиралась это делать. Раз уж так повезло, можно прогулять и физику - урок уже начался…
     Она вернулась в сарайчик и подложила щенка Заре. Села на скамеечку возле загона и долго, задумчиво наблюдала за возней щенков. Покормив, овчарка встала, подошла к девочке и лизнула ей руку. Элис рассеянно приласкала Зару.
     — Слушай, Зарик, Йэн - он ведь хороший? - спросила она. Конечно, хороший, даже очень, в этом нет никакого сомнения. Он им так здорово помогает. Маркус занимается кьянгом, очень этим гордится - ведь занимается в ДИСе с настоящим инквизитором, а не в школьном зале, как все. И кстати, стал куда спокойнее и взрослее. Дома Йэн тоже помог все сделать, шкаф собрал, полки повесил… И ездить стали чаще куда-то, в кино ходить, на концерты. Вообще в Анграде все так здорово! А с мамой бы никогда в Анграду не переехали. Мама стала теперь другая совсем… какая-то счастливая, что ли. Но… Элис нахмурилась. Пожалуй, да, вот это и мешает. Почему это маме так нравится Йэн? Она же не может выйти за него замуж. А если бы могла? Элис вцепилась в собачью шерсть… Как хорошо, что она не выйдет за него! Какое счастье, что Йэн останется… просто другом. Не хватало еще приходить все время домой - и там он… Элис вдруг стало стыдно.
     — Зар, ну скажи, почему я его так не люблю-то?
     Собака подсунула ей голову на колени - гладить.
     — Зар, он же хороший? Правда?
     За маму обидно, вот что… Так жили хорошо втроем. И папа - на самом деле хорошо, что он ушел. Из-за него были только скандалы, мама плакала. Элис было жалко маму. Может, она вообще папу никогда не любила? Наверное, нет, с ужасом поняла Элис. Наверное, я урод какой-то. Вот Маркус нормальный, он вроде папу любил. И Йэна любит теперь. А я вообще… только собак люблю! Я и маму-то не люблю, наверное. Просто к ней уже привыкла, а так - придешь домой, а там кто-то чужой. В том-то и дело, что Йэн - чужой. Ну зачем он нужен?
     Но так нельзя… она просто злыдня какая-то.
     — Злыдня, - сказала Элис, гладя собаку. На глаза навернулись слезы.
     Щенки завозились. Зара с беспокойством обернулась, пошла в загончик. Легла. Какой-то самый голодный уже пробивался к ее соскам. Элис ощутила горькую взрослость внутри. Сколько можно… у них своя жизнь, у меня - своя. Пусть живут, как хотят.
     Она поднялась и пошла в школу - физика заканчивалась, а третий урок сегодня прогуливать - уже нехорошо.

     Старшие, начальники групп, уже собрались все. Йэн вошел в кабинет ровно в назначенное время. Сел, положил руки на стол. Обвел взглядом подчиненных. Четверо из семи старших инквизиторов носили хабиты. В шестом отделе больше всего монахов-священников. А когда-то все инквизиторы, включая младших, были лицами духовными… Все меняется. Может быть, к худшему. Часто говорят, что священник не может подчиняться светскому лицу. Кто знает… бывает, что и священники оказываются негодяями. Кроме благодати Таинства, их от обычных людей, в общем, ничто не отличает. А Йэну ведь не в духовных вопросах ими руководить приходится.
     — Отец Рей?
     Все поднялись. Отец Рей, начальник пятой группы, прочел молитву. Показал рукой - садимся. Йэн коротко вдохнул и выдохнул.
     — Товарищи, у нас пять вопросов. Как обычно, отчет. Затем - циркуляр Консила. Третий вопрос - по поводу оружия, у меня есть новости. Четвертый короткий, ситуация с Климентом Найри. И пятый - мне хотелось бы вынести на общее обсуждение ситуацию со следствием по делу самиздата. Итак, начнем с группы Линнор, пожалуйста…
     Линнор, единственная женщина среди старших, начала рассказывать о делах, которые вела ее группа. Йэн делал короткие записи на своей планшетке. Эти планерки были в обычае раньше, Лавен их почти не проводил, предпочитал говорить с каждым наедине. Йэн снова ввел старый обычай. Вроде бы, все были этим довольны. Правда, часть информации все равно приходилось сообщать только Йэну и только наедине - все зависит от уровня секретности.
     Один за другим инквизиторы отчитывались о работе за неделю. Дела шли неплохо. Настроение Йэна улучшалось. Только вот это дело самиздата… Его вел молодой монах отец Мишаль. Его группа была сформирована заново - взамен погибшей группы Йэна. Сам отец Миш только недавно был младшим, и дело самиздата было всего третьим его делом в качестве руководителя группы. Йэн сам мог бы отчитаться по этому делу - всю последнюю неделю он участвовал и фактически руководил расследованием, помогая Мишалю. Арестовано уже 7 человек. Подключены первый и третий отделы - как это иногда случается, занятия оккультизмом связаны здесь и с антигосударственной деятельностью. Найдена масса запрещенной литературы. Установлено, что вся эта литература произведена не здесь - ввезена из-за границы. А вот источники установить пока так и не удается, хотя все возможные каналы поступления уже проверены… Нужно это сделать как можно быстрее. Отец Миш коротко, сжато передавал подробности. Йэн устало махнул рукой.
     — Мы обсудим этот вопрос позже, отдельно. Дело серьезное. Давайте пока ко второму вопросу.
     Второй вопрос - рутина. Очередной циркуляр Консила. Для всех силовых структур. Открытый. Содержание - гуманизация деятельности. Как обычно. В современном мире мы должны учитывать… бла-бла-бла… христианское милосердие… бла-бла-бла… Ужесточение контроля за деятельностью низовых звеньев - попросту говоря, как бы сделать так, чтобы простые легионеры не затягивали наручников на задержанных и не били по почкам. Но это нас не касается, мы с Легионом не связаны. Упорядочение выдачи ордеров на арест. Это Йэну совершенно не нравилось - учитывая только что случившийся опыт с Лавеном… если бы не дружба с Тарсием, ни о каком быстром аресте бывшего начальника не могло быть и речи. Это Тарсий пошел на риск… Но что поделаешь, начальство пишет - мы обязаны воспринять. Постепенная замена всего вооружения ДИСа и Легиона на нелетальное. Ага, только вот противник о таких тонкостях не заботится. Улучшений условий содержания подследственных. Недопустимость жестких методов следствия. Впрочем, никакой конкретики. Тоже как обычно. Йэн зачитал циркуляр, спросил, есть ли у кого вопросы, дополнения и возражения.
     Каждый мог бы многое сказать по этому поводу, однако - не в такой же обстановке… Все-таки циркуляр Консила. Подписан самим архиепископом. Правительственный документ… Высказаться пожелал только отец Рей. И высказался он, как всегда, очень туманно - он и проповеди так произносил - мол, да, конечно, мы не должны забывать об основном содержании нашей работы - мы должны не наказывать людей, а обращать их к Христу… Йэн опустил глаза. Наверное. Вот потому он и не стал монахом. Хоть убей, но Йэн представить себе не мог, как обратить к Христу Вэлию Ратта или Лавена. А мы что можем? Дай Бог общество защитить от них… изолировать…
     — Теперь по поводу нового вида вооружения, которое мы получим, вероятно, уже на этой неделе. Это как раз связано с циркуляром, - Йэн потряс распечаткой, - можем сразу слегка воплотить идеи Консила в жизнь. Микроволновое оружие. Думаю, все слышали, что это такое. Оно вышло из стадии эксперимента. Преимущественно предполагается использовать в легионе, но и нам выдадут. Мы получим два излучателя. Тактика применения - создание невыносимых условий пребывания в ограниченном пространстве. Скажем, при осаде, когда необходимо добиться, чтобы противник покинул помещение и сдался в плен - это можно будет сделать без потерь. При работе с террористами. В связи с этим нам следует пройти сборы- семинар и стрельбы, это два дня. Я думаю так - от каждой группы по одному человеку, и так в течение двух недель. Что скажете?
     Инквизиторы недовольно заворчали, никому не хотелось отдавать людей. Но в конце концов с предложением Йэна согласились.
     — Теперь вот что… - Йэн заговорил о Клименте. Того недавно перевезли в Анграду. Чудом хавен остался жив при тяжелом ранении в голову. Однако его состояние улучшалось лишь постепенно. Он все еще лежал в клинике, сохранялась моторная афазия и слепота - поврежден зрительный нерв, левый глаз полностью ослеп, правый видит лишь частично. Сейчас Климента собирались перевезти в Урби-Люкс, в экспериментальный центр наномедицины, поскольку старые методы лечения никакой надежды не давали.
     — Я был у него вчера, - сказал Йэн, - переезд намечен на следующей неделе. В Люксе он пробудет, вероятно, до Рождества. Я думаю, что нам надо организовать регулярные поездки, хотя бы раз в неделю. Скажу сразу, что выписывать командировки под это дело я не смогу. Но готов давать отпуска. Скажем, раз в неделю два человека. Конечно, из тех, кто хорошо знаком с Климентом. Я сам не смогу так часто ездить в Люкс. Может быть, смогу раз в три-четыре недели. Линнор?
     Женщина, которая была по совместительству председателем общественного комитета Отдела, кивнула.
     — Сделаем, товарищ Савинта. Составим график.
     — Вы этим займетесь, я могу на вас рассчитывать?
     — Да. Все будет в порядке.
     — Ну и пятый вопрос, - Йэн помрачнел. Опустил глаза, - речь идет о деле самиздата. Отец Мишаль?
     Старший инквизитор беспомощно взглянул на него.
     — Я уже докладывал ситуацию. Нам нужно выявить каналы поступления литературы. Литература очень серьезная. Взять, например, - отец Мишаль бросил на стол брошюрку, где на обложке красовалась сатока, - вот, "Звезда надежды". Посмотрите!
     Книжку пустили по кругу. Отец Мишаль рассказывал.
     — В первой части даются основы запрещенной дайской медитации. Вы знаете, что эта медитация основана на связи с неопределенными существами невидимого мира. Что во многих случаях она оканчивается зависимостью, и зафиксирован ряд случаев психических расстройств. Во второй говорится о создании новой цивилизации Высокой Расы, на основе дайской медитации, выявлении способных, носителей Нового Сознания. В третьей же части даются уже конкретные указания по борьбе с государственной властью и церковью. Говорится о том, что церковь и государство безнравственны, поскольку сковывают свободу человека и ограничивают полет его мысли, не давая развиваться Новому Сознанию. Рассказывается об опыте Сканти - там есть множество сект… в смысле, Обществ Нового Сознания. Проводится мысль о том, что Скантийское общественное устройство более правильно, поскольку позволяет людям заниматься подобными вещами…
     Йэн смотрел в полированную поверхность стола, скрестив под столешницей пальцы. Перекинул брошюру дальше - он уже читал все это…
     — Другие книги менее красноречивы, но… есть художественный роман о жертве преследования ДиСа, которая бежит из лагеря на Элейиле с помощью потусторонних сил. Есть довольно много иллюстрированных журналов о жизни в Сканти - здесь уже пропагандируется банальное потребительство. Есть даже торговые скантийские каталоги. Словом, мы работаем здесь вместе с Первым отделом, и они тоже очень заинтересованы в раскрытии дела. Установлено, что распечатка информации производится здесь. Все восемь международных сетевых кабелей полностью проверены. Значит, речь идет либо о нелегальных радиопередачах, либо, что более вероятно, информацию ввозят через границу физическим путем, на электронных носителях. Сейчас все эти источники перекрыты и отследить их нельзя, потому что очевидно, что корни находятся за границей. Мы уже дали ориентировку зарубежным отделам, пока невозможно послать кого-то из наших, потому что мы даже не знаем, в какой стране сосредоточен центр. Фактически единственный оставшийся для нас источник информации - товарищ Савинта может подтвердить - это семь задержанных, особенно, двое из них, наиболее активных распространителя. В частности, Терри Вайга…
     Йэн сжал губы. Ниточка тянется еще с того дела… по ходу следствия над Раттой выявилось много интересного. В частности, то, что не сама Ратта, но некоторые из ее знакомых связаны с антигосударственной деятельностью. Что совершенно не редкость среди эзотериков.
     — Вот такая информация о деле, - сказал отец Миш.
     — Мне казалось важным поставить вас в известность об этом, - заговорил Йэн, - мы боремся не против безобидных увлечений маргиналов. Мы выполняем ту же работу, что и весь ДиС - охрана государственной безопасности. От нашей работы зависит существование Эдоли и Церкви… ну вот, собственно, все, что я хотел сказать. Все свободны. Отец Миш, задержитесь ненадолго.
     Когда все вышли, попрощавшись и обсудив последние горящие моменты, отец Мишаль присел к столу начальника. Йэн посмотрел в глаза хавена.
     — Что будем делать, отец Миш?
     — У них стоит психоблокада. У Вайги и Рена - точно. Либерид не действует. Все остальное тоже… вы знаете.
     Хавен отвел взгляд. Йэн напечатал несколько слов на планшетке, посмотрел, как из бокового паза выползает узкая распечатка. Расписался на ней вечным перышком. Протянул листок отцу Мишу.
     — Выполняйте. На ваше усмотрение.
     — Есть, - деревянным голосом ответил хавен. Встал.
     — Отец Миш…
     — Да?
     — Я во второй половине дня освобожусь, и тогда зайду к вам.
     — Хорошо. Разрешите идти?
     Инквизитор пошел к двери. Йэн привычным усилием скрутил в себе массу всего, что хотелось сказать и подумать, и принялся за работу. Следовало составить несколько писем, и сделать это нужно еще до полудня.

     Элис досталась дурацкая тема - "Предположительный уровень научно-технического развития Атлантиса".
     Лучше уж писать о предположительной религии Атлантиса, или об Исходе. Или о Катастрофе. Катастрофа в конце концов описана в Библии - как терранский Всемирный Потоп. Астероидная гипотеза, гипотеза дрейфа материков и так далее… Об Исходе можно было бы изложить историю Ноя, это бы заняло целую страницу. Конечно, Ной - это символ, речь идет просто о немногих спасшихся после Потопа, и очевидно, Бог действительно дал возможность (путем откровений) спастись лишь немногим, построив гипотетические корабли… Вот про те корабли Элис и предстояло написать.
     Ведь об Атлантисе мы не знаем почти ничего - даже возраст этой цивилизации не совсем ясен. 11 тысяч терранских лет назад? Или 30? История самой древней из известных цивилизаций Галактики насчитывает как раз 30 тысяч лет - но ведь и цивилизаций известно всего семь на настоящий момент! Эдоли, Артикс, Олдеран, Цер-гинн, Каприс, Терра и Таир. Ну если не считать основанных колоний на Тавигране и Квиринусе. С нашими ионными и фотонными двигателями путь от звезды до звезды занимает десятилетия. Даже после открытия подпространственных каналов гениальным физиком-хавеном Делиусом. До входа в канал еще долететь нужно. Космическая связь - со световой скоростью. Мы по сути топчемся на обжитом пятачке Галактики, и почти невозможно двинуться дальше. Только теперь, с созданием гравидвигателей появились перспективы. А что же говорить о кораблях древних атлантов, которые спаслись с Терры? Какими были они? И были ли там вообще корабли? Есть ведь еще и гипотеза прямой межпространственной связи…
     Это в том случае, если верна точка зрения школы Луцаны, и прогресс Атлантиса шел по пути альтернативной технологии.
     Начну-ка я с археологии, решила Элис.
     "В наше время не существует археологических свидетельств или письменных источников, свидетельствующих об уровне научно-технического развития пред-цивилизации. В двух терранских экспедициях ученые пытались найти какие-нибудь следы Атлантиса. Поиск шел двоякий - с одной стороны, археологические изыскания. Они затруднены тем, что Атлантис располагался преимущественно на землях, которые в настоящее время покрыты на Терре океанами. С другой стороны, ученые пытались обнаружить следы атлантической науки в современной цивилизации Терры. Но сейчас терране повсеместно находятся на очень низком уровне научного развития, используют лошадей в качестве транспорта, не умеют перерабатывать нефть, лечить самые простые инфекции. Они даже представить не могут, что когда-то на их планете существовала мощная развитая космическая цивилизация. Хотя вероятно, что уровень развития Атлантиса не превышал наш современный - иначе атланты смогли бы предотвратить катастрофу. Понятно, что после гибели Атлантиса (и, по-видимому, всего живого на Земле) развитие терранской цивилизации началось с нуля. Существует гипотеза, что один из кораблей праведников, спасшихся от Потопа, остановился на околотерранской орбите и переждал катастрофу, а затем именно эти люди положили начало новой терранской цивилизации. По закону Верни, полная деградация этой небольшой группы людей была неизбежна, точно так же, как наши предки, колонизировавшие Эдоли, и предки современных артиксийцев, цер-гинов и других цивилизаций Космоса, потеряли весь свой научно-технический потенциал, и их развитие началось с очень низкого уровня. Однако, видимо, на Терре деградация была особенно велика. Что свидетельствует о Божественном провидении, предусмотревшем рождество Христа именно на Терре, колыбели всего космического человечества…"
     Элис писала, прикусив язык. И в классе было тихо, только стержни скользили по бумаге, учительница - тари Леда - медленно прохаживалась между рядами, глядя на склоненные головы девочек и зорко присматриваясь к подозрительным движениям - не списывает ли кто. В компьютерном классе удобнее, конечно. Но туда всегда очередь, вот и сегодня его заняли восьмиклассницы для контрольной по математике. Хорошо еще, теперь в женском отделении сделали свой класс, два года назад еще приходилось с мальчиками компьютеры делить. Корабли запускаем в Космос, с раздражением подумала Леда, а сами сидим с голой задницей. Лучше бы сократили расходы на вооружения… все эти истребители, ракеты, подлодки… такая уйма средств. Хотя с другой стороны, что делать, нужен паритет, скантийцы вооружаются. А дети могут и ручкой писать, даже полезнее, пальцы развивает. Неизвестно еще, как скажется компьютеризация на развитии детей…
     Что-то зашуршало позади, учительница резко обернулась. Ну да, опять Рейн. Вечно пытается схитрить. Леда могла бы поклясться, что девочка только что попыталась воспользоваться шпаргалкой. Но сейчас не было видно ничего подозрительного… ладно. Леда снова глянула поверх склоненных голов - в большинстве светлых, белокурых, рыжеватых, золотистых, только у двух девочек из пятнадцати волосы черные и темно-русые. Косички тонкие и толстые, раскиданные по плечам пряди, короткие пышные стрижки, локоны, мелкие кудряшки… какие же они все красавицы, хорошенькие, и как жаль, что в таком возрасте этого совсем не сознают - наоборот, страдают из-за какого-нибудь прыщика или излишней, как им кажется, полноты…
     Леда чуть улыбнулась. Гулко забухал колокол, возвещая окончание урока.
     — Девочки, листы на мой стол! Быстренько!
     Элис поспешно дописала предложение: "Таким образом, каким бы ни был научно-технический уровень Атлантиса, мы видим, что он позволил пра-цивилизации найти возможность перемещения в космическом пространстве, следовательно, он был достаточно высоким". Нахмурилась. Дурацкая концовка. Ну ладно, баллом меньше… Она подхватила листок, понесла его на учительский стол. Вики Айвен, сидевшая перед ней, поймала Элис за рукав.
     — Слушай… быстренько… гипотеза Волла - это про что?
     Элис с удивлением взглянула на Вики - это ж совсем надо не готовиться. Впрочем, Вики не отличалась особыми успехами в учебе. Может, у нее память плохая, и меморика не дается, тоже бывает…
     — Про то, что Исход совершился в несколько этапов, - быстро проговорила она. Вики кивнула и что-то нацарапала на своем листке. Элис прошла к столу и оставила контрольную в общей стопке.
     У самого выхода из класса она снова столкнулась с Вики.
     — Ты на обед?
     — Ну конечно, - ответила Элис.
     — Пошли вместе, - предложила девочка. Элис обрадовалась. Марта уехала на районные соревнования - вот Элис не вошла в сборную по ориентированию, а Марта смогла. Теперь лучшей подруги нет и не будет несколько дней, и даже на обед пришлось бы идти одной… Хотя может быть, лучше одной, чем с Вики.
     Виктория Айвен появилась в классе всего два месяца назад. Ее отца перевели из Урби-Люкса по работе. Вроде бы, он занимал какой-то важный пост, Элис не знала точно. Во всяком случае, Виктория сильно выделялась из всех девочек класса. Не в учебе и не в спорте - училась она так себе, была ленивой. Общественной деятельностью тоже не очень увлекалась. Вступила, правда, в общество юных дарит, которое и Элис посещала. Но ведь каждый обязан выбрать для себя какое-то общество… Сегодня после обеда как раз сбор дарит, может, она хочет со мной пойти вместе, поэтому, подумала Элис.
     А выделялась Вики, во-первых, своей красотой, во-вторых, особенной, не школьной взрослостью. Даже не подумаешь, что ей 12 лет… впрочем, ей уже 13. Яркие золотистые волосы Вики были всегда тщательно уложены, и еще она подвивала челку, что немало удивляло ее соседок по комнате, растрезвонивших об этой ее привычке. Косметика в школе была запрещена, носили все одну и ту же униформу, лишь меняя школьные платья на домашние, домашние - на спортивную или на празднично-церковную форму. Но каким-то образом Вики умудрялась быть особенной - и униформа у нее была пошита не как у всех, юбка покороче, вырез на груди поглубже, платья приталены. И ткань необычная, то блестящая, то особого тепло-синего оттенка. И всегда какие-нибудь яркие заколочки, бусы, которых просто в распределителе никогда не возьмешь, и откуда только все это у нее берется… В отличие от многих девочек, Вики никакого интереса не проявляла к мужскому корпусу школы. Зато рассказывали про нее очень интересные истории - якобы какой-то взрослый парень, студент, и даже чуть ли не инженер или летчик, забирал ее из школы, и ходил с ней в театр, и чуть ли не на машине возил. Да и правда, Виктория выглядела гораздо старше своих 13 лет.
     Подруг в классе у нее не появилось. Элис и вовсе разве что парой слов обмолвилась с Вики за все это время. Правда, были две или три девочки, которые восхищались Вики и всегда окружали ее преданной маленькой толпой - им Вики иногда дарила яркую заколку или пластмассовую брошь. Но вряд ли это можно назвать дружбой… И вот теперь Элис и Вики шли рядом по коридору.
     — У меня, наверное, опять неуд будет, - буркнула златовласая красавица, помахивая портфелем, - и так уже по истории ерунда выходит…
     — Не расстраивайся, - сказала Элис, - все можно нагнать. Ты идешь на сбор сегодня?
     — Конечно, - Вики кивнула, посмотрела на нее искоса, - идем вместе?

     После обеда девочки отправились на четвертый этаж, где находились помещения общества юных дарит. Элис нравилась биология, она подумывала и о медицине - как мама. Нравилось бывать на маминой работе. Может быть Элис и врачом станет. Даже если оценки будут не блестящими - ну и что, можно поработать несколько лет и сдать экзамены в Высшую Школу. Главное, чтобы этический допуск был. Поэтому Элис выбрала орден святой Дары, который с самого начала специализировался на помощи и уходе за больными, а позже - и на биологических и медицинских исследованиях. У ордена была разветвленная сеть собственных больниц, да и Спасательная Служба, где мама сейчас проходила курсы, тоже находилась под опекой ордена святой Дары.
     Интересы Маркуса были совершенно другими, он с 7 лет вступил в детскую группу юных хавенов. У них тоже было здорово и интересно - хавениты то и дело выезжали на природу, жили в палатках, учились военному делу, изучали оружие и стреляли, занимались кьянгом и разными другими полезными вещами. Элис жалела, что нельзя вступить сразу в несколько обществ - но с другой стороны, на природе и она бывала часто, занимаясь ориентированием. Хорошо, что здесь, в новой школе, тоже отличная команда по ориентированию, и даже новая подруга нашлась - Марта.
     Все уже собрались - 17 девочек и 12 мальчиков, от 12 до 14 лет. Занятия общества дарит проходили в смешанных группах. Это у всех по-разному. Только в школе мальчики и девочки учатся отдельно, но после уроков часто встречаются. Монахиня-дарита сестра Айтана в своем хабите, сером с белым воротником, в белом высоком чепце, вошла в класс.
     — Слава Христу! - сказала она, улыбаясь. Дети нестройно ответили ей. Сестра Айтана села за учительский стол.
     — Сегодня мы продолжим заниматься десмургией. Но сначала давайте посмотрим, кому в ближайший сезон исполнится 14 лет - поднимите руки.
     Таких оказалось шесть человек - две девочки и четыре мальчика.
     — У меня хорошая новость для вас - через две недели вы сможете приступить к работе в больнице. Пока один день в неделю.
     Старшие сдержанно заулыбались. Элис вздохнула. Ей до 14 целый год ждать. Конечно, они ходили в больницы на экскурсии, они много чего посмотрели - но по-настоящему участвовать в уходе за больными разрешается только с 14 лет.
     — Ну а сейчас я покажу, как накладывать колосовидную повязку на область груди. Конечно, вы понимаете, что в современной медицине это неактуально - но эти повязки все еще широко используются в военной медицине, полевой, прямо на поле боя и на первичном медпункте, с целью транспортировки раненого… ну и конечно, вообще в экстремальной медицине. То есть как раз это нужно уметь не только врачам, но и каждому человеку…
     Айтана взяла широкий бинт из картонного ящика и стала показывать повязку на муляже (кто-то написал на пластмассовом туловище "это Иоси" и пририсовал муляжу широкие черные брови и усы). Затем ребята разбились на пары и стали тренироваться друг на друге. Элис ловко наложила повязку Вики прямо поверх платья. Сестра Айтана посмотрела и осталась довольной. Элис сняла бинт и стала быстро сматывать его. Вики неуверенно взяла в руки второй рулончик. Элис подняла руки для удобства.
     — Ну давай, не бойся. Да потуже затягивай.
     Вики бинтовала неуверенно. Колосок у нее не получился с первого раза, да и повязка начала сползать.
     — Да ты туже тяни, я же говорю, - посоветовала Элис. Вики вздохнула.
     — Разберешься тут с этим бинтом… не умею я…
     Элис сняла с себя бинт и стала сматывать его, кладя рулон на ладонь и быстро с нажимом катая его по ладони другой рукой.
     — Ты так здорово все делаешь, - позавидовала Вики.
     — Да ну, нормально я делаю. Все так…
     — А я не умею… я же только с этого года занимаюсь с даритами.
     — Да? - удивилась Элис.
     — Ага. Я в той школе была в обществе святого Рэсса, мы занимались астрономией…
     — Ты - астрономией? - еще больше поразилась Элис. Вики отличалась исключительной непонятливостью, там, где речь шла о точных науках.
     — Предки хотели, - пояснила Вики, - я вообще-то хотела в группу святой Марты… ну там шить, вязать. Я вязать люблю. Но сейчас они согласились на дарит. Ненавижу астрономию… наблюдения ладно, но все эти формулы… я же в них ни в зуб ногой.
     — Родители, что ли? Но ведь школа решает, а не они… ты могла настоять на своем.
     — Да ну, с моими не поспоришь, - Вики махнула рукой, - подними руки.
     — Раненый тебе не будет руки поднимать… ну ладно.
     Элис стала помогать Вики советами. В конце концов той удалось сделать повязку, которая худо-бедно держалась.
     — Кстати, хочешь ко мне в гости? - спросила Вики, - я сегодня домой, после занятия - если хочешь, пойдем ко мне. А вечером нас папа отвезет обратно.

     У Элис были другие планы, но побывать в гостях - это интересно. К тому же Марты сегодня нет, тренировки тоже не будет, раз все уехали на соревнования. Все же Элис настояла на том, чтобы сделать уроки сразу и в школе. Девочки отправились в комнату самоподготовки и быстренько справились с домашними заданиями. Благо, сегодня их было немного. По алгебре страница задач, по скантийскому выучить наизусть небольшой текст (с помощью меморики Элис это удалось за треть Славного, а Вики за целый Славный). По астрогнозии заполнить треть карты, и по теологии перечитать Деяния апостолов - завтра по ним будет опрос. Потом девочки отправились в спальню - переодеться. Сменить школьную униформу - синие платья с фартучками - на повседневное, в 4й столичной школе в качестве повседневных девочки носили белые в черный цветочек платья с расклешенными юбками. Надели и черные короткие курточки - на улице уже прохладно. Вики тщательно причесалась перед зеркалом.
     — Красавица, красавица, - буркнула Элис, проходя мимо. Ее собственная внешность волновала очень мало. Волосы - прямые, пепельного оттенка - она стригла чуть ниже ушей, и причесываться предпочитала пореже.
     Вики кокетливо улыбнулась сама себе и заколола прядь за ухом красивой невидимкой с блестящим камушком.
     — Поедем на моноре, папа сегодня нас не сможет забрать, - пояснила она, - у нас сегодня гости будут.
     — А кем работают твои родители? - поинтересовалась Элис. Вики со значением взглянула на нее.
     — Мой папа - второй секретарь Консила. А мама работает в диаконии педагогики, она референт.
     — Ого, - сказала Элис, - а я думала, все секретари Консила - священники.
     — Нет, конечно. Мой папа хавен-терциарий. И мама тоже.
     Элис не нашлась, что сказать. Честно говоря, до сих пор у нее не было таких знакомых. Шишек, можно так выразиться. Все ее друзья были из самых обыкновенных семей. Хотя что необыкновенного в Консиле? Ну правительство. Ну и что? Всем известно, что даже Император, например, ведет очень скромный образ жизни. А при позапрошлом Императоре, Кории (сейчас его собираются канонизировать) членов правительства, которые позволяли себе какие-то блага, большие, чем у обычных людей, вообще отправляли на Элейил. Это было, наверное, жестоко. Но Корий, он такой был вообще. И если бы не это, наверняка Эдоли бы проиграла в Фаренской войне, ведь тогда все развитые страны объединились против нас. Корий всегда говорил, что быть Императором - это долг и обязанность, а не привилегия, и что вообще любой правитель обязан любить свой народ, как Христос, и значит, отдавать народу всю свою жизнь, и ничего не оставлять для себя и для своих личных желаний. Правитель, который позволяет себе наслаждаться роскошью - это паразит на теле народа, а не правитель. Так говорил Корий, и сам он так и жил. Да и Вейн, в общем-то, тоже очень хороший правитель, только теперь уже не те времена и конечно, на Элейил и вообще в лагеря никого не отправляют, кроме настоящих преступников.

     Жила Вики неподалеку от школы. Всего три остановки на моноре. Странно только, что район почти нежилой - Элис не думала, что где-то здесь существуют жилые кварталы. Прямо от остановки тянулся хвойный темный лес. Но Вики уверенно зашагала по аллее.
     Вскоре перед девочками появился высокий забор, пошли вдоль него и оказались у ворот, где в будке сидел охранник. Поджарый чепрачный риггон, лежавший у его ног, вскочил, и настороженно подняв уши, смотрел на девочек.
     — Слава Христу, - сказала Вики. Легионер лениво кивнул.
     — Слава вовеки, проходите.
     Элис, не удержавшись, кинула еще один взгляд на собаку - красивый кобель, разве что суховат немного. И заспешила, догоняя Вики.
     — Это у нас дача, - объяснила девочка, - но мы тут в основном и живем. В городе у нас тоже есть квартира, в квартале Арин.
     — Ого, - с уважением сказала Элис. Квартал Арин - почти центр города, там и дома совсем другие, и вокруг домов - красота, так, наверное, будет везде, когда мы уже создадим настоящую нанотехнику и запустим гравигенераторы.
     — Но папа не любит город, поэтому мы больше на даче, - сказала Вики, - мы и в Люксе так же жили.
     — А чего у вас тут забор вокруг? - спросила Элис. Все это как-то плохо укладывалось в ее понимание. У бабушки Магды тоже была собственная дача, и они туда часто ездили, но там не было никакого забора, и только совсем маленький участочек земли, с плотно притиснутыми грядками, на которых бабушка выращивала овощи и зелень, а еще две яблони и груша. И так было у всех. Жить на даче можно, конечно, но только летом, там же совсем маленький домик, даже если печку топить, зимой все равно замерзнешь.
     — Ну это же правительственные дачи, - пояснила Вики, - это дачи Консила. Их выдают членам правительства. Так же везде - разве у вас в Эфесе было по-другому?
     — Не знаю, - сказала Элис. До сих пор она этим вопросом не интересовалась, а знакомого начальства в Эфесе у нее не было.
     Здания уже появились впереди - ни на что не похожие. Не обычная типовая, стандартная архитектура. Двухэтажные особнячки веселых расцветок, с балконами и даже маленькими излишествами - где лепные фигуры, где колонны, где крытая баллюстрада. Над крышами виднелся шпиль небольшой церквушки.
     Девочки подошли к особняку голубого цвета, с непривычно широкими и затемненными снаружи окнами. Вики позвонила. Вскоре дверь им открыла какая-то женщина, а из-за ее спины вылетела белоснежная собачонка и радостно запрыгала вокруг пришедших. Элис присела, дала собачке понюхать руку и стала гладить пушистую белую шерсть. Что же это за порода? Похоже на уменьшенного карийского зверолова - такие же стоячие ушки, острая морда, но шерсть уж слишком пышная… И дружелюбная собачка, даже не облаяла Элис, хотя от мелочи можно было этого ожидать.
     — Это Элис, из нашей школы, - объясняла кому-то Вики.
     — Добрый день, Элис. Проходите, пожалуйста, - донеслось до девочки. Элис с сожалением оторвалась от собаки и взглянула на женщину, почему-то одетую в униформу вроде школьной - черное платье и небольшой светло-серый фартук.
     — Добрый день… скажите, а что это за порода?
     — О, это карликовый тейр, это глай Бенедикт привез из Сканти щеночка, - пояснила женщина. Элис кивнула. В Сканти есть сотни декоративных пород, конечно, она не может знать все, хотя изучала их в сетевом атласе.
     — Папа в прошлом году привез, - объяснила Вики, поднимая собаку на руки и нежно гладя ее, - хорошенький, правда? Пошли ко мне, я тебе покажу свою комнату.
     За прихожей следовал длинный коридор, потом лестница. Только теперь Элис начала замечать окружающую обстановку, и обстановка показалась ей не очень-то домашней. Больше похоже на какое-нибудь учреждение - ковры, мраморные стены, перила с узорными завитушками. На стене картины, вроде бы, подлинники - Элис не очень-то в этом разбиралась - эры Рассеяния и ранней хавенской эпохи. Как можно здесь жить? С такими высоченными потолками, широкими коридорами, такой красивой мебелью? Девочки поднялись на второй этаж. Вики толкнула дверь в одну из комнат.
     — Вот тут я живу, - с гордостью похвасталась она.
     — Одна, что ли? - вырвалось у Элис. По размерам комната была такой же, как их гостиная дома. И пожалуй, еще и вместе с кухней, - у тебя брат или сестра есть?
     — Не-а, - сказала Вики грустно, - я одна.
     — Тогда понятно.
     Элис дома должна была делить комнату с Маркусом. То есть, конечно, она должна его любить, ведь это ее брат, но иногда он такой противный… и вообще часто хочется побыть одной, а возможности нет. Ни дома, ни в интернате.
     Комната была очень красивая. Как в фильмах о будущем. Так будет у всех, когда будет построена беззатратная гравитационная энергетика. Наверное.
     На деревянном полу лежал красивый красно-белый ковер, и покрывало точно такого же цвета - на кровати. И занавески тоже были красные и белые. А окна отсюда, изнутри, вовсе не затемненные - это как в служебной машине Йэна, подумала Элис. Окна широкие, чистые, и свет льется сквозь них потоком. Еще в комнате был спорткомплекс - прибитая к стенке лесенка, турник, канат, подвешенный к потолку. Вики немедленно вскочила на канат и слегка отойдя для разбега, стала на нем качаться. Элис осматривала комнату - стол, повернутый уголком, не какой-нибудь деревянный, а блестяще-металлического цвета, наверное, это и есть тот самый лигнопласт, о котором так много говорят, идеальный материал для производства мебели и других вещей. На столе - совершенно плоский монитор, а где циллос - вообще не видно. Монитор даже чуть вогнутый. Странный какой-то. И рядом валяется трубка дискона, тоже как из фильмов про космос. Одна из стен вся застроена полками. И на полках - нет, не книги. Хотя книги тоже есть, но немного. Сравнительно немного, у мамы дома меньше, и у Йэна меньше. А еще тоненькие коробочки с надписями… да это же электронные книги-пластинки! Элис видела такие в школе, но не думала, что их вообще может быть много. Да и зачем много, ведь это циллосы, в каждую такую пластинку можно хоть библиотеку запихать. А еще игрушки - опять же, Элис сроду таких игрушек не видела, красивые небольшие куклы, одетые в яркие длинные платья и еще всякую-разную одежду, коробки с играми, пупсы, кукла-младенец в настоящей колыбельке, кукольная мебель, огромные красивые мягкие игрушки - мишки, зайцы, собаки… в распределителе такого в жизни не увидишь. Вики не мешала Элис осматривать вещи - но Элис даже не трогала ничего, ей чудилось, что она в музее.
     — Как у тебя все здорово, - пробормотала она. Вики фыркнула.
     — Да это все малышатское. Хочешь, поиграем в "Космический бой"?
     — Да ну, - Элис удивленно взглянула на нее. Неужели в этом сказочном царстве может прийти в голову мысль заняться обычной игрой на бумаге, которой в школе обычно коротают время на скучных уроках? Чушь какая-то.
     — Да не такой… - засмеялась Вики, поняв ее, - на компьютере!
     — У тебя что, компьютерные игры есть? - поразилась Элис. Вместо ответа Вики взяла в руки небольшой пульт управления, что-то на нем нажала. Монитор на столе засветился.
     Элис недоверчиво глядела в экран. Компьютерные игры - это же нехорошо… это скантийцы оболванивают своих детей всякими видеоиграми. У нас они… ну не запрещены, конечно, но это нехорошо. Таких игр никогда не бывает в распределителе. И даже в библиотеках их детям не выдают. Эти игры дурно влияют на психику, разрушают ее, портят зрение, уводят в виртуальный мир, и ребенок перестает интересоваться чем-либо настоящим… Откуда у родителей Вики компьютерные игры? Тоже папа привез из Сканти? Странно… хотя, может, это и нормально?
     Может, в играх нет ничего такого страшного?
     "Космический бой", однако, оказался вовсе не скантийским. Это была ужасно интересная игра. И создана либо в Эдоли, либо, может быть, в одной из стран Содружества - Траинне, например. В этой игре участвовали две космические орбитальные эскадры - одна, хоть это прямо и не говорилось, была эдолийская - с красными знаменами и крестами на них. Корабли другой были темно-синими с золотыми многоконечными звездами - то есть символом Сканти. А еще были космические пираты - на черных узких, как подлодки, кораблях. "Синие" собирались взорвать всю планету термоядерными бомбами, а "красные" от них планету защищали. Шла борьба за господство на орбите. Настоящая война. Вики согласилась играть за синих - ей, наверное, все равно, она часто играет. Девочки не на шутку увлеклись…
     Правда, Элис сразу начала проигрывать - у нее не было никакого опыта, и в игре она еще не разбиралась, так что ее красные корабли гибли один за другим…
     "Ага! - на экране появился злобный центурион синих с искаженной физиономией с брылями, - Мы покажем этим красным! Мы разобъем весь их материк! Ракетное отделение - к бою!"
     У Элис сжалось сердце, как будто и на самом деле скантийцы собрались бить по Эдоли. Тут раздался мелодичный сигнал - Элис едва не подпрыгнула от неожиданности.
     — Девочки, - произнес голос женщины, которая их встречала у порога, - идите кушать, папа вас зовет.
     — Пошли, - Вики поставила на паузу, - потом доиграем. Классно, а?
     — Да-а, - протянула Элис. Она все еще не могла отойти от впечатления, - знаешь, а я ужасно боюсь, что будет ядерная война. Когда у нас в нулевой начались уроки гражданской обороны, я вообще заснуть не могла. Меня мама к врачу водила. Представляешь, как страшно - термоядерная боеголовка, раз, и города нету… и ладно еще, если сразу погибнешь, - добавила она, хотя на самом деле она как раз этого почему-то и боялась больше всего… лучше выжить, как угодно, с ожогами, с радиационным поражением, но выжить.
     Но так считается, что лучше сразу погибнуть.
     — Ага, я тоже боюсь, - согласилась Вики.
     — Эти скантийцы такие подлые… ну зачем им нужно это оружие? Мы же их не тронем… знаешь, - призналась Элис, - а мы с подружкой, с Ларой, в Эфесе - мы писали как-то письмо скантийскому президенту, тогда у них был Рандир. Мы написали, чтобы они перестали вооружаться, потому что мы очень боимся войны, и не хотим, чтобы вся планета погибла, это ведь глупость, зачем воевать, если все равно будет ядерная зима, и все погибнут…
     Они снова спустились по лестнице. Вики, вроде бы, уже перестала слушать Элис. С вздохом девочка подумала, что все-таки Вики совсем не такая… вряд ли получится с ней подружиться. Да и зачем - вот Марта скоро вернется…
     Марта все понимает. И она даже сама в детстве хотела убежать в Сканти и поговорить лично с тамошним президентом. Зачем они вооружаются, зачем они убивают людей на Сёгоре и грабят тамошние народы, так что многие люди умирают от голода - в нашей-то время…
     Повезло с Мартой, подумала Элис. Таких, как она, немного. Вот Лара тоже была такая. А в основном все девочки интересуются только мальчиками, всякими тряпками, и кто с кем куда ходил. Если бы здесь вообще все оказались такими, что бы Элис делала? Умерла бы с тоски по старой школе.

     — А это кантина, - пояснила Вики, и снова на Элис пахнуло чем-то казенным. Кантина бывает в школе, на работе у мамы и у Йэна, бывают просто обычные городские кантины. Дома все нормальные люди едят на кухне, в крайнем случае - в гостиной. Хотя если подумать, у древних адели ведь тоже были кантины дома.
     Вообще у них все, как у адели, подумала Элис, но развить эту мысль не успела. Они вошли в кантину. И здесь вся мебель была, видно, из лигнопласта - полупрозрачно-глянцевая с узорами внутри. Большой длинный стол, белая скатерть, стулья с выгнутыми спинками. На стене - натюрморт, какой-то известный мастер, но Элис не сообразила, кто именно. В одной из стен - окно, ну точно, как в настоящей кантине раздача. За столом сидели трое мужчин, двое в серых официальных костюмах и один священник в черной сутане. Один из мужчин - явно папа Вики, тоже яркий кудрявый блондин - помахал девочкам.
     — Привет, зайцы. Садитесь-ка сюда, к нам.
     — Слава Христу, - вежливо поздоровалась Вики, глядя на знакомых отца. Элис тоже кивнула, как бы присоединяясь.
     — Слава вовеки, - нестройно ответили мужчины. Элис робко села рядом с одноклассницей - перед ними стояли настоящие, как в шикарной едальне, "приборы" - красиво свернутая белоснежная салфетка на тарелке, рядом на второй салфетке трезубец и нож, высокие тонкие бокалы.
     — Похожа на тебя, - сказал вполголоса священник и обратился к Вики, - я отец Лоренс, а ты Вики, верно?
     — Да.
     — Ну а тебя как зовут? - ласково спросил священник. Элис ответила.
     — Ты тоже недавно в этой школе? - поинтересовался отец Вики, глай Бенедикт, - Вики рассказывала о тебе.
     — Да. Мы приехали из Эфеса, - Элис окончательно смутилась.
     — Я рад, что вы подружились, - заявил глай Бенедикт, - Вики не хватает общества сверстниц. Мы будем рады видеть тебя у нас, Элис. А кем работают твои родители?
     — Мама медсестра, но она теперь будет работать в Спасательной службе, - ответила Элис. И с ужасом подумала, что сейчас он спросит про папу. Но к счастью, второй мужчина что-то сказал про какое-то совещание, и внимание глая Бенедикта было отвлечено. Элис перевела дух. Объяснять, что родители живут раздельно - это было выше ее сил. Можно, конечно, просто ответить, что папа тоже работает медбратом в санатории - он уже давно там устроился, - но во-первых, это тоже как-то не очень почетно… пусть бы папа даже был медбратом, все профессии важны, хотя эта считается какой-то не мужской. Но хоть бы он работал, как мама, в реанимации или спасателем. Или, например, в психиатрии - там нужна высокая квалификация, это почти психолог с высшим образованием. Но в санатории… нет, обеспечение там даже лучше, чем у мамы, карта очень хорошая. Но… это уж совсем не по-мужски как-то. И потом могут спросить, где именно папа работает, и придется объяснять, что в Эфесе… Лучше бы Йэн был моим папой, подумала Элис. Тогда бы все было просто. Мой папа - старший инквизитор, начальник отдела. А так - непонятно что… И я бы тогда любила Йэна. Я ведь люблю папу. Ну он не очень такой… мужественный… может, у него, есть недостатки. Вот нас он бросил. Но ведь это мой папа! Я ведь его люблю. Я его уже так давно не видела… Элис почувствовала, что сейчас заплачет, судорожно стиснула рукой трезубец.
     — Ты будешь суп, Элис? - Вики толкнула ее под руку.
     — Ага, - сдавленно сказала она.
     Тем временем к ним подошла та самая женщина в школьной форме с тележкой, на которую были нагружены большие дымящиеся кастрюли.
     Еда оказалась необыкновенно вкусной. К тому же на девочек больше никто не обращал внимания. Элис вообще никогда такого еще не ела. Мясной суп-пюре - из чего только они его готовят? И так много мяса. Мама всегда очень экономила на мясе, а супы обычно варила на овощном бульоне. В школе варили на мясном, но куски мяса в супе почти не попадались. А здесь их было несколько штук в тарелке. Но мало того, и второе было мясным! Причем это были кусочки вроде бы курицы, а в середину нашпигованы какие-то овощи, сыр - все необыкновенно вкусно. И на гарнир какая-то "спаржа", как объяснила Вики - длинные мягкие стебли, непривычного, но приятного вкуса.
     И этого мало. После всего им подали еще и десерт! В высоких вазочках - фруктовое желе со взбитыми сливками. И наполнили бокалы шипучей темной жидкостью из красно-синей пластиковой бутыли.
     — Это же… это же виста! - догадалась Элис, - вы что, в Сканти ее покупаете?
     — Да ты что? У нас в Эдоли тоже производят висту. Ты посмотри на бутылку!
     Элис взяла бутылку, разглядела надписи. Действительно - "Беолийский завод безалкогольных напитков".
     — А почему тогда их в распределителе не бывает? - спросила она.
     — Да там вообще ничего нет, - махнула рукой Вики, - мы-то в спецраспределителе все берем. В консильском.
     Виста оказалась на вкус странной, но Элис понравилось - темная сладкая шипучка отдавала горьковатыми травами.
     — Слушай, а у вас праздник что ли какой-то? Именины? Сегодня, - Элис припомнила, - вроде бы, святой Игнатий?
     — Нет, почему, - удивилась Вики, - нормальная еда. У нас всегда так.
     Элис не нашла, что сказать, и посвятила свое внимание желе со сливками.
     Они еще поиграли немного в Космический бой - Элис все-таки удалось выправить положение, так что скантийцы так и не запустили свои ракеты. Потом в комнату вошел папа Вики.
     — Девочки? Уже пора, у вас отбой скоро. Собирайтесь.
     — Па-а, - заныла Вики, - а можно мы переночуем дома сегодня?
     Глай Бенедикт взглянул на часы.
     — Нет, сегодня никак, Викусик, мы с мамой идем на прием в посольство.
     — Мама же еще не пришла!
     — Ну она проедет туда прямо из диаконии. Давай, Вики, быстренько!
     Спустились по лестнице. Элис на прощание погладила карликового тейра. Машина - не "Сагитта", как у Йэна, а длинная изящная черная "Кари" ждала прямо у крыльца. И в машине сидел какой-то человек.
     — Это папин шофер, - шепнула Вики. Глай Бенедикт наклонился к ней, поцеловал в щеку.
     — Будь умницей, хорошо? До завтра.
     Элис вдруг подумала, что Вики - одна из немногих, кто ходит домой каждый день. Она и ночует часто дома. Раньше Элис тоже иногда просилась переночевать дома, а теперь уже и не очень-то хочется - в школе интереснее, можно поболтать с Мартой, слазить на крышу, с девчонками иногда перед сном поиграть, и вообще…
     Но если бы у нее была такая комната, такие книги, игры, и… честно говоря, и еда такая - разве это сравнится со школьной кантиной? - да, тогда Элис тоже ежедневно рвалась бы домой.
     Глай Бенедикт подал ей руку. Элис робко пожала ее. Подумать только, этот человек - член правительства! Его постоянно показывают по видеону - Элис не приглядывалась, конечно, надо будет посмотреть, - он решает важные государственные дела.
     — Мы всегда рады видеть тебя, Элис, - мягко сказал он, - приходи еще.

     В ноябре Крис начала работать в Спасательной службе - пока стажером. Ее немного раздражали материальные проблемы - на карту курсанта, да и стажера тоже, возьмешь немного. Вот даже зимние сапоги в этом году не взять, придется в старых шлепать. Элис бы новый зимний спарвейк тоже не помешал. Она позвонила как-то в Эфес Юлиану. В конце концов, это не только ее дети! За все время их пребывания в Анграде Юлиан всего один раз вспомнил о детях, приезжал пообщаться. Он мог бы забрать их на рождественские каникулы - не то, чтобы Крис этого хотела, но ведь дети явно скучают по отцу… как ни странно, теперь больше скучает Элис. Маркус привык, да и кажется, Йэн частично вытеснил отца из его сердца. Странно, а в первый-то год Юлиан даже скандалы закатывал - где дети, ты отбираешь у меня детей, ты общаешься с ними больше, чем я.
     Но противнее всего материальная сторона. Противно именно потому что это какая-то мелкая подлость, которой от человека, когда-то близкого, когда-то даже любимого, совсем не ждешь. По закону пункты на детей перебрасывалась с карточки Юлиана на карточку Крис. Но Юлиан через суд добился того, чтобы пункты Маркуса оставались на его собственной карте. Он, дескать, сам лично будет приобретать детям одежду, обувь и часть продуктов на эту сумму. Оспорить это невозможно - он отец, имеет точно такие же права на детей, как она - даже если дети, по их собственному желанию, проживают с ней. Однако проконтролировать, все ли пункты Маркуса тратятся на детей, а не на личные нужды отца - можно было, только установив систему проверки чеков, и самой все время за этим следя. Крис же не хотела лишний раз общаться с Юлианом. Даже для того, чтобы потребовать с него чеки. Тем более, что любая проверка его страшно оскорбляла, он почему-то считал, что Крис должна ему доверять безгранично.
     В итоге на детей он тратил все меньше и меньше - и пожалуйста, уже с момента переезда в Анграду за несколько месяцев он приобрел детям разве что по кульку конфет и по жаренке, когда приезжал в гости. Фактически Крис обеспечивала двоих детей за счет пунктов на одного и за счет своих собственных пунктов…
     Если бы не Йэн, пришлось бы совсем тяжело. Да и мама с сестрами иногда что-то подкидывали.
     Однако обращаться к ним постоянно просто стыдно. Они же не богачки, как любовница Юлиана или как его мать. У них свои дети, свои проблемы.
     И вот в конце концов Крис решилась позвонить Юлиану.

     Она боялась ему звонить еще из-за Ады, вдруг та первой подойдет к дискону? Ну что приятного - разговаривать с человеком, который заведомо относится к тебе плохо? Который - Крис случайно это знала - распространяет про тебя дурацкие слухи и рассуждает в стиле "эта курица сама виновата, конечно, разве такая удержит мужика". Да, отец Лар (вот из-за него только жаль, что пришлось уехать из Эфеса) - он говорил часто, что надо учиться говорить и с такими людьми, и таких любить, ведь Христос не обращал внимание на то, кто как к Нему относится. Но Крис как-то не могла… она не злилась на Аду, просто уж очень не хотелось с ней разговаривать.
     Однако ей повезло - откликнулся сразу Юлиан. Он появился на экране видеодискона - теперь, в столице, Крис получила эту техническую новинку. Крис только взглядом его окинула - такое родное, милое лицо, серые глаза, жесткие вихры надо лбом… Господи, до сих пор трудно поверить, что… ну ведь не может быть так, чтобы человек был родным - а потом перестал им быть! Крис поспешно отвела взгляд.
     Нет. Не родной. Надо понять это в конце концов. Если он сам не хочет - значит, не родной. Она себя обманывала всю жизнь.
     — Ну как дети? - спросил Юлиан после вежливого приветствия.
     — Хорошо, - ответила Крис машинально и спохватилась, надо же как раз говорить о том, что пунктов не хватает, - а ты как?
     — Да неплохо. Обслуживаю ингаляционный зал теперь, - сообщил Юлиан.
     — Слушай… ты знаешь, скоро зима, а Элис… ей нужен новый нормальный спарвейк. Лучше бы с мехом, конечно…
     — Да? - Юлиан удивленно вскинул брови, - мне казалось, у нее был вполне нормальный.
     — Ну что ты, я его уже зашивала два раза… и потом, она ведь девочка. Она… - Крис умолкла. Ей хотелось сказать так много об Элис. Девочка совершенно не женственна, не стремится красиво одеться, хорошо выглядеть - но ведь тем более нужно тогда о ней думать! И приобретать ей вещи получше. Вообще лучше бы Ада - раз уж она частница - сшила бы девочке на заказ…
     — По-моему, девочка вполне может обойтись и прошлогодним, - сказал Юлиан.
     — Нет, не может, - возразила Крис, - он просто ужасно выглядит… ты бы видел.
     Юлиан пожал плечами.
     — Тебе виднее. Спорить не буду. Ну что ж, возьми ей новый спарвейк.
     Крис онемела.
     — Так… в смысле… возьми… как же я возьму, Юли, когда у меня пунктов не осталось… у меня даже на себя пунктов нет.
     — Ну а чем я могу тебе помочь? - поинтересовался Юлиан, - ты считаешь, что я должен тебя обеспечивать, что ли?
     — Нет, почему меня… Юлиан, у тебя же детские пункты!
     — Но у меня пункты Маркуса, а Элис…
     — Но ведь я и Маркусу все беру! Юли, ты что, не понимаешь? Какая разница, чьи пункты? - Крис задохнулась от возмущения. Ее всегда обезоруживала эта манера Юлиана изрекать совершенно нелепые вещи уверенным и серьезным тоном… он же просто играет. Играет, как кошка с мышью. Лучше бы сказал - я тебе пунктов не дам, отвяжись… Нет, так он не скажет, он обязательно выдвинет законное обоснование.
     — Ты пойми одну вещь, - спокойно вещал между тем Юлиан, - в том, что у детей проблемы, виновата ты сама. Нечего переваливать на других. Если бы ты вела себя по-человечески, у детей бы все было…
     На миг Крис в самом деле почувствовала укол вины. В самом деле, если бы она смогла поддерживать хорошие отношения со свекровью, мать Юлиана обеспечила бы внуков… наверное… и наверное, с Юлианом она ведет себя как-то не так… ведь у них с Адой есть все, они отлично обеспечены. У них есть циллосы последних моделей, даже собственная машина. Даже у Йэна нет собственной машины, только служебная! А им по блату за шитье кто-то устроил. Конечно, Юлиан бы подумал и о собственных детях, но она, Крис… Тьфу ты.
     — В чем это я веду себя не по-человечески? - спросила она.
     — Да я вам столько всего давал, что ты со мной в жизни за это не расплатишься!
     — Сколько? Ну сколько? - Крис снова ощутила угрызения совести. В первый год после своего ухода Юлиан и вправду постоянно подкидывал им подарки. Словно откупиться хотел, но Крис и тогда была благодарна - ладно, хоть так, хоть порядочный человек, не забывает детей материально. Потом это желание у него становилось все меньше, пока не исчезло совсем.
     — А тебе нужно обязательно впутывать суд, требовать по закону… Вот хотела по закону - вот и получай! - победоносно завершил Юлиан. Крис ощутила комок в горле.
     — Это же ты… ты хотел по закону… - залепетала она.
     — Я? Я хотел?! - Юлиан начал заводиться. Хотя сейчас он находился на расстоянии двухсот лонгов, Крис снова почувствовала страх. В "заведенном" состоянии Юлиан был способен на все. Даже, например, ударить ее. Ведь тут не боль страшна, подумаешь, какая это боль… но как может нормальный взрослый мужчина вот просто так ударить женщину? Это же ужас какой-то запредельный. После такого и жить-то не хочется.
     Сейчас он, конечно, ничего сделать не мог, только орать.
     — Это же ты побежала требовать, чтобы все пункты тебе перевели!
     — Подожди, Юли… как же я… ты же первый…
     — Я первый? Да я только узнать ходил! А ты решила устроить со мной войну! Вот и получай теперь! Хотела - получай! Всю жизнь мне испортила, все отравила, сука! Идиотка! Зачем было вообще в инквизицию бежать, можно подумать, мы одни в школе были, кто трахался! Могла бы и помолчать! А теперь ты еще от меня что-то хочешь!
     "Только не реветь", подумала Крис. Не хватало еще. Глаза ее на побелевшем лице расширялись все сильнее. Пальцы стиснули подлокотники высокого стула. Не реветь. Обойдется без такого зрелища. Козел.
     — Ладно, - сказала она с трудом, - я все поняла.
     — Что? Что ты поняла? Ну-ка, что ты поняла?
     — Да иди ты, козел… - сказала Крис, потому что ничего другого она сказать уже не могла, чтобы не разреветься.
     — Дура! - злобно выкрикнул Юлиан и отключился. Экран замигал, требуя нажать отбой. Крис протянула руку, выключила аппарат.
     Она преодолела первое желание разреветься, и теперь слезы уже не шли. Крис встала, подошла к окну. Ей было просто плохо. Даже не то, что плохо. Не то слово. Это было так, как будто внутри тело совсем пустое, и поворачивается там какая-то горящая головня, выжигая внутренности. И ничего нет впереди, кроме ада. Господи, сказала Крис, но это никак не помогло. Здесь не было Бога. Или она не могла Его ощутить.
     Странно, подумала она, ну зачем вот так все время поминать прошлое? Да еще почему-то представлять его так, будто это она, Крис, побежала куда-то сообщать… Ведь это не она виновата. Их просто увидели. Это было неизбежно. Она наоборот собиралась мужественно молчать об отце ребенка, и даже порвала с Юлианом с этой целью. И в ДИСе она как раз выгораживала его… а он, скажем так, наоборот скорее.
     Неужели у него такая память странная? Или может, это у нее с памятью не в порядке? Крис была уверена в происшедшем и даже спрашивала подруг, Тавиту - Тавита помнила то же, что и она. Но Юлиан во время скандалов подозрительно так щурился и спрашивал - "может, у тебя с головой не в порядке? Что-то с памятью твоей стало, а? Уже не помнишь, как все было?" И она в самом деле начинала сомневаться и в прошлом, и в своем рассудке, и в памяти.
     А ведь действительно - не они одни трахались тогда. Это Крис осознала гораздо позже. Кроме четко регламентированного, красивого и строгого мира Церкви и государственной дисциплины, всегда и везде существовал рядом подспудный мирок мелких нарушителей - ублажателей своих страстишек и желаний, которых ведь и осудить-то сложно… ну не может каждый человек быть кристально чистым и сильным, как Йэн. Как святой (Крис, впрочем, нередко думала, что Йэн, наверное, и есть святой). Хочется ведь простых человеческих радостей… особенно в юности… да, многие, наверняка многие - Юлиан рассказывал - находили где-то места и спаривались втихаря, и разглядывали порнографические журнальчики, да пусть даже из Сканти, и даже видики смотрели… И становились потом врачами, учителями, инженерами… даже инквизиторами. И даже священниками. Это Крис была настолько наивной и видела мир в черно-белом цвете. На самом деле даже не все эти нарушители обязательно становились плохими специалистами в своем деле.
     Крис вдруг вспомнила о спарвейке для Элис… это такие пустяки… в самом деле, не надо было звонить. Меньше боли. Тут такие страсти, прошлое, настоящее, ее вина, или же вина Юлиана… что по сравнению со всем этим какая-то детская куртка… да походит Элис еще одну зиму в старом. Тем более, у нее теперь собака, еще испортит новую-то вещь… Юлиан даже и прав, наверное, она слишком балует детей. Раздался дверной сигнал. Крис протянула руку к пульту. До сих пор сложно привыкнуть к этой столичной автоматике - вся квартира управляется с пульта.
     — Солнышкин? - Йэн шагнул в комнату. Крис обернулась к нему.
     — Солнышкин, ты что? Ты плакала?
     — Нет, - с удивлением сказала Крис, - а разве… - она провела рукой по лицу.
     — Нет, но у тебя такое лицо расстроенное. Случилось что-нибудь?
     — Я… позвонила Юли… - вот теперь снова захотелось реветь, но теперь и сдерживаться было ни к чему. Крис набрала воздуху, уткнулась лицом в Йэна и начала долго и самозабвенно рыдать. Йэн молча гладил ее по голове.
     Прорыдавшись, Крис оторвалась от серой Йэновской камуфляжки. Он молча нажал ей на плечо ладонью, усаживая на стул. Вышел на кухню и вернулся со стаканом воды и носовым платком.
     Потом сел на пол прямо рядом с ней. Зубы Крис застучали о стакан. Она выпила воду жадно, как раненый с тяжелым обезвоживанием. Йэн внимательно смотрел на нее.
     — А чего звонила-то?
     — Да насчет спарвейка Элис… дура я… не надо связываться… Подумаешь, походит в старом.
     — Зимний? Да, ей нужен зимний спарвейк. И не выдумывай, не походит она в старом. Ты хочешь ей внушить, что ходить в обносках - это нормально? Она ведь красавицей должна быть, как ты.
     Йэн говорил спокойно, веско, и это как-то успокаивало Крис.
     — Но Йэн, где ж я возьму-то… я потому и позвонила. У меня осталось 12 пунктов. Это на шапку только хватит! Я и себе сапоги не беру… Я истратила все на осеннее, ты ведь знаешь, что у нас…
     — Да знаю, подумаешь, проблема. У меня еще сорок с чем-то. Короче, завтра… нет, не получится. В выходные поедем и возьмем ей новый спарвейк.
     Крис тяжело вздохнула.
     — Ну все? Да действительно, знаешь, ты если уж хочешь, ты ему не звони, давай я позвоню. И может быть…
     Йэн умолк. Ему уже приходила в голову мысль. Крис вообще не может сопротивляться давлению этого гада. Никак. Может быть, это печально, но Крис было бы совершенно нечего делать в армии либо ДИСе. Тут даже психотренинг не поможет. Ей так легко внушить чувство вины… Она предпочтет отойти в сторону, общаться поменьше, все отдать, лишь бы жить спокойно. Йэн уже не раз думал о том, чтобы все-таки поставить траты бывшего муженька Крис под контроль. Даже не потому, что в самом деле мало пунктов - тут он всегда Крис поможет, он-то отлично обеспечен. Просто… зло не должно оставаться безнаказанным… Но тут так много всего сразу. Парень может взбеситься и взбесится обязательно. Да, в роли инквизитора Йэн может его и припугнуть… Но именно только припугнуть… не создавать же фиктивное дело. А у Юлиана есть безотказное оружие - донос. А Йэн с Крис и в самом деле в сложном положении. Мерзко все это… очень мерзко… Но Юлиану ничего не будет за внебрачное сожительство, а вот Йэну за одни только подозрения… ну не трогает он Крис, они просто друзья - но попробуй это докажи… и как мерзко-то доказывать будет… и ведь Крис начнут таскать, и не спасешь ее…
     Может, лучше уж правда не трогать дерьмо - меньше вонять будет.
     — Слушай, Солнышкин, не обращай внимания, - сказал он, вздохнув. Как-то это некрасиво. Малодушие. Отступать перед всяким… Но что поделаешь, пока Крис не угрожает опасность, а материально ее и так можно поддержать.
     — Мне неудобно от тебя брать пункты, - Крис отвернулась. Йэн положил руку ей на плечо.
     — Крис, я не предам. Никогда, - сказал он.
     — Но ты же мне…
     — Я твой друг. Перестань, пожалуйта. Неужели ты мне не веришь?
     Крис стремительно обернулась к нему и снова ткнулась носом в серое "городское рабочее".
     — Верю, Йэн… ты никогда, я знаю… ты другой.
     — Вот и хорошо, Солнышкин, - он прижал женщину к себе. Крис. Любимая, сладкая моя… Знакомая теплая волна проскользила от головы до ног, Йэн стиснул зубы бессильно. Потом сказал - скорее себе, чем ей.
     — Поверь, все будет хорошо… обязательно… сейчас надо просто потерпеть. Это трудно, да. Крест же не бывает легким. Надо потерпеть, и все будет… и любовь будет, и радость.
     Он с усилием оторвал Крис от себя, держа ее за плечи. Усадил. Сам сел напротив, глядя ей в лицо. Вот так. Так легче.
     Вот поэтому и нельзя наедине оставаться.
     — Пойдем, Крис, мы же хотели с тобой в распределитель сходить, тебе надо в очереди на ковер отметиться. И слушай… у меня еще один вопрос к тебе. Рождество скоро. Давай у тебя вечеринку устроим, а? Соберем всех твоих, ну я кого-нибудь позову… а то в моей холостяцкой берлоге, знаешь…
     Крис улыбнулась сквозь слезы.
     — Конечно. Это ты здорово придумал.

     Эйкра легко, словно шелк, скользнула по телу. Крис даже в зеркало не хотелось смотреть - так вот, сразу. Она зажмурила глаза. Подошла к зеркалу ближе и лишь тогда взглянула.
     У нее никогда не было такого платья. Да и быть не могло, ведь эйкры изобрели совсем недавно. И в распределителе такого не возьмешь. Где мог Йэн такое раздобыть - Бог ведает.
     Эйкра - легкая и блестящая, как натуральный шелк, почти невесомая, теплая, приятная на ощупь, как хлопок. Облегающая тело, и в то же время летящая. Но Крис тоже сделала Йэну хороший подарок на Рождество, весь адвент об этом думала. Помогла Ринс, новая коллега и даже подруга из Спасательной Службы. У нее есть возможность доставать хорошую технику. Пунктов у Крис хватало, но что возьмешь в обычном распределителе - допотопный дисковый чемоданчик какой-нибудь. А Ринс достала ей через своего мужа красивый маленький плейер с наушниками, одновременно и радиоприемник. А еще Крис давно уже припрятала маленькую коллекцию - пять дисков "Легенды", Йэн ведь очень любит эту группу. Он очень обрадовался. Правда, кажется, он бы вообще чему угодно обрадовался, что бы она ему ни подарила. Но что уж говорить, подарок оказался хороший, приятно вспомнить.
     Правда, его подарок все равно лучше. Какое платье! И еще украшение на волосы с настоящими мелкими бриллиантами. Крис уложила свои светлые длинные волосы в корону, и бриллиантами заколола ее. Вот так. И сияющие продолговатые зеленые глаза. И удивительно тонкие, но сильные руки, и тоненькая талия, и это платье - белый огонь, танцующий при каждом ее движении. Королева. Белая королева. Крис не могла сдержать улыбки. Тьфу ты, вот ведь дурочка, перед зеркалом вертеться на старости лет… Да какая же я старая? Мне всего чуть за тридцать! Я молода, молода и прекрасна! Господи, как удивительно, как чудесно жить!
     — Мам, я картошку нарезала!
     Элис. Тоже красивая девочка. И она в новом платье - медово-желтом, со стоячим высоким воротничком.
     — Элис, иди сюда! - Крис прижала дочь к себе, взглянула в зеркало, - мы с тобой красавицы, а?
     Девочка застенчиво улыбнулась. Дверь вдруг подалась под чьим-то напором, и в прихожую ворвался черно-рыжий вихрь, этот кошмарный щенок, Мора, с еще полувисячими ушками.
     — Мора, фу! Фу! Не прыгай! - Элис схватила собаку в охапку и потащила в комнату.
     На каникулы она забрала собаку домой. Мора, понимаете ли, слишком еще маленькая, чтобы оставаться без хозяйки в питомнике.
     — Солнышкин, еще стулья нужны? Тут восемь мест получается! - крикнул Йэн из комнаты.
     — Ты пока иди помоги там у детей накрыть! Я схожу к соседям за стульями. Элис, и ты тоже давай, займись! Ты же хозяйка!
     — А Маркус? - девочка направилась в детскую, не забыв обиженно поджать губки.
     — И Маркуса организуй! Ты старшая…
     Детский стол накрывали в отдельной комнате - в гостиную все просто не поместятся. Крис отправилась на кухню, схватила фартук. Тавита - они явились раньше всех - уже резала салаты.
     — Ух ты, какое платье! Ну-ка, ну-ка, дай я посмотрю сначала! Это что, Йэн подарил? Ну дает… ну здорово! Да я уже почти тут закончила.
     — Последи тогда за мясом, ладно? Я за стульями схожу.

     Крис еще ни разу не видела жену Тарсия Ваэля, Мари. Очень привлекательная женщина. Харизматичная. Она словно распространяла спокойствие вокруг себя. Ваэли пришли без детей, да в общем-то, их младшему сыну уже 12 лет, в этом возрасте дети уже не ходят в гости с родителями. Ваэли старше всей компании. Мари - она из тех женщин, которыми Крис могла лишь искренне восхищаться. Высокая, стройная красавица, она держалась с таким достоинством и в то же время простотой, что казалось счастьем - поговорить с ней. Как же должны относиться к ней мужчины? Мари и в жизни все удалось. Вырастила пятерых детей. Прекрасные отношения с мужем, как и Йэн, Тарсий - начальник отдела. Сама же Мари - историк-ученый, и в своих кругах, как поняла Крис, достаточно известна. Автор нескольких очень серьезных работ по истории ордена хавенов.
     Впрочем, глядя на нее, так и не подумаешь. Крис поймала себя на том, что смотрит на Мари, полуоткрыв рот. Устыдилась и вскочила.
     — Никто не хочет еще студня? Я принесу!
     — Да по-моему, все уже под завязку, - сказала Тавита, - сиди, Крис, не суетись. Так что там с биргенами, Мари?
     — С биргенами? Да в общем, все несложно. К сожалению, об этом мало пишут в популярных источниках. Но в общем-то, эпоха Большого Упадка, она как раз и обусловлена тем, что власть была в руках биргенов…
     — Помню, мы учили, что у биргенов вообще не было власти… анархия, - заметил Иост, - а Упадок, он же после Тридцатилетней войны был. Там же бактериологическое оружие применялось… вся страна обезлюдела. Конечно, упадок!
     — Все не так просто, - сказала Марта, - вы правы в том, что Тридцатилетняя война разрушила страну. Но вот власть у биргенов была. Только не централизованная, не имперская. Каждый отдельно взятый бирген не стремится к власти. Тихий безобидный маг… сидит в своей пещере и медитирует. А вокруг него нарастает инфраструктура - крестьяне, которые его кормят, ведь бирген - вроде шамана в примитивных общественных единицах. Отряд боевиков-шангалов, по сути - бандитов, которые и охраняют своих, и при случае осуществляют карательные операции. То есть по сути строй биргенов сводится к первобытнообщинному, при уже существующих предпосылках для более высокого уровня общественной организации… я не слишком сложно говорю?
     — Понятно, - сказала Тавита.
     — Научно-технический прогресс магам тоже совершенно не нужен. Зачем? Они самодостаточны. Не случайно магия существует обычно у народов на минус 4-5 уровне развития.
     — Но у нас же тоже были тогда эти… хавены-традиционалисты. И у них наука развивалась, - заметил Иост.
     — Да, и это был какой-то шанс. Традиционалисты были монотеистами. Монотеизм в принципе дает гораздо больше свободы. Но к эпохе Упадка, после Кэрриоса, около девятисот лет назад - это была последняя яркая вспышка дохристианского ордена - традиционалисты потеряли силу. Они начали скатываться в атеизм, их идеология исчерпала себя, а вместе с ней и жизненная сила. Только христианство дало толчок умирающему ордену… биргенов уже нельзя было назвать хавенами в полном смысле этого слова… а потом они совсем откололись, и хавенский орден стал чисто христианским.
     Крис решила, что все-таки надо принести студня. Вышла на кухню. Стала перекладывать блюдо на красивый керамический поднос, размышляя над словами Марты. Христианство дало толчок… да, она права. Но ведь из-за принесенного на Эдоли христианства еще несколько столетий продолжались войны, и страна была в упадке. Да, в итоге Эдоли стала сильной Империей, поднялась, и… в общем, все хорошо. Но сколько людей погибло в тех войнах? Сколько было страданий… Нормально ли это? Неужели так и должно быть? Мосей тоже водил народ древних иудеев по пустыне 40 лет. Они тоже воевали. Неужели нельзя как-то иначе? Как все сложно…
     Когда Крис вернулась, о биргенах уже забыли. Она нашла взглядом Йэна. Как-то автоматически она научилась дозировать время пребывания рядом с ним. Можно было бы - вцепилась бы и сидела рядом весь вечер, не отходя ни на минуту. Но она уже достаточно делала вид, что Йэн ей совершенно безразличен. Теперь можно и посидеть рядом с ним. Он увлеченно беседовал о чем-то с мужчинами, Иост тоже к ним пересел. А женщины перешли на обсуждение нового вида нервущихся колготок. Крис спокойно подошла и села рядом с Йэном. Он даже не посмотрел на нее, не коснулся, лишь чуть скосил глаза, а ей показалось, что Йэн мысленно улыбнулся ей и даже обнял слегка.
     Они давно научились разговаривать не только без слов, но даже и без взгляда друг на друга.
     Крис даже не касалась Йэна, только ладонь на столе лежала в сантиметре от его локтя, и через этот сантиметр лилось и било такое тепло, такой огонь, что Крис казалось - она в объятиях любимого.
     Поэтому они никогда почти и не оставались наедине. Здесь люди. Здесь не придут в голову опасные идеи.
     — На Сёгоре? - говорил сейчас Иост, и лицо его стало напряженным, - нет там ничего хорошего, на Сёгоре. Я служил в Иллайни 5 лет. Ну сейчас… когда я закончил службу, да и пишут ребята оттуда - сейчас там получше стало. Когда наши помогают. А до того… ребята, вы ж себе не представляете просто, что это такое. Мы вот все выросли в Империи. Ворчим иногда, что там в распределителях очереди, что того не хватает, сего… Вот каталоги эти все присылают из Сканти - мол у них, в демократической стране, всего навалом. Да, у них навалом. А в Иллайни… одно дело, когда это по видеону показывают. Другое - когда сам видишь. Когда в деревню заходишь… сытый, в высотном костюме. И там ребятишки эти… у которых животы раздутые, а ноги-руки, вот не вру, как палочки. Как монстры какие-то в музее. Они же там как мухи, прости Господи, умер, и ладно, никто внимания не обратит. Может, мать поплачет, да на мать ведь тоже всем плевать.
     — Так понятно, - сказал Басиль, - ведь в Иллайни была монополия скантийская раньше, Компания Фруктовый Рай. Везли фрукты в Сканти оттуда… они же финансировали и марионеточное правительство, чтобы этой Компании удобно было работать. И Национальную Гвардию…
     — Вот именно, - буркнул Иост. Лицо его потемнело, видно, что говорить об этом неприятно, - гвардейцы эти… видел я как-то, заняли мы район…
     Он замолчал.
     — Выродки они, - сказал он наконец, - своих же… ладно бы чужих, врагов, а то своих же жгли… убивали. Сволочи.
     Йэн прикрыл глаза. Другая война всплывала в памяти. Другие лица. Шерги. Им не было плохо, наоборот - правительство Эдоли построило для них дома, школы, больницы, при неурожае завозило продовольствие. Даже язычество исповедовать им в общем-то не мешали. Капища так и сохранились… на одном из таких капищ нашли обгорелые останки дектора Ванги… опознали случайно, часть лица сохранилась с характерным шрамом. Выродки…
     Легкая ладонь Крис коснулась его пальцев, сжавшихся в кулак. Он опомнился и посмотрел на Крис. Девочка. Милая, прекрасная. Глаза светятся любовью.
     — Сейчас там получше стало, - сказал Иост, - наши сразу, как пришли, так стали выдавать детям бесплатные пайки. Ежедневно. Такое правило было. А сейчас там ого-го… в каждой деревне школа. В школе кормят детей. Общины организовали. Несколько заводов заложили уже совместных с нашими. А то что это, одни фрукты производят. А там ведь у них ископаемые есть, медь, редкоземельные…
     — Да, ради этого стоит жить, - сказал Тарсий, - воевать стоит.
     — Ничего, - вздохнул Басиль, - вот запустим по-настоящему гравигенераторы… все будет иначе.
     В комнату ворвалась стайка детей.
     — Мама, мама! Мы посмотрим Ясли, хорошо?
     Щенок, вбежавший вслед за Элис, кинулся ласкаться к Йэну. Очень уж собачка к нему привязалась отчего-то.
     Дети столпились в углу, где был устроен рождественский Вертеп. Крис сама мастерила его с Элис и Маркусом. Очень красиво в этом году получилось. Вся крыша хлева будто завалена снегом - серебристо-белой стекловатой, и там внутри так уютно. Светится в темной глубине огонек - это Йэн так устроил, что проводов не видно совсем, будто настоящий факел, озаряющий Колыбель и лежащего в ней Младенца. А фигурки животных и людей дети тоже сами вылепили из глины, раскрасили.
     Трехлетний малыш пробрался к Агнес и полез к ней на руки. Соскучился.
     Крис вспомнила вчерашний вечер, Сочельник. Йэн тоже был с ними. Она, дети и Йэн. А когда дети ушли спать, он быстренько распрощался и тоже пошел к себе. Но было очень хорошо. Вернувшись из церкви, долго играли в "Космическое путешествие" - Йэн подарил Маркусу роскошную настольную игру. А Элис - серьги. Он все старается напомнить Элис, что она девочка. И в самом деле, ей этого не хватает. Не хватает, потому что она в глубине души страдает из-за этого. Если бы не страдала - и ладно. Может, у нее вовсе призвание не семейное. Но… Крис перевела взгляд на дочь. Где-то в глубине души она очень хорошо понимала Элис. Лучше, чем Маркуса. Они чем-то очень похожи с дочерью. В глубине души Элис - настоящая девочка, красивая, кокетливая, неимоверно тоскующая по любви. Все, что снаружи - лишь броня… все могло быть иначе, если бы Йэн был ее отцом. С самого начала. Жаль, что сейчас она и ему не доверяет. Хотя кажется, стало получше… Крис встряхнула головой. Все время лезут эти мысли. Ведь праздник же!

     — Между прочим, - сказал Йэн, - я тут узнал… про Иринэль помните? Ну, тот случай с моим… бывшим шефом. Так вот, у девочки опять был рецидив…
     — Подожди, но у нее же и с психикой что-то было, ты говорил… - вспомнила Агнес.
     — Да, конечно. Но это вылечили.
     — Я что-то не следил… А против нее обвинений не было? - спросил Тарсий. Йэн покачал головой.
     — Нет. Она тогда была несовершеннолетней, не в курсе, ну в общем, вся ответственность на отце. Мать ничего даже не знала толком. Так вот, психику ей попортили, а вот лейкопению, к сожалению, тоже не вылечили. Был рецидив, очень тяжелый. Но… ее увезли в Урби-Люкс, и между прочим, спасли.
     — В центре наномедицины? - спросила Агнес.
     — Конечно. Так что скоро мы увидим… что-нибудь очень интересное. Целая революция можно сказать…
     — Надеюсь, что девочка поумнеет, - заметил Тарсий.
     — Насколько я знаю, она поступила в филологическую школу, даже вроде высшую - теперь менее строгий отбор, чем в наше время.
     — Насчет наномедицины, - сказала Агнес, - тут все неоднозначно. То есть да, революция, ты прав… и вообще скоро очень многое изменится. Лет тридцать, пятьдесят… мир станет совсем другим. Будем надеяться, во всяком случае. Но… это очень связано с этикой… насколько допустимы вмешательства в человеческий организм. Кое-кто уже пишет восторженные статьи о том, как мы все станем сверхлюдьми, бессмертными…
     — Но это вполне реально, - вмешался Басиль. Агнес поджала губы и посмотрела на мужа.
     — Посмотрим. Я скептик. Это ты… сциентист несчастный…
     — Ну сверхлюдьми не станем, - сказал Йэн, - но если можно будет лечить почти все существующие заболевания…
     — То появятся новые, недоступные и этим методам, - продолжила Агнес.
     — Ты не можешь совсем отрицать прогресс, - проворчал Басиль.
     — Я совсем и не отрицаю, - Агнес спустила ребенка на пол, - иди, Рейм, поиграй с ребятами… Но я против беспочвенного энтузиазма.
     — Лучше расскажите, Басиль, - вмешался Тарсий, - что там у вас делается с гравидвигателями…
     — Пока есть проблемы, - сказал конструктор, - видите ли, практическое воплощение сталкивается с тем, что нет подходящих проводников для вырабатываемого тока, то есть существующие долго не выдерживают… коэффициент сопротивления… - дальше Крис, да и почти все присутствующие, перестали понимать. Только Иост сочувственно и согласно кивал головой. Басиль сыпал терминами и даже попытался, схватив салфетку, писать на ней какие-то формулы, Агнес мягко отобрала у него перышко.
     — Кончай, мы в этом все равно ничего не понимаем. Ты попроще как-нибудь, а?
     — Попроще… ну я думаю, что еще несколько лет понадобятся для окончательного решения этой проблемы. Это связано как раз с нанотехнологиями, если мы получим углеродные трубки в больших количествах… дешевые… И потом, нам нужно много испытаний, нужно строить машины, в первую очередь автоматические. Это все требует времени. В принципе, я знаю даже решение… то есть дело не за нами, а просто материальная база пока…
     — А потом начнется освоение Космоса, уже настоящее, - мечтательно сказала Тавита, - когда на каждую экспедицию будет уходить не 10 лет в среднем, а 10 месяцев…
     — Все говорят об освоении Космоса, о нанотехнологиях, о прогрессе, - заговорила Мари, и все разом замолчали, - но вот что я думаю… Человек в том виде, в каком он есть - просто не пригоден к всемогуществу. Мы грешны. Надо отдавать себе в этом отчет. Я не о физическом теле, его можно исправить и улучшить. Но нельзя, невозможно изменить психологию человека… В массовых масштабах - нельзя. Вот в чем беда.
     — Да, - сказал Тарсий, - всегда будут те, кто стремится лишь к собственной выгоде. Эгоисты. Подлецы, предатели. Просто шкурники. Это неизбежно. Мы ничего не можем изменить. Как давно уже существует Империя, воспитание массовое в школах… а до этого был Орден Хавенов с их многократными попытками воспитать Нового Человека. Никого воспитать нельзя…
     — Да, но можно построить общество так, чтобы… Чтобы оно давило эти нехорошие черты в людях и выдвигало вперед лучших… Нам же удалось построить такое общество! - воскликнула Тавита.
     Йэн, сидящий напротив нее, вздохнул.
     — Знаешь, Тавита… если бы это было так. Иногда возникает ощущение, что хорошие, нормальные люди - это какой-то островок в море… в море глухого недовольства и сопротивления, нытья и отторжения.
     — Да ну брось, это специфика ваша просто, - отмахнулась Тавита.
     — Действительно, - сказала Крис и посмотрела на Йэна, улыбнувшись, - вот у нас в Спасательной все чудесные ребята… это просто тебе все время приходится иметь дело со злом.
     Йэн тоже улыбнулся и пожал плечами.
     — А вообще хватит языками трепать, - заявил Иост, - давайте лучше споем что-нибудь…
     — Я сейчас, - Крис вскочила, побежала за гитарой.
     — Вот, кстати, - Тавита начала перебирать струны, - я недавно совсем услышала… сочинил один парнишка, я забыла имя. Насчет зла и всего прочего…
     Она запела густым своим низким сопрано.
     Сим победиши - и Константинов крест
     В братоубийственных войнах ценней меча.
     Если у сердца роза - неважно, кто победит:
     Ты ли под ноги ляжешь или сам по трупам пойдешь.
     Если на небе солнце - все одно будет свет,
     В чьих бы глазах и сердцах ни плескалась тьма.
     Если алмаз на перстне - важно ли, что за кровь -
     На спине от бича или руки по локоть в крови.

     Песня была странная, пальцы и голос - словно по отдельности, пальцы играли мелодию, тягучую и простую, а голос под музыку почти речитативом выводил грозные и страшные слова.
     Да не увянет роза, шаром не станет крест!
     Да не померкнет солнце, не разобьется алмаз!
     Я не молюсь, чтоб погибнуть прежде, чем нужно будет убить -
     Я молюсь лишь о том, чтоб не дрожала рука,
     Чтоб не сжималось сердце, чтоб не слезился глаз,
     Чтобы увидеть мир сквозь прицел и не забыть о том, что -
     Солнце и роза, алмаз и крест, вера, надежда, любовь…
     Я не умею плести словес. Пусть говорит сталь. (Полина Федорова)
     Крис перевела дух. Заметила, что крепко вцепилась рукой в предплечье Йэна. А он опустил глаза.
     — Спасибо, - сказал негромко Тарсий, - хорошая песня.
     — Давайте старенькое что-нибудь, а? - предложила Тавита. Ей самой стало словно неловко, - помните что-нибудь из "Странников"? А жалко, что они распались…
     — Давайте "Город", - предложила Крис. Тавита кивнула, улыбнулась и вновь начала играть.
     Стены сияют, словно
     Сапфир, халкидон, берилл.
     Господь трудился любовно,
     Чтоб город прекрасен был.
     Отсюда все твои реки,
     Источники их - в добре… (Ирина Ермак).

     — Не может укрыться город,
     Построенный на горе. - Йэн пел вместе со всеми, и на какой-то миг показалось - он счастлив.
     Да, он счастлив. Просто тем, что этот город стоит. Что он существует. Чем бы ни пришлось заплатить за его существование. И даже хорошо, что ему выпала честь - защищать этот город. Что, в конце концов, может быть прекраснее такой судьбы?
Всем взглядам, любви и славе,
Но и ветрам открыт.
Кто был высоко поставлен,
Тот будет и сильно бит.
Свеча не сойдет с подставки,
Погаснет лишь на заре.
Не может укрыться город,
Построенный на горе.

     Гибель Империи. Хронология.
     983 г. Р.Х - 4193 г. Основы
     Назначение орденом императора Майта I
     985 г.Р.Х.- 4195 г.О.
     Начало Обновления. Антиимперская политика. Призывы к парламенту и отстранения церкви от власти. Падение жизненного уровня населения. Введение денег и некоторых экономических свобод.
     988 г.Р.Х. - 4198 г. О.
     Отстранение от власти архиепископа и его совета. Вся власть в руках Императора и Диаконий.
     989 г. Р.Х.- 4199 г. О.
     Создание Парламента. Обновление идет полным ходом. Приватизация многих предприятий, жилья. Обнищание населения
     991 г. Р.Х. - 4201 г. О.
     — Свержение Императора (фактически по уговору с ним же), его отказ от трона.
     — Созданная до того организация по реставрации империи - КИД - совершает государственный переворот. В пользу императора и Ордена.
     — В результате предательства переворот проваливается, Империя гибнет окончательно.
     991-998 г. Р.Х. - до 4208 г. О.
     Превращение Эдоли в страну с парламентской демократией, рынком, полное уничтожение имперского потенциала, резкое расслоение населения по доходам и уровню жизни.
     998 и далее
     Колонизация Квирина - вторая волна

ЧАСТЬ 3.

     Год от Рождества Христова 991
     Год Основы 4201
     Аугустус/сезон шел

     Уже пятый трислав, подумал Маркус. Может быть, правда, помолиться - кольцо с рубчиками, заменяющее четки, он надел под перчатку.
     Не хочется. Тошно. Ноги затекли и рябит в глазах. Это мелочи жизни, конечно, ты же легионер все-таки… подумаешь… Воздух под щитком спертый, нестерпимо душный. Впрочем, жара сегодня. Наверное, и без щитка было бы ненамного лучше.
     Ничего больше нет в мире. Ничего. Только вот этот пятачок - душная жаровня, блестящая, скользкая на вид мостовая, в полупасе справа и слева - ребята, Рейм и Алекс, они тоже смертельно устали, в нескольких пасах впереди - толпа. Смотреть на нее особенно мерзко. Впрочем, толпа хоть как-то меняется. Даже сильно меняется. В начале дежурства Маркус действительно - как и по видеону передавали - наблюдал перед собой каких-то девушек, старушек, кое у кого в руках были ромашки… Ведь теперь противно будет даже в лес ездить. На ромашки смотреть. И эти бело-желтые знамена… тошнит от них нестерпимо. И два лозунга, которые Маркусу теперь, наверное, будут сниться очень долго. "Долой узурпаторов!", конечно же, и "Нас зовет свобода!"
     И теперь девушки стоят. А между ними - молодые парни, вполне тренированные… наверняка занимались кьянгом. Вид у них только… чужой. Откуда они взялись, все эти люди? Впрочем, и сеструха ведь где-то там же. Оттуда же, откуда и мы…
     Только ромашек не видно. Увяли, наверное.
     Свистнул очередной камень, стукнул о щит, упал. Они и кидают как-то вяло. Тоже устали уже. Сколько можно стоять? Чего они добиваются?
     … Они-то хоть меняются, им не обязательно стоять на солнцепеке полдня. До следующей смены… нас слишком мало осталось. Сменять некому. Придется так и стоять, пока… пока что-нибудь не решится.
     Такое ощущение, что никогда не решится.
     Внезапно какое-то движение впереди, неуловимое, и со стороны демонстрантов полетели комья чего-то мягкого… Маркус понял, лишь когда это мягкое плюхнулось на прозрачный лицевой щиток. Грязь… Поползла по щитку, закрывая видимость. Маркус вздрогнул с омерзением. Тыльной стороной перчатки размазал грязь по щитку. Ряд легионеров угрожающе качнулся.
     — Легионеры, смирно! Напоминаю, оружия не применять, - грохнул шлемофон голосом дектора Рида. Да, да, помним… Одну небольшую микроволновую пушечку. Или хотя бы несколько водометов… И этой толпы не стало бы. Убивать, конечно, не надо. Ведь это все же свои… Идиоты. Но свои же, эдолийцы. Пришли сюда "побороться за свободу", но скорее всего, разбегутся… одно только усилие.
     Нельзя. Ничего нельзя. Весь мир смотрит на нас. В окнах телекамеры висят. Попробуй сними хотя бы дубинку с пояса… ага, курсант Ней.
     Что бы сказал Йэн по этому поводу? Представляешь, сказал бы он, в Господа тоже швыряли всякую дрянь. И обзывали по-разному. Только у Него не было ни шлема, ни броника.
     Но что интересно - ситуация похожая, потому что в принципе, что стоило Господу на самом деле применить силу и разогнать всех гадов?
     — Сво-бо-да! Де-мо-кра-тия!
     Опять начали орать. Господи, сколько же можно? Голоса бухают, как собачий лай, ввинчиваются в мозг, словно раскаленные винты. Астрономических уже пять часов стоим. Ритм скандирования изменился.
     — Псы-убий-цы! Кровавый Легион! С нашей зем-ли уби-рай-тесь-вон!
     Маркус стиснул зубы. Как Йэн учил, еще в школе, базовое расслабление… воин должен уметь владеть собой. Мало ли что они там орут… Больше всего, с раннего детства, Маркуса раздражала ложь. Не так обидно, когда скажут в лицо то, что ты и сам про себя знаешь. Ложь и клевета доводили его до исступления. Может быть, поэтому он начал ненавидеть демократов - слишком уж много врут. Но надо владеть собой… Господа, как сказал бы Йэн, тоже оклеветали.
     — Псы-убий-цы!
     Он не убийца. Маркусу еще ни разу в жизни не доводилось убить человека. Хотя он служил срочную на границе, а потом пошел в школу Легиона.
     У них вообще отобрали летальное оружие. Все, что есть - дубинка и "Мелкер" с резиновыми пулями. По крайней мере, у курсантов. Конечно, если постараться, можно убить и резиновой пулей. А можно и вилкой убить, если приложить усилия. Но легионеры не убивают.
     Если честно, Маркусу еще не доводилось человека даже ударить. Ну так, если не считать драк с мальчишками.
     И никому из ребят, которые тут стоят, не доводилось.
     Снова полетели комья грязи… Хотелось закрыть щитом лицо. Мерзко. Но надо стоять смирно, не двигаться. Да и тогда по ногам опять камни полетят.
     А когда-то его в школе наказывали за невыдержанность. Посмотрели бы они сейчас…

     Занятия в высшей медицинской школе отменили. Да если бы и не отменили - какие занятия?
     Элис казалось, что впереди уже и не будет ничего. Смерть? Да, может быть, смерть. Она была к этому готова. Но не в том дело. Вся прежняя жизнь, устроенность, перспективы - что значило все это сейчас, когда впереди - черная стена, стена, в которую уперлись миллионы судеб… И что-то решится вот-вот, уже на днях. Может быть, сегодня. Стена рухнет… Она не может не рухнуть.
     Демократия не может не победить. Победа неизбежна.
     Так сказал декан, объявляя об отмене занятий.
     Может быть, конечно, и не победит. Ну что ж, тогда, как заведено в этой стране - следствие, тюрьма, Элейил… или сразу расстрел. У КИДа и списки заготовлены… она слишком мелкая сошка, чтобы входить в их расстрельные списки, но участия в революции ей не простят.
     Какое все это имеет значение? Что значит собственная жизнь Элис по сравнению с этим - огромным и светлым? С развернутым над головой бело-желтым знаменем Свободы?
     Странно, но Элис была счастлива. Так счастлива, как никогда в жизни.
     Она уже две ночи провела на площади святого Квиринуса… то есть на площади Свободы. Перед зубчатыми желтоватыми стенами императорского Дворца. Перед цепочкой легионеров в черной броне. Здесь стояли несколько десятков однотипных палаток - все пятиместные, ярко-белые (на них нарисовали желтые круги - символ Революции), по вечерам зажигались костры. Анградцы подходили к палаткам, к кострам, приносили еду. Еды было много. Было и спиртное, но руководители быстро выгоняли пьяных - весь мир смотрит на нас… не хватало еще здесь оргий.
     Днем собиралась огромная толпа, скандировали лозунги, напирая на узкую цепочку легионеров - в два, кое-где в три ряда. Ночью народу оставалось немного. То есть сравнительно немного, конечно.
     У костра звенела гитара, пели хрипловатыми голосами, слегка нестройно, но дружно.
     Не может укрыться город,
     Построенный на горе…
     Элис вдруг передернуло. Идиоты… они хоть что-нибудь понимают? Ведь это ИХ песня. Ну хорошо, пусть не официозно-бравурная, пусть полулегальная, какой-то там самодеятельной группы - но эта песня принадлежит ИМ. Элис часто слышала ее у мамы, от маминых подруг… Йэн тоже ее пел. Это - старый мир. Его надо выбросить и не вспоминать. Никогда. Странно, что новый мир приходит без песен… их совсем нет. Нечего петь - оттого и вспоминают старые имперские. Это еще что - они еще военные сейчас затянут, времен Фаренского конфликта. Когда людей гнали на вражеские пулеметы под угрозой расстрела… Позорище. Элис отошла от костра в темную ночную прохладу.
     Ночью хорошо. Россыпи звезд над головой. Наших звезд. Сияет крест над шпилем императорской церкви за стеной. Господь за нас. Он не принял царствования на Земле, а эти люди сделали Его знаменем тоталитарного государства. Элис вдруг ощутила под ногами Планету - странное это чувство иногда посещало ее - будто вся Эдоли превращалась в крошечный шарик, и надо было изо всех сил цепляться за него ногами, чтобы не улететь в Космос. Ощущение беспредельной свободы. Такое дает только близость смерти. Ну хотя… Элис мысленно поправила себя - она всегда была с собой честна - смерть-то им не грозит. Стрелять легионеры не будут. Да и аресты эти… гидра уже выдыхается. Не рискнут они нам ничего сделать. Опасность, если честно, не так уж велика… но все же она есть, и будоражит кровь, вызывает это пьянящее ощущение свободы.
     Элис приблизилась к цепи легионеров. Между прочим, Маркус тоже где-то здесь может стоять. Кажется, школу Легиона тоже сюда пригнали. Цепляются за последнее… большая часть армии, да и Легиона - давно на стороне народа. Маркус… Элис закусила губу. Лучше не думать. Он обожает Йэна, считает его отцом. На него Йэн слишком сильно повлиял.. гад… Элис начала ощущать настоящую ненависть по отношению к этому человеку. Вторгся в их семью… как хорошо было бы без него. И мама тоже под его влиянием. Инквизитор… Руки у него наверняка по локоть в крови.
     Ладно. Не будем об этом. Жаль, печально, что вот такая трещина пролегла по семье, но… у нее, Элис, свой путь. Мама и Маркус пусть сами делают выбор. Может быть, съездить к отцу? Мама всегда считала его предателем. Вслух даже не говорила, но ведь это прекрасно ощущается. А в чем он предатель? Не захотел жить в семье, потому что не ладились отношения… ну а почему человек должен жертвовать собой? Тоже можно понять, если вдуматься. Жил как нормальный человек, заботился о себе. Человек должен о себе заботиться, а не верить в какие-то там идеи… вот такие идейные - они и становятся убийцами… как Йэн. Жаль, конечно, что Маркус пошел по его пути.
     Отец… Элис сморщилась. С другой стороны… Отец ведь ни разу не поинтересовался, что они, как… на именины не поздравлял ни разу. Последний раз она позвонила отцу полгода назад. Трубку взяла его жена. Разговаривала очень холодно. С тех пор звонить как-то не хотелось…
     От костра доносились гитарные звоны. Ну точно, теперь на военные песни перешли. "Ты помнишь, товарищ, гремели разрывы…" Позорище. Почему мы не можем сочинить что-нибудь свое? Элис сочиняла еще прошлой зимой… когда впервые прочитала Рошена. Но у нее плохо получалось - пробуешь что-то сочинить на политическую тему, а выходит: вставай, не спи, придет за тобой черный конвой, черный конвой.
     Пусто в доме твоем, тишина.
     Где-то назойливо плачет струна.
     Сквозь паутину бессмысленных снов
     Мрак наползает из черных углов.
     Кайся, молись, пока ты живой.
     Ходит бесшумно черный конвой!
     При чем тут, спрашивается, политика? Ну конечно, а что может написать о политике двадцатилетняя девушка, которая в тюрьме не сидела, даже не воевала? Даже вот на митинги-то только сейчас начала ходить. Так уж она восприняла Рошена - мрак, сплошной кромешный ужас… сидишь в темноте и ждешь, когда за тобой придут, заберут тебя… А получилось абстрактное что-то.
     И сейчас если сочинять - получится какая-нибудь ерунда. Про мерцающие колючие звезды, про ночной холод, застывшую вдали черную цепочку легионеров, белые палатки, костер, оцепенение, ожидание чего - гибели? Победы? Чего-то великого и прекрасного. Жизнь Элис никогда не будет обыденной, как у мамы или ее знакомых. С ума сойти - блок, очереди в распределитель, монотонная работа день изо дня… концлагерь. Вся страна - большой концлагерь. У Элис все будет иначе. И это - начало… начало чего-то нового, прекрасного. Свободы. Подлинной свободы духа. Демократия, политика - все это ерунда на самом деле. Главное - что здесь и сейчас рождается наша свобода духа…
     Элис подошла ближе к стенам Резиденции. Отсюда уже хорошо видны лица легионеров. Господи, совсем молодые парни… такие же, как Маркус. Даже младше. Может, срочники… семнадцатилетние даже, наверное. Пацаны. Даже разочаровывает как-то… На лицах - ничего нет, кроме смертельной усталости и отвращения. Скуки. Согнали их сюда и заставляют стоять. Ведь в принципе им ничего не стоит перейти на нашу сторону… бросить оружие и перейти на сторону народа. Девчонки им сегодня кричали - мол, переходите, ребята! Элис бы тоже сейчас крикнула, но уродилась же такой застенчивой… Впрочем, бесполезно, никто из легионеров не решился уйти из строя. А может, они даже идейные, как Йэн… Вспомнив это имя, Элис вновь ощутила толчок бессильной злости.
     В свете фонарей лица парней под щитками казались молочно-белыми. Почти не различить лиц. Блестящий ряд щитков, дальше - ряд щитов, сужающихся книзу, полностью закрывающих тело, только щиколотки слегка торчат, да руки в перчатках. Алые кресты на щитах. Несправедливо… присвоили себе символ Господа.
     — Лисенок?
     Теплая рука легла ей на плечо. Элис вздрогнула.
     — Как ты неожиданно…
     — Ну что, Лисенок? Любуешься на наших доблестных защитников? - прошептал Макс ей на ухо. Она улыбнулась.
     — Так… гуляю…
     — Идем поспим… День завтра напряженный. Эти все равно до утра у костра проторчат, так что можно поспать.
     Элис позволила увести себя. Макс положил руку ей на плечи, обняв по-хозяйски. Повел к крайней палатке. Они и вчера там спали. Не дойдя, в тени палатки, Макс обернулся к Элис и стал целовать ее. Лучи почти полного Тиккена и Файра в полуфазе заливали их, потоки тепла пронизывали насквозь, голова Элис кружилась, ее словно несло волшебным вихрем… я люблю, люблю - звенело в голове. Мой любимый, мой драгоценный. Эта ночь, свобода, смерть, любовь - все слилось воедино, кружа голову, сводя с ума… Макс уже откидывал полог палатки. Элис замерла на мгновение - там, внутри, уже были люди. Кажется, четверо. Но они крепко спали и не шевелились, точно мумии, в своих мешках. Макс скользнул к стене, где были раскинуты еще два спальника.
     — Идем…
     Элис вползла в палатку, легла рядом с любимым. Он завозился с застежкой спальника - пытался сделать спаренный. Элис лежала, от смущения не в силах пошевелиться. Но когда Макс наконец оказался с ней рядом, и его руки стали лихорадочно расстегивать кофточку Элис, она прошептала еле слышно.
     — Неудобно… тут люди…
     Прошлой ночью им удалось улучить какое-то время, пока в палатке никого не было. Им и не мешали - то ли понимали, то ли чувствовали, что там происходит.
     — Неудобно штаны через голову надевать, - ответил Макс, и расстегнул на ней бюстгалтер. Какие у него руки - теплые, чуть шершавые… Элис замерла от счастья. Да, и это тоже! Это тоже - свобода. Свобода спать с любимым человеком там и тогда, когда нам этого захочется. Свобода не спрашивать на это разрешения. Матери поломали из-за этого жизнь. Больше такого не будет. Никогда. Она ощущала обнаженную горячую кожу Макса, воняло потом, но это ничего, это неважно, главное - как дивно чувствовать его рядом, так близко, быть почти единым целым… Движения Макса становились ритмичными, и Элис почти плакала от счастья, и то, что они делали, это тоже политика, тоже протест, и за это она умрет, не задумываясь, пусть их бросят в застенок, пусть убьют, но они будут это делать… может быть то, что они делают сейчас, важнее всего, важнее всей этой демонстрации… как причастие… Причастие Любви… Они никогда, никогда этого не поймут.
     Товарищи по борьбе мерно сопели в душной тишине палатки. Они спали - или делали вид, что спят.

     В восемь вечера передали приказ по цепи - стоять до полуночи. Раньше полуночи смены не будет. Маркус подумал, что это уже почти десять астрономических часов. Да, Резиденция велика, цепочка длинная, а верных Императору сил совсем немного осталось. Это ведь говорят только, что "вся мощь Империи" против "горстки демократов", на самом деле - какая там мощь… Впрочем, никто даже не знает, где содержат Императора. Власть у Коллегиума пока только номинальная. Даже телецентр вчера отбили демократы, теперь демонстрируют, что хотят… можно представить, что они там демонстрируют. Попробуй теперь сделай движение в сторону толпы - сразу заснимут десятки камер и покажут на всю страну. Впрочем, иностранные корреспонденты с самого начала снимают события.
     Еще около пяти триславов. На миг Маркус ощутил внутреннюю панику. Ноги давно превратились в неподъемные тяжелые тумбы. Переминаться разрешали с ноги на ногу, но… да, они солдаты, молодые, сильные парни, но ведь и для них где-то есть предел.
     Ерунда. Выстоим. Подумаешь… На войне еще тяжелее. В глубине души Маркус жалел, что не попал в Кари на срочную. Хотел ведь… Там как раз началась эта заварушка. Шерги решили отделиться. И начали со страшных облав в харванских поселках, резни харванов - кого-то забирали в рабство, но большинство убивали сразу, резали, жгли живьем. Ребята, кто там был, ужасы рассказывали… Да и Йэн говорил, что шерги способны на все, он ведь там еще в молодости воевал, правда, потом они много лет жили вполне нормально… А теперь вот опять взбунтовались.
     Может, все-таки есть шансы? Не может быть, чтобы их совсем не было. Йэн… Маркус всегда так верил ему. Ну не может он проиграть… Если Йэн берется за что-то, это обязательно получится. Но ведь Йэн всего лишь руководитель среднего звена. Он не там, не за стенами Резиденции. Он где-то в городе, организует сопротивление. Кто его знает, чем он там занят - Маркусу, естественно, не сообщил, да и понятно, почему. Меньше знаешь - лучше спишь.
     Маркус вспомнил разговор с Йэном, последний, несколько дней назад. Еще до переворота. Он тогда последний раз и видел Йэна. Потом, мама говорила, он больше у нее не появлялся.

     Они сидели на кухне, и Йэн что-то там делал на своей планшетке. Маркус должен был идти в казарму, и перед выходом решил перекусить. В последнее время продуктов совсем мало стало, после того, как ввели деньги. Но мама откуда-то достала колбасы, и наделала Маркусу бутербродов. Он торопливо пил кофе с бутербродами. Йэн казался очень спокойным и сосредоточенным.
     Он уже больше года не работал в ДИСе. Собственно, и ДИС расформировали, вместо него было теперь Эдолийская Служба Безопасности - собственно, то же название на харванском вместо латыни. Некоторые - например, друг Йэна Тарсий - так и остались в ЭСБ работать, а некоторых, как Йэна, уволили. Его отдел - магии и оккультизма - теперь ведь не нужен. Теперь занятия магией и оккультизмом легальны и даже похвальны.
     Йэн работал охранником на Верфи. Единственное место, куда его взяли. Он даже зарабатывал там неплохо, и помогал, как всегда, их семье.
     В Спасательной службе денег давали мало, а главное - их почему-то задерживали и выдавали не каждый месяц, а раз в сезон. Если бы не Йэн, неизвестно вообще, на что бы мама жила. Сестра давно жила в общежитии при высшей медицинской школе, питалась там, Маркус - в казарме школы Легиона.
     Но как-то было ясно, что Йэн не собирается коротать остаток своих дней на должности охранника. Что он занимается чем-то серьезным. Решил что-то и делает.
     — Маркус, - сказал он, оторвав взгляд от планшетки, - а вот скажи - если бы, предположим, появилась возможность восстановить власть Императора… я не говорю, Ордена, но хотя бы, для начала Императора. Как бы у вас ребята к этому отнеслись?
     Маркус ответил не задумываясь.
     — Хорошо. Всем надоел этот бардак.
     Йэн неопределенно повел плечом.
     — Не скажи. Не всем. Многие в восторге от свободы… от скантийских фильмов и клипов, которые теперь можно смотреть. Деньги зарабатывают…
     — Я знаю, - терпеливо сказал Маркус, -но ты спросил про наших. Нашим все это не нравится. Ну фильмы, да… это мы смотрим. А вообще… бардак этот… нам деньги вообще не дают которую неделю. И вообще, думаю, у нас все бы хотели, чтобы вернулся Император.
     — Вот что, - Йэн говорил медленно, тщательно, выбирая слова, - может получиться так, Маркус, что тебе… что у тебя возникнут сложности. Я имею в виду - сложности с совестью, с убеждениями. Проблемы. Если такое получится… я дам тебе один номер. Меня дома не будет. Но ты всегда можешь мне позвонить по этому номеру. Это новый мобильник, я только что купил. Но прошу тебя, звони только в самом крайнем случае, если… тебе будет опасность угрожать. Или ты совсем не будешь знать, что делать дальше. Держи…
     Йэн написал номер на клочке бумаги.
     — Запомни, - велел он, - и сожги. Секретность два нуля. Кроме тебя и мамы, этот номер никто не знает. И не должен знать. Но… повторяю, только в самом крайнем случае. Понял?
     — Понял, - Маркус пожал плечами и стал запоминать номер с помощью меморики. Все это отдавало театральностью. Какая опасность? Что за конспирация? Ну что может случиться здесь, в Анграде, в наше время мира и демократии? Он бы сказал это вслух, но… но дело было в том, что Йэн никогда, никогда в жизни не стал бы говорить эти вещи просто так. Нет человека, менее склонного к театральным эскападам, к показушности, чем Йэн.

     А через два дня все случилось. Коллегиум империи дефенденди* - КИД объявил о роспуске парламента - фактически захватил власть. Засел в Резиденции. В казарму Школы пришли двое демократических деятелей и стали убеждать будущих легионеров "перейти на сторону народа". Ребята, к счастью, отказались. Лишь несколько из них потом куда-то исчезли - наверное, все же перешли на сторону свободы и демократии. Маркусу еще запомнилось - после того, как пламенные речи о свободе не возымели действия, и дежурный дектор коротко, но жестко послал демократа по известному адресу, тот вдруг замолчал и очень спокойно сказал. *Комитет защиты Империи (лат)
     — Не советую вам защищать КИД. Это плохо кончится. В первую очередь для вас самих. У КИД нет ни одного шанса.
     Это демократам не помогло. Через несколько часов курсанты получили приказ из Резиденции и отправились-таки защищать безнадежное дело КИД. Если это можно назвать "защитой" - просто так стоять, сомкнув щиты, изнемогая от жары и усталости, мечтая сделать хоть что-нибудь… И не получая больше никаких приказов, кроме - стоять и ждать.
     Противоположная сторона чувствовала себя абсолютно свободно. Легионеров агитировали, толкая пламенные речи о демократии и о том, как прогнил имперский строй Эдоли. А некоторые юные красотки, одетые по новой скантийской моде - в мини-юбки - даже танцевали перед ними канкан, высоко задирая красивые ножки, и хихикая над глупыми выражениями лиц курсантов. Сердобольные женщины предлагали им питье в бутылках и еду - пить хотелось неимоверно, но брать не разрешалось, легионеры продолжали стоять неподвижно. Время от времени толпой овладевало другое настроение, и тогда раздавалось скандирование "псы-убийцы", сыпались оскорбления - на самих легионеров, на государственную власть Эдоли, КИД("выжившие из ума имперские деды"), Императора ("кровавый преступник"), и даже иногда на Святую Церковь. Теперь ведь можно быть атеистом или оккультистом, хотя безусловно, многие из демократов продолжали считать себя христианами. А потом летели камни, не причинявшие, впрочем, вреда, и комки грязи, причинявшие неприятности - противник целился в лицевые щитки, а также гнилые помидоры и еще всякая дрянь.

     — Товарищ Савинта!
     Йэн обернулся. Парень с первого этажа - забылось имя - стоял, держась за дверной косяк.
     — Товарищ Савинта, у нас пять человек раненых. Тяжело.
     Йэн подумал.
     — В подвал давайте.
     — А наверх…
     — Нет. В подвал, - Йэн подумал, что вероятность бомбардировки вовсе не исключена. Вертолетов, по крайней мере, очень много летает, - а что с водой?
     — За водой послали. Пока никак. Товарищ Савинта… у нас того… не знаем, что дальше делать…
     Йэн кивнул.
     — Понял, сейчас спущусь. Идите вниз, пусть в подвале место расчистят и раненых спустят. Я сейчас приду.
     Он подошел к окну. Вытряхнул на ладонь таблетку дэйкина. Последнюю. Проглотил стимулятор. Эту ночь спать все равно не придется. Улица совершенно пуста, словно вымерли все. А ведь время еще не позднее. Будут ли штурмовать ночью еще раз?
     Сегодня должно решиться что-то.
     Йэн прикрыл глаза и постоял так. Ощущение раскаленного песка под веками. Это ничего, это мы переживем. Скоро подействует стимулятор, и все будет замечательно.
     Связи нет никакой, нет информации из центра, телефоны не отвечают, Резиденция молчит… последнее, что было слышно - это донесение связного, пацана - взяли телевышку… скорее всего, мы удерживаем последний источник информации КИДа. Ладно еще, отвечают наши журналисты с площади, но и они могут рассказать только то, что видят - Резиденция молчит глухо. Кто в наше время слушает радио… все сейчас у экранов. Даже Крис, скорее всего, смотрит видеон. Но может быть, кто-то и слушает… Йэн усилием воли привычно подавил волну паники и страха. Все нормально. Ничего другого сделать нельзя. Ни в Резиденции, ни на площади ты ничем не поможешь. Последний приказ получен вчера - удерживать радиостанцию любой ценой. До сих пор мы неплохо справлялись - только сегодня было два штурма, потери у нас небольшие. Все нормально. Когда от тебя ничего глобально не зависит, надо просто выполнять свое дело. И будь что будет.
     Господи, помилуй… под твою защиту прибегаем, пресвятая Богородица…
     Молитва окончательно восстановила душевное равновесие. Йэн повернулся, вышел и побежал по лестнице вниз.
     По коридору на первом этаже двое тащили носилки с раненым. Йэн остановился, пропуская их. Вгляделся в бледное, измазанное кровью лицо под белой повязкой, закрывшей всю голову. Девушка. Глаза закрыты, видимо, без сознания. Йэн тихо спросил у одного из санитаров, слегка кивнув на раненую.
     — Плохо?
     — Доктор говорит, надо оперировать, - так же тихо ответил парень. Йэн кивнул, мысленно отметив проблему, требующую немедленного решения. Доставить раненых в больницу. Машина разбита, надо достать другую. Носилки проплыли дальше по коридору. Молоденькая девчонка совсем. Как Элис, наверное. В сердце привычно кольнуло - Элис… дурочка молодая. Как она похожа на Крис, и даже ошибки повторяет те же самые. Потом, все потом.
     Йэн вошел в комнату, полную людей. Мебель отсюда всю вынесли. Отдыхали прямо на полу. Кто-то в углу разбирал электромагнитную винтовку. Кто-то спал вповалку. Едва Йэн вошел, народ умолк, все взгляды устремились на командира, кто-то поспешно вскочил.
     — Вольно, - сказал Йэн. У него здесь не было никого из военных. То есть совсем никого. Просто люди, примкнувшие к КИДу. Выразившие готовность и желание защищать Коллегиум. Хотя все эдолийцы проходят хотя бы начальную военную подготовку, так что особых проблем у Йэна не возникло. Все умели стрелять, обращаться с оружием, подчиняться приказам. Правда, двух человек сегодня потеряли, и пять тяжело ранено - как раз из-за необученности, высовываются невовремя…
     Ждут информации. Информации - прежде всего. Сколько нам еще держать эту станцию? Что происходит в центре? Есть ли еще шансы? Что говорят?
     Жаль, что я ничего, ничего не могу им сказать. Впрочем, почему ничего?
     Йэн заговорил бодрым и громким голосом.
     — Товарищи, как вы слышали, последние известия нерадостны. Противнику удалось захватить телецентр. Теперь информационное освещение событий всецело зависит от нас с вами. Наша задача удержать радиостанцию и постоянно передавать в эфир новости с места событий, а также программу КИДа. Это очень важная задача, мы должны держать в курсе всю страну. От работы наших журналистов и операторов во многом сейчас зависит то, сколько людей в стране будут поддерживать КИД и дальше. Мы постоянно получаем сводки с площади святого Квиринуса. Резиденция, к сожалению, не отвечает, видимо, проблема связи, но два трислава тому назад мы послали в Резиденцию связного. Как только получим информацию от него, вы узнаете ее первыми…
     Йэн умолк, быстро окинул взглядом лица. Кажется, спокойнее стало. Это хорошо, этого он добивался.
     Всегда хорошо, когда кто-нибудь придет и скажет тебе что-нибудь успокаивающее. Жаль только, ему этого не скажет никто. Хоть бы Крис позвонить можно было - так ведь как раз нельзя… если мы проиграем, надо, чтобы ее-то хоть не трогали.
     Но даже если тебя успокоить и утешить некому, ты все равно в состоянии успокоить других.
     — Вопросы есть?
     — У меня есть вопрос, - по-школьному поднял руку парень с пышной шапкой пепельных кудрявых волос, леранец, похоже, - говорят, на площади уже была какая-то стычка, есть убитые - это правда?
     — Мы только что получили эту информацию, - сказал Йэн, - она сейчас идет в эфир. Стычки не было. Толпа пыталась прорваться к воротам Резиденции и была отброшена несколькими легионерами. Убитых нет, есть один раненый.
     Он помолчал.
     — Декторы, разделите ваши отделения на три части, пусть постоянно бодрствуют три-четыре человека, а остальные спят. Смена через 4 часа. Воду должны вскоре подвезти, люди посланы. Теперь так… Виктор, вы ведь водитель? - обратился он к одному из мужчин, - пойдемте со мной, это по поводу эвакуации раненых.
     Йэн вышел вместе с водителем. Надо было в подвал, поговорить с врачом, потом послать Виктора за машиной, потом - уже срочно - к операторам и журналистам… На нем лежит не только задача охраны радиостанции. Он еще и единственный здесь член КИДа, пусть рядовой, низовой руководитель, но тем не менее. Сейчас передадут информацию с площади, это очень важно, а потом запланирована его речь… Йэн уже набросал тезисы. И еще надо будет спланировать ночные передачи…

     Не просто сумерки наваливались на площадь - сгущалась какая-то невиданная тьма. Тучи даже не серые, не темно-синие - почти черные сходились, казалось, в одну точку, и уже просверкивали молнии, и откуда-то снизу еще отчаянно било заходящее солнце, озаряя палатки, лица, строй легионеров, еще сухую брусчатку, бело-желтые сверкающие знамена. Красное одинокое знамя Империи над зубцами стены. Этот свет беспощадно ясно высвечивал лица, на которых застыло, казалось, выражение окончательной обреченности.
     Духота еще сгустилась. Маркус даже с некоторым удовольствием думал о предстоящей грозе. Усталость от жары была неимоверной, холодный душик - как раз то, что надо.
     А гроза никак не шла. Только становилось все более темно и душно.
     Протестанты на площади, вроде бы, и внимания особого не обращали на погоду. Наоборот, как-то активизировались, подвинулись ближе к цепи. Настроение у них было боевое.
     — Скорее бы дождь, - проворчал Рейм сквозь зубы, негромко.
     — Угу, - ответил Маркус.
     Немножко остудить… пусть будет холодно потом, задрогнешь в строю под ливнем, но сейчас кажется, только бы немного охладить тело - как в жаровне под броником и шлемом. Как в микроволновой печке. Хоть руки-ноги промокнут, да и воздух станет прохладнее. И эти… может, поуспокоятся? В палатки залезут?
     — Псы-убий-цы!
     — Смерть-кро-ва-вой-кли-ке!
     — До-лой-Им-пе-рию!
     Почему они не отдают приказа? Их можно было бы разогнать ночью. Сейчас труднее - их стало много. Правда, сейчас вот горожане потянулись по домам - за свободу лучше бороться при хорошей погоде. Может быть, сейчас?
     Маркус не верил в то, что приказ будет получен.
     Но какой смысл стоять здесь? Чтобы они не прорвали цепь… не прорвались к воротам Резиденции… Ворот шесть, ближайшие - в сотне пассов отсюда. Прорвать цепь можно где угодно, можно, но без оружия все-таки трудно. Но зачем так много времени держать эту осаду? Почему, почему, черт бы побрал этот КИД, они не идут до конца?
     Не увезут главных крикунов в тюрьму. Не разгонят сборище. Да, это опасно, говорят, большая часть армии уже на стороне демократов. Это опасно. Война в столице, гражданская война. Но если бояться опасности, зачем вообще было идти на захват власти?
     Отчаяние подкатило к горлу комом.
     Мы ничего не можем сделать. Если бы Йэн… если бы он был там сейчас, в Резиденции, если бы от него хоть что-то зависело - он отдал бы нам приказ.
     Маркус покачнулся. Закусил губу - до боли. Да, они гады там, наверху - но не уходить же отсюда.
     Только стоять. Ничего больше не остается.

     Элис стояла на площади в трехстах пасах от собственного брата - неподалеку от Белых ворот. Боковых. Толпа собралась приличная, и все были словно на взводе. Элис устала - три ночи, проведенные в палатке, ночи почти без сна, дни под палящим солнцем, в непрестанном возбуждении, сделали свое, она почти валилась с ног. И другие устали, хотя не все были здесь так долго, как она. Большинство пришли уже сегодня. Что-то назревало в толпе. Собиралась гроза, и здесь, внизу, тоже готовилось нечто. Позади собрался маленький импровизированный митинг. Этого демократа Элис смутно знала, кажется, его звали Пройд. Скантийское имя какое-то. До девушки долетали лишь обрывки пламенной речи.
     — Наш народ заслужил свою свободу… мы слишком долго страдали!… мы не боимся!… сбросим оковы страха!… Вы доказали, что способны выйти на площадь… способны стоять без страха перед немой и безличной мощью государства, целящейся в вас из автоматов!…
     Элис вдруг затошнило. Пить хочется - где бы попить? Теперь уже не двинуться в толпе. Она поискала глазами Макса - он исчез куда-то. Господи, как надоело уже это все… и этот тип. Он не был с нами ночью. Явился свеженький… что бы он понимал… немая и безличная сила… Элис коробило от лжи, от преувеличений. Как и Маркус, она инстинктивно чувствовала ложь и ненавидела ее. Вон она стоит, эта безличная мощь - цепочка в два ряда, из мальчишек, которые сами валятся от усталости… и нет у них никаких автоматов, кстати. Странным образом сейчас Элис ощущала некое единство с легионерами - большее, чем с этим свеженьким и сытым политиком. Он сегодня отоспался, выпил кофе с утра, вечером поехал на площадь. А эти мальчишки стоят здесь с полудня так же, как и они, им еще и тяжелее, потому что им не дают двигаться, есть, пить… Тьфу ты. О чем она думает? Ведь по сути Пройд совершенно прав. Да, мальчишек жалко, но ведь это проклятые имперцы их погнали сюда, засели сами за прочными стенами, а их выгнали сюда, на площадь, против их же совести, стрелять в собственный народ… И еще ходят слухи о танках, вроде, собираются в город ввести танки.
     — Эдолийцы! Я призываю вас… на штурм!… мы сделаем это! Мы сделаем это!
     — Мы сде-ла-ем-э-то! - началось скандирование. Чья-то рука коснулась плеча Элис. Она радостно обернулась. Прильнула к Максу.
     — Сейчас что-то будет, - сказал он сквозь зубы, обнимая ее.
     — Страшно, - сказала она. Ей не было страшно, наоборот, чувство полного освобождения, безразличия к жизни и смерти, грань некоей вселенской катастрофы - но хотелось пожаловаться Максу, сильному и бесстрашному, и чтобы он приласкал и пожалел. Макс небрежно погладил ее по голове.
     — Все будет хорошо, - сказал он. В этот момент толпа качнулась.
     Элис понесло вперед. Она не поняла, что происходит. Ее просто вынесло потоком - и она оказалась почти впереди, не в первом ряду, но так, что ей хорошо было видно все, происходящее на пятачке между толпой и сверкающими белыми воротами Резиденции. Макс куда-то исчез. Да ей и было не до него.
     Несколько ребят бросились вперед, прямо на цепь легионеров. Нет, много их… Только сильные, крепкие ребята, но что они делают, ненормальные, без оружия - на такую махину… Элис судорожно стиснула пальцы.
     Цепь качнулась вперед. Легионеры давили щитами, оттесняли нападающих.
     Прямо перед Элис был светловолосый коренастый парень, его, кажется, звали Нико, он еще вчера так здорово играл на гитаре. В руке у Нико сверкнул железный прут. Все же они вооружились чем-то… но все равно - это безумие…
     Внезапно в одном месте цепь, только что казавшаяся монолитной, распалась. Солнце сверкнуло на щитах, и тотчас щиты расползлись, но не беспорядочно, легионеры - здесь стояли не курсанты, рядовые постарше - всего несколько человек, перешли в наступление. Элис застыла на месте, в полном оцепенении, надо было бежать, кричать, что-то делать, и вокруг все кричали что-то, но она уже ничего не понимала. Мерно взмахивали - почти синхронно - и опускались дубинки… И тотчас все кончилось. Снова сомкнулась цепь. Легионеры стояли неподвижно. Нападающие отошли. Только в промежутке между цепью и толпой осталось лежать… ничком лежал человек. Элис его видела на площади, но не помнила его имени. Волосы парня слиплись от крови, и кажется, кровь стекала на брусчатку, но он чуть пошевелился… живой. Надо же делать что-то… Элис стала пробиваться сквозь толпу. "Я врач, - бормотала она, хотя до врача ей оставалось учиться еще два года, - Я врач, пропустите меня!"
     Но вакуум вокруг пострадавшего существовал недолго - тотчас откуда-то возникли люди с камерами в руках, камеры назойливо стрекотали, снимая, и в темном грозовом небе грохотал вертолет, луч прожектора лег на брусчатку, на лица, высвечивая происходящее… и потом появились еще какие-то люди, с носилками, по-видимому, это были медики, вынырнули откуда-то, будто дежурили, ждали, и все уладилось без Элис. Парня поднимали осторожно, грузили на носилки, потом куда-то понесли… Элис заметила, что на мостовой все же осталось пятно - небольшое. Кровь. Ее вдруг затрясло - ее, привычную к виду крови, к операциям, к перевязкам, заколотила мелкая дрожь, и она стала оглядываться, ища своего Макса…
     Маркус не видел того, что произошло у Белых ворот, он стоял неподалеку, за углом. Толпа активизировалась все сильнее. Маркус уже не слышал воплей, они слились в однообразный шум. В голове стучал тяжелый, горячий пульс. Почему же не приходит гроза? Дождя так и нет, только ветер шумит. Кажется, ливень идет где-то там, в отдаленных кварталах.
     — Мы! По-бе-дим!Мы!По-бе-дим!- оттачивала толпа, и в этом ритме Маркус начал слегка покачиваться, и шире расставил ноги, чтобы совсем не упасть. Да когда же они заткнутся, проклятые… сколько же можно…
     Снова полетели комки чего-то мягкого, мерзкого.
     — Товарищи легионеры! - загремел мегафон. Дектор Рид, только голос изменен техникой, - на провокации не поддаваться! Оружия не применять! Стоять смирно!
     Какое уж тут оружие… толпа полностью запрудила площадь. Теперь только если микроволновка поможет… Мы их не разгоним, никак уже. Можно попробовать прорваться… Да, прорваться и уйти, только это. Воевать против этой толпы с нашим оружием уже невозможно. Но и стоять так невозможно. И зачем, зачем?
     Впрочем, понятно - они ведь иначе войдут в Резиденцию, ворвутся, снесут все к чертовой матери, КИД захватят или перестреляют на месте. Так, пока еще есть надежда, надо стоять.
     Низко над головой снова застрекотал вертолет. Прожектора ярко освещали происходящее. Как на съемочной площадке. В прошлом году Маркус участвовал в массовке одной. Это похоже… да! У него перехватило дух. Словно озарение пришло.
     Так ведь это и есть съемки!
     Это не боевая операция. Ничего подобного.
     Это большой, грандиозный спектакль. Главные роли в нем расписаны заранее, а массовка действует, как попало - снимают самые яркие и подходящие моменты. Поэтому им и нужно, чтобы мы бросились на толпу. Чтобы мы стреляли, и люди падали, пусть под резиновыми пулями, но ведь на экране этого не видно.
     Мы просто актеры.
     Злость прокатилась от макушки до кончиков пальцев. Маркус выпрямился.
     Пусть снимают. Пусть смотрят. Гады.
     Внезапно под ногами что-то мерзко звякнуло, инстинктивно Маркус прыгнул назад, на том месте, где он только что стоял, взвился маленький столб пламени. И тут же он ощутил нестерпимое жжение, запах нефти и дыма, и увидел, что правая штанина занялась огнем, Маркус поспешно сбил пламя, собственно, сама огнеупорная ткань лишь слегка обуглилась, однако нога под ней, похоже, обожжена - боли пока нет, но ощущается. Неподалеку еще несколько курсантов чертыхались, вертясь на месте, сбивая пламя. Маркус подхватил щит и вернулся в строй, сдвинув ногой бутылочные осколки.
     Мы просто актеры для них. И наша роль - роль "тоталитарной машины устрашения". Мы должны выглядеть, как изверги - челюсть, шлем, тупо-бессмысленное выражение глаз… костолом с дубинкой, избивающий ни в чем не повинных девушек.
     Они делают все возможное, чтобы мы начали правильно играть эту роль.
     Но мы будем плохими актерами.

     Телецентр словно взбесился в последние дни.
     После переворота КИД почти не давал никаких разъяснений. Один раз только выступил по видеону один из руководителей, Гарвен, бывший член Императорского совета. И то не сказал ничего ценного - обстановка под контролем, товарищи, сохраняйте спокойствие. И все три дня по видеону почти непрерывно крутили классические оперы и балеты. "Журавлиное озеро", "Жизнь за императора", "Снежная дева".
     Крис держала видеон включенным, но без звука. Посматривала время от времени. Вчера после работы забежала в библиотеку - посмотреть, что творится в сети. В сети шли бурные дискуссии, но информации толком не было и там.
     И это в столице, прямо на месте происшествий! В других городах тоже что-то творилось, конечно, бушевали митинги, стычки сторонников КИДа и демократов. Но ведь все главное руководство - здесь…
     Йэн не звонил, но так и должно быть, он предупредил об этом. Крис временами злилась на него. У него есть какие-то люди, ополчение, она знала. Она могла бы быть сейчас рядом с ним. Но он же сказал: сиди дома, ты можешь понадобиться. Вот и все. Вот и сиди, и не знай ничего… и зачем это она может ему понадобиться, сидя дома? Впрочем… может, спрятать кого придется.
     И еще он велел не выходить на улицу. И чтобы она всех знакомых попросила этого не делать. Все, кто сейчас на улице - по мнению зарубежных корреспондентов - идут туда, чтобы протестовать против КИДа. Даже если идут просто поглядеть, из любопытства, и даже если ищут возможность как-то поддержать КИД.
     Она и не выходила.
     Маркус звонил пару раз, коротко. Просто сообщить, что жив, что с ним все в порядке, он заступает на дежурство. Какое еще дежурство? Что он делает, где он? Крис не знала. Ей не положено знать.
     Элис, конечно, не звонила и ничего не сообщала. Вообще когда она последний раз дома-то была… недели две назад. Приходила забрать какие-то свои книги.
     Во второй половине дня демократы захватили телецентр. С этого момента по видеону показывали фильм. Скантийский, так называемый "фильм-катастрофа" - о том, как падает стратосферный сверхзвуковой лайнер, как экипаж борется за жизнь пассажиров, а какие-то террористы еще при этом ставят всем палки в колеса.
     Показывали долго, потому что то и дело фильм прерывался новостными сообщениями. Чем дальше, тем их становилось больше. В отличие от руководства КИДа, демократы довольно широко использовали телевещание для собственной пропаганды.
     Видимо, так вышло случайно, но Крис ощущала стойкую параллель - в фильме падал сверхзвуковой огромный лайнер, а в новостях падала, уже окончательно рушилась Эдолийская империя. Все последние годы ее подтачивали и разрушали, постепенно выбирая важные камешки из основания, разрушая несущие стены - и вот теперь она готовилась рухнуть уже окончательно, погребая под собой десятки миллионов людей… кто-то сумеет выбраться из-под завалов, кто-то будет жить дальше на развалинах. А многих зашибет летящими камнями - не сейчас, так позже.
     Стемнело. За окнами прогрохотал ливень, и вдали слышались громовые раскаты. Потом снова стихло, и лишь частый грохот вертолетов нарушал зловещую густую тишину за окном.
     … Крис вышла на кухню. Есть не хотелось. Да и нечего особенно есть. Теперь карты отменили, ввели деньги, "как в нормальных цивилизованных странах", но с этими деньгами одно мучение, вот и теперь, зарплату должны были выдать месяц назад, сейчас в доме осталось ровно 2 кредита, из десятки, которую Йэн оставил ей, уходя. Йэну зарплату хоть давали вовремя в охране. В распределителях, говорят, ничего не было при Империи - да, но там всегда был хотя бы хлеб. И молоко. Вот теперь - нет уже действительно ничего. Можно отовариться в новооткрытых ларьках, торгующих скантийскими шоколадками, спиртным, сигаретами - но обычной еды в них тоже нет. Да и дорого все очень. Мама говорит - в Фаренскую войну, и то так не было. Ближайший распределитель от Крис на проспекте, остальные закрыли за ненадобностью, и в том распределителе - теперь он называется "магазин" - за хлебом надо вставать в очередь с ночных колоколов, иначе не получишь ничего.
     В шкафу еще есть небольшой кусок хлеба, и немного лапши, в холодильнике - одинокий шмат сала, привезенного от мамы. То есть больше вообще ничего. Совсем ничего нет! Это уже, наверное, называется - наступление голода. Крис ощутила легкую панику. Впрочем, есть еще банки варенья, еще в прошлом году закатанного.
     Но надо экономить все это. А вдруг придет Маркус - голодный из казармы, их там тоже толком не кормят? А вдруг придет Йэн? Или даже Элис?
     Крис налила себе кипятка в кружку, бросила чайный пакетик. Чай пока есть. Без сахара. Неважно. С кружкой она пошла в комнату. Так и застыла - на экране видеона появился священник. В сутане.
     Показывали площадь. Костер, лица "защитников демократии". Священник слегка улыбался в объектив.
     — Скажите, пожалуйста, отец Анди, как вы считаете, вот те, кто там стоит, пытаясь защитить ценности уходящей эпохи - может быть, они тоже в чем-то правы?
     — Ну в первую очередь, там стоят дети… - священник говорил уверенно, с легким напором, - которых туда поставили, и по сути, они не знают, что защищают. Их научили только выполнять приказы. Их не научили думать. Это в первую очередь их трагедия. Преступление совершают те, кто заставил этих молодых легионеров стрелять в собственный народ…
     Крис передернуло. Ведь пока еще никто в народ не стрелял. Даже и не собирался. Она осторожно поставила на стол горячую кружку. Вот это больнее всего - и в церкви тоже раскол.
     — Демократия - это нормальное, естественное состояние человеческого общества, - говорил священник, - так же, как рыночная экономика. Мы долгие годы жили в искусственном образовании и страдали, не имея возможности даже высказать то, что думаем. Мне печально в первую очередь то, что для тоталитарного принуждения использовались символы христианства, использовалось имя Христа…
     …Нет, церковь не развалилась на разные ветви, как некогда это произошло с орденом Хавенов. Просто теперь надо думать, к какому священнику идти. Духовник Крис, отец Бенедикт, был имперцем. Его возмущали происходящие перемены. Он учил терпеть, раз нет возможности как-то противостоять этому. В конце концов, подлинное отечество христиан - на небесах.
     А были и другие священники - вот такие… те, что радовались "обновлению". Проклятое словечко, введенное в обиход самим свергнутым императором - Майтом 1м. После того, как умер Вэйн IV, все пошло наперекосяк… Чертово Обновление.
     Крис была уже наслышана о таких священниках, как вот этот отец Анди. Почему-то странным, очень странным образом любовь к демократии у них сочеталась с рядом других признаков - все эти священники, как один, не проявляли должного уважения к Литургии, вносили в установившийся порядок службы какие-то изменения… кроме того, они допускали к причастию тех, кто живет в блудном сожительстве, допускали вообще без исповеди, никогда не произносили слов "грех" и "ад", и вообще изо всех сил, видимо, стремились быть символами христианской любви и свободы. Но это у них плохо получалось. Очень плохо…
     Звонок дискона вырвал Крис из оцепенения. Она убавила звук.
     Звонила Тавита.
     — Привет! Видик смотришь? Ну дела, да? Твой Маркус-то где?
     — Не знаю я, - сказала Крис, - в казарме… мне же не положено знать ничего!
     — Не расстраивайся, - вздохнула Тавита, - все будет нормально. Да, а знаешь, что я звоню? Мне тут через третьи руки позвонили, передали от Йэна сообщение…
     — Да?!
     — Ага. В общем, он жив-здоров, все нормально. Но главное - слушай радио "Звезда"! Он вроде бы там, на радиостанции. И они передают нормальную информацию.
     — Хорошо… спасибо… - выдохнула Крис. Господи, почему же она не знала этого раньше…
     — Я уже слушаю.. они там молодцы! Слушай, Крис, знаешь, меня это все так бесит! Ты только посмотри видак - "наш народ хочет демократии". А мы что, не народ? Я вообще эту демократию не понимаю! Вот допустим, проголосовало 60 процентов за что-то. А 40 что - уже не люди?
     — Действительно, - медленно сказала Крис, - если подумать, все, все мои знакомые не хотят эту демократию. Вообще. Хотят, чтобы все было, как раньше.
     Все, кроме Элис, подумала она. Но Элис еще молодая и глупая.
     И на работе - большинство. Ну есть две-три заводные тетки-демократки… А так… да всем хочется спокойно работать, жить, чтобы в распределителе хоть что-то было, и вообще… устали уже просто.
     Они что - не народ?
     Крис попрощалась с Тавитой и включила маленький радиоприемник, встроенный в часы.
     …- Таким образом, обстановка на площади сейчас становится все более напряженной, - говорил кто-то в эфир, - все больше вертолетов, увеличивается толпа. На площади светло как днем. В сторону легионеров летят камни, а теперь еще и бутылки с зажигательной смесью. Среди ребят имеются пострадавшие. Однако никаких стычек, кроме инцидента, о котором мы говорили в прошлый раз, нет. Видимо, что-то должно произойти уже в ближайшие часы. К сожалению, мы пока не можем передать вам новости из Коллегиума. Но надеемся, что очень скоро нам удастся их получить. А сейчас с вами будет говорить товарищ Йэн Савинта, член КИДа.
     Крис вздрогнула и положила ладонь на крошечный приемничек в основании часов - как будто могла коснуться пальцами Йэна.
     И раздался родной низкий голос, такой успокаивающий, уверенный. Как будто и не падал самолет в бездонную пропасть…
     — Товарищи! Уже третьи сутки Коллегиум Империи Дефенденди находится в Резиденции Императора. Мы удерживаем многие ключевые точки столицы. Мы не хотим гражданской войны, но не можем мириться с тем, что произошло в стране в последние годы. Мы надеемся и рассчитываем на мирное решение проблем. Мы не против обновления, не против позитивных изменений во внутренней и внешней политике. Но мы не можем примириться с обнищанием народа, с почти полным уничтожением социальных гарантий, с разрушением нашей страны. Наши противники постоянно говорят о поддержке народа. О том, что там на площади собрался народ. Если в древние славные времена рыцари-хавены воевали под девизом "Так хочет Бог!", то в наше время демократы изменили этот девиз, они говорят - "Так хочет народ!" Но где на самом деле наш народ? Там, на площади? Или же там, на площади святого Квиринуса собралась молодежь, разогретая пропагандой, а народ - он сейчас трудится на заводах, верфях, комбинатах, охраняет границу, выращивает хлеб? И чего хочет этот, трудящийся народ?…
     …- Йэн, - прошептала Крис. Господи, только бы с ним ничего не случилось… ведь ясно же, что они проиграют. Да, он прав, и народ даже за них -только в этот раз народ проиграет. Они проиграют. Господи, возможно ли сделать так, чтобы Йэн остался жив и здоров? Господи! Крис всхлипнула и вытерла глаза тыльной стороной ладони.
     И Маркус… И Элис…
     Господи, да за что нам все это?!
     …- И в заключение напоминаю: всех, кто поддерживает КИД, мы просим не покидать своих блоков. На улицах опасно. Мы не хотим гражданской войны и не призываем к ней. Все должно решиться на уровне высшей власти. Все, кто выйдет сейчас на улицу - по сути поддерживают демократов…

     Нога болела все сильнее. При малейшем движении штанина скребла по ожогу, вызывая очередной приступ боли, и что еще хуже - начала кружиться голова. Неужели ожог такой большой? Да нет, просто слишком долго они уже на ногах… слишком долго.
     Маркус стиснул зубы и выпрямился.
     Хотите, чтобы мы играли роль? Мы ее сыграем.
     Но не ту, которой вы от нас добиваетесь.
     Сзади раздались шаги, едва слышно. Голос дектора сказал над ухом.
     — Ней, ты как? Заменить тебя?
     — Нет, - ответил Маркус сквозь зубы, - я постою.
     — Сильно зацепило ногу?
     — Нет.
     Дектор зашагал дальше. Маркус взглянул вперед, где в перекрестье световых потоков, бушевала людская стихия. Лучи прожекторов сбоку, сверху - с вертолетов, изредка просверкивающие молнии… а дождя так и нет. Они что, тучи самолетами разгоняют? Конечно, дождь испортил бы съемки.
     Маркус дошел уже до какого-то последнего градуса усталости. Как в тяжелом марш-броске. Он перестал воспринимать внешние раздражители. В них продолжали все еще что-то швырять. Рейм над ухом говорил, что хорошо бы сейчас в самом деле отдали наконец приказ… убивать сволочей, теперь только убивать. Толпа что-то орала. Маркусу уже не хотелось убивать, вообще ничего не хотелось. Злость давно прошла. Ушли все мысли, воспоминания, чувства. Он начал ощущать ночную прохладу. Боль в ноге была досадной, но пожалуй даже как-то приводила в чувство. Он поднял глаза, и увидел между тучами вверху просвет. Собственно, небо было черным, и просвет заметен лишь потому, что там, в узком треугольнике сияла какая-то незнакомая звезда.
     Маркус поймал себя на том, что улыбается.
     Господи, сказал он с чувством, спасибо Тебе, что Ты есть. Что Ты создал этот мир. Господи, слава Тебе!
     Прости меня, Господи, за то, что я был таким дураком.
     Прости меня за то, что я так мало верил в Тебя.
     Я так рад, что Ты есть! И даже за то, что мы тут стояли сегодня весь день и терпели все это - спасибо Тебе, потому что иначе, может, я никогда бы и не понял, до какой степени Ты все-таки ЕСТЬ!
     В этот момент что-то шевельнулось там, впереди. Маркус перевел было глаза на людскую массу, и с удивлением почувствовал, как что-то черное и острое втыкается сбоку между шеей и челюстью, у основания шлема, и как жгуче и неумолимо рвет живую плоть, прорываясь к самой сердцевине мозга…
     В следующий миг его земное сознание погасло.

     …Несколько лет спустя некий журналист, не то родственник, не то знакомый кого-то из погибших в ту ночь легионеров, попытается начать расследование. То ли 20 человек погибло, то ли 70. Кто стрелял, откуда - из толпы, с вертолетов, или (как он сильнее всего подозревал) из окон зданий вокруг площади. Зачем стреляли - вероятнее всего, чтобы все-таки спровоцировать легионеров, заставить их перейти в наступление, чтобы "восставший народ" под бело-желтыми знаменами получил моральное оправдание. Но это требует расследования и доказательства. Журналист соберет множество показаний, среди них очень интересные. И в самом разгаре работы будет случайно убит гопотой в подъезде собственного дома - гопоты к тому времени в Эдоли появится великое множество, Эдоли даже начнут называть в прессе "великой криминальной Империей". Все собранные материалы, как водится, бесследно исчезнут…

     — Стоять смирно! - крикнул дектор Рид, коротко, зло, уже без мегафона - но его услышали. Он назвал две фамилии, и двое курсантов подхватили тело Маркуса Нея и отнесли его в тыл, к стене, туда, где стояли машины. Когда они вернулись в строй, наконец-то хлынул дождь.
     У ребят тряслись руки. Кто-то, кажется, плакал, но из-за дождя этого не было видно. Каждый теперь чувствовал себя мишенью - но уйти было нельзя, невозможно. Впрочем, и стоять им оставалось недолго. Ливень обрушился стеной, разделяя сторонников империи и демократии, остужая разгоряченных холодным душем, тщательно смывая с брусчатки следы крови, в том месте, где только что стоял курсант Маркус Ней.
     Спектакль заканчивался. Прошло еще два трислава, ливень постепенно стихал.
     В город с трех сторон, по основным магистралям входили танки.

     Крис выпила немного успокоительного. Открыла банку варенья и съела все же с вареньем кусок хлеба.
     У нее начало болеть сердце. Ничего особенного, обычная кардиалгия. Как говорят, на нервной почве. Сердце колотилось почему-то, и в голове стучало имя, одно только имя "Маркус". Она стала думать о Маркусе. Решение мальчика пойти служить в Легион было неожиданным. В общем-то, она уже понимала, что Маркус будет делать военную карьеру. Может быть, поступит в школу разведки, как Йэн. Крис так до конца и не поняла мотивов сына - почему именно Легион? Охрана порядка… рутина, в общем-то. Понятно, если бы он хотел служить в ДИСе, как Йэн… хотя служба в ДИСе часто и начинается с легионерской.
     Она вдруг вспомнила, что Маркус в детстве был очень хорошенький, и его принимали за девочку. Говорили - ваша младшенькая дочка. Он был очень кудрявый, шапка пышных волос, большие серые глаза, длинные загнутые ресницы. Потом эти кудри распрямились, сейчас у него мягкие слегка волнистые волосы. Впрочем, это когда отрастают - обычно он стрижется очень коротко. Маркус был всегда очень ласковым. Эмоциональным. Не похож на Элис совершенно. И злился легко, за что страдал - пока не познакомился с Йэном. Как он любил Йэна…
     Снова передавали площадь. Крис включила звук видеона.
     Но это запись. Еще день, яркое солнце, жара. Или, может быть, вечер. Словом, еще светло. Фигура, лежащая ничком на мостовой - какой-то парень в гражданском. К нему бросаются люди, поднимают, перекладывают на носилки. Видна кровь на голове. Лужица крови на мостовой…
     — …побоище у Белых ворот. Вы только что видели жертву тоталитарного произвола. Чем был виноват этот парень, пришедший на площадь, чтобы выразить свою гражданскую позицию? Он пришел без оружия, с цветами. Он всего лишь хотел сказать то, что думает. Его жизнь была оборвана в самом начале дубинками озверевшего Легиона…
     Какие-то лица, взволнованные совсем юные девушки.
     — Но вы не уйдете отсюда?
     — Нет, мы не уйдем! - восклицает одна из них, прижимающая к себе плакат с огромной ромашкой, на которой написано что-то про свободу, - они не заставят нас уйти!
     — Вы видели, как это происходило?
     — Да, - отвечает вторая, - это было так страшно! Люди падали под ударами дубинок, и легионеры били их ногами…
     Крис вдруг затошнило. Кажется, мигрень начинается… может, принять что-нибудь обезболивающее. Она вышла на кухню, вытряхнула аптечку, стала рыться в коробочках и флаконах. Господи, да почему, почему мне так плохо, так тоскливо? Господи, да что же со мной?
     Может быть, позвонить по тому самому номеру… который Йэн дал на крайний случай…
     Но что она скажет - что ей тоскливо? Истеричка…
     — Мама!
     Она вздрогнула, обернулась. Голос Маркуса - веселый хрипловатый басок… чушь какая. Он же не здесь. Его здесь нет. Он где-то на дежурстве. У нее галлюцинации - здравствуйте, приехали…
     Так позвал, будто он здесь, в комнате. Но там, конечно, никого нет. Пустота. Почему все время лезут мысли о Маркусе? Она очень, очень любит своего мальчика. Он давно вырос, и… об этом как-то не думаешь. Но я его очень, очень люблю… мой маленький, сероглазый, кудрявый мальчик.
     Неожиданно для себя самой Крис вдруг упала в кресло и разрыдалась.

     Йэна допрашивали не профессионалы. Это он понял довольно быстро и перестал волноваться насчет обычных в таких случаях вещей - выдержит ли психоблокада, не заставит ли невыносимая ломка вспомнить имена и факты, которые следует скрыть. Выдержит. Йэну давали отдохнуть между допросами, даже поспать, насколько это было возможно. Наркотик дали только раз, да и то слабенький, Йэн почти его и не почувствовал.
     Правда, у непрофессионализма была и другая сторона - никто не придерживался определенной выверенной методики, а фантазия человеческая, как известно, не имеет границ. Никто особо не беспокоился о том, чтобы не калечить подследственного. Сначала Йэна долго и незамысловато били. Через несколько дней началось такое, о чем Йэн позже старался никогда больше не думать. Просто забыть, не помнить о том, до чего в своем падении может дойти человек. Йэн довольно быстро терял сознание от боли - дозировать правильно они не умели и не стремились. Каждый раз, задыхаясь от ужаса, когда его волокли в ТУ камеру, со стенами, покрытыми белым кафелем, Йэн внушал себе одну мысль: сегодня я сдохну. Сегодня я обязательно сдохну. Надежда у него была. Болевой шок - и остановка сердца. Здесь у них даже врача нет, так что шансы имеются. Есть вещи, которые мужчина не может перенести и остаться в живых.
     Но Йэн почему-то оставался.
     Иногда ему казалось, что у допрашивающих вообще нет определенной цели, не нужна им никакая информация - вопросы ему хоть и задавали, но вяло и редко - а цель только одна, удовлетворить садистские инстинкты и бессмысленно поиздеваться. Но наверное, так ему только казалось.

     Он плохо замечал, куда его тащили после допросов. Кажется, камеры менялись. Иногда рядом никого не было, иногда - какие-то люди. Йэну было не до людей. Он применял метод мгновенного засыпания, но очень скоро просыпался, шевельнувшись во сне - от боли в избитом, переломанном теле. Заставлял себя повторять псалмы, один за другим. Это помогало отвлечься. Сердце снова начало пошаливать - так было раньше, в Сканти, но там ему все же не так досталось.
     Однажды он пришел в себя, ощутил под собой не кафельный пол, а что-то деревянное. И стена - не белая кафельная, а крашенная. Значит, пока еще пауза. Пока еще можно отдыхать. Йэн со свистом втянул воздух.
     Кто-то наклонился над ним. Лицо чем-то знакомое, где-то Йэн его видел уже. И не в форме. В серой дерюжке - значит, это другой заключенный. Йэн чуть расслабился внутренне. Не опасно.
     — Ты как? Живой? Пить хочешь?
     Он хотел. Тот, другой дал ему воды, приподняв голову. Шевелиться было больно.
     — Ничего себе, как они тебя… Говорить можешь?
     — Не очень, - Йэн шевельнул губами, они были слишком толстыми и непослушными.
     — Тебя ведь зовут Йэн Савинта? Меня Петрос Рок. Я из пятого отдела. Помню тебя, ты был начальником шестого. В ДИСе, давно уже…
     Теряю профессионализм, подумал Йэн. Забыл. Пятый отдел - тоже уголовный, как у Тарсия, но там всякая мелочь, бытовая преступность - кражи там…
     — Привет, Петрос, - прохрипел он.
     — Я тоже был в КИДе, - сообщил сосед по камере, - только вчера вот взяли. Аресты еще идут.
     — Что… там? Снаружи?
     — Там… там все плохо, Йэн. Очень плохо. Демократы у власти… это их "Народное единство". Мадар теперь президент вроде как. Ты когда сюда попал-то?
     — В ту ночь… когда танки…
     — А, ты тогда ничего не знаешь. Ну, кто ввел в город танки - так и неизвестно. То ли наши отдали приказ, то ли Мадар с его "Народным единством". Только все три центурии тут же перешли на сторону демократов. Мадар сам въехал на броне, красавец такой. Оборону на площади сразу прорвали, что там стояли-то, пацаны, без оружия почти. Демократы ворвались в резиденцию. Гарвен, Крета, Лайер - убиты. Передали, конечно, что покончили с собой, да. Остальные все арестованы. Вчера выпустили указ о запрете имперской символики - красного флага там, крестов… в смысле, кресты можно только в церкви. Говорят, готовится новый договор со Сканти, Мадар заявил, что скантийские экономические советники теперь возглавят перестройку нашей экономики и приватизацию… Да, и… - Петрос помолчал, - Лерана и Маккар объявили о своем государственном суверенитете…
     Йэн дернулся и сразу же застонал.
     Отец… мама… Хоть бы они догадались сразу ехать в Анграду… да куда угодно, лишь бы в Эдоли. К Майте можно. Конечно, родство со мной для них опасно, но ведь у них еще семь детей здесь.
     Хотя, может, в Маккаре и не будет такого разгула национализма, как в Кари. Во всяком случае харванов не будут резать и сжигать прямо в домах.
     — Развалили Империю теперь уже окончательно, - с горечью продолжал Петрос, - в общем, вот так… утешительного мало.

     Йэна довольно долго не трогали. Он слушал Петроса, но сам говорил мало. Во-первых, больно было слишком. Во-вторых, хотя вся важная информация под блоком, но мало ли что можно случайно сболтнуть… Как они ни тупы, но неужели не догадываются просто прослушивать камеры?
     — Проиграли… теперь уже ничего не вернуть, - говорил Петрос со страшной горечью, - мы где-то сделали очень большую ошибку…
     Йэн и сам это чувствовал. Что-то было не так во всей затее с КИДом. По его ощущениям - бОльшая часть народа могла бы пойти за организацией… если бы все сложилось иначе.
     — Теперь уже это навсегда… даже если нас выпустят - как жить?
     — Кончай панику, - пробормотал Йэн. Он не думал о перспективе свободы. Вообще не думал. Скорее всего, и жить осталось недолго, а если осталось - то уж в заключении. Во всяком случае, со стороны новой власти было бы крайне неумно его выпускать. Но если так получится, то ясно, что надо делать что-то новое. Учесть старые ошибки, проанализировать опыт и начать все заново. Возвращать Империю. Восстанавливать ее. Готовить новое восстание. И так до конца, пока жив.
     А что же еще делать остается?
     Дверь открылась. Йэн непроизвольно дернулся всем телом, и тут же застонал от боли в ребрах. Господи, неужели опять… обрадовался, успокоился. Как бы не так…
     Но из камеры уже выводили Петроса. Это за ним. Это его взяли. Йэн закрыл глаза. Надо еще раз попробовать уснуть.
     Петроса приволокли через несколько часов. Оставили лежать на полу, в узком проходе - камера вообще была очень маленькой, как понял теперь Йэн, нары длиной в человеческий рост от стены до стены - и все. Два на два пятьдесят. Йэн скосил глаза, сделав усилие, подвинулся к краю. Петрос лежал ничком, прикрытый брошенной сверху собственной курткой. Волосы на затылке слиплись - кровь.
     — Эй, - тихо позвал Йэн, - ты живой?
     Петрос слабо зашевелился.
     — Гады, - пробормотал он. И затих.
     Их еще несколько раз брали на допросы, по очереди. Но теперь это стало редко. А потом и вовсе прекратилось. Видимо, думал Йэн, тюрьма переполнена, не хватает времени на всех. Да и нужна им наша информация… Всех важных деятелей КИДа наверняка уже взяли или убили. Впечатление, что людей мучают просто так, развлечения ради - а может быть, и мести, еще усилилось. Да, может быть, и мести, Йэну часто припоминали его инквизиторское прошлое.
     Впрочем, Бог с ними. Йэн не испытывал злости или ненависти. Если бы эти люди раньше попали к нему в руки - им тоже пришлось бы невесело - хотя, конечно, не так. Он не рассчитывал на жизнь, на свободу - ко всему происходящему он был готов давно. Очень давно. Насколько, конечно, к этому можно быть готовым…
     Он стал замечать мелочи - то, что в камере сильно воняет мочой и кровью. Мочились под себя, причем это было невыносимо больно, Йэн не мог удержаться от стонов во время этого процесса. Он научился добираться до воды самостоятельно - у дверей ставили железное ведро с чистой водой. Йэн сползал на пол, на четвереньках добирался до ведра и пил, опустив голову. Действовать руками он не мог, пальцы были и вывихнуты, и кое-где переломаны, отек не спадал, и чувствительность в пальцах почти пропала. Петрос уже не мог ему помочь - Петросу было ненамного лучше. Йэн только удивлялся тому, какой фантастический бардак теперь царит здесь. Как они потом собираются все это отмывать? Как им не шибает в нос этот запах - неужели им это все равно? Если они здесь, в тюрьме до такой степени потеряли контроль над обстановкой, то что творится в стране?
     Впрочем, что… то же, что все последние годы, только еще хуже.
     Йэн лежал теперь без сна не столько из-за боли, сколько из-за страшных воспоминаний и мыслей. Постепенно он начал рассказывать Петросу. Вообще-то рассказать следовало - такие вещи не нужно держать в себе, о них люди должны знать. Но слишком уж страшно было рассказывать…
     Когда весть о падении КИДа дошла до радиостанции, Йэн принял решение сдаваться. Он без особого труда удерживал здание. Потерь больше не было. Его убивала мысль, что война проиграна - если ему здесь, с небольшим и необученным отрядом, удалось удержать радиостанцию, почему же все так плохо в других местах? Или не везде плохо, а именно в Резиденции? Но как бы то ни было, нет смысла сопротивляться до конца, важно сохранить людей, может быть, части из них удастся уйти.
     Он не успел осуществить свой план.
     И уйти не дали никому.
     Танк, стоявший на другой стороне улицы, начал обстрел. Йэн немедленно распорядился вывесить в окнах белые кресты. Закричал в мегафон, что отряд сдается. Ничего не помогло.
     Это было особенно страшно. Даже с шергами так все же не было. Способные на любую подлость, вообще - иные, с иными представлениями о чести, совести, морали - шерги все же брали тех, кто сдавался в плен. Они все же не стали бы стрелять по белым крестам - на всей планете это общепринятый знак добровольного поражения. Здесь же у Йэна возникло ощущение полной слепоглухоты противника. Как будто пытаешься разговаривать с камнем…
     К зданию просто подогнали два танка - из тех, "перешедших на сторону народа", и сверху вертолет, через пять минут вылетели все стекла и начался пожар, угол здания обрушился полностью. Йэн еще пытался как-то организовать людей, вывести их…
     Сначала вышел он сам с небольшой группой, держа руки скрещенными над головой - общеизвестный знак сдачи.
     По ним дали очередь. Бронежилетов было мало, но Йэн распорядился, чтобы эта первая группа надела броню. Стреляли по ногам - люди валились, как подкошенные, Йэна спасли рефлексы и оказавшаяся рядом асфальтовая тумба.
     Их не собирались брать в плен. Не собирались их и вообще выпускать из здания. Их просто хотели перебить. Тех, кто прыгал из окон, выбегал из дверей горящего здания, расстреливали автоматчики.
     Йэн дополз до здания, уже пылающего, попытался как-то собрать людей, мечущихся в огне, вывести их через задний ход, по дворам. Но здание было окружено.
     Ощущение страшного и полного бессилия, ужаса, сознания того, что все - все люди, которые пошли за тобой, сейчас погибнут, и ты ничего, абсолютно ничего не можешь с этим сделать…
     Йэн тогда осознал, что бежать сейчас, уходить отсюда любым путем - это мгновенная гибель, это невозможно. Ему удалось еще найти небольшую кучку выживших, собравшихся в подвале, и они выбрались под прикрытием здания и укрылись под обломками трансформаторной будки, разбитой прямым попаданием. Их было пять человек. Пять - из восьмидесяти семи, которые с самого начала держали здание. Йэн заставлял себя не думать об этом факте. Об остальных. Сейчас ему надо было спасти хотя бы этих пятерых. Среди них одна молодая девушка и одна женщина постарше.
     И он-таки выполнил свою последнюю задачу, он спас этих пятерых. Если это можно назвать спасением. Вокруг обгорелого остова здания бродили автоматчики и добивали раненых. Один из них наткнулся на группу. Йэн ожидал, что их тоже расстреляют - сразу же, чего мелочиться. Оружия не было, вернее, у Йэна оставался "Лик", но без патронов. Прорваться не получится. Но их почему-то не расстреляли, просто надели наручники и повезли в тюрьму. Здесь Йэна сразу отделили - наверное, по фотографии идентифицировали, или кто-то выдал. О судьбе остальных Йэн так ничего и не знал.
     — Примерно семьдесят их было, Пета. Да, наверное, семьдесят два-семьдесят три. Точно не скажу. Троих я перед этим послал на связь, и семерых мы еще раньше потеряли. Понимаешь, их убили… всех. Просто всех. Там были… ребята, лет по пятнадцать-шестнадцать. Девочки. Женщины. Я не могу этого понять, не могу…
     Он не мог этого понять - что же за монстры такие пришли к власти… такого никогда не было, думал он. Ну хорошо, во время биргенских войн - там все могло быть… Но сейчас, в наше время?
     Об этом никто не узнает ведь, думал он. Может быть, узнают родственники этих людей. И… и все.
     — Они нам заплатят за это, - сказал Петрос глухо, глядя в потолок, - народ им не простит.
     — Народ? Народ ничего не узнает… ты пойми… пойми, что сейчас все так. Можно делать любые гадости, убивать народ хоть сотнями, хоть тысячами… пытать можно… все, что угодно. Лишь бы только об этом не узнали корреспонденты. И так делается… Или корреспондентам можно запретить об этом писать, вот и все. А наши… наши до последнего боялись отдать приказ, легионеры стояли и не трогали этих… демонстрантов… но все равно все будут считать, что трогали, что есть жертвы… Понимаешь, все перевернуто, все сдвинуто…
     — Ненавижу их.

     Йэну становилось все хуже, не только ничего не заживало, но еще и температура высокая, он полуспал, полубредил. Потом неожиданно его забрали из камеры, увезли на больничной каталке почему-то. Йэн думал, что это новый допрос, что передышка кончится, и теперь все пойдет по следующему кругу. Но его привезли в тюремную больницу. В изолятор.
     Йэну поставили укол. Он заснул. Проснулся уже в палате - койка была даже с бельем, он забыл, что это такое. Врач, явившийся на обход, путаясь, смущенно объяснил, что Йэну сделали операцию. Больше уже ничего нельзя, к сожалению… Еще несколько дней - и он бы не выжил. А так… кое-что, конечно, пришлось ампутировать. Частично фаланги пальцев, и еще кое-какие важные органы. Странно, но это известие Йэн пережил в общем довольно спокойно. То ли потому, что никогда не ассоциировал собственную мужественность с определенными органами, то ли потому, что собственно, давно себя похоронил.
     Он пролежал несколько дней в больнице, под капельницей. Потом его вернули в камеру. Ходить он еще не мог, но чувствовал себя гораздо лучше.
     Теперь его поместили в камеру, где было пятнадцать человек - по-видимому, изначально камера была рассчитана на пятерых. К радости Йэна, среди этих пятнадцати оказался и Петрос. Его раны тоже постепенно заживали. Да и все, кто здесь сидел, были порядком побиты. Все они были взяты во время последних событий. Так что темы для разговоров находились. Йэн, впрочем, больше слушал.
     Здесь были люди из самых разных мест. Кое-кто, как и он сам, командовал отрядами и выполнял задачи - пусть менее крупные, чем контроль над государственной радиостанцией.
     Йэн услышал о том, как бездарно использовалось телевидение все это время, до самого захвата телецентра демократами. Как бездействовало руководство КИДа в Резиденции, не давая даже никакой информации. Услышал о том, что знал и сам - об отсутствии связи между подразделениями, отсутствии четкого руководства и плана действий… о том, что фактически КИД бросил своих сторонников на произвол судьбы.
     — Я думаю, что была договоренность между кем-то из руководства КИДа и "народным единством", - сказал наконец худой темноволосый человек, бывший ракетчик, по имени Бен Амаро, - это было попросту предательство…
     Слово прозвучало.
     Эту версию подхватили. В КИДе были предатели. Один или, скорее, несколько. Выдвигались самые фантастические предположения.
     — Предательство, - сказал Йэн, - было совершено еще императором Майтом. Оно называется Обновление. Нас предавали последовательно все эти годы… у нас отбирали одно за другим - сначала отделили церковь от государства… Потом этот Парламент. Потом упразднили Орден. Соответственно менялась экономика…
     Разговор пошел в другом русле. Вспоминали всю эту эпоху Обновления, несколько лет, вместившие в себя так много. Ведь еще каких-то лет пять назад было трудно даже представить, что Империя может рухнуть… исчезнуть… что не будет Ордена, правящего архиепископа, что все так изменится в стране.
     Но мысль Йэна напряженно заработала. Он встал на след. Он вдруг понял, чем будет заниматься последующее время - неважно, на воле или в тюрьме. В тюрьме это даже удобнее. От пятнадцати сокамерников Йэн узнал о событиях больше, чем узнал бы за год на воле. Информации много. Информация есть. Нужно только суметь ее правильно проанализировать.
     Их сдали. Их просто и бессовестно сдали. Но видимо, все обстоит даже сложнее. Версия у Йэна возникла, причем своя. Однако озвучивать и обсуждать ее он не собирался.
     Сейчас важно собрать факты, чтобы подтвердить или опровергнуть эту версию.

     Перед выходом Крис посмотрела в зеркало.
     Так нельзя. Нельзя прийти к Йэну в таком виде. Он в тюрьме, ему плохо, ему нужна моральная поддержка - и что он увидит, старуху, седую, с обвисшей кожей, с мешками под глазами… тощую… В последнее время Крис ничего почти не ела. Забывала. Не хотелось.
     Вообще не хотелось жить.
     Но Йэну еще хуже. Он уже узнал о гибели Маркуса. Крис написала ему - всего две недели назад она узнала, где он вообще, и теперь вот добилась свидания. Вообще эти заботы как-то ее поддержали, ради Йэна, пожалуй, жить стоит. Он любил Маркуса, как отец. Точнее - любил больше, чем родной отец. Юлиану Крис тоже написала - позвонить не было сил. Реакции от него до сих пор никакой не было.
     Мало того, что Йэн в тюрьме, и неизвестно, каково ему там самому, он сейчас тоже уже знает о Маркусе…
     Она не может, не имеет права прийти к нему так.
     Жаловаться, ныть, плакать. Нет. Сейчас ему нужна помощь. Как тогда, при первой встрече, когда он был ранен и лежал у них в реанимации.
     Крис схватила щипцы и стала поспешно завивать челку. Вот так. Так она хоть немного моложе выглядит. Симпатичнее. Потом она провела по губам помадой. Но это выглядело слишком уж нелепо - темная помада на бледном помятом лице. Крис стерла помаду, так выглядело чуть лучше - губы поярче, но не совсем уж накрашенные.
     Ладно. Как есть. Он, скорее всего, все равно ей обрадуется. Какая бы она ни была. Главное - не падать духом, не ныть, не думать о Маркусе… даже если придется о нем говорить, сохранять деловито-нейтральный тон. Говорила же она на похоронах, как-то улаживала все с незнакомыми людьми.

     Прошло больше двух месяцев с момента переворота.
     Крис медленно шла по улице, машинально регистрируя изменения - и здесь тоже все изменилось, не только в ее родном квартале.
     Там, где висела агитационная картина о покорении Космоса - алый крест на фоне черного космического пространства и голубого шарика планеты, космоплаватель в скафандре - теперь плакат, рекламирующий колготки. Реклама - вот еще скантийское нововведение. Она слишком назойлива, она теперь повсюду - видеон, журналы, Сеть, и просто на улицах. Если раньше, проходя здесь, человек невольно на секунду задумывался о Космосе, то теперь, прости Господи, о новых эйкровых чулках. Или того хуже, о высоко обнаженных ножках модели, на которые эти чулки натянуты.
     Вместо плаката со святым Реймосом в облачении хавенского воина - реклама сигарет, вместо большого квартального распределителя - ряд ларьков, пестро сверкающих яркими обертками шоколада, курева, спиртного. Кстати, Йэн всегда любил шоколад. Странно, конечно, для мужчины, впрочем, что тут странного… он вообще любил сладкое. Крис напекла плетенок с вареньем, он их всегда очень хвалил. Денег, как всегда, мало… хотя Рид выбил для Крис какую-то премию, что-то там на похороны и вообще в связи с гибелью сына. Странные вывороты власти - они же убили его, и они же дают деньги. Впрочем, убили - это не официально. Но если бы не эта премия, Крис бы вообще не протянула, потому что в Спасательной службе совсем перестали платить теперь. Большинство людей ушло оттуда, остались женщины, чьи мужья еще получали что-то у себя на работе. Крис же было слишком плохо, чтобы она могла что-то предпринять для себя, что-то изменить в своей жизни.
     Теперь и от премии осталась всего десятка. Крис подошла к одному из ларьков. Шоколадка "Мурр" из Хола как раз десять и стоит. Крис машинально залезла в карман, достала деньги, протянула парню с прыщавой физиономией, сидящему в ларьке.
     Шоколадка перекочевала в пакет с передачей. А, плевать… она как-нибудь проживет. Пойдет к Тавите - подруга ушла из медицины и занимается продажей каких-то лекарств. У Тавиты есть на что жить, и она всегда может поддержать.

     Крис шла и думала о дочери. Как болезненные горящие пятна последние месяцы - все ее самые близкие люди. Сгусток боли. Маркус. Йэн. Элис. Все плохо, просто все…
     К счастью, Элис хоть жива, здорова, у нее все благополучно. О ней не так больно думать. Вернее, больно - но по-другому.
     Элис приходила после гибели Маркуса. Они даже обнялись, поплакали. Это был один такой раз. И Крис, собственно, почти не заметила этого - все было как в бреду. В тумане. Иногда Элис позванивала домой, но разговоров как-то не получалось.
     А до того, как Маркус… до того она даже и не звонила. И не разговаривала. Разрыв казался полным, окончательным… ошеломляющим. Тогда именно мысль об Элис причиняла наибольшие страдания.
     Крис казалось, что дочь внезапно сошла с ума. Или, может быть, в нее вселился бес. Кстати, и в церковь Элис перестала ходить. Не то, что отреклась от веры, к счастью - нет. Просто заявила "все эти обряды - не от Бога, не вижу смысла постоянно их практиковать".
     А скандалы начались из-за Йэна. С ним самим Элис предпочитала общаться поменьше. А ведь до того у них уже сложились хорошие отношения. Ему удалось-таки пробить лед недоверия девочки. Они подолгу болтали, у них были какие-то общие дела.
     И вот теперь - все. С Йэном Элис просто перестала разговаривать. Впрочем, может и была у них какая-нибудь беседа, Крис не знала.
     А вот с матерью девочка ругалась. Вернее, выговаривала ей напряженным и обиженным тоном.
     — Как вы могли терпеть все это? Как вы могли жить?
     — Да что, что терпеть? - удивлялась Крис. Она до сих пор считала себя счастливой.
     — Мама, ты что, даже не понимаешь? Тебе же самой сломали жизнь. Просто сломали. Из-за чего - из-за того, что ты переспала с парнем? Ты сама не понимаешь, что это бред?
     Крис пожимала плечами. Ей и в самом деле было жалко себя. Частенько. Она тоже не считала справедливым то, что с ней сделали.
     Но как объяснить девочке, что есть вещи более важные, чем то, что происходит лично с тобой?
     — Я не знаю, как тебе объяснить, - сказал она, - понимаешь… это надо пережить, наверное, что ли. Понять по жизни. Не знаю.
     Дежа вю - ей показалось, что где-то она уже слышала эти слова. То ли сама говорила, то ли ей говорил кто-то другой.
     — Да и что мы могли сделать, Элис?
     — Как что? Надо было не молчать. Надо было бороться! А Элейил? Неужели можно жить спокойно с таким на душе, зная, что кто-то сидит в лагере…
     — Но Элис… в любой стране есть тюрьмы…
     — В любой? Есть, да не такие. И не столько народу туда сажают.
     — Да не так уж много народу там сидело, - слабо возражала Крис. Йэн говорил уже, что вся эта пропаганда Обновления сильно преувеличена. Например, тот же Рошен приводил какие-то цифры в своем знаменитом "Белом материке", из которых следовало, что постоянно чуть ли не половина страны сидела в лагерях и представляла собой бесплатную рабочую силу. Цифры, по словам Йэна, были завышены даже не в десятки - в сотни раз кое-где. И об этом она пыталась тоже говорить Элис.
     — А вы-то откуда знаете? Успокаиваете свою совесть, да? Да и что за подход - миллионом меньше сидело, миллионом больше! Даже если один человек сидел, это преступление власти!
     — Элис, но это уже слишком! А как же бандиты, убийцы - они не должны сидеть в тюрьме?
     — В таких лагерях никто не должен сидеть!
     Крис молчала. Она просто не знала, что ответить. С одной стороны, Элис как бы даже и права. С другой… жили же, и жили неплохо, и все ее знакомые, друзья - никого не сажали, не бросали в тюрьму. Элис вот говорит, что нельзя было высказывать свое мнение. Как же нельзя, когда и между собой постоянно говорили обо всем - и о правительстве, и о политике, и в сети были дискуссии… Крис даже никогда не задумывалась, что нехорошо о чем-то говорить. Ну ладно, она вообще наивная, но Йэн - инквизитор, если бы в самом деле что-то было нельзя, он бы обязательно сказал.
     Хотя… ереси… действительно, за этим следили. Но… в конце концов это мелочь, которую не замечаешь. Ведь не это главное в жизни человека. Главное - работа, семья, нормальное, обеспеченное существование. Все это у них было.
     Теперь, кстати, этого нет.
     Но окончательно поругались они все же из-за Йэна.
     Элис считала, что с "этим человеком" нельзя общаться. Что он должен уйти. Он не имеет никакого отношения к их семье.
     — Он же тебя не любит даже!
     — Элис! - на этом терпение Крис кончалось, - не смей так говорить! Йэн… ты даже не представляешь себе, какой он. Как он любит.
     — Ну да, любит! Что это за любовь такая, что он за всю жизнь к тебе даже не прикоснулся! - грубо говорила девочка, - его дурацкие принципы для него гораздо важнее…
     — Он дал обет. Это ради Господа.
     — Господу не нужно мучить людей. Он не садист. Вы всю жизнь сами мучили себя, дурацкими, придуманными правилами.
     — Элис, ты ничего не понимаешь. Ничего.
     — Вы оба, мама, извини, просто оболванены. Ладно, ты любила его. И он, может быть, тебя тоже любил. И вы все это отдали этому дурацкому государству, пожертвовали своими чувствами, чего ради? Папа по крайней мере гораздо честнее. Он любит женщину - и живет с ней, и плевать хотел на все эти правила.
     — Ах так? - Элис цепляла по больному, и Крис начинала кричать, - ну иди тогда, поезжай к папе! Раз он такой хороший! Посмотрим, как ты ему нужна…
     Теперь замолкала уже Элис, и в глазах ее появлялось беспомощное выражение. Крыть нечем - папа ею давно не интересуется, у него там, в новой семье, есть свой сын. Папе она не нужна. Разве что из вежливости он согласится с ней пообщаться.
     — Но дело даже не в этом… это ваше дело… если вам нравится быть оболваненными. Ты хоть раз думала, что он - инквизитор? Ты понимаешь, чем он занимался на работе? Ты Рошена читала?
     — Да, Элис, я в курсе, чем Йэн занимался на работе.
     — Ты понимаешь, что это он, именно он сажал людей в тюрьму только за то, что они читали что-то, мыслили не так, как вы, верили иначе? Ты считаешь, что это нормально? Ты понимаешь, что он пытал людей, может быть даже, сам это делал, своими руками? Он же сам вел расследования.
     — Да, Элис. Да, я знаю.
     У нее не было аргументов. Дочь была права. И все, что Крис могла противопоставить этому - свой собственный разговор с Йэном в ранней молодости, брошенное колечко… Она и сама думала примерно так же. Она и сама не могла смириться с тем же самым. И потом - все эти тягостные мучительные невыносимые годы без Йэна. Такой маленький, незаметный бытовой ужас, который просто сломал ее, высосал до дна, все эти житейские пустяки рядом… с тем человеком… без Йэна.
     С тем человеком - по мнению Элис, правильным и честным.
     — Я знаю, Элис… но… я люблю его.
     Крис знала сейчас, что Йэн прав. Он был прав, делая то, что делал. Это была война. Он защищал государство. Он просто солдат, ничего больше. Но объяснить это девочке…
     Йэн ведь и сам не смог ей это объяснить в молодости.
     Поэтому оставался лишь один аргумент.
     — Любишь - значит, не так уж любишь, раз лицемерила всю жизнь, не позволяла себе даже поцеловать его. Что же это за любовь такая?
     Крис хотелось плакать. Господи, почему она выросла такой жестокой? Как так можно - ведь Крис все-таки мать… разве она посмела бы такое сказать своей матери?
     — Тебе просто было удобно с ним, - продолжала жестокая девочка, - я понимаю, одна с двумя детьми… а он помогал. Вещи нам брал со своей инквизиторской карты… вещи, оплаченные чьей-то кровью.
     — Перестань! - Крис вскрикнула, словно от боли, - перестань сейчас же! Ты… ты даже не представляешь… - она разрыдалась. Элис стало ее жалко, она обняла мать.
     — Ну ладно, мам… ладно, прости… я не хотела.
     Она ушла. Жила в конвиктусе, как все, но дома больше не появлялась даже на выходные. Так до самого переворота. Кажется, у нее какой-то мальчик появился - Крис ничего не знала толком.
     Йэн вроде бы пытался сам поговорить с Элис, но ничего путного там тоже не вышло. И не могло выйти.
     Если бы можно было что-нибудь объяснить,доказать, Йэн сделал бы это еще тогда, в молодости, когда Крис бросила его, в общем, по тем же мотивам.
     Ничем это не докажешь. Никакими словами.
     Только своей жизнью. Своей кровью. Своей болью.
     Если жизнь и Элис протащит по колючкам, срывая куски шкуры, тогда девочка поймет все… однажды…
     Или не поймет.

     Крис ждала уже четверть часа в этой маленькой комнате, разгороженной пополам решеткой. Она сидела за столом, и по другую сторону решетки тоже был стол.
     Вместо Распятия на стене висел нелепый, только что придуманный символ новой власти - восьмиконечная желтая звезда в белом круге. Биргенский, кстати, символ. Дверь там, по другую сторону решетки, открылась, Крис стиснула пальцы под столом. Сейчас… сейчас она увидит его.
     Шок был сильным.
     И от того, что она в самом деле увидела Йэна. Своего любимого.
     И от того, что не сразу узнала его.
     Крис задохнулась и просто не могла ничего сказать. Она только смотрела. И он смотрел на нее.
     Не было никакого "здравствуй" и никакого "как дела".
     Они молчали.
     Крис боялась, что покажется Йэну старой - в самом деле, известие о Маркусе просто убило ее. Она знала о себе, что постарела. Но она не предполагала, насколько за это время изменился Йэн.
     Ему ведь еще нет и пятидесяти. А на вид смело можно дать все семьдесят. Даже осанка изменилась, он уже не держится прямо и легко. Плечи согнуты, и двигается он как-то… осторожно. А лицо… серое и будто перекошенное. Исхудавшее. Глаза - огромные, в темных кругах, кожа висит по-старчески. Волосы… у него всегда были очень светлые волосы, но кажется, сейчас совсем серебряные.
     И шрамы. Довольно свежие на вид. Один - от угла губ вниз, воспаленный. Другой - на скуле.
     И почему он сразу убрал руки под стол? Может, так положено, конечно… хотя вряд ли.
     — Что они с тобой сделали? - тихо спросила Крис, и это была первая произнесенная фраза. Охранник там, за спиной Йэна, пошевелился.
     — Ничего… Солнышкин. Ну что со мной можно сделать? - спросил Йэн. Не улыбнулся. И добавил еще:
     — Я сильно страшный, да?
     — Ты… - у Крис перехватило дыхание, - ты моя радость, Йэн.
     — Как ты живешь, Солнышкин? У тебя хоть еда дома есть? Тебя с работы не уволили?
     — Нет… зарплату задерживают… да это все ерунда.
     — Как Элис? - спросил он, немного помолчав.
     — Она заходила, - оживилась Крис. Хоть что-то хорошее, хоть чем-то можно его порадовать, - она заходила, знаешь, мы поплакали вместе… Мне кажется, она оттаивает.
     — Это хорошо, - сказал Йэн, - а то ты совсем одна там.
     — Да я-то ничего… ну что я? Я же на свободе. Работаю, как всегда. Живу нормально. Ну трудности, так сейчас они у всех. Мне еще хорошо. Вот блок приватизировали, теперь это вроде как моя собственная квартира. А кого-то выкинули на улицу…
     Глаза Йэна заблестели и сузились. Он молчал, но Крис знала, что он хотел бы сказать сейчас. Они ответят за все это.
     — Ты-то как? Тебя били тут? Это, - она прикоснулась к собственной губе, в том же месте, где у Йэна был шрам.
     — Ну немного, да… это нормально. Вот живой остался…
     Йэн снова замолчал. Крис поняла его: а Маркуса уже нет…
     Но говорить о Маркусе нельзя. И даже думать нельзя, а то начнешь плакать.
     — Вас там кормят? Как вообще условия?
     — Да ничего, тюрьма как тюрьма… бардак, конечно. Чего от них ждать… даже тут ничего не могут организовать нормально. Жаль, что нельзя планшетку… Но ничего, мы тут не скучаем, камера большая, людей много интересных.
     — Когда суд - вам тоже не говорят?
     — Нет. Крис…
     Йэн помолчал, словно собираясь с мыслями.
     — Тебе нужно привыкнуть к мысли, что… все иначе теперь. Суд. Это только слова, понимаешь? Закона больше нет. Они говорят о том, что теперь будет правовое государство, власть закона… все это чушь. Это у нас был закон. Может, не такой, как им нравится, но закон. А сейчас… они будут держать нас столько, сколько им нужно. С судом. Или без. Это неважно. Это все не имеет значения. Они дадут мне пять лет, а выйду я через десять. А может получиться так, что и завтра выйду. Я знаю, это тяжело, я бы не хотел тебе это говорить… но тебе надо к этому привыкнуть. Нам в этом мире жить.
     Крис ничего не отвечала.
     — Может быть, знаешь, и не будет суда… мы слишком многое на суде можем рассказать. Слишком многое. И если - то он будет закрытым.
     — Все-таки хотелось бы знать… какой-то ориентир, - пробормотала Крис, - это бы как-то успокаивало.
     — Да, но не рассчитывай на то, что они будут честными. Крис… тебе придется привыкнуть жить одной. Лучше так. Это больно… Крис. Я люблю тебя, - прошептал он.
     Теперь она ничего уже не могла сделать - ее глаза наполнились слезами.
     — Йэн, я очень… очень люблю тебя… ты самый лучший, ты…
     — Крис, ты меня прости.
     — За что?
     — Я… всегда тебя любил. Всегда. И всегда было что-то… что важнее этой любви… хотя на самом деле нет ничего важнее ее… так получалось.
     — Это было правильно, Йэн.
     Им было все равно - пусть слышат. Какая разница? Они не замечали охранника за спиной.
     — Это было правильно. Только так и надо.
     Он говорит прямо как Элис.
     — И сейчас тоже… я не могу ничем помочь. Я даже не могу быть рядом с тобой…
     — Я знаю, что ты меня любишь, - сказала Крис.
     Она протянула руки к решетке, словно пытаясь коснуться любимого. Положила руки на стол. И он инстинктивно поднял свои руки и протянул…
     Крис вздрогнула и отшатнулась.
     На правой руке не хватало среднего пальца и двух фаланг на безымянном и указательном. Левая покалечена еще больше.
     Шрамы только что затянулись и выглядели страшненько.
     — Взрывом оторвало, - сказал Йэн, взглянув на пальцы. Как-то странно сказал. Крис заплакала.
     — Да ничего страшного, подумаешь… это почти не мешает, если привыкнуть. Ну немножко поменьше пальцев. Десять - это избыточно.
     — Йэн, - она смотрела на него с ужасом.
     — Крис, ну перестань, а? Ты подумай, как мне повезло. Чуть-чуть дальше - и меня бы в клочья. Или руку бы оторвало всю. А так - ну кончики пальцев, подумаешь. Крис, ну ты же медик, ты меня удивляешь… ты что, не видела такого никогда?
     — Да, - она вытерла слезы.
     — Они гноились, - объяснил Йэн, - долго не заживали. Мне тут перевязки делали. Поэтому так выглядит.
     Крис кивнула.
     — Солнышкин… ты пойми, что как раньше - уже никогда не будет. Никогда. Будет война. Мы никогда не сможем приспособиться к ним, жить, как они. Ты, конечно, пока приспосабливайся… живи потихоньку. Хорошо, что у тебя теперь квартира своя. Но потом… мы опять что-нибудь придумаем. Так нельзя жить, как они хотят. В Сканти - может быть, у них все по-своему, у них другие традиции, другой климат, другая жизнь. А у нас так жить невозможно. Мы что-нибудь придумаем, Крис… Империя будет жить. Пока мы живы… пока мы живы, Империя тоже еще не умерла.

     Странно, но с этого свидания Крис возвращалась успокоенной.
     Даже радость какая-то вроде появилась.
     Впрочем, Йэн всегда умел ее успокаивать.
     Он был всегда такой спокойный, логичный, хладнокровный. У него все получалось так легко и понятно.
     Свидания ей пообещали раз в две недели. И то хлеб, конечно. И хорошо бы передача до него дошла. Могут и разворовать, конечно. Крис вспомнила, что ничего не сказала Йэну о содержимом передачи. Надо было сказать…
     Она теперь будет умнее. Она будет спокойной и непрошибаемой. В самом деле - чего она хочет? Война.
     И всегда будет война.
     Йэн прав - они же не смогут жить при этом новом порядке. Никогда не смогут.
     Или смогут все-таки? Вот Тавита, например. Занялась-таки бизнесом. Мелким, конечно. И получается у нее не очень. Но семью она кормит. Иост тоже никаких денег не приносит, да и говорят, космические силы будут сокращать. Как и вообще армию. Зачем теперь такая большая армия, ведь противостояния сверхдержав больше нет.
     Иост очень сдал, он теперь совсем не летает. Нет больше запусков, нет экспедиций. Нет даже испытательных полетов. Все замерло, остановилось. Надо навезти в страну шоколадок, чулков, кондомов, прокладок, плейеров, некогда заниматься космосом и наукой. Басиль Лейнрот в своем конструкторском центре бездействует… Крис подошла к остановке монора.
     — Женщина, отойдите, пожалуйста… а эти чулки у вас почем?
     Крис оттолкнули в сторону. Какая-то женщина полезла к лоточнику выяснять, сколько стоит товар. Крис обернулась, посмотрела на лоточника. Мужчина в возрасте, с тонким интеллигентным лицом. Красивые пальцы - берут кредитки, пересчитывают. Неумело как-то. Протягивают даме чулочный пакет.
     Тоже наверняка инженер или ученый. Бывший. Ведь надо жить, надо на что-то кормить семью.
     Басиль так не сможет. Он слишком неприспособленный к жизни. Это там, в Империи, он был престижным мужем для Агнес, его уважали, им восхищались. Крис гордилась знакомством с Басилем и рассказывала об этом на работе. И ее просили познакомить…
     Кому он нужен здесь? Он не сумеет торговать, не сумеет договориться с "крышей", он абсолютно, совершенно беспомощен.
     Да и Агнес тоже не пробивная. Изредка ей еще платят в ее институте онкологии. На то и живут. Агнес умеет только лечить людей, безошибочно ставить диагнозы, подбирать схемы терапии.
     А нужно - закупать товар, договариваться, снимать место, всучивать товар покупателям, ругаться…
     Крис этого тоже не умеет.
     Подошел монор, и Крис вдруг сообразила, что ехать-то не на что - денег у нее больше нет. И не будет. Дня три или даже неделю.
     Ничего, она пойдет пешком. Здесь всего около часа идти.

     Крис шла и вспоминала выступление по видеону какого-то профессора, который ныне стал хозяином процветающей частной клиники пластической хирургии.
     Он смог приспособиться. У него есть "жилка частного предпринимателя". Он умеет не только оперировать.
     — Человечество, - разглагольствовал хирург, - подчиняется тем же законам, что и вся живая природа. Закон естественного отбора! Да, он смягчен альтруизмом. Но альтруизм должен иметь свои разумные пределы! Иначе вид вымирает. Ненужные, неприспособленные должны уйти. Это печально, но неизбежно. Самые активные, самые сильные особи выживают и оставляют потомство. Вид совершенствуется. В массе человечества всегда были люди, способные к предпринимательской деятельности. В любую эпоху их было около 5 процентов. Эти 5 процентов - катализатор общественной жизни, прогресса, без них существование человечества невозможно. Это люди с сильной мотивацией - они стремятся заработать деньги. Они дают возможность работы и жизни всем остальным, менее приспособленным. По сути, предприниматели - это цвет человечества, только они являются людьми в полном смысле этого слова…
     (… Вот Маркус уже вымер, думала Крис. Он не оставит потомства. У него была неправильная мотивация, и поэтому он умер.
     У Йэна, кстати, тоже нет детей. И сейчас он в тюрьме.)
     — Тоталитарное государство строило искусственную систему, не позволяя самым активным людям действовать, считая их, наоборот, изгоями. Поддерживало всех, даже тех, кто ни на что не годен. И в итоге… мы получили то, что получили, - профессор позволил себе улыбнуться.
     … (Вот это особенно цепляло Крис. Об Империи стало принято говорить так - с полуулыбкой. Мол, все мы знаем, какой ужас и кошмар, какая серость и мрак нас окружали. Это выглядело уже очевидным аргументом. Жить в Империи? Какой позор… А что, собственно, мы получили? Страну, где не было голодных, нищих, бездомных. Ни одного человека. Страну, которая отправляла космические экспедиции и строила уже гравигенераторы - что с ними теперь, кстати? Страну, где все дети учились в школах и получали прекрасное образование. Да, в Сканти, говорят, тоже неплохо. Но если сравнивать со всем остальным миром - то ЧТО, собственно говоря, такого уж ужасного мы получили?)
     — В безработице нет ничего страшного. Лодыри и неумехи не должны претендовать на рабочие места. Работа должна стать ценностью. Люди должны бояться ее потерять. Тогда они будут работать лучше, и мы достигнем уровня цивилизованного мира…
     Все это, в общем, говорилось теперь повсюду. Крис давно заучила эти тезисы.
     Ей еще понятны аргументы Элис. Она и сама могла бы стать такой… будь помоложе, поглупее, без тяжелого жизненного опыта. Она и была отчасти такой.
     Элис говорит, что все эти блага не стоят человеческих жизней и мучений заключенных на Элейиле.
     Да, в этом есть какой-то смысл.
     Но все остальное - все это, про безработицу, про естественный отбор, про сильных и слабых - это ведь просто людоедство какое-то.
     Элис вышла ей навстречу из подъезда. Крис вымученно улыбнулась.
     — Привет, - она настороженно смотрела на дочь.
     — Привет, мам, - небрежно ответила девушка, - я к тебе. А ты ушла куда-то…
     — А что не позвонила заранее… - они уже входили в подъезд.
     — Так в конвиктусе дискон все время ломается, говорю же. А мобильника же у меня нет. Да ты обычно ведь дома бываешь, если не на работе. Ходила в магазин, наверное?
     — Нет, - сказала Крис. Помрачнела. Говорить ли Элис, куда именно она ходила? Как она отреагирует? Но дочь и не требовала ответа. Они поднялись наверх. В приватизированный блок - то есть, теперь это надо называть "квартирой".
     — Перекусишь что-нибудь? - Крис сразу двинулась на кухню.
     — Да нет, мам, не надо…
     Но Крис уже достала коробку сухарей. Кусочек хлеба, это последний, но ничего - она как раз прекрасно может и сухарей поесть с чаем. И даже варенье - она насобирала ягод и сделала нового, запасла побольше. И яблочного, из падалицы. Хлеб, варенье, чай. Элис села за стол - а куда она денется? Тоже наверняка не ест ничего, студентам вместо карты положена теперь тоже стипендия, но ее, конечно же, задерживают. А скоро, говорят, высшее образование сделают полностью платным. Чтобы родители за него платили.
     Но Элис осталось меньше двух лет, она еще успеет закончить. А если что - она и сейчас уже медсестра. Крис же работала всю жизнь медсестрой.
     — У тебя деньги есть хоть какие-то?
     — Ну… в принципе, я же работаю…
     Элис работала, как большинство студентов - тоже в клинике, ночной медсестрой. Как-то успевала. Не на полную ставку, конечно. Но в наше время без этого не прожить.
     — И вам платят?
     — Честно - не очень-то… как и вам, наверное. Но у Макса есть деньги… он продает импортные видеоны. Неплохо в общем-то… так что ничего, живем.
     Крис промолчала. Ей не нравилось, что дочь даже и не собирается венчаться. Живет со своим Максом открыто, вот, оказывается, и деньги у них общие.
     Впрочем, она и в церковь не ходит. Теперь все иначе. Бесполезно что-нибудь говорить.
     — Мам, - Элис откусила хлеба, на верхней губе осталась полоска варенья, - ты знаешь… я тебе хочу кое-что сказать.
     Крис села напротив нее, внимательно посмотрела на дочь.
     — Мам, у меня будет ребенок.
     Крис долго молчала. Потом спросила.
     — Какой срок?
     — Десять недель.
     — Ты только не делай аборт, пожалуйста, - сказала Крис, - я тебя прошу! Ты роди, а я, если хочешь, воспитаю.
     Кто ее знает… аборты ведь теперь разрешили.
     Элис потемнела лицом.
     — Мама, ну как ты можешь… я что, изверг? Ты думаешь, если я не хожу в церковь, я совсем что ли уже ни во что не верю? Это же ребенок!
     — Прости, - Крис придвинулась к дочери, положила руку ей на плечо, - прости меня, доченька. Я уже совсем… я боюсь всего. Я тебе помогу растить, ты не думай.
     — Мам, и еще ты знаешь… наверное, помогать не получится. Мы с Максом… он получил приглашение в Сканти. Мы, наверное, поедем.
     Крис встала, с грохотом отодвинув стул. Отошла к плите.
     Ну и дела…
     — Я понимаю… что тебе тяжело, что ты одна. Но мам, оттуда я смогу тебе посылать деньги. Наоборот, так будет лучше… А здесь… я тебе только обузой буду. Ты же видишь, что сейчас творится. Ну закончу я школу через два года. Буду врачом. Сколько сейчас получают молодые врачи? Одна надежда на Макса, что он прокормит… А там… там мы как-нибудь устроимся. Там даже безработные на машинах ездят.
     Дочь была права, права полностью. Только вот на душе как-то очень хреново.
     — Я буду приезжать… иногда.
     — Это очень далеко, - сказала Крис чужим голосом.
     — Да не так уж и далеко, мы же не в эпоху Рассеяния живем. Самолеты же существуют. Мам, ну что ты?
     Действительно, подумала Крис - что я? Эгоистка? Не желаю счастья своему ребенку? Элис права, ей будет лучше в Сканти. Материально она там будет обеспечена. Морально… ну она ведь хотела свободы, демократии. В Сканти все это есть. Да, нам это чуждо и непонятно, но ей… ей там будет хорошо. Лучше, чем здесь. У нас ведь не скоро все будет как в Сканти. А может, и никогда не будет.
     — Да, конечно, - сказала Крис, - ты все правильно говоришь. Надо ехать.
Год от Рождества Христова 997
Год Основы 4207
Догатон, Сканти.

     Коридор был полон мамаш и детей, в коридоре стоял легкий гул. Элис наблюдала, как пятилетний Маркус стягивает с себя курточку, ботинки, надевает садиковые тапочки, ботинки засовывает на полку. Хотелось помочь, тем более, что уже и некогда, уже надо бежать на работу, но как же самостоятельность… Элис ждала. Маркус выпрямился - белоголовый крепыш, ни на кого не похожий, сам по себе - прижал к себе пакет с завтраком. В садике их не кормили, Элис собирала завтрак дома.
     — Пока, гном, - сказала Элис.
     — Я не гном, - поправил Маркус, - я тигренок.
     — Пока, тигренок, - Элис все-таки не удержалась, наклонилась и быстро чмокнула сына в бархатную пухлую щечку. Маркус поморщился. Он не любил нежностей. Подхватил свой пакет и потопал к дверям.
     Надо бежать. Элис выскочила в холодное осеннее утро, в круговерть мокрых листьев, людей, машин, побежала по стоянке, ища взглядом свою темно-синюю "Мегу". Плюхнулась на водительское сиденье.
     До работы полчаса езды. Элис не стала включать музыку. Хотелось подумать о том, что произошло вчера между ней и Ренаром.
     Все правильно. Она рванула рычаг переключения скоростей. Выехала со стоянки. Главное - не совершить снова ошибки. Второй разрыв ей просто не пережить. А Маркус? Для него Ренар пока - просто знакомый, а если бы он успел к нему привязаться? Нет уж.
     Да, в общем-то инициатива разрыва исходила в этот раз как бы от нее. Она была не готова расстаться, просто ляпнула со злости - так может, нам лучше больше не встречаться? Но как быстро и охотно Ренар подхватил эту мысль…
     Возможно, это просто ссора. Тогда будет еще объяснение, ей придется доказывать ему… что ничего у них не получится, что это не любовь… глупости, но Ренар все еще мыслит в таких категориях - любишь-не любишь… А на самом деле они просто несовместимы. С Максом у них была любовь. Но если люди не могут жить вместе? Элис старалась не трогать эту боль, не вспоминать о том, как Макс объявил ей… как собирал вещи… Оно и к лучшему. Не очень-то и хотелось. Тогда она чуть с ума не сошла, но на самом деле, лучше уж одной, чем так.
     И Ренар такой же. Современный мужчина. Второй ребенок. Ему надо вытирать сопли, поддерживать, объяснять, что ничего страшного в потере работы нет, что надо собраться и писать резюме, а не ныть, лежа на диване… Элис вспомнила, как летом еще пошли в лес втроем - она, Ренар и Маркус - и заблудились, и Ренар закатил чуть ли не истерику, пришлось его успокаивать.
     Нет уж, таких нам не надо. Вчера все получилось очень удачно. Если еще раз позвонит, надо будет сказать - мы же решили больше не встречаться. И сразу - только сразу! - положить трубку. Пусть пишет лучше. Через сеть она ответит, так проще, если не слышать голоса, не видеть его. Может быть, просто сказать ему что-то резкое, чтобы он обиделся и отвял? Потом будет переживать… Но она не умеет говорить "нет", в этом проблема.
     Однако на этот раз скажет. Так или иначе - скажет.
     И что это за девица была две недели назад? Если Ренар уже сейчас начал ей изменять… спасибо, нам Макса хватило. Бог ты мой, до чего же они все похожи!
     Элис вела машину быстро и умело. Ей нравилось водить. До работы сорок минут езды - а как иначе, работу ведь трудно найти. Даже такую, как у нее. Но ездить - это удовольствие. Хорошо еще, что Макс оставил ей старую машину - себе забрал новую, они как раз купили тогда… потому что Максу надо было ездить на работу, а ей тогда много приходилось мотаться с малышом по врачам, только что операцию сделали.
     Общественного транспорта здесь почти нет. Это не Анграда.
     Темно-синяя "Мега" двигалась в нескончаемом потоке разноцветных машин, то ныряя в подземные переезды, то останавливаясь на перекрестках. По утрам улицы всегда полны. Спасибо, если в пробку не попадешь… Винни опять будет ругаться. Посмотрит косо - вечно эта Элис опаздывает. Ну конечно, если бы не надо было с утра вести Маркуса в садик, она бы выезжала хоть на час раньше… с ребенком хоть вешайся.
     Ну и ладно - уволят, так уволят. Будем жить на пособие. От Макса Элис уже два года получала алименты в минимальном размере, как-то ему удалось доказать, что его затраты сильно превышают доход. Чушь это, конечно. Почему-то особенно дергает - ну ладно, ушел, бывает всякое, но почему надо теперь жалеть каждый кред для собственного сына…
     Ладно, Бог с ним. А чего от них ждать?
     Будет ли у меня вообще хоть кто-нибудь… хоть когда-нибудь?
     Элис перебирала в памяти знакомых мужчин. Всех - включая женатых. Господи, да они, кажется все - вот такие. Нет, есть одно или два исключения. Но и то. И то…
     Может, у нее требования непомерные к мужчинам? Да вроде бы нет. Что уж тут сверхъестественного? Ведь… ну да, например, Йэн - он же был именно таким. Если честно - именно таким мужчиной, какого и ей, Элис, хотелось бы встретить.
     Ну да, со своими имперскими тараканами. Никакого секса без брака (бедная мама). Инквизитор. Упертый, как бык.
     Но с ним и говорить было интересно. С тех пор Элис не могла воспринимать всерьез мужчин глупее себя. Йэн был умнее. И ее, и мамы. Умнее, эрудированнее, быстрее и лучше соображал. Но это ерунда, главное - он был надежный.
     Вот это то, чего у них нет - ни у кого, даже у умных, не говоря о просто симпатичных. Им даже в голову не приходит брать на себя ответственность, на них никогда нельзя рассчитывать. И даже само это желание - просто точно знать, что на этого человека можно положиться - рассматривается как преступление. Мужчина не ручной кот, он гуляет сам по себе, где и когда хочет. А ты сиди со своим ребенком, не спи ночь, не зная где он (и хоть бы позвонил!), ты добирайся на трех автобусах до врача в то время, как он проявляет свое свободолюбие где-то в другом месте.
     Когда-то Элис ненавидела Йэна. Когда-то. Но после трех, пяти, пятнадцати таких вот или подобных случаев - невольно стала закрадываться мысль, что вот у мамы с Йэном (а ведь они даже и женаты не были! Они и не трахались даже) все было совсем иначе. Нет, надо отдать должное - как мужчина, Йэн все-таки выше всяких похвал. Хотя он инквизитор, да. Но он заслуживает уважения… Недавно его выпустили из тюрьмы, но кажется, он до сих пор лежит в больнице. Совсем сдал, сердце.
     Может быть, конечно, это все психология. Говорят, что девушка всегда ищет мужчину, похожего на ее отца. А кто отец Элис… Впрочем, вот Макс как раз похож на папу. Но с Максом все получилось почти случайно. Если честно, то именно Йэн и выполнял по-настоящему роль отца - правда, с 12 ее лет, но все же. Именно такой человек… ну не упертый имперец, конечно… но по характеру такой - это ее идеал мужчины.
     Но таких сейчас нет. Просто нет. Они вымерли.
     Может быть, мужчине, чтобы нормально сформироваться, нужна война… и вообще тяжелая, напряженная жизнь… иначе он так и остается капризным дитем, вроде Маркуса. Может быть, и так.
     Женщину формируют дети. С ребенком появляется здравый смысл, сила, уверенность в себе. Нежность, любовь - и способность не спать ночами, если нужно, и способность, валясь с ног от усталости, готовить кашку. Не думать о себе.
     У мужчин этого нет. По крайней мере, почему-то не появляется ничего подобного. Мужчинам, видимо, нужно что-то другое, чтобы окончательно стать взрослым.
     Элис зарулила во двор больницы и медленно поехала вдоль рядов автомобилей, выискивая свободное место для стоянки.

     Иллюзии по поводу своего будущего у Элис рассеялись в первый же год жизни в Сканти.
     Здесь все иначе.
     Здесь работа и образование - ценность, за которую нужно бороться.
     Еще совсем недавно, в школе, Элис с девчонками решали мучительные вопросы выбора профессии. Интересы Элис определились давно - медицина, биология. Но ее тогда больше привлекала наука. Она занималась в гистологическом кружке, сама делала препараты тканей, и подумывала о молекулярной биологии, о генной инженерии. С другой стороны, было еще одно хобби - собака, конечно, это занятие считается второстепенным, но Элис уж очень нравилось заниматься дрессировкой. Можно пойти в кинологическую школу, работать потом с собакой в армии или, например, готовить собак-терапевтов, поводырей слепых… а можно стать ветеринаром, или еще лучше, биологом со специализацией по зоопсихологии, в Урби-Люксе была сильная школа зоопсихологии.
     У Марты, лучшей подруги, интересы колебались между поступлением в театральный - она играла в школьном театре, имела успех, и филологией, литературой. Третья девчонка из их компании, Мирс, знала свой путь совершенно твердо, и после средней ступени, даже не проходя срочную, сразу поступила в летную школу. Она мечтала о Космосе.
     Как все после школы, Элис прошла срочную службу - социальную, конечно, в армию ей как-то не хотелось. Поработала год в больнице, и поняла, что без медицины жить не сможет. Так определился ее выбор. Мама, помнится, была счастлива - дочь осуществит то, что не удалось ей самой.
     И только одна альтернатива Элис никогда не приходила в голову - то, что какой-то из путей может быть для нее закрыт.
     Она хорошо училась, с поведением тоже все было в порядке. Какие же тут могут быть проблемы? Для тех, кто учился похуже, были другие специальности, попроще - впрочем, и они могли сдать экзамены и поступить в любую высшую школу.
     Единственной проблемой оставался правильный выбор профессии. Но здесь помогали учителя, да и собственно, если ошибешься, профессию всегда можно поменять.
     И даже когда Элис забеременела - ей оставалось учиться еще два года, это ее не слишком взволновало. Какая эдолийская женщина будет переживать из-за таких вещей? Ну посидит годик дома, вскормит ребенка грудью, а потом - дальше учиться. В нулевую ступень принимают уже с десятимесячного возраста. Даже больного ребенка направят в специальную школу, будут с ним заниматься, развивать, воспитывать индивидуально. А если заболеет здоровый - в любой школе есть собственный изолятор. Так выросла сама Элис, и не находила в этом ничего особенного. Дома, с мамой, было хорошо, но и в школе неплохо - она привыкла к школе, ей нравилось.
     В Сканти, как выяснилось, дело обстоит совершенно иначе.
     Элис приехала сюда уже беременной. Вскоре родился малыш. Она кормила Маркуса грудью, учила язык - впрочем, скантийский она с помощью меморики еще в школе освоила не так уж плохо, оставалось лишь его совершенствовать. О будущем пока заботился ее муж.
     Макс в Эдоли учился на высшем историческом отделении. Здесь это никому не было нужно. Все, что оставалось Максу - идти учиться заново. Не на историка, конечно - потом очень сложно будет найти работу. Макс хотел бы стать маркетологом или менеджером - по крайней мере, можно будет жить на широкую ногу. Но учиться пять или даже шесть лет, имея семью и не имея средств к существованию - это сложно. Местным студентам что-то платили, но Макс был иностранцем. Вообще иностранцы в Сканти обычно и выполняли примитивные и тяжелые работы - уборщики, строители, подметальщики, развозчики лекарств и газет.
     Были еще трехгодичные колледжи, после которых гораздо проще найти рабочее место. Макс поступил в такой колледж. Лишь одна незадача - там нужно было еще и платить за образование. К счастью, Максу с его пробивными способностями удалось найти фирму, которая согласилась оплатить его обучение. А что касается денег на проживание… они получали детское пособие, а так как Элис не могла работать, ей давали еще и пособие по безработице. Немного. Фактически - прожиточный минимум не на трех, а на двух человек. Но Элис еще подрабатывала уборщицей. Ее иногда злило, что Макс даже не пытается хоть немного подзаработать - ведь она в Эдоли училась и работала одновременно. Но вслух она ничего не высказывала. Пусть. Вот закончит колледж, станет торговым агентом, и сразу начнется хорошая жизнь. Можно будет покупать все эти заманчивые товары из каталогов, о которых мечтали еще в нищей Эдоли, бытовую технику, одежду, ездить по миру… да в конце концов хоть домой съездить.
     Учился Макс без труда. Смеялся над местными программами - все, что касается общего образования, они изучали еще в средней ступени. Да и профессиональное он запоминал легко. Элис даже не помышляла о своем образовании - успеется еще. Она еще молода. Это в Эдоли в 22 года ты уже специалист, а здесь только средняя школа длится до 20 лет, а профессию некоторые лишь к 30 получают. А пока надо зарабатывать хоть немного денег… чтобы Макс спокойно доучился… и все будет хорошо.
     Правда, хорошо не стало. Доучившись, Макс быстро нашел работу. Действительно стало полегче материально. Купили вторую машину - это была необходимость, но пришлось влезть в долги. Съездили на море. И на этом благополучие закончилось - Макс встретил другую девушку. Ну что ж, хоть алименты - и то спасибо. Правда, Макс как-то быстро потерял работу, открыл собственную торговую фирму, которая якобы - по документам - совсем не приносила дохода. Так что алименты были небольшими. Но могло быть и хуже, убеждала себя Элис.
     Постепенно выяснилось, что ни о какой учебе для нее речи не идет.
     Все по тем же причинам. За ее высшее образование здесь никто не будет платить. То есть оно само бесплатно даже для иностранцев - но жить-то на что?
     В Эдоли таких вопросов просто не существовало. Никогда. Курсанты высшей школы жили в конвиктусах, получали карту - а во времена Элис просто деньги на личные расходы, питались и одевались в школьном распределителе. Для иностранцев все было аналогично - в Анграде училось немало ребят с Сёгора, например. Наличие ребенка ничего не меняло. Образование получали все. Важен был лишь уровень интеллекта и способностей. Раньше еще довольно строго относились к поведению, во время Элис - уже нет.
     Элис уже и не хотелось стать врачом… ей было все равно. Просто все равно. Она устала. Она попробовала пойти работать медсестрой - благо, опыт уже есть. Но оказалось, что ее эдолийское образование здесь не считается. Надо идти учиться заново. Причем образование в колледже медицины даже бесплатное. Но - та же история, а жить на что три года?
     И еще - где и как оставить ребенка? Элис с удивлением выяснила, что детские сады (никакой школы нулевой ступени) работают в большинстве своем лишь до полудня. А ведь учиться или работать нужно весь день…
     Найти няню? Но ей придется платить столько, что нет никакого смысла работать.
     Няню может позволить себе женщина, уже имеющая высшее образование и работу. Или если муж готов платить за няню - но здесь не принято рассчитывать на мужчину. И понятно, почему. Женщина может надеяться только на себя.
     Элис стала понимать, почему скантийские женщины чаще всего рожают уже после 30 лет. И ограничиваются одним ребенком.
     А многие и вовсе не рожают, и это здесь считается нормой. В Эдоли - нет. В Эдоли на женщину без детей смотрели с сочувствием. Если, конечно, она не дала обет целибата и не монахиня.
     Да, это свобода, думала Элис.
     Но все мамины подруги имели по 4-5 детей, высшее образование и интересную работу. И даже у мамы - неудачницы - все же была работа, которая ей нравилась, и двое детей.
     Наверное, свобода важнее, чем все это.

     В итоге Элис нашла себе работу все же. На полдня - потому что во второй половине Маркуса просто не с кем оставить. Без диплома - она могла работать только уборщицей. Правда, в больнице - тут ей повезло. Хотя бы вдыхать знакомые запахи, побыть в привычной атмосфере.
     Даже и такую работу найти было не просто. Элис помыкалась пару месяцев, прежде чем ее взяли в фирму по уборке помещений. В школе рассказывали об ужасах капитализма, более поздние кумиры Элис восторгались этими фактами - но в любом случае это было правдой. Ты знаешь, что за твоей спиной всегда стоит очередь из безработных. Поэтому ты безропотно выполняешь все, чего от тебя требуют, и живешь в страхе увольнения.
     Впрочем, Элис давно уже ничего не боялась. С голоду она не умрет, есть пособие, а жить, экономя на всем, она давно привыкла.

     На третьем этаже, в комнатке, выделенной для уборщиц, женщины пили чай. К счастью, сегодня Элис не опоздала. Рабочий день еще не начался.
     Она поздоровалась со всеми.
     — Чай будешь или кофе? - Ришаль потянулась за кипятильником. Элис покачала головой.
     — Пять минут осталось. Уж так посижу.
     Женщины судачили о том, что в "Векере" должны выбросить дешевые шторы. Надо будет сходить посмотреть. Элис шторы были не нужны - уже висят везде, а заниматься обновлениями жилища она не любила.
     Винни недобро взглядывала на нее, дымя сигаретой. Она единственная здесь курила.
     Впрочем, она единственная здесь скантийка. И - шеф.
     Элис от нечего делать разглядывала своих товарок. Здесь была темнокожая Айрейя с Сёгора, из Ливы. Остальные пятеро, как и она сама - эмигрантки из Эдоли.
     После падения Империи эмиграция хлынула волной.
     Особенно много ехало харванов из Кари, Маккара да и Лераны - на бывших национальных окраинах харванам стало теперь трудно. Где-то их не принимали на работу и ущемляли в правах, а в Кари так прямо убивали.
     Но и из самой Эдоли много людей уезжало. Обычно по тем же мотивам, что и Элис - не на что жить, не на что кормить детей, никаких перспектив.
     Здесь в общем-то тоже особых перспектив нет. Но может быть, дети выучатся и будут жить, как настоящие скантийцы.
     — Здесь все равно лучше, - тема беседы уже сменилась, теперь говорила темноволосая Нея, скантийка из Бетлехема, - машина есть… вот в отпуск съездили в Хол. Разве в Эдоли мы могли в Хол ездить?
     Да… Элис вспомнила, как ездила отдыхать в детский лагерь на море. Как с мамой и братом ездили на базу в Эрвен. Паломничества… Но за границу - за границу поехать было сложно, тут Нея права.
     У Неи трое детей, уже больших, школьников. Сама она в Эдоли была преподавателем музыки в высшей школе. Тонкие, длинные пальцы пианистки. Здесь это образование признать очень сложно, опять же - надо учиться заново педагогике. А просто музыкантом - здесь своих полно безработных.
     Да ей и не хочется. Дети сыты, одеты, машина есть… вот в Хол ездили. Чего еще надо?
     Бейта. Ей далеко за сорок. В этом возрасте бесполезно думать о нормальной работе, образовании. В Эдоли она была инженером-технологом на авиастроительном заводе.
     Ришаль. Тонкая, высокая, с интеллигентным узким лицом. В Эдоли была редактором крупного сетевого портала, поэтесса, выпустила несколько книг. Пламенная демократка. В прошлом диссидентка даже.
     Впрочем все мы - в прошлом…
     Тата - тоже в возрасте, четверо детей. В Эдоли работала мастером на текстильном производстве. В Кари.
     Фидес - полненькая, веселая, уже внуки у нее есть. Приехала из деревни. По образованию агроном. С Фидес Элис обычно работала в паре.
     — А что, - спрашивает Айрейя, - у вас там не выпускали за границу?
     — Конечно, нет, - отвечает Бейта, - то есть в принципе… ну ездили… но это надо столько справок собрать, так сложно…
     Ришаль молчит, отводит взгляд. Элис давно уже читала ее статьи, полные пламенной страсти Обновления, ненависти к старому прогнившему режиму… вот только сейчас, вслух она почему-то не говорит об этом. Если спросить - повторит, да. Но сама как-то не стремится обличать Империю. Предпочитает бытовые темы - ремонт, отпуск, дети… у самой Ришали двое детей.
     Может, потому, что в прогнившем имперском режиме Ришаль была уважаемым человеком, редактором, поэтессой - а здесь…
     Ведь некоторые устраиваются, думает Элис. У Ришали вот почему-то не получилось. Возраст? Или поздно приехала - диссиденты, приехавшие из Эдоли, обычно получали здесь работу в редакциях антиимперских журналов, на радио… А Ришаль вот только после падения режима приехала. Неудачница. Как и я. Этот мир - не для неудачников. Мы проиграли.
     — Все, девочки! - Винни поднялась, - за работу!

     Элис и Фидес мыли ежедневно отделение геронтологии. Старики, со старческими болезнями. Элис хотелось бы работать хоть помощницей медсестры - ухаживать за больными. Ей нравился уход. Свой год социальной службы она вспоминала с тоской. Больные ее просто обожали.
     Но ведь даже на помощницу нужно учиться год - а на что в это время жить? И где оставить Маркуса?
     Может, когда он вырастет, станет самостоятельным…
     А пока махай шваброй. Протирай тумбочки, чисти унитазы.
     Фидес начинала с правого крыла, с процедурных. Элис - с левого, где туалеты для посетителей. В центре встречались. Элис старалась работать побыстрее, чтобы не получилось так, что напарница делает больше. Хотя Фидес хорошая, она не только не заложит, но и не скажет ничего. Солнечный человек. Все воспринимает естественно и спокойно.
     — А у нас в деревне хорошо сейчас… Все убрали уже, покосили, - сказала она задумчиво, ставя ведро, полное воды, на тележку, - правда, пишут, денег совсем нет… едят что с огородов выросло. А в городе, интересно, что едят…
     Элис вздохнула.
     — Так, наверное, импортное завозят.
     — Наверное, - согласилась Фидес. Хлопнула напарницу по плечу, - ну, пошли. Как у нас один бригадир говорил - раньше встанешь - раньше ляжешь.
     Элис покатила тележку на противоположный конец коридора.
     Рутина. Все привычно. Почистить туалет. Протереть тумбочки, подоконник, все поверхности. Потом вымыть пол. Так ежедневно.
     В общем-то, не так уж противно. Уже привыкла.
     Здесь, конечно, чище и красивее, чем в наших больницах. Хотя смотря где. В Анграде есть больницы не хуже этой. А вот в Бетлехеме, где у бабушки была летом - там, конечно, как всегда - коридоры узкие, палаты переполнены, один туалет на этаж. Здесь в палате два-три человека, и обязательно - душ, унитаз. Удобно. Цветы, картинки на стенах.
     К этому быстро привыкаешь.
     А чистота даже надоедает, когда самой же ее надо и поддерживать. Мыть, протирать, чистить. Это приятно, когда кто-то это делает за тебя.
     Вообще странно - все детство Элис провела в твердом убеждении, что ей даже и дома-то вряд ли придется что-то мыть и убирать, на подходе кибернетические уборщики. Хотя мама, конечно, мыла дома, да и Элис ей помогала. И в школе убирали дежурные. Но это, думалось, от нашего общего неустройства, от нищеты. И казалось, уж в Сканти, где бытовая техника так развита, где есть настоящая, как говорили, Забота о Человеке… Ан нет, четыре часа в день изволь махать шваброй. А некоторые - и по восемь, это Элис ребенка девать некуда.
     Но что сделаешь? Элис вспомнилось, как она впервые побывала на бирже труда - наткнулась на одну из эмигранток, не из Эдоли, из Траинны, бывшие страны Содружества стали на тот же путь, что и сама империя. Эмигранткам с Траинны везло в Сканти почему-то больше, чем эдолийкам. Вот и эта женщина смогла получить здешнее образование и устроиться чиновницей на биржу труда. Элис пролепетала тогда, что "хотела бы найти подходящую работу". Чиновница сверкнула очами и заявила:
     — Отучайтесь от своих имперских замашек! "Подходящую" работу она хочет… Какая есть, такую и возьмете.

     Элис быстро протерла тумбочки. Парализованная старуха лежала неподвижно, глядя в потолок. На соседней кровати пожилая женщина громко стонала. Элис не выдержала, подошла к ней.
     — Вы что? Болит что-нибудь?
     — Живот… в туалет уже пять дней не ходила… позовите сестру, пусть мне хоть клизму сделают…
     — А вы не сказали сестре? - Элис побаивалась персонала, еще скажут - не ваше дело.
     — Сказала, да говорят, подождите… не могу я, болит живот!
     — Хорошо, я скажу, - Элис выскочила из палаты. Медсестра, к счастью, была в дежурке, что-то там заносила в компьютер.
     — Извините… там, в 18й палате женщина… ее фамилия, кажется, Клотт. Она в туалет сходить не может, просит клизму.
     Медсестра подняла голову, раздраженно взглянула на Элис. Ответила, впрочем, вежливо, тоненьким голоском.
     — Скажите ей, пусть подождет, мы придем…
     Элис вздохнула, пошла обратно. Ну вот что с этим делать? Она бы сама сделала клизму, да ведь ей нельзя. Нет диплома. Что тут сложного, клизму поставить?
     Бабушка встретила известие громким стоном.
     — Ой, да не могу я больше…
     Элис задумалась.
     Массаж живота сделать? А время?
     — А почему у вас запор? Какой диагноз вообще?
     — У меня этот… инсульт был, вот нога не двигается, - сообщила Клотт. Элис кивнула. Обычное дело - неподвижность, отсюда и запоры.
     — Давайте я вам помогу на живот перевернуться. Это подействует.
     Бабушка поверила не сразу, но согласилась. Элис умело перевернула ее на живот - больная весила немало, но опыт-то есть.
     Теперь скорее мыть. А то не успеешь ничего. Когда Элис уже домывала палату, бабушка испустила радостный вопль.
     — О! Пошло вроде, пошло!
     Элис быстро выкатила из туалета стул с горшком внизу. В Эдоли вот таких не было, а очень удобно, между прочим.
     Она, конечно, не имеет права этого делать. И если не дай Бог, бабушка упадет, или что-то еще случится, ее засудят точно. Но - с какой стати бабушка должна падать? Да и посетители, например, родственники ведь тоже делают это.
     Элис быстро и профессионально подняла больную, подхватив ее под мышки и придерживая ногой ступни, пересадила на туалетный стул. Закрепила тормоза и ремни.
     Клотт испустила вздох облегчения.
     — Вот спасибо… вот хорошо-то теперь. Только вы сестре-то скажите, а то я звоню, звоню, они уж не реагируют…
     — Скажу, конечно, - пообещала Элис. Довольная собой, она вышла из палаты и покатила тележку дальше.

     В полдень она вышла из больницы. Надо еще купить кое-что, и она успеет до часу забрать Тигренка. В час садик закрывается. Элис села в машину. Завестись, сцепление, газ, ручник. Она аккуратно вырулила назад, проехала между рядами запаркованных глянцево-блестящих автомобилей и выехала на оживленную улицу.
     Как всегда после работы, настроение чуть поднялось. На сегодня махание шваброй окончено. Никто не сделал ей замечаний, потому что тележка стоит не там и потому что плафоны пыльные. Все благополучно. До вечера она принадлежит себе самой - и Тигренку.
     Элис включила музыку.
     Раньше она с удовольствием слушала скантийские группы и те из эдолийских, что копировали стиль скантийской музыки. Классика, которой пичкали в детстве, осточертела. Элис и сама училась играть на гитаре, какие-то сонаты, этюды - но давно забросила это дело. Песни, которые любила мама, казались слишком наивными и слишком проимперскими. Даже если они про любовь. Скантийские стили - бонго, верн - казались зовом свободы. Но сейчас все это осточертело. Элис с удовольствием стала слушать то, к чему привыкла в детстве - благо, это все можно было найти в Сети.
     Пела старая-старая группа, еще маминой молодости - "Странники".
     Не вини меня, что упал,
     Что я не продолжаю бой.
     Господин, я просто устал
     Воевать за себя с собой.
     Битве все не видно конца,
     А из ран где течет, где льет.
     Что ж не выбрал Ты храбреца?
     Защитил бы царство Твое…
     Элис чуть нахмурилась.
     Не вини меня, что упал…
     Опять резануло - Маркус.
     На нее гибель Маркуса подействовала сильнее, чем она могла бы в этом признаться маме, друзьям… даже себе самой. И с годами боль не становилась меньше.
     Боль - не только от потери, но и от… нелепости какой-то. Понятно еще, если бы Маркус погиб, как те трое, ради торжества демократии. Понятно, если бы его убили в Кари - там многие парни в последние годы погибли.
     Почему он умер? Элис не понимала этого. "Но не мог же стрелять кто-то из наших", - сказал Макс. Он был прав. Да. У нас и оружия-то никакого не было. Действительно не было. Ну может, какие-нибудь бутылки с горючей смесью - да, запасли особенно романтичные юноши, стремящиеся повоевать. Легионеру в броне они в общем не опасны. Но стрелять? Элис уверена, что никто из ее знакомых, никто из тех, кто был там, на площади, не стал бы этого делать…
     Случайная пуля? Говорят, площадь контролировали снайперы. Но зачем, почему? Чьи, наконец, это были снайперы?
     Решили, что это была либо провокация самого же КИДа, либо, может, вмешались третьи структуры, криминальные - шерги, например, или мафия… мафия уже начала формироваться тогда.
     Смерть Маркуса отрезвила Элис. Как обухом по голове. Как холодный душ.
     Не то, чтобы у них были особенно близкие отношения. Но ведь брат… с ним вместе ездили к бабушке, лазили там на сарай, устраивали ночные похождения. С ним, мамой и иногда Йэном гуляли - на море, на пляж, в лес. С ним и с мамой уютно сидели вечером, играли во что-нибудь, смотрели видеон. Ссорились, мирились, делили игрушки, устраивали мелкие заговоры. В школе Элис почти не общалась с Маркусом. Слишком уж они разные… разные интересы, характеры. Но ведь брат…
     Как они все этого не понимают? Да, маму жалко… для мамы это… даже не передать. Элис не могла этого постичь. Она просто не могла представить, как это - если Тигренка вдруг не будет? Как мама смогла вообще это перенести?
     Но ведь и ей, Элис, больно и тяжело. И этого вообще никто понять не хотел…
     Никто из ее друзей.
     Она не говорила о Маркусе. Делала вид, что ничего не произошло. Делала вид, что не думает об этом.
     Но когда узнала, что будет сын, заявила, словно отрезала - только это имя. Только это. Впрочем, Макс особенно не возражал. Ему, кажется, было все равно.

     Элис зарулила на стоянку гигантского супермаркета.
     Быстрее, быстрее, а то не успеешь в садик.
     Схватить тележку. Вход. Турникет. Надо купить молока, хлеба, хлопьев для Тигренка - он любит по утрам. Может, шоколадку. Да, и еще носки, носков у Тигренка вечно не хватает.
     Пестрый рай. Толкотня у этажерок и полок с продуктами. Все это давно знакомо, как свои пять пальцев, уже не надо копаться подолгу - из 20 сортов хлеба берешь давно привычную, и конечно, самую дешевую буханку (ничего, что на вкус она, как бумага… ты же не можешь себе позволить…) Извините, можно пройти здесь? Спасибо. Выкинули детские книжки с часами - пластмассовые яркие стрелки, надо взять, Тигр еще не умеет различать время. Нас-то учили в нулевой ступени. Всему, всему надо учить его самой… или не надо? Зачем ему отличаться от других? У него и так проблемы, может, зря назвала его Маркусом, у Маркуса тоже вечно были… нет, лучше не надо об этом. Взять книжку? Все-таки пять кредов… жалко. Элис представила, как вечером сядет с Тигренком и будет объяснять движение стрелок… решительно бросила книжку среди купленных продуктов.
     Очередь у кассы. Кто сказал, что в Сканти никогда не бывает очередей?
     Ну ладно, ладно, конечно, они гораздо короче и движутся быстрее… особенно в последние годы в распределитель приходилось стоять просто часами. Еще и по записи.

     Супермаркеты стали для Элис шоком. Впервые, когда она попала в Сканти…
     Они пришли в такой вот магазин - пешком еще, без машины, с двадцаткой в кармане - деньги, выданные в "приемнике беженцев" на карманные расходы. Да и магазин-то был поменьше этого.
     Прошли отдел овощей и фруктов, хлебный, Элис еще держалась. Окончательно плохо ей стало в колбасном отделе.
     На полках высоких шкафов, на открытых витринах холодильных установок в сотнях прозрачных гнезд бесстыдно раскинулись ряды нарезанных розовых, темно-красных, колбасных кружков - вареных, копченых, нашпигованных жиром, орехами, фисташками, сыром - ветчин, копченостей, заманчиво свисали окорока, спиралями завивались тонкие и острые колбаски, томно лежали подрагивающие нежные заливные, застыли плотные чушки копченого мяса. Все это невозможно было охватить взглядом, и взгляд ни за что не мог зацепиться. Элис схватилась за рукав мужа. Макс обернулся.
     — Ты что?
     Элис не могла сказать ни слова.
     В этот момент она думала об Эдоли.
     Почему здесь, в Сканти - ТАК?
     Почему на ее Родине - пустые грязные прилавки распределителей, унылые лица, очереди с номерками, выброшенная сальная колбаса, за которую нужно выстоять целую битву?
     И даже в лучшие времена, в детстве Элис, когда еще не было Обновления - все равно в распределителе было только два сорта колбасы - вареная и копченая, и то далеко не всегда? Колбасу надо было доставать, выстаивать в очереди, хранить в морозильнике до праздника.
     Да, можно жить без нее. Но ведь и все остальное - овощи, фрукты, хлеб, лакомства - все ведь так. Штаны, плейеры, пылесосы, машины, игрушечные роботы, детское питание, прокладки, резинки для волос, фены, шоколадки, стиральные порошки, рамки для фотографий, наушники, зубные электрические щетки, стеклоочиститель, носки, ботинки, обои, противоблошиные ошейники для собак, туалетная бумага, личные циллосы…
     Без всего этого можно жить - она бы лично обошлась.
     Но почему все, все население огромной страны должно было без этого обходиться?
     Один большой концлагерь…
     Колбаса просто добила Элис окончательно. Вцепившись в рукав Макса, она заплакала навзрыд. Растерявшись, муж похлопывал ее по плечу.
     — Ну Элис… ты что… успокойся, успокойся.

     Слишком уж это бросалось в глаза, било по нервам.
     Реклама. Каждое яблочко, обработанное воском, поворачивалось к покупателю глянцевым блестящим бочком. Хотелось укусить. А схватишь - вкус ваты внутри. Можно найти и более-менее вкусный сорт (но не сравнимый с теми яблочками, срываемыми поутру в саду, у бабушки), но лишь один из десятка предложенных. Всегда один. И из той колбасы выбираешь те же один-два сорта, к тому же еще - самые дешевые, потому что - ну сколько может заработать уборщица? Чуть-чуть больше пособия по безработице.
     Многие даже и не ищут такую работу - а зачем, проще сидеть дома и получать деньги. В Эдоли так не было - никто не даст тебе карту, если ты не работаешь, не учишься. Но ведь и все возможности работать или учиться были. И даже, если хочешь - работать на дому, частником, так ведь всю жизнь работала новая жена отца, Ада. Просто у нее была карта частника.
     Здесь все, все иначе…
     Конечно, не как на Сёгоре где-нибудь, никто здесь не умирает от голода, даже безработных подкармливают, и правда, как говорили раньше - у многих безработных даже есть машина. Если ты потерял работу, это же не значит, что сразу и машину потерял. Да, здесь действительно не так уж плохо жить.
     Не так уж плохо.
     Но так ли уж хорошо? Элис уже и не знала. Может быть, дело в ней самой. Говорят же вот - мы привыкли к патерналистскому обществу… мы недостаточно активны, не умеем сами решать свою судьбу. Привыкли, что все делают за нас, думают за нас сверху.
     Но как думать самой? Элис уже голову сломала, размышляя, как улучшить свою судьбу. Она - не знала. Может быть, просто не стоило заводить ребенка так рано. Надо было сначала закончить учебу. Была бы сейчас врачом… Но в Эдоли никто не задумывается о таком - какая разница, чем помешает ребенок.
     Времена изменились, а она поступила по-старому.
     Ничего, сказала себе Элис, выкатывая тележку из магазина. Вот Тигренок подрастет… сможет оставаться дома один. Пойду учиться. Может, года три-четыре всего подождать надо. Потом еще учиться сколько-то. Тоже года четыре - часть пройденных в Эдоли предметов ей признают. А потом… Элис вдруг ощутила тоску.
     Не хочу. Ничего уже не хочу.
     Хочу просто, чтобы меня хоть кто-нибудь любил. Чтобы хоть кому-нибудь я не была совсем безразлична. Чтобы варить суп и ждать по вечерам знакомых шагов за дверью. Даже пусть Макс будет. Кто угодно.
     Чтобы мама была рядом, подруги.
     Вроде бы и здесь появились знакомые, но именно просто - знакомые. Не друзья. Здесь каждый - сам по себе.
     Можно пройдя неимоверные трудности, стать врачом. Найти работу где-нибудь - это трудно, но если искать по всей Сканти, хоть за 500 лонг отсюда, да найдешь что-нибудь. Скорее всего, работать, как Йэн примерно - без продыху. Зарабатывать очень приличные деньги. Купить себе шикарное авто. Съездить куда-нибудь на острова в отпуск, поваляться на пляже…
     Почему-то ничего уже не хочется. Совсем ничего. Может, у нее депрессия, может, лечиться надо? Да нет. Со сном и аппетитом все в порядке.
     Просто не хочется жить.

     Жизнь - это борьба. Борьба за кусок хлеба, за профессию, за образование, за каждую крупицу материальных благ, вырванных у бездушного общественного механизма.
     Многим это нравится, мобилизует, дает стимул. Они лезут по голой каменистой скале, продираясь сквозь колючки, всегда в напряжении сил - и вот они стоят на вершине. На своей, пусть небольшой, в зависимости от начальной точки - богатства родителей, собственных способностей - но все-таки вершине. Они покупают собственный домик в кредит, хорошую машину, ежегодно ездят в отпуск, заводят ребенка. Они счастливы.
     Наверное, это правильно, наверное, так и надо жить.
     Ведь благодаря этому (именно этому?) скантийцы и построили такое вот сытое, благополучное общество, совсем не похожее на Эдоли с ее серостью и гарантированной всеобщей нищетой.
     Ну ладно, хорошо, пусть не нищетой, не совсем нищетой - но ведь все-таки гораздо беднее жили… уж во всяком случае таких колбасных витрин там не было.
     Только вот почему-то не хочется лезть к вершине. Именно сама эта мысль - о борьбе - отталкивает.
     И вершина не привлекает, потому что - там, наверху, ты будешь точно знать: Нея, Ришаль, Фидес, Бейта - навсегда остались внизу. Они слишком стары, они не могут участвовать в конкурентной борьбе. И моют пол со своим высшим образованием, и выслушивают покорно придирки Винни, дипломированной домохозяйки. Айрейя осталась внизу, потому что ее школьное образование, примитивное, полученное на Сёгоре, не позволяет в этой борьбе участвовать.
     — Ты ведь молодая, Элис, - так сказала Фидес, - ты еще можешь всего добиться.
     Да, она еще может всего добиться. Вот только не хочется.
     Это надо обладать особым складом характера - чтобы стоять на той вершине и с наслаждением, с радостью смотреть на оставшихся внизу, а их всегда будет больше.
     Да и продираться к той вершине, делать карьеру, писать резюме, продавая себя повыгоднее - вообще продавать себя… Унижаться перед начальством, актерствовать…
     Элис хотелось просто учиться и потом работать. Но так не будет. Она насмотрелась на Макса, она знает.
     Как там говорили, когда началось Обновление? Образование и работа должны стать ценностью. Люди должны стремиться к ним, бороться, добиваться.
     Вот именно так в Сканти и есть. Надо добиваться, чтобы тебя приняли учиться… потом надо добиваться, чтобы не выгнали, чтобы удержаться на бешено вращающемся диске, потом - искать работу, продавать себя. Потом - всю жизнь дрожать, а не будет ли сокращения, а не захочет ли кто-нибудь тебя подсидеть, избавиться, дрожать перед начальником любого ранга. Конечно, в итоге можно создать себе хорошую репутацию, более или менее прочное положение… Кто-то сможет создать, а кто-то нет. А кто-то и вообще не достигнет ничего.
     Ее готовили к другому. Было само собой разумеется, что она пойдет учиться, и выберет дело по душе. Да, учиться тоже было трудно, но все это воспринималось иначе. Именно из-за обилия альтернатив. Ну не выдержишь тяжелой учебы в медицинской школе - найдешь специальность попроще, и тоже интересную. Любую. Абсолютно любую. Побежденных нет. Тебе открыты все дороги. И работы потом - сколько угодно. На выбор.
     Здесь не так, здесь - надо лезть и бороться.
     Конечно, она полезет, как только будет возможность. Если не карабкаться вверх, быстро скатишься вниз. Совсем. Еще ниже, чем сейчас. А пособие могут ведь и отменить, постоянно идут об этом дебаты. Стоит ли кормить дармоедов и неудачников… Раньше ведь их и не кормили. Фактически социальные гарантии в Сканти были введены именно потому, что иначе Эдоли была слишком привлекательна для людей во всем мире, оставаясь единственной страной, где нет голодных и бездомных.
     А теперь в Эдоли полно голодных и бездомных, говорят. Так что и скантийским победителям незачем тратить деньги на побежденных. У побежденных нет альтернатив.
     Самой-то Элис все равно, но у нее ведь сын…

     Она забрала Тигренка из сада. Мальчик шагал вприпрыжку, цепляясь за ее ладонь.
     — А я ему как дал!
     — А словами нельзя было объяснить? - спросила Элис. Интересно, куда смотрят воспитатели?
     Маркус посопел.
     — А чего он меня назвал харванской обезьяной?
     Элис прикусила губу. Действительно… взрослые скантийцы обычно вежливы, но дети не считают нужным сдерживать себя.
     Почему у нас в детстве никогда, никого не обзывали, не дразнили по национальному признаку? У нас учились ведь леранцы, дети карийских народов… и ничего. Все были едины. Воспитатели, впрочем, были совсем другие.
     Элис давно привыкла считать эдолийскую систему воспитания казарменной, калечащей душу, ее и в детстве коробила сама мысль о тех же телесных наказаниях… правда, ей самой ни разу не досталось. Да и за что бы… Но все равно страшно подумать, что есть даже такая угроза. Да. Это калечит душу. Наверное.
     Здесь свои недостатки. Воспитателям просто плевать на то, что там делают дети.
     И еще - с ними совсем не занимаются. Элис очень удивилась, узнав, что в садике - аналог нулевой школьной ступени - детей не учат не только читать и считать, но даже с ними не рисуют, не показывают цвета и формы, не рассказывают ни о чем. Никаких занятий. Совсем. Как будто дети - это зверята, выпустил их играть на площадку и присматривай. Чтобы совсем уж не покалечили друг друга.
     Что ж, раз так - Элис сама должна заниматься с ребенком. Хотя и это противоречило усвоенным в детстве правилам - с ребенком занимается педагог, человек со специальным образованием, умеющий обращаться с малышами, знающий дидактику. При чем тут родители? Родители должны любить детей. А так - у них своя жизнь и своя работа.
     Но что поделаешь, так, как раньше, теперь не будет. Надо приспосабливаться к тому, что есть. Например, самой учить своего ребенка. Элис составила расписание и ежедневно чем-то занималась с Маркусом. Не слишком успешно. Все буквы он уже знал, но читал неохотно и плохо. Пока она научила его читать по-харвански, со скантийским еще успеется.
     И говорила с малышом по-харвански. Здешний язык он и так неплохо выучил в садике.

     Элис, в общем-то, нравилась жизнь после работы, наедине с Маркусом.
     Жаль даже, что нельзя родить еще двух-трех малышей, просто не от кого. И рассчитывать можно только на себя. То есть надо идти все-таки лезть по головам и по камням, делать карьеру, чтобы у Маркуса, когда он вырастет, были деньги на образование, на машину, на водительские права.
     Смешно - всего несколько лет назад ее волновали судьбы человечества. Колонизация Квиринуса, открытие новых планет. Нанотехнологии, гравитехнологии, вообще новая НТР - где она, так ведь ничего и не произошло особенного. Ни в Эдоли, ни в Сканти. Социальное переустройство мира. Собственная работа рассматривалась только в этом контексте, это было важным, даже главным. Так их учили.
     Теперь, выходит, надо всю свою жизнь, все свои силы потратить лишь на то, чтобы удержаться на наклонной плоскости и помочь сыну. Вырастить сына. Тоже хорошо, конечно, тоже важно.
     А сын будет так же напрягаться ради собственных детей. Это в лучшем случае, конечно, если он не вырастет негодяем каким-нибудь.
     А те дети - ради собственных.
     При чем тут вообще судьбы человечества?
     В Эдоли не надо было думать о будущем ребенка - и так ясно, что у него есть будущее. Пусть даже без колбасных витрин и без машины. Работа, учеба… а может быть, и вообще все изменится, даже наверняка изменится, ведь наука не стоит на месте… И люди живут все-таки лучше и лучше. Мама рассказывала, в детстве она жила с родителями и тремя сестрами в одной комнате. Такие тогда были блоки - лишь бы крыша над головой. Дети все равно в основном в школе… А вот Элис провела детство уже в двухкомнатном очень приличном блоке, и когда они с Маркусом были в школе, мама - одна в двух комнатах. У многих уже появились домашние циллосы и даже собственные машины. У папы с Адой была своя машина.
     Но что теперь думать о прошлом? Сейчас в Эдоли все не так. Все гораздо хуже, чем здесь.
     Какая разница… лучше вообще не задумываться.
     Элис накормила малыша. Погладила белье - накопилась небольшая кучка. Пошли гулять на детскую площадку. Маркус лазил по лесенкам, качался, играл в песочнице. Элис сидела на скамеечке со свежим скантийским романом. Скучновато, но читать можно. Ее отвлекало медленное гудение шмелей позади, в высокой траве, журчание ручья, детские крики. Она смотрела и улыбалась вновь пришедшим мамашам, выгружающим из колясок своих малышей. Время от времени приходилось встать и вмешаться - но сегодня Маркус вел себя на удивление тихо. Да и к нему никто не приставал, не пытался отобрать совок, ведерко и красный пластмассовый грузовик. Маркус построил крепость из желтого отборного песка, натыкал палочек - наверное, играл в войну. Приятелей здесь, на площадке у него не было. Он вообще охотнее играл один. Потом мальчик встал и полез на изогнутое ветвистое дерево, стоящее посреди площадки.
     — Ой, он ведь упадет! - мамаша рядом с Элис заволновалась.
     Она держала на коленях толстенького малыша полутора лет и поила его соком из бутылочки.
     — Не упадет, - равнодушно сказала Элис.
     Ей стало неловко. Но что особенного в том, что мальчишка полез на дерево?
     А если он в самом деле упадет, расшибется? По сути, тоже ничего страшного, ну набьет шишку, и что? Но Элис будет в этом виновата, все мамаши будут смотреть на нее осуждающе-укоризненно.
     Плевать. Пусть лезет. Маркус уже забрался почти до середины дерева, выше человеческого роста. Обосновался там в какой-то развилке. Приставил к глазам ладони с согнутыми пальцами, будто смотрит в бинокль.
     — Батарея! Огонь! - закричал он по-харвански. Элис смутилась. Нехорошо как-то. Надо будет ему объяснить, что в общественных местах лучше говорить по-скантийски.
     Потом вернулись домой. Позанимались по новой книжке с часами. Маркус слушал плохо, вертелся, не очень-то его все это интересовало. Элис заставила его еще прочитать полстраницы вслух. Потом Тигренок включил видеон - с этим ничего не поделаешь, совсем запретить тоже нельзя, хотя Элис не нравилось такое времяпрепровождение ребенка. Здесь показывают слишком много детских мультиков. Некоторые дети вообще от видеона не отлипают. Тигренка удавалось пока хоть немного отвлечь, но ведь не будешь развлекать его весь день… да и разве может мама серьезно конкурировать с Синим Жирафом из детской передачи.
     Элис сделала на ужин булочки с начинкой - только в духовку потом засунуть. Включила свой домашний циллос.
     Сеть теперь заменяла ей очень многое - друзей, общение, общественную жизнь.
     Она открыла редактор и прокрутив файл, нашла стихотворение, написанное позавчера. Оно еще не перегорело. На него еще было приятно смотреть. Наслаждаться. Смаковать.
     Я слышу голос, слышу голос.
     Сквозь сон услышанным больна.
     Сквозь день вползает невеселость.
     Как ночь темна…
     Нет ни значения, ни смысла
     В том, что сменились времена.
     Я вижу снег, я слышу выстрел.
     Как ночь темна…
     Почему она всегда пишет ни о чем? То есть Элис, конечно, знала, о чем это стихотворение, и могла бы объяснить любую строчку. Запросто. Но ведь если это будут читать другие - нельзя каждому дать объяснения.
     Потому что страшно писать о том, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ? Страшно писать так, как есть?
     О чем-то - страшно. А о чем-то - скучно. Пусть понимают, как хотят. Не все ли равно?
     Мой друг не спит, колючи звезды.
     Глухая, странная война.
     Нас не услышат, слишком поздно.
     Как ночь темна…
     Свобода. Зарево рассвета.
     Свой бизнес делает страна.
     А мертвецы лежат под снегом.
     И тишина.
     Все-таки я написала хорошо, подумала Элис и несколько секунд упивалась сознанием собственного таланта. Как наседка, только что снесшая яйцо. Потом ей стало смешно, и она открыла Разговорник.
     Он сразу мигнул тревожным, оранжевым светом. Сообщение было от мамы. Оставила она его сегодня днем.
     "Эль, с Йэном очень плохо. Как появишься дома, позвони мне, пожалуйста".
     Элис нахмурилась. Взяла телефонную трубку. Циллоса дома у мамы, конечно, не было - откуда? Она заходила в библиотеку иногда, чтобы пообщаться с дочерью или написать ей письмо. А сейчас мама, наверное, дома… или в больнице - раз с Йэном плохо?
     На пробу Элис набрала домашний номер. Мама подошла сразу.
     — Эль? Привет, доченька.
     Голос какой-то безжизненный.
     — Мам, что случилось?
     — Я не могу говорить. Я сейчас зайду к соседям и от них напишу. Жди.
     Элис положила трубку. Не может говорить… это еще почему? Интуитивно Элис догадывалась - почему. У нее всегда была сильная интуиция - досталось по наследству. Как и у мамы.
     Вспыхнул квадратик вызова.
     "Эль, ты здесь?"
     "Да, я здесь. Что случилось?"
     "Йэна выписали из больницы. Он умрет. Врач сказал - не больше двух недель. Инфаркт был очень обширный, и аритмия… он не встает. Я забрала его домой, он не хотел в больнице. Он знает все, но я не хочу об этом говорить при нем. По телефону".
     Элис еще раз перечитала слова. Безжалостные. Если бы мама говорила это вслух, возможно, она бы плакала, у нее бы срывался голос, а так - сухо, канцелярскими фразами.
     "Мам, но неужели ничего нельзя сделать? Например, в Урби-Люкс, в центр нанотехнологии - ведь он же не закрыт, кажется?"
     "Все это стоит денег. Больших. Пойми, бесплатной медицины у нас почти не осталось".
     "Может, я могу помочь как-то?"
     "Нет, Эль. Не думай. Я все просчитала. Это около 100 тысяч".
     Элис закусила губу. Таких денег у нее не будет никогда. Собирать, как это делают некоторые теперь - на лечение? Но где, как? И кто будет сдавать деньги для пожилого по сути, одинокого мужчины?
     У нее есть деньги, она отложила немного. Тигренку на велосипед. И на Рождество. Около пятисот уже накопилось. Смешно…
     Маме плохо… очень плохо. Она совсем одна. И что будет, когда он умрет?
     Тигренка можно взять с собой. На работе - договориться. Уволить, конечно, могут, за такие капризы - а подумаешь, не очень-то и хотелось. Не Бог весть какая ценная работа.
     "Мама, я приеду. Постараюсь уже на днях. Как получится. Я приеду".

     Все перевернулось, когда Элис училась на первом курсе Высшей Медицинской школы, в Анграде.
     Ей было 18 лет. Она закончила школу, прошла год срочной социальной службы. Поступила в высшую ступень, с неясными романтическими юношескими мечтами - космическая медицина, врач в дальней звездной экспедиции или на одной из колоний… или, может быть, она станет монахиней-даритой и поедет в миссию на Сёгор, работать с умирающими от инфекций - в наше-то время - ребятишками в джунглях. Мир раскинулся перед ней - огромный, тревожно-манящий, в нем было так много дела, так много точек для приложения сил… Любовь? Само собой. Все появится и придет само собой, по Божьей воле, и любовь, и дети, но главное - выбрать свою дорогу. Элис была уверена, что дорогу она выбрала правильно.
     Тогда впервые заговорили про Обновление. Кажется, в этом же году произошло первое кардинальное изменение в жизни общества - был расформирован Коллегиум Архиепископа, и сам новый, недавно сменившийся архиепископ Тиссе, по традиции - хавен - отстранен от государственных дел. Элис этого почти не заметила, хотя взрослые что-то там переживали, кипятились. Власть полностью сосредоточилась в руках Императора и Диаконий.
     Элис было все равно. Она зубрила с помощью меморики анатомию, гистологию, физиологию, сдавала зачеты, до ночи сидела над микроскопом или копалась в трупе, в формалиновой вони.
     Обновление? Даже еще и лучше. Кроме прочего, Элис приходилось зубрить и основы обществоведения, и теологию, и пожалуй, лучше, если не надо будет запоминать и конспектировать все эти дурацкие энциклики, написанные так обтекаемо, что и не поймешь, о чем там речь-то идет. Кому это вообще надо? Зачем это будущему врачу?
     И вообще, конечно, у нас много недостатков, это ясно каждому. В последние годы стало много заманчивых журналов, каталогов из Сканти. Там каждый безработный имеет машину - а у нас? Там - синее небо, смеющиеся, раскованные, счастливые люди в ярких добротных одеждах (у нас эти одежды продают с рук, нелегально, меняют на разные дефициты - конечно, тем, у кого эти дефициты есть), там свобода и демократия. А что у нас? Серость, сплошная серость, головная боль от зубрежки, больничные палаты, трупы в анатомичке, переполненный вагон монора, очереди, работа, работа…
     Это были даже не мысли - смутные ощущения. В те поры почти у каждого были такие ощущения, Элис это знала. Никто особенно их не выражал… просто так уложилось в голове как-то: там, у них - хорошо, у нас - плохо.
     Это не имеет значения. Это, конечно, наша Родина, и мы ее любим. Мы помним героические подвиги наших предков. Мы не отрицаем того, что все-таки строй Сканти несправедлив, и что богатство Сканти изначально создано ограблением колоний, а сейчас - косвенным ограблением бедных стран.
     Но все-таки неужели нельзя и у нас хоть как-то что-то поменять, чтобы все было не так нудно и серо? Неужели если мы христиане, то нас совсем не интересует земная жизнь? Аскетизм - это хорошо, но ведь нельзя навязывать его людям.
     Так что все это Обновление скорее ее радовало. Непонятно - чего так возмущается Йэн? Тогда они с ним дружили. Он пытался ей что-то объяснить иногда, но Элис так мало интересовала политика…
     До определенного момента.
     У каждого наступал этот определенный момент. Когда Элис была маленькой, все или почти все любили Империю и были ей преданы. Она даже представить не могла, что может быть иначе. Империя незыблема, как гранит. Она не может рухнуть. Именно - как раз потому, что люди ее поддерживают, потому что Империя - это и есть мы, это все люди, мама, соседи, учителя, одноклассники, все, кто встретился на улице, с кем она торжественно шагает в праздничных шествиях. Так и говорили: МЫ отправили очередную экспедицию. МЫ осваиваем Элейил. И даже когда критиковали что-то, то говорили: у НАС, к сожалению, культура обслуживания не на высоте.
     И Элис говорила так же. Тогда еще были весенние ночи, когда они с Йэном загуливались до двенадцатых колоколов, и говорили, если речь заходила о политике и о стране, примерно так:
     — У НАС бесплатная медицина, и мы считаем это само собой разумеющимся.
     — У НАС часто бывают очереди в распределителях.
     — НАШИ ракетные войска сдерживают возможный термоядерный удар со стороны Сканти.
     Так говорили все. Но у каждого в эти и последующие годы - пусть не у каждого, у половины, у тридцати процентов - наступал какой-то момент перелома, после которого уже невозможно становилось говорить "МЫ".
     У Элис он наступил в возрасте 18 лет. Это было зимой. В тягостный холодный зимний день. В каникулы. Ей было нечего делать, и она сидела в публичной библиотеке, перебирая свежие журналы. В последнее время появилось немало интересных материалов. Много стали говорить о незаконных репрессиях - были ведь целые волны таких репрессий, давно правда, еще до рождения мамы Элис, об этом все, в общем-то знали, но да, было дело. О том, что наша судебная система часто преследует совершенно невинных людей. Писали даже статьи на грани крамолы - а можно ли вообще осуждать человека за то, что у него нестандартный (как они говорили) образ мышления? За его веру? Ведь вера - это глубоко личное, интимное дело человека…
     Все это тоже как-то мало задевало Элис.
     Один из журналов тогда поместил - правда, в сокращенном варианте - знаменитую книгу Рошена, распространявшуюся раньше, как говорили, в самиздате - "Белый материк".
     Вот эту книгу Элис и начала читать тем зимним, пасмурным днем. Начала - да так и не смогла оторваться до вечера.
     Это было слишком всеобъемлюще. Элис могла посочувствовать рассказу о страданиях какого-нибудь невинно посаженного в тюрьму бедолаги - но только посочувствовать. По Рошену получалось, что вообще на Белом Материке, на Элейиле, существовала огромная система лагерей (именно за счет заключенных в основном Север и осваивался), в которой сидело постоянно несколько миллионов человек. Он приводил почти точные цифры, свободно оперируя миллионами. Он рассказывал, сколько людей в какие годы было расстреляно. Конечно, в последние 20 лет напор ослаб, система выдохлась, сажали уже гораздо меньше, а расстрелы почти совсем прекратились. Но тем не менее…
     Рошен рассматривал явление в разных ракурсах. Историю репрессий в Империи. Особенно много людей было уничтожено около 50 лет назад, когда, собственно, и началась настоящая холодная война со Сканти, противостояние, вылившееся в серию мелких войн по всему миру. В какие-то годы было спокойнее, в какие-то - хуже. В одной главе рассматривалась история войн в Кари - тамошние племена, а в особенности шерги, то и дело пытались воевать против живущих рядом харванов, Империя их жестко подавляла. Рошен рассказывал о массовых посадках и расстрелах шергов-националистов. И две главы у него было посвящено специально преступлениям идеологическим - ересям и борьбе с ними. А также борьбе с магией и оккультизмом. По мнению Рошена, оккультисты были виноваты исключительно в том, что верят во что-то иное, нежели официальная Церковь, и в основном их репрессирование было преступлением со стороны государства.
     Элис немного знала об этом, благодаря Йэну, и до сих пор считала, что обычно оккультисты не осуждаются на большие срока, да и на Элейил не отправляются, отбывая наказание прямо в Эдоли. Но Рошен писал о 10 и 20 годах срока у магов и оккультистов - только за их деятельность.
     И везде, везде были цифры. 2 миллиона, 5, 15… Он подсчитывал количество заключенных по лагерям и по годам, оперировал огромными числами.
     Он рассказывал о том, как происходит следствие в ДИСе. Арест, содержание в тюрьме. Обыски. Во время следствия применяются "спецметоды" - наркотики, лишение сна, психологическая ломка и пытки. Кажется, именно эта глава сломала что-то в душе Элис - а если точнее, сломала доверие, существовавшее до сих пор между ней и Йэном.
     Элис всегда была отвратительна сама мысль о насилии. У них дома Йэн всегда был спокойным, как-то даже не думалось, что он может кого-то ударить, например. Неужели на работе он и в самом деле пытает людей?
     Отвратительная, невозможная правда - но ведь наверное, это все-таки правда.
     Правда, к самому Рошену пытки не применяли. Посадили его за антиимперские воззвания, которые они начали распространять с другом. Срок ему дали 7 лет, из которых он только один год провел на Элейиле. Рошен вообще невнятно и как-то мало рассказал о себе.
     После отсидки он сначала написал эту книгу, начал ее распространять, книга стала известной за рубежом. О Рошене заговорили в мире. Наконец власти арестовали его, потому что книга была подобна бомбе замедленного действия, книгу активно пытались изъять, уничтожить - но она все равно распространялась. ДИС не решился вновь посадить Рошена или расстрелять, да и не те уже времена - его просто выслали из страны.

     Пожалуй, книга потрясла Элис именно своей обстоятельностью. И до того, и после она читала немало разных свидетельств о несправедливости ДИСа, о жестокости инквизиторов, о лагерях Элейила - голоде, холоде, издевательствах охраны… Но все это могло быть прискорбными, печальными - но единичными и в общем случайными событиями. Все это требовало сочувствия - но еще не пересмотра всех своих взглядов.
     Здесь и свидетельств-то было относительно немного. Здесь была именно грандиозная картина того, что НА САМОМ ДЕЛЕ происходит в стране, за этим милым фасадом "всеобщего энтузиазма" и "христианской деятельной любви к ближнему".
     В стране не ценилась человеческая жизнь. Страна превращена в концлагерь. По сути, каждый жил в страхе за свою жизнь, страхе сболтнуть что-нибудь не то и навсегда пропасть на Белом Материке, страх подгонял людей, заставляя напряженно работать - но даже плоды своего труда люди не получали, создавая ракеты, самолеты и космические корабли, но не имея часто элементарных житейских благ. Те, кто был недоволен, быстро оказывались в лагере.
     Элис до сих пор ничего такого не замечала, ей казалось, что люди вполне-таки счастливы, их все устраивает, никогда не было не то, что разговоров - даже намеков на то, что кто-то чего-то боится.
     Но ведь она маленькая, наивная девочка! Конечно, в школе ничего подобного нет. Но она еще не пожила настоящей, взрослой жизнью. Откуда ей знать, как оно на реальной работе, у взрослых?
     Да, мама и Йэн ничего такого не говорили. Но они врали ей… врали и скрывали. Это же ясно. Они лицемерны насквозь. Все врут. Кругом одно вранье.
     Пусть даже, как пишет Рошен, последние 20 лет все-таки мало кого сажают, в стране мир и относительный покой. Но разве можно простить страдания и смерть стольких невинных людей?! Разве можно жить спокойно, наслаждаться жизнью, зная, что это благополучие построено на чьих-то костях?

     Она поверила Рошену сразу и безоговорочно. Почему? Она потом задавала себе этот вопрос.
     Потому что это было очень ПОХОЖЕ на правду.
     Она вышла из библиотеки в холодную зимнюю ночь. Дома серыми одинаковыми громадами нависали над улицей. Жесткий ветер при минус десяти - стоя на остановке монора, Элис промерзла до костей.
     Ее ждал блок (тогда она еще жила с мамой, не хотелось переезжать в конвиктус) - стандартный блок, такой же, как тысячи других, похожий на тюремную камеру. С убогонькой простой мебелью. Не слишком удобный и красивый.
     Она шла на занятия из корпуса в корпус в толпе таких же курсантов в куртках, накинутых на белую униформу, и толпа двигалась равномерно, сплошным потоком - словно конвоируемая колонна зеков. В кантине толпа рассаживалась за столы и поглощала скудную студенческую - почти тюремную пищу.
     Их развлечения были убогими, отдых - скудным, жилища - бедными, еду они, словно рабы, получали в распределителе, а работы было очень много.
     По крайней мере, так казалось тогда Элис.
     У нее было богатое воображение, и оно легко увлекалось мирами, созданными чужой фантазией и волей. Начитавшись Рошена, надышавшись страшным воздухом его прозы, Элис повсюду и везде видела Тюрьму.
     Так она начала ненавидеть Империю.

     — Йэн, - спросила она, - у вас в ДИСе применяют пытки?
     Он внимательно посмотрел на девушку.
     — У нас много чего применяют. Смотря что понимать под этим словом… А почему ты спрашиваешь вдруг?
     Элис всегда отводила взгляд, если он пристально смотрел на нее. Да и не только он - вообще кто угодно. Она была слишком мягкой, уступчивой, ей казалось неделикатным долго прямо смотреть на человека. Но Йэн смотрел, и в этот раз она отводить взгляд тоже не стала.
     Ей многое хотелось бы сказать, но она просто очень глупо спросила:
     — А тебе… не жалко людей?
     — Жалко, - сразу ответил он, - мне всех жалко.
     Элис растерялась.
     — Тогда… почему ты так… там…
     — Для того, чтобы наше государство продолжало нормально функционировать, - ответил Йэн, - это необходимо. Я могу объяснить подробнее, если хочешь. По пунктам. Поверь, это необходимо для того, чтобы вы все жили нормально и спокойно. Иначе будет очень плохо. Например, так, как было при биргенах.
     — Понятно, - пробормотала Элис и теперь уже отвела взгляд.
     Бесполезно разговаривать. Конечно, если спросить, он действительно разложит все по полочкам и объяснит. Но уже нет смысла дальше спрашивать.
     Он не понимает простых, основополагающих вещей. Он смотрит на них иначе.
     Нельзя отвечать злом на зло, иначе превратишься в подобие собственного врага.
     И если победа требует такой цены, если такой ценой надо нас защищать - так не стоим мы того. И лучше мы все сдохнем, чем… Чем так.
     — А что касается моих подопечных, Элис, именно моих - то ведь они прежде всего губят души…
     Элис подняла глаза снова и взглянула на Йэна, вложив в этот взгляд все презрение и отторжение, на какие была способна.
     — Это вы губите души.
     И ушла.
     Забрала свои вещи, переехала в конвиктус - давно это надо было сделать. С мамой хорошие отношения, Элис любила жить с мамой и жила, закончив вторую ступень и срочную службу. Но теперь - все кончено. Мама выбрала Йэна, а не дочь. То есть, конечно, будем справедливыми, дочь она любит, но раз она собирается и дальше дружить с этим… палачом… Элис это поддерживать не будет.
     Да и чем мама лучше? Только тем, что у нее другая профессия? Она поддерживала все это, все, что происходило в стране, поддерживала и одобряла, и мысленно соглашалась с этим.
     Элис бы не согласилась, не смирилась. Почему Рошен не попался ей раньше? Он распространялся в самиздате ведь. Впрочем, и она родилась слишком поздно.
     Вот если бы он попался ей раньше, она бы жизнь положила на то, чтобы распространять эту книгу… или еще как-то бороться против Империи. И пусть бы ее тоже схватили и отправили на Элейил. Неужели из-за какого-то там "спокойствия" и "мирной жизни" можно мириться с ЭТИМ? Неужели надо так дрожать за собственную шкуру? Гм… про Йэна не скажешь, что он боится за себя, но Йэн - это другое совсем, это враг и палач. А вот мама… действительно непонятно.
     Мама, видимо, боялась за детей. Ведь она и Элис родила в 20 лет, еще ничего в мире не понимая. Да, и это еще - ведь они могли просто не знать многого!
     Но как, как? Ну ладно, Элис просто еще ребенок, в школе много ли узнаешь о жизни? Но уже работая, уже будучи в курсе… кроме того, мама дружила с Йэном. Нет, не могла она ничего не знать.
     Элис ушла из дома и долго почти не общалась с мамой. До самой истории с Маркусом.

     Она перестала воспринимать Империю как свою страну. Эдоли, конечно - все равно Родина. Куда от нее денешься… Но Империя - это нечто чужеродное, навязанное, это государство. Надо различать Родину и государство.
     Невольно она стала активнее сравнивать Империю и Сканти.
     В Сканти все гораздо честнее. Там не надо врать. Там свобода. Демократические выборы президента - народу никого сверху не навязывают. Там экономическая естественная система, а не госплан. Свободное предпринимательство. Свобода слова и совести.
     Поэтому они и живут на порядок лучше нас. Ведь научно-технический уровень примерно одинаков! В освоении дальнего Космоса мы далеко впереди, впереди и в некоторых других вещах - и в ближнем Космосе, и в гравитехнологиях. Но вот живут они лучше гораздо, даже не сравнить! Там у каждого есть автомобиль и циллос, каждый может поехать в отпуск на теплые острова. Там изобилие. Притом без всякой гравиэнергии! Только за счет другого социального устройства.
     И никого не сажают в тюрьму только за другую веру.
     У нас все во благо государства, люди - винтики государственной машины, разменные фишки, у них - все ради человека и его счастья.
     Нам надо еще расти и расти до такого подлинно свободного общества.
     А раз так, стала думать Элис, то не все ли равно, где жить? Даже лучше - там, там уже достигли того, к чему Эдоли еще тянуться и тянуться.
     Патриотизм? Любовь к Родине? Нет уж, спасибо, этого мы наслушались в детстве. Нормальное естественное государство - оно функционирует хорошо тогда, когда каждый человек в нем - каждый - не кладет живот на алтарь чего-нибудь там (патриотизма, Родины, Христа, еще каких-нибудь возвышенных соображений), а заботится о своей выгоде. Так что лучшее, что мы можем сделать для Родины - это заботиться о себе.
     Скучно, конечно, и тоскливо, не так красиво и романтично, как это было у нас раньше - но иначе нельзя.
     Впрочем, Элис уехала в Сканти не из этих соображений. Эти соображения только сняли барьер в мозгу - а как же Родина и патриотизм? А никак.
     Уехала она потому, что ситуация была очень уж аховая. Какая там "тюрьма народов"… все-таки в тюрьме хоть кормят. А в последние два года все стало хуже некуда - курсантам перестали давать деньги, чтобы хоть как-то прожить, пришлось работать. В дополнение к учебе, без того невыносимо тяжелой, еще и работать по ночам в больнице, но и там не всегда выдавали зарплату. Макс пытался продавать видеоны, но и у него что-то не очень все получалось, пару раз все деньги отбирали новоявленные, почти уже легальные бандиты, новое словечко появилось - рэкет. И главное, даже и в будущем не было перспектив улучшить положение. Молодые врачи получали очень мало, да и зарплату им тоже задерживали. Да, появились частные дорогие клиники, но Элис знала, что вряд ли сможет туда устроиться на работу - туда и берут в основном по блату. А у нее нет знакомых и родственников таких.
     И как быть с жильем - жить у мамы после окончания школы? Ведь своего теперь никто не даст. Можно лишь купить жилье, можно - тем, у кого есть деньги.
     И вдобавок ко всему она забеременела.
     Все описанное - в общем, пустяки, ей самой много не надо, как-нибудь проживет. Хотя у нее тогда была еще собака - но собаку Элис устроила в питомник Легиона и ходила просто навещать. Иначе не прокормить. А там Мору неплохо кормят, и там она работает, что для риггона-овчарки все-таки необходимо.
     Но что делать с ребенком? Об отсрочке от учебы и речи быть не может - это карту сохраняли в таких случаях, а денег ей никто платить не будет. Как учиться, работать и растить малыша? И как растить его вообще без денег?
     Предложение Макса пришлось как раз кстати.
     К тому же Макс категорически настаивал на отъезде. Только там мы сможем реализовать себя. Я смогу обеспечить тебя и ребенка.
     Можно было упереться и сказать - нет, ни за что, это моя Родина, и я ее не оставлю.
     Но насколько Элис интуитивно понимала Макса, он вряд ли разделил бы ее пламенный патриотизм. И она бы осталась на Родине не только без средств, но еще и без мужа.
     К тому же - если честно - она просто его любила, и ей вообще никогда не приходило в голову с ним спорить. Он знает лучше. Он прав.
     Да и ведь действительно прав…

     Все знакомые Элис эмигранты примерно так и уехали. У некоторых все было страшнее - вот Тата с семьей просто бежала от войны. Из Кари. Из города Шин. Там, в Шине не осталось ни одного харвана. Тех, кто не успел бежать, шерги резали прямо в квартирах, вытаскивали на улицу и жгли живьем, облив горючкой. Кое-кого - девушек, детей - забирали в рабство. Немногих. В основном люди погибли сразу.
     Конечно, это тоже - вина Империи. Шерги просто мстили харванам за десятилетия имперского угнетения.
     Построенные в Шине школы, больницы, библиотеки, бассейны зияли черными выжженными ранами окон. Шерги вернулись в горы, к естественному для них племенному образу жизни, человеческим жертвам на языческих алтарях, шатрам, лихим разбойничьим набегам на соседей (только уже не с копьями, а с современными электромагнитными винтовками).
     Те, кто уже слишком проникся имперскими ценностями - врачи, учителя, инженеры и актеры-шерги - были вынуждены покинуть родные места, а в Эдоли они отныне считались людьми второго сорта. Пришельцами.
     Несложно было понять Тату, у которой появилась возможность уехать в Сканти. Как же тут не уехать? Кому они нужны в Эдоли - теперь ведь никто не даст им жилья и карты обеспечения. Да и работы нет - безработица уже началась.
     Но несложно было понять и Фидес, деревни перешли просто на натуральное хозяйство. Что сами вырастили на своем огороде - то и съели. Однако Империя избаловала деревенских, они ведь уже привыкли и к хорошему видеону дома, и к приличной одежде, и к постоянным поездкам в город. Как-то не хотелось возвращаться на 100 лет назад, к неурожаям и голоду, к болезням, нищете, простой примитивной жизни.
     Кто-то уехал, а те, кто не смог, начали пить. Пить и голодать. Пить и воровать все, что только можно.
     Что ж, они сами виноваты - каждый человек - хозяин своей судьбы. Почему это им кто-то должен подносить приличную жизнь на блюдечке?
     Работа, дом, спокойная сытая жизнь - это вовсе не само собой разумеющиеся вещи, как мы привыкли считать в Империи. За все эти вещи человек обязан бороться, выцарапывать их у жизни, идти хоть по трупам, добиваться…
     А если не хочешь - иди на дно.

     — Уважаемые дамы и господа! Наш лайнер совершил посадку в аэропорту Анграды. Температура за бортом…
     Элис отстегнула ремень у себя и у Маркуса. Мальчик, весь зеленый, вяло завозился. Полет он перенес неплохо, спал, рисовал, играл в припасенные карты с мамой - но на посадке его стошнило.
     Плохо садились - с заходом на второй круг, с резкими падениями. И погода не очень - пасмурно, сильный ветер. Анграда все-таки у моря, здесь постоянно ветры.
     Элис сцепила зубы - они почему-то стучали. Дрожь. Она волновалась.
     Уже почти пять лет она не была дома. Пять лет. Кажется, прошла целая вечность.
     Ей хотелось съездить, но никогда не хватало денег. Это вранье, что в Сканти - даже в благополучной Сканти - любой может съездить, куда пожелает. Далеко не любой.
     — Идем, - Элис взяла сына за руку. Выбрались в узкий проход. На трапе свежий холодный ветер сразу хлестнул в лицо, перехватило дыхание. Элис чуть отвернулась.