J.M.: другие произведения.

Светотени отражений. Сборник рассказов

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


  • Аннотация:
    Сборник фантастических историй для детей и взрослых. Одни из них больше похожи на фантастические рассказы, другие - на сказки, легенды или притчи. Но во всех тени и свет сменяют друг друга, порой - неуловимо, порой - более отчётливо.

    Это первая часть сборника, вторая, совсем сказочная - в разделе "Детские рассказы и сказки".

    Составился сборник довольно давно, окончательная обработка была сделана значительно позднее.


Светотени отражений
Сборник рассказов

  
  
  
  Вместо предисловия
  
  Здесь - фантастические истории для детей и взрослых. Одни из них больше похожи на фантастические рассказы, другие - на сказки, легенды или притчи. Но во всех тени и свет сменяют друг друга, порой - неуловимо, порой - более отчётливо.
  
  
  
Marine *

  
   - Вот оно шумит... Слышишь? - Джимми улыбается, прикрыв глаза. - Ну, прислушайся. Такое зелёное с синим. Слышишь?..
   Но я слышу только, как от ветра шелестят желтеющими листьями деревья за окном. Около нашего дома растут такие высокие деревья - до пятого этажа достают. Если открыть окна на балконе, до самых тонких верхних веток можно руками дотянуться. Поздороваться: привет, деревья...
   Зелёное с синим. Да какая разница, зелёное или синее, причём здесь цвета, если речь о звуке? Но Джимми ещё и не такое может сказать, так что удивляться нечего.
   Я качаю головой - почему-то с извиняющимся видом. Хотя извиняться вовсе не собираюсь. С чего бы? Ну, не слышу я моря. Джимми слышит, а я нет.
   По стенам комнаты, по цветочным обоям плавают вперемешку солнечные блики и тени деревьев - с цветка на цветок, с цветка на цветок. Джимми не расстраивается из-за моего ответа. И не отчаивается. Привык. И не оставляет попыток - каждый раз старается растолковать, в чём моя ошибка. Но каждый раз без толку.
   - Ты не слушаешь, вот и всё. Не хочешь слышать.
   - Хочу!
   - Нет, не хочешь. - Это звучит как приговор. - Не хочешь. А ты просто представь: волны... Волны и берег. Волны шумят... - он делает ударение на последнем слове. С такой интонацией иногда взрослые пытаются разъяснить что-то маленьким детям.
   - Это вроде как песня. Песня моря. И в воде отражается небо... Там нет никаких границ. Только синее с зелёным. Как сапфиры и изумруды, знаешь.
   - Да ты сроду не видел никаких изумрудов! - чтобы хоть что-то сказать, бросаю я. - И сапфиров тоже.
   - Какая разница? - машет рукой Джимми. - Волны и небо, вот и получается море. Шум моря - он зелёный и синий. А ночью кажется чёрным, но только кажется. А ещё с моря дует ветер. Солёный.
   Джимми может говорить так очень долго. Вообще-то он совсем не помешан на море - в том смысле, как если у людей бывает какое-нибудь увлечение, хобби. Его особо не интересуют обитающие в океанах животные, он не мечтает стать водолазом или моряком, и к кораблям проявляет полное безразличие. Разве что старинные парусники кажутся ему красивыми. Но если бы кто-то завёл с ним разговор на тему современного флота, он, скорее всего, просто пожал бы плечами.
   Плавать Джимми не умеет. У нас научиться можно только в бассейне, который он никогда не изъявлял желания посещать. Мысли поехать на морской курорт у него тоже не возникало. Даже когда мы были маленькие, ни разу не просил об этом родителей.
   Слава богу, в своё время, когда Джимми впервые сказал, что слышит море, у меня хватило ума не заговорить о такой поездке. Вот бы он посмеялся!
   В самом деле, зачем ехать?..
   Сейчас, конечно, мне и самой подобная идея показалась бы смешной. Пусть я и не слышу моря. Но Джимми-то слышит - так зачем ехать, когда море уже здесь? По крайней мере, для него.
   В комнате Джимми нет картинок с морскими пейзажами, книжек о море и всяких там "морских" сувениров вроде ракушек и камней. Несколько раз, объясняя мне про звуки прибоя, он пытался сам нарисовать море - но усилия пропали зря. Тут не моя вина. Джимми признал, что рисует так себе.
   Я не слышу моря... Как ни стараюсь, вокруг нашего дома всегда остаётся только двор - другие дома, деревья, машины, клумба с цветами и площадка для игр.
   Вообще, то, что мой брат, возможно, сумасшедший, почему-то меня никогда особо не тревожило. Во всяком случае, меньше, чем, наверное, должно. Подозреваю, другие на моём месте принялись бы выносить вердикты и ставить диагнозы, но с другими Джимми про море и не говорит, даже с родителями. Так что полный порядок у него с головой или нет - не имеет значения. Я просто люблю своего брата, и всё. Часто слушаю его, иногда подолгу. И думаю - может, он прав насчёт моря... Но не слышу шума волн.
   А Джимми всегда только улыбается. Нет, он вовсе не смеётся над моей глухотой. Но и не грусти из-за неё. Хотя, по всему видно, очень мне сочувствует. И без устали, снова и снова объясняет:
   - Нужно прислушаться. Это просто, понимаешь? Всё получится само собой. Ведь оно здесь! Волны у берега... Солёные, как изумруды. Ну?..
   А я всё качаю головой - нет.
   - Знаешь, что, Лаура, - говорит Джимми, - может, всё дело в свете.
   - В каком свете?
   - Дневной свет мешает тебе услышать. Надо послушать, когда стемнеет. Ночью оно совсем рядом.
   Я хочу возразить - разве раньше мы не пытались слушать, когда темно? Пытались, по-моему. И по утрам, и по вечерам. И никакого толку. Но почему-то вместо возражений я вздыхаю:
   - Наверное...
   - Не наверное, а точно, - поправляет Джимми.
   За день я успеваю забыть о нашем разговоре. Вспоминаю случайно, поздно вечером. Вот у меня-то в комнате картинка с морем как раз есть - Джимми здесь ни при чём, это совпадение. Картинка на коробке со старым паззлом. Попалась на глаза - и я тут же припомнила наш план и пошла к брату.
   - Ну, слышишь? - Джимми говорит шёпотом. Думает, что ли, я из-за его голоса не услышу? - Ну как? Оно ведь сейчас близко-близко, тут...
   Нет, если бы я слышала, голос не помешал бы. Всего один человеческий голос - и песнь моря, древняя, как сама наша планета, музыка бесконечности. Но порадовать Джимми мне нечем. И я даже боюсь, что вот теперь-то он и вправду расстроится.
   Но он вместо того заявляет:
   - Так у тебя ничего получится. Нужно попробовать увидеть.
   - Что увидеть?
   - Море, что же ещё. - Джимми останавливается возле окна и глядит на улицу. - Если увидишь, ты уж не будешь твердить, что не слышишь.
   Я тоже подхожу к окну. За ним темнота. И опять - только шум ветра. Даже дождя уже не слышно. В сумерки чуть-чуть поморосил и перестал.
   - Не-а, - делает отрицательный жест Джимми. - Не через стекло, надо на улицу выйти.
   - Да, наверное, оно может там быть... - Не знаю, почему я сказала это. Возможно, просто не хотела расстраивать брата.
   Почему-то мы не пошли, а помчались сломя голову. Думаю, Джимми казалось - иначе упустим важный момент. Важный, или даже единственный. Поэтому он схватил меня за руку и потащил за собой. Мы выскочили из квартиры, побежали вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки - быстрее, быстрее, пока мама с папой не спохватились, не оторвались от вечерних новостей по телевизору и не начали кричать, чтобы мы немедленно вернулись обратно.
   Задыхаясь, мы с Джимми вылетели во двор. Ещё несколько шагов по инерции... Остановились, как вкопанные.
   От холодного ночного воздуха, пропитанного осенним запахом георгинов, вянущих листьев и уходящего лета, в горле пощипывало, как от только что откупоренного, полного колких пузырьков лимонада. Ветер сердито трепал ветки деревьев. Фонари проливали на сырой асфальт оранжеватые дорожки света. Дома высились вокруг тёмными монолитами, испещрёнными жёлтыми прямоугольниками окон. По шоссе, урча, проносились автомобили. Моря не было.
   Я глянула на Джимми. Его лицо казалось очень сосредоточенным - нахмуренные брови, прищуренные глаза.
   - Что не так?
   - Н-не знаю... - с запинкой отозвался он.
   - Ну, где же оно?..
   - Здесь!
   - Ты слышишь?
   - Слышу.
   - А почему не видно?
   - Потому что ты не видишь! Не веришь!
   Я пинаю носком кроссовка камешек. Шнурки волочатся по земле. Мы так торопились, что напялили обувь кое-как, а куртки вовсе не надели.
   - Пойдём домой, Джимми. Холодно. И мама сейчас звать начнёт...
   Мы развернулись и зашагали к подъезду. На полпути Джимми замер.
   - Что?
   - Ещё раз. - Он со значением поднял указательный палец. - Попробуем ещё раз. Ты постарайся, ладно?
   "Постарайся". Как нужно стараться? Что делать? Этого-то он мне никогда не говорил! Все только "не хочешь слышать" да "не видишь". Вот разве что...
   Но можно ли так - просто взять и поверить... разве получится? И как должно быть - всюду море, море, вода, а мы... ну не на дне же? Или - мы на берегу, а море рядом? Джимми же вечно твердит про берег. Или... Да уж, слышать-то намного проще, чем видеть.
   Поверить... Поверить.
   - Ладно, постараюсь, - обещаю я, и мы поворачиваемся спинами к дому.
  
   Оно пришло. Или нет: оно всегда было здесь, прямо в нашем дворе, вокруг деревьев, домов... и всюду. Оно было, а я не замечала его. Такое как Джимми и говорил, зелёное с синим, только сейчас ещё и с отражением чёрного, потому что ночь. Волны шумят о берег. Море поёт свою песню, древнюю, как планета Земля.
   Да, Джимми прав: когда видишь, уже никак не скажешь, что не слышишь. Ведь нет никаких границ.
  
  
  

Многие (Хэллоуинская история)

  
   Бродяг не зря называют именно этим словом. Есть, конечно, и другие - бездомные, бездельники, оборванцы. Но бродяги - самое правильное. Особенно осенью и зимой. Попробуйте в холод, в дождь или метель посидеть и побездельничать где-нибудь на скамейке в парке или под мостом. Долго не просидите. Чтобы согреться, нужно идти. Не куда-то и зачем-то, как те люди, у которых есть дом, и которые из этого дома могут отправиться в гости, на работу, или в магазин. Просто идти.
   Жизнь бродяжек, таких как мы с Элизабет - вечное петляние по лабиринту городских улиц. Правда, иногда начинает казаться, что на самом деле никуда не идешь, а город сам движется вокруг тебя, вертится, как гигантская карусель. Знакомые картины сменяют друг друга: лавка старого китайца, в витрине - фарфоровые вазы и картинки с усатыми зубастыми драконами. Кофейня "У Валентины", запах свежих булочек с особенной силой заставляет почувствовать голодную пустоту в животе. Возле дешевой гостиницы толпятся подозрительные типы, слишком похожие на бандитов - проходя мимо них, лучше ускорить шаг. Жилые дома пестрят вывешенным на балконах бельем и надписями на стенах, которыми исчертили их мальчишки. Худые бродячие собаки ищут, чем бы поживиться. Многих из них мы постоянно встречаем в одних и тех же местах и даже дали им имена - Волк, Рыжик, Бесхвостый, Хромоножка. А вот дать какой-нибудь еды никогда не можем. А ведь чтобы подружиться с собакой, лучше всего её чем-то угостить. Поэтому только мы с Элизабет знаем, как зовут "наших" собак, а сами они не знают ни нас, ни своих имён.
   Это всего лишь один из бедных городских кварталов, каких много, очень много. Но если пройти их все, увидишь другое. Другие дома, где белья на балконах не вешают. Дома, больше похожие на дворцы. Шикарные магазины, вывески которых по вечерам сияют цветными огнями, и рестораны вместо дешевых закусочных. Все это находится по другую сторону Башенной площади. Мы редко заходим туда. И даже на саму площадь - редко. Здесь прогуливаются обитатели домов-дворцов, дамы в кружевных платьях, меховых накидках и шляпах с цветами, мужчины в элегантных пальто. Они не любят таких как мы. Могут позвать полицейского, чтобы он прогнал бродяг. Правда, если бродяга ничего плохого не делает, у полицейского никаких оснований гнать его с площади нет. Но история все равно выходит неприятная, так зачем лишний раз ввязываться?
   Хорошо еще, часы, висящие на той самой башне, из-за которой площадь получила свое имя, бьют громко и их можно услышать издалека. Иначе как бы мы узнавали время? Наверное, многие думают, бродягам точное время ни к чему. Но по крайней мере о наступлении полудня нам знать очень даже нужно, причём заранее. Когда часы бьют половину двенадцатого, мы с Элизабет, где бы ни находились, спешим в сторону перекрёстка Речной и Оловянной улиц. Здесь в тесном полутёмном подвальчике каждый день бездомные могут бесплатно получить миску супа и кусок хлеба. Раздачу устраивает городская благотворительная организация.
   Суп чаще всего бывает из картошки и капусты, и не известно, варилось ли в нем что-то ещё, потому что в тарелках никогда больше ничего не попадается. Но суп хотя бы горячий, и когда, поев, снова выходишь на улицу, первое время почти не мерзнешь. Правда, к вечеру опять ужасно захачивается есть. А наутро желудок и вовсе сводит от голода, так что дождаться полудня бывает очень тяжело. Мы с Элизабет не попрошайки, не клянчим у прохожих деньги, чтобы купить хлеба или ещё какой-нибудь еды. Было дело, хотели пойти работать, но нас не взяли ни в прачки, ни в посудомойки. Сказали, что нам чересчур мало лет, и мы чересчур худые и слабые, а работа тяжёлая, поэтому никакого толку от нас не будет. Ну да, где же взять много сил, когда изо дня в день ешь один благотворительный суп - с тех пор, как сбежали из приюта, мы ничего другого не видели. Да и в приюте кормили не сытнее. Но приют не хочется вспоминать. Мы решили между собой, что навсегда забудем его. Потому что даже наша сегодняшняя жизнь куда лучше чем та, прошлая. Она свободная. А приют был слишком похож на тюрьму.
   Днём, когда можно бродить по улицам и отвлекаться от чувства голода, глазея на городскую жизнь, всё ещё не так плохо. Другое дело ночью: волей-неволей приходиться где-нибудь останавливаться. В темноту по многим кварталам разгуливать опасно. Да и спать хочется.
   Укромные места, в которых никто не потревожит, мы с Элизабет знаем. Но от холода не спрячешься так, как от людей. Куски картона от коробок и старое тряпье - не самая лучшая постель. Иногда вечерами мы греемся у костров, которые разводят бездомные, из тех, кто относятся к нам неплохо и не гонят. Но потом уходим в какое-нибудь укрытие, и засыпаем, прижавшись друг к дружке и дрожа от пронизывающей сырости.
   А после - снова утро. Холодное осеннее утро. Грязь и лужи под ногами. Было ли когда-то лето? Весна?.. Осень так неизменна в своём постоянстве, что порой начинает казаться - она есть и будет всегда, и кроме нее нет больше ничего.
   Начинается наш путь, такой же, как каждый день. Ветер сегодня так и норовит сбить с ног. А коленки и без того дрожат от голодной слабости - когда еще подойдёт время обеда...
   С хмурого неба сеется назойливый мелкий дождь. Мокро. Но мы не сдаёмся. Шлёпаем по лужам, поднимая брызги.
   Элизабет чихает. Простыла и, кажется, я скоро последую ее примеру - нос закладывает, и в горле начинает пощипывать. Что ж, не привыкать. Это для нас обеих не редкость. Осенью и зимой гораздо меньше "здоровых" дней, чем "простудных". Ещё бы, с такой-то одеждой, как наша. Пальтишки на нас старые и выношенные, да и всё остальное не лучше. Мои штаны буро-зеленого цвета давно истрепались и вот-вот начнут рваться. Эти штаны я однажды нашла среди выброшенных кем-то старых вещей, и с радостью поменяла на них юбку, которая тогда уже начала превращаться в лохмотья. То есть, сперва я предложила Элизабет их взять, но она, глупая, отказалась, хотя её юбка была не лучше моей. Заявила, что штаны - мальчишечья одежда. А мне было всё равно. Я и тяжелые ботинки на толстой подошве, тоже явно мальчишечьи, найденные в той же куче старья, стала носить. Это единственное, что мне подошло, остальная одежда и обувь оказалась или детская, или летняя.
   А Элизабет до сих пор ходит всё в той же негодной юбке, полосатых чулках - когда-то полоски были цветные, сейчас неопределённо-серые - и круглоносых туфлях с пряжками. В дождь в этих туфлях хлюпает вода, а для зимы они и вовсе не подходят. Я постоянно заставляю Элизабет поменяться обувью со мной, потому что ботинки хотя бы не промокают. Но она упорствует.
   - Нэри, ты помнишь, какой сегодня день? - спрашивает Элизабет, когда мы проходим мимо лавки с драконами и вазами.
   Я киваю. Наверное, многие думают, что бродягам незачем отличать будни от выходных и праздников. Но я очень хорошо помню, какой сегодня день. Или, точнее, канун какого дня. И только я собираюсь назвать этот праздник по имени, как в стеклянной двери китайской лавки мелькает...
   Ну вот, опять. Сколько раз уже это случалось? Не помню, сбилась со счёта. Началось всё ещё в приюте, а сбежали из него мы давно. Но именно на этом месте такого раньше не было. Ещё одно заколдованное стекло... Да, обязательно должно быть стекло, или зеркало, или любая другая поверхность, которая может создавать отражения. Только я знаю: в действительности это никакое не колдовство. Что-то иное.
   Мимо дверей лавки прохожу я, и отражение должно быть моё. И оно... и вправду моё. Но это совсем другая я. Неясная, как сон. Я-призрак. Она не мёрзнет и не мокнет под дождем. Она живёт в тёплом, богатом доме, может, в одном из тех дворцов по ту сторону площади. У нее есть родители и другие родственники, большая семья.
   Та я одета в платье цвета топлёного молока, цвета мороженого крем-брюле, лёгкое, шёлковое, с пышной юбкой. Чистое. На его подоле пришиты банты, тоже шёлковые, только бледно-голубые. Я-призрачная окружена разноцветными огнями. В её ушах и на пальцах весело и таинственно переливаются прозрачные камушки. Она ест пирожные безе и взбитые сливки, она...
   Отражение исчезает. Сегодня оно такое, прежде бывало немного другим, в других платьях, но всегда в очень красивых. И всегда от него веяло радостным чувством, ощущением чуда, безмятежностью и теплом.
   Элизабет моего пристального взгляда в сторону стеклянной двери не замечает. Мне давно хочется рассказать ей про свое "другое" отражение, но я не решаюсь. Того, что она не поверит, или станет считать меня ненормальной, я не боюсь. Но мне кажется, отражение способно помешать нашей с Элизабет дружбе, как-то нас разделить... Хотя как, если оно - это я? Не знаю. Но каждый раз в сердце появляется тревога. Другая я и другая жизнь манят к себе, притягивают, зовут переступить границу... Какую границу? Это всего лишь стёкла и зеркала. Если станешь на них бросаться, порежешься до крови, и вот тогда уж точно все решат, что творить такое может только сумасшедшая.
   - Сегодня Хэллоуин, - говорю я то, что собиралась сказать в ответ на вопрос Элизабет.
   Ну да, если бы мы забыли об этом, то обязательно бы тут же и вспомнили, ведь даже обитатели бедных кварталов в этот день стараются украсить свои дома. Валентина, хозяйка кофейни, выставила в витрине большущий тыквенный фонарь и подвесила на нитках вырезанные из картона силуэты летучих мышей. Элизабет, глядя на всё это, улыбается. И я тоже невольно улыбаюсь - странно, что мы ещё этому не разучились. И странно, что ещё способны радоваться праздникам, а мысль о тыкве, которую можно было бы съесть вместо того чтобы переводить на фонарь, не вызывает раздражения.
   - Хоть бы дождь до вечера перестал, - вздыхает Элизабет.
   Мы идём дальше. Около маленького сувенирного магазинчика суета, то и дело вбегают и выбегают дети, заходят взрослые. Покупают бумажные маски, а кто может себе позволить - карнавальные костюмы. Вечером будет весело.
   Можно представить, как преобразились улицы с домами-дворцами. Наверное, там развесили целые водопады цветных гирлянд и поставили скульптуры разных сказочных персонажей... Жалко, мы их не увидим. Но вот на площадь вечером пойдем. Сегодня - обязательно пойдем, потому что там будет карнавал, а карнавал стирает все границы. Богатая дама наряжается в ведьминские лохмотья и надевает седой растрепанный парик - и кто в темноте отличит ее от старухи-нищей? Кто скажет, скрывается под маской призрака бедный человек или состоятельный? Молодой или старик? Мужчина или женщина? Карнавал стирает границы, и становится возможно всё.
   Но вечера ещё надо дождаться. Даже не так: сперва надо дождаться полуденной тарелки супа, а уж только потом вечера. Но сегодня ждать будет легче, чем обычно. Намного легче.
  
   ...И вот - позади обед, и дождь закончился, и время всё быстрее движется к Хэллоуинской ночи. Город погружается в предчувствие праздника, одновременно жутковатого и радостного. Мы с Элизабет уже несколько раз обошли вокруг площади, измерили шагами окружающие её улицы и дворы, делая друг перед другом вид, что совершенно случайно выбираем именно такой маршрут. Но нам самим от этого смешно. Минуя просветы между домами, мы как по команде поворачиваем головы, чтобы увидеть, как на площади натягивают тенты, ставят карусели, декорации с нарисованными чудовищами и каркасы в виде арок и звезд - при свете дня они выглядят не очень интересно, но в темноте будут переливаться и сиять.
   По дворам носятся дети, болтают без умолку, выпрашивают у прохожих конфеты - сегодня это можно и совсем не стыдно. Жалко, у нас им выпросить нечего.
   Наконец-то начинает вечереть. Приготовления закончены, на площадь потихоньку стекается народ, и за считанные минуты собирается толпа. Все эти люди вышли из своих домов, и туда же, в тепло и уют, через пару часов вернутся. Сырость и холод им нипочём: разговаривают, улыбаются, в шутку пугают друг друга. Ну и пусть у них - так, а у нас иначе... Кто в ночь карнавала станет разбираться в различиях? Мы с Элизабет, держась за руки, решительно поворачиваем к площади и прокладываем себе путь среди других горожан. Спешим в самую что ни на есть гущу людей. И вот уже мы - её часть. Часть карнавала.
   Под навесом из полосатой ткани расположился оркестр. Звенят гитары, переливчатая мелодия аккордеона смешивается с пронзительными голосами скрипок и флейт. Сумерки густеют, из голубизны медленно перетекают в синее, из синего выплёскиваются в черноту.
   В потемневшее небо летят фейерверки, музыка становится громче, и среди обыкновенно одетых горожан с обыкновенными лицами начинают появляться они... Зеленощёкие ведьмы с картонными мётлами, приведения, смеющиеся вместо того чтобы завывать, вампиры с акварельной кровью на губах, живые мертвецы с нездорово-ярким цветом лица, проступающим сквозь осыпавшуюся пудру. Целая орда нечисти. Люди в повседневной одежде становятся тут всё более неуместными. Впрочем, наверняка они на самом деле оборотни. До полуночи ещё далеко, и им нужно прятать свои волчьи шкуры под плащами или пальто. И мы с Элизабет такие же. Да, мы совсем свои здесь. Пусть у нас нет денег, чтобы купить хлопушку, маску или самое простое лакомство, прокатиться на карусели и вытянуть лотерейный билет. Важно не это.
   Тыквенные фонари сверкают глазами-прорезями и ухмыляются во весь рот. Темно уже по-ночному. Карнавал хохочет, кружится в безудержном танце, иллюминация и фейерверки вспыхивают морем огней, и музыка, и цветные ленты, и опять, снова и снова, эти скалящиеся тыквы...
   Сверкающая ночь творит чудеса. Забывается даже то, что забыть невозможно - осенний холод, простуда, голод и грязь. Нет, всё это никуда не исчезло, но осталось где-то там, за пределами безумной, сияющей, поющей чёрно-разноцветной феерии.
   - Галерея кривых зеркал! - выкрикивает кто-то чуть ли не нам в уши. - Посетите галерею кривых зеркал, узнайте, что такое настоящий смех и настоящий ужас!
   Шут в колпаке с колокольчиками, с нарисованной на лице улыбкой делает широкий жест, приглашая нас с Элизабет войти в галерею.
   - Нам не на что купить билет, - качаю я головой.
   Шут пожимает плечами и почему-то указывает нам под ноги. Наверное, это значит, что единственные зеркала, в которые мы сейчас можем посмотреться бесплатно - дождевые лужи. И я действительно опускаю взгляд и вижу, как внизу раскачивается ночное небо... И вдруг в этом небе появляется отражение. Моё? Неужели и вправду мое?.. Разве могу я быть одетой так красиво и чисто, разве могу я быть такой счастливой и радостной? Нет, я...
   Мир теряет ясность очертаний. Я пытаюсь ухватиться за плечо Элизабет, но напрасно. Кажется, она куда-то ускользает от меня. На мгновение становится страшно. Потом кто-то выкрикивает имя. Но что это за имя? Чьё оно? Всё вертится, вертится, огни, пламя свечей, маски, кремовое платье, красноватые отблески в небе и в лужах, ораньжевоглазые тыквы, карнавал...
   Она... я...
   Отражение делает шаг.
  
   ***
   Я зажигаю последнюю свечу. Наконец-то, надо же было так запоздать! Уже вечер, а я едва закончила с украшением дома. Ну да, мне ведь никто не помогал. Мама с утра занята косметическими процедурами, у отца его вечные "дела", даже праздник для него не повод их отложить. Няня и кухарка колдуют над угощением к ужину. Младшая сестра Виктория ещё слишком маленькая, а старшая, Лоран, в тоске из-за очередной несчастной любви. Могу поспорить, с первыми звуками музыки эта тоска испарится без следа, и танцевать Лоран будет столько, что на следующий день ноги заболят.
   Ну ничего, я и сама управилась. Всё просто отлично: и гирлянды, и свечи, и конечно же тыквенные фонари. Вот уж намучилась я с этими тыквами! Вся перемазалась - хорошо еще, догадалась надеть кухаркин фартук, и два раза чуть не порезала палец.
   Совсем скоро начнут съезжаться гости. Мадам Алисия, Чарльз, господин и госпожа Оверсьен, Миллдисы всей семьёй. Мы будем веселиться, и есть лёгкие, как облака, пирожные, и пить ликёры. Красный - клубничный, зелёный - ореховый, жёлтый - лимонный... А после пойдём гулять, смотреть на карнавал. И как всегда кто-нибудь обязательно попытается кого-то напугать, но рассмеётся, и никакого страха не получится.
   Пока ещё есть немного времени, надо хотя бы чуть-чуть привести себя в порядок. Быстро взбегаю по лестнице, из зала для танцев - на второй этаж, и иду в свою комнату.
   В этом году я решила соригинальничать, обойтись без карнавального костюма, и теперь об этом почти жалею. Но я ведь и в обычном наряде выгляжу прекрасно. Или... пусть все думают, что я - оборотень. До полуночи - с виду обычный человек, а потом раз, и превращаюсь в серебристо-серую волчицу.
   Глядя в зеркало, улыбаюсь своему отражению и поправляю складки нового шёлкового платья цвета топлёного молока, воланы и светло-голубые банты на подоле пышной юбки. Не надеть ли жемчужные серьги вместо этих, с подвесками из хрусталя? Нет, пусть остаются хрустальные.
   Я с нетерпением жду начала праздника. Прикрывая глаза, вижу, как вспыхивают и дрожат танцующие цветные огни...
   Но вдруг снова царапается в глубине души это - как укол острой льдинки. А я-то надеялась, что больше не повторится... Я каждый раз надеюсь, но оно повторяется и повторяется.
   Вот в зеркале я - но на малую долю секунды как будто совсем не я, а другая, призрачное видение, сотканное из холодного осеннего тумана. Или... все-таки и это - тоже я? И та я сейчас шагаю по слякоти и лужам, и мне холодно, и рядом со мной кто-то такой же уставший, мокрый и больной.
   Я-призрак одета в грязную, сырую одежду, мучаюсь от голода и брожу по улицам, останавливаясь только на ночлег...
   Но что это? Она делает шаг оттуда, из зеркала, сюда, в мою тёплую светлую комнату? Прежде такого не бывало... Ну да, сегодня же особенный день, сегодня возможно всё. Она делает шаг... и я тоже... Или - сначала я, а потом она?
   - Ирэн! Ирэн! - доносится откуда-то голос. Только долгую секунду спустя я понимаю, что это Лоран высунулась из своей комнаты в коридор и окликает меня. Интонация недовольная - наверное, зовет уже не в первый раз. - Ну помоги же мне, Ирэн, я не знаю, какое надеть платье!
   Я отшатываюсь от зеркала, закрыв руками лицо. Но это не от страха. Наоборот, я думаю, что всё правильно, как должно быть. Я ожидала, к вечеру сестра начнёт забывать про свои сердечные муки - и вот, так оно и есть. Я оказалась права. Всё правильно.
   Я встряхиваю головой, чтобы избавиться от последних крупиц наваждения, и льдинка в груди тает. Убираю ладони от лица. Из зеркала на меня смотрит девушка в кремовом платье. Я заставляю её улыбнуться, стать весёлой, теперь же, немедленно. Забыть о холоде и призраках. Сейчас она пойдёт и поможет сестре выбрать самое красивое платье.
  
  
  

Посланник


High above the rainbow
and in the tarn deep in the wood
you'll find elves
Follow their light
it's brighter then sun
it makes you fly...

Therion


Выше радуги
и в глубине лесных озёр
ты найдешь эльфов
Следуй за их светом
он ярче солнца
он научит тебя летать...

Therion
  
  
   Всё началось с дорожного указателя. С обычного старого указателя направления, который до того дня я проезжал бессчётное множество раз. Торчал он возле ответвления от главной дороги. "Хагеннберг 35" и стрелка вправо - вот что на нём значилось.
   То есть, должно было значиться.
   Я мог бы проехать мимо, ничего не заметив. На этом участке Западной трассы всегда мало машин и нет ограничений по скорости, так что можно позволить себе хорошо разогнаться. Подумаешь, какой-то совершенно ненужный мне указатель - мелькнул за окном и исчез... Но так уж вышло, что я ещё издали бросил на него взгляд. И вместо привычного "Хагеннберг 35" прочёл:

ФАЭРИЭ

   Знакомыми, немного облезлыми буквами.
   Конечно, сперва я подумал, что ошибся. Потом - что с моими глазами какая-то беда. Потом - "А не с моей ли головой?.. Галлюцинации?!" Все эти мысли мелькнули гораздо быстрее, чем о них можно написать. Наверное, в сотую долю секунды, пока я приближался к странному дорожному знаку.
   Но первое удивление было ещё ерундой. Дальше мне померещилось, будто по правую руку, как раз вокруг злополучного указателя, возник какой-то туман. Или, скорее, это было похоже на плотную дождевую завесу - и оттуда, с той стороны, на трассу выехал... всадник?!
   Я часто заморгал, кажется, даже затряс головой. Когда вновь взглянул на дорогу, наваждение, естественно, исчезло. Никакого тумана. Никаких всадников. Меня аж смех разобрал - привидеться же такое!
   Впереди катила серая "Хонда". Только и всего. Она-то и вырулила на Западную. А указатель и всё остальное - видимо, какой-то оптический обман. Случаются же миражи в пустынях. Климат, правда, у нас вовсе не пустынный, вполне умеренный, но мало ли...
   Одним словом, хотелось верить, что причиной всему природное явление, а не нервное расстройство.
  
   За короткое время "Хонда" сильно увеличила расстояние между нами - приходя в себя, я сбавил скорость. Превратилась в точку, маячащую вдали, а потом скрылась из вида.
   Само собой, тогда мне не могло прийти в голову её преследовать. Да и времени на глупости не было: ехал на работу. Ещё одна возможность, что странное происшествие с дорожным указателем забудется как досадное недоразумение. Неоправдавшаяся возможность. Вновь вмешался случай, или совпадение, или стечение обстоятельств, или чёрт знает что ещё, а может всё вместе.
   На стоянке возле здания, где находится наш офис, мне на глаза попала серая "Хонда". Прежде я её здесь не видел. Не факт, что та самая - мало ли их в городе, я же не приглядывался к номерам. Да если даже и та... ничего невероятного. Всего лишь обычный автомобиль. И всё же это как-то странно на меня подействовало.
   А в начале рабочего дня директор представил сотрудникам офиса, то есть нам, нового коллегу. Звали его Ларс Торфиннсон. Трудиться ему предстояло специалистом по наружной рекламе, вместо уволившегося пару недель назад Гарольда Бранда. Нет нужды добавлять, что Торфиннсон, как выяснилось впоследствии, и был владельцем "Хонды".
   Утренние события начинали представляться всё более необычными. Из всех наших работников я один езжу из другого района, отделённого от остального города зелёной зоной. И вот машина Торфиннсона (сомнения в этом почему-то отпали) при странных обстоятельствах появляется на моей дороге... И - он мог бы устроиться в любое из десятков похожих маркетинговых агентств, но оказался именно у нас. Поэтому не удивительно, что я присмотрелся к новичку повнимательнее.
   Но ничего из ряда вон выходящего поначалу не заметил. Молодой человек высокого роста, не то чтобы худой, но стройного сложения, светловолосый, с серо-голубыми глазами. Вот разве только цвет волос наводил на мысль о ненатуральном происхождении - отдавал каким-то серебряным блеском.
   Весь тот день прошёл в обычных служебных делах. Вечером, я ожидал, Торфиннсон поедет в ту же сторону, что и я, и повернёт к Хагеннбергу - наверное, он из этого городка, живёт от работы ещё дальше, чем я. Но серая "Хонда" отбыла в противоположном направлении.
   Всё-таки не та машина?.. Или у человека просто какие-то планы на вечер? И в конце концов, какая мне разница?
   Но по дороге домой я с волнением оглянулся на знакомый дорожный указатель. И на следующее утро пристально присматривался к нему. Но оба раза всё было в порядке, как положено. Буквы складывались в привычное "Хагеннберг 35". Так что я решил выбросить из головы все бредни. Не хватало ещё страдать навязчивыми идеями.
  
   Месяц подходил к концу. Время, когда дел становится невпроворот - планы, отчёты и прочие радости.
   В тот день я совершенно закопался в работе. От словосочетания "динамика спроса и предложения" начало тошнить. Глаза разболелись. Бумаги на столе возвышались горой - кажется, не разгрести вовек.
   В такие моменты я готов возненавидеть свою профессию. Хотя, вообще-то, заниматься исследованием рынка не так уж и плохо. Бывают занятия похуже.
   Оторвавшись на несколько минут от экрана ноутбука и давая отдых глазам, я сидел, бесцельно глядя перед собой. В это мгновение в поле моего зрения попал Торфиннсон. Он шёл к столу Вернера, через весь наш кабинет, общий на семь человек, из одного конца в другой.
   И вот - я следил, как он идёт, и вдруг неизвестно почему подумал: разве люди ходят так?
   Я сам тут же удивился своей мысли. Собственно, как - так?
   Но... Действительно, его походка показалась странной. Ступает слишком легко, и...
   "Ну да, люди так не ходят. Ведь он не человек. Он - эльф".
   Я едва не поперхнулся. Захотелось переспросить себя: "Что?.." - как переспрашивают собеседника, не поняв или не расслышав. Да уж, если можно не понять самого себя, то не больше, чем я тогда.
   И тем не менее эта мысль - глупая, смешная, идиотская, как не назови, всё верно - возникнув однажды, не пожелала меня покидать.
   До вечера сосредоточиться на отчёте так и не удалось. Если прежде я чувствовал себя только усталым, то теперь просто не мог полностью погрузиться в работу, когда... когда рядом находится живой эльф.
   Может быть, таким вот образом и сходят с ума?
   С тех пор я стал постоянно украдкой наблюдать за Торфиннсоном. И во всём мне начали мерещиться признаки его нечеловеческого происхождения.
   К примеру, цвет кожи слишком светлый. Не болезненная бледность, а какая-то очень естественная - для него. А глаза?.. Окружающие ничего не замечают потому, что люди вообще почти никогда не смотрят в глаза друг другу. Разве только мельком, случайно. Это и спасало Торфиннсона. Но я смотрел чаще, чем остальные. И видел в его взгляде странный свет. Да, именно так. Казалось, в темноте его глаза могли бы светиться, озаряя всё лицо.
   Вот удивительно: даже в детстве я не был помешан на всех этих историях, выдумках про эльфов, фильмах в стиле фэнтези и прочем. Но этот Торфиннсон... Нет, он точно не такой как все. Взять хотя бы речь. Вроде бы, говорит обычно, без всякого акцента... Но - чёрт меня побери! - как-то не по-человечески. Голос не писклявый, не тонкий. Но мелодичный, плавный, что ли. Как музыка. То же и с движением. Люди нередко бывают неуклюжими. За Торфиннсоном ничего подобного не наблюдалось. Он всегда двигался очень грациозно. Не припомню, чтобы задел за стол или стул, споткнулся, столкнулся с кем-то в дверях или тяжело плюхнулся в кресло. И никогда не сидел сгорбившись. Осанка такая - будто на королевском приёме.
   Догадка превратилась в стойкое подозрение. И день ото дня оно росло и крепло. Но подозрение - ещё не уверенность...
   Несколько раз я следил за Торфиннсоном. Ждал, когда после работы он вырулит со стоянки на своём автомобиле, и ехал за ним. Так я узнал, что живёт он в отеле.
   Однажды я устроил слежку на выходных. Торфиннсон весь день гулял по городу пешком. Совершенно бесцельно - по крайней мере, без всякой видимой цели. Иногда останавливался возле какой-нибудь витрины, долго её разглядывал. Заходил в магазины, но выходил всегда с пустыми руками. Шёл дальше. Не как другие - глядя себе под ноги или в никуда, углубившись в свои мысли. Готов поклясться: он внимательно присматривался ко всему и всем вокруг, изучал...
   Потом он исчез в кинотеатре. Я решил - достаточно, с меня хватит, и вернулся домой.
   "Нужно разоблачить его, - думал я. - Но как?!"
   В том, что разоблачить нужно обязательно, я не сомневался ни секунды. Пусть все знают: в нашем офисе работает эльф! Эльф, который вполне справляется со служебными обязанностями рекламщика... Не иначе, ему помогает колдовство. Вот интересно, как отреагирует директор, поняв, кого принял на работу?
   Как же вывести Торфиннсона на чистую воду? Чтобы не осталось никаких сомнений?
   Я ужасно мучился этим вопросом, но в голову не приходило ничего дельного. Припоминалось единственное явное отличие эльфов от людей: форма ушей. Уши у них должны быть острыми. Но волосы Торфиннсона, его пепельно-серебристые волосы (готов поспорить, это их природный цвет!) длиной до плеч и слегка вьются - уши скрыты надёжно. Похоже, неспроста... Почему бы не постричься коротко, если нечего прятать? Но не будет же нормальный человек хватать другого за волосы в попытке разглядеть форму ушей... Да и с чего я решил, что это "отличие" - не выдумка киношников и авторов компьютерных игрушек?
   Я совсем не в состоянии был теперь думать о делах. Раньше считался неплохим работником - может, не лучшим в офисе, но и далеко не худшим. А тут получил подряд три нагоняя от директора, но всё без толку. Просто наплевал на свои обязанности. Голова была забита мыслями об эльфах, альвах, илве, драу и так далее - теперь-то я прочёл о них всё, что смог найти. Кое-что узнал, но ни на шаг не приблизился к ответу на свой вопрос.
   Друзья и родственники начали интересоваться, всё ли у меня в нормально, не заболел ли я. Плохой признак. Значит, окружающие уже замечают мою рассеянность, отсутствующий взгляд и прочий "непорядок". Я постоянно забывал свои обещания тому-то и тогда-то позвонить, то-то выполнить... Забывал даже о времени, о еде, о назначенных встречах и других насущных вещах. Но что я мог поделать?! Чудесный край, страна Фаэриэ, не шёл из головы... Я больше не сомневался: так называется страна, из которой Торфиннсон пришёл в наш мир. И я был свидетелем его появления.
   Фаэриэ и её таинственный народ - вот о чём я думал и, кажется, даже видел мысленно. Окружающая действительность истончалась, таяла, становилась невероятно далёкой.
   Там алмазные звёзды в ночном небе. Чудесная музыка, рождённая из перезвона струн арфы и переливов свирели. Долгие песни у огня, в которых радость и грусть сплетены в причудливый узор, и одно не отличить от другого. Танцы в лунных лучах, дворцы среди леса, которые по ночам освещаются магическими огнями, по серебряным рекам скользят серебряные лодки...
   Но порой появлялась ледяная в своей трезвости мысль: а если всё это просто бред сумасшедшего?
   А если нет?.. Как узнать наверняка?
   Не раз я специально приезжал к тому указателю и обшаривал всё вокруг. Что надеялся найти в кюветах? Какой-нибудь мини-Стоунхендж? Врата в иные миры? Сам не знаю. Так или иначе, ничего не обнаружилось. Ничего выходящего за рамки реальности. Только пыльная трава, редкие кусты да мусор. И всё. Может, в глубине души я рассчитывал сделать шаг и оказаться там... по ту сторону. Но то ли так и не наступил куда надо, то ли шагал неправильно.
   Пару раз я на большой скорости свернул на боковую дорогу и выехал с неё - ничего. И указатель оставался самым обычным указателем с полуоблезлой надписью.
   Не бросал я и своих наблюдений за Торфиннсоном (это человеческое имя, скорее всего, вымышленное. Или настоящий Ларс Торфиннсон томится в какой-нибудь заколдованной темнице). Если бы обнаружилось хоть что-то... Если бы, например, он носил какой-то предмет, похожий на магический - самоцветный перстень, амулет на шее... Но у Торфиннсона не было ничего такого. Только зауряднейшая одежда и обувь в деловом стиле - не дешёвая, но и не самая дорогая, аккуратная и... ничем не примечательная. Если амулеты и имелись, он надёжно их прятал.
   Вдруг я всё-таки гонюсь за миражом? Как проверить?
   Остаётся только один способ. Что ж... придётся пойти на крайние меры.
   Довольно долго я выжидал подходящего случая. И вот, улучив момент в конце рабочего дня, когда другие служащие разошлись, а Торфиннсон, как специально, задержался, я подошёл к его столу и брякнул напрямую:
   - Признайтесь, Ларс, вы - не человек.
   Я не спрашивал, а утверждал.
   Он посмотрел на меня непонимающим взглядом. Но явно только изображал непонимание.
   - О чём это вы?
   - Сами знаете, - усмехнулся я. - Не пытайтесь меня обмануть. Я не сумасшедший, пока ещё в своём уме. А вы - самый настоящий эльф. Зачем вы здесь?
   К сожалению, в тот раз мне помешали. Вечно рассеянный Вернер и на этот раз забыл на столе свой телефон, и вернулся за ним. Торфиннсон воспользовался моментом, как ни в чём не бывало попрощался с нами обоими и ушёл. Но я не собирался сдаваться. С тех пор ловил каждую возможность остаться с ним наедине.
   - Признайтесь в своём происхождении, - говорил я тогда. - Обещаю никуда не сообщать!
   Это было вполне искренне. Согласен, пусть правду не знает больше никто. Плевать на то, как мог бы отнестись к этому директор. Главное - сам я должен быть уверен.
   - Поверьте, я не хочу причинить вам вреда. Но что вам стоит подтвердить догадку?
   - Обратитесь к специалисту, Кристиан, - холодно отвечал он. - Вам надо лечиться.
   Но я не думал от него отставать. Ведь в самом тоне его голоса и в глазах было всё то же - нечеловеческое. Когда я старался вывести его из равновесия, он себя выдавал...
   Добиться от него правдивого ответа стало целью моей жизни.
  
   ...В очередной раз после работы, когда Торфиннсон садился в свой автомобиль, я подошёл к нему.
   - Не понимаю вашего упорства, Ларс. Как, кстати, ваше настоящее имя?.. Поймите: я всё равно знаю вашу тайну. Вы эльф. Вы пришли тогда, в тот день - я видел... Из другого мира. И сейчас живёте в отеле, потому что ваш дом не здесь.
   Он смерил меня презрительным взглядом и захлопнул дверцу. Я стоял и смотрел, как серая "Хонда" выезжает со стоянки.
   Но он направился не к своему отелю. Не мешкая, я сел в машину и поехал следом.
   Он остановился там, у развилки на Западной трассе, и вышел. Вышел и я. Нас разделяло несколько метров.
   Торфиннсон оглянулся. Не было больше гнева на его гордом лице. Он смотрел так, будто... будто меня для него уже не существовало.
   - Я заметил ваше нелепое преследование задолго до того, как вы, господин Йенсен, повели его в открытую. - От простого обращения по имени, принятого в офисе, он перешёл к более официальному, да ещё "господина" добавил, словно подчёркивая этим разделявшую нас пропасть. - И я не желаю терпеть его дальше.
   Говорил Торфиннсон, как всегда, негромко, но в голосе зазвучала какая-то необыкновенная сила - точно эхо многократно повторяло его слова. Только вот не могло на открытом месте быть никакого эха.
   - Вам угодно знать?.. Ну так знайте: да, я эльф. Я Ларэ Илтарилион, Звёздный Венец, сын Каэрдаса Лодлиндэла, владыки Фаэриэ, ведущего свой род от самой Ферлимирэль Первозвёздной.
   Я не мог двинуться с места. У меня словно впервые открылись глаза. Это исчезали маскирующие чары...
   Свет, который я прежде лишь предполагал и угадывал, явился воочию. Безликий костюм-двойка сменился струящимся зелёно-серебряным одеянием. Волосы сделались длиной не до плеч, а почти до пояса, на лбу их перехватил тонкий серебряный обруч. И вот теперь-то на пальце эльфа засиял тот самый перстень, который я тщетно пытался увидеть. Только глаза Торфиннсона - или лучше сказать Илтарилиона? - не изменились: как были, так и остались эльфийскими.
   - Мой отец поручил мне побывать здесь, - продолжал он, - чтобы посмотреть на жизнь и дела людей и рассудить, не следует ли нашим народам вновь существовать в Объединённом мире. И я увидел достаточно, чтобы предостеречь его от опрометчивого поступка. Оставайтесь со своей бессмысленной назойливой суетой! Наши миры будут разделены до конца времён. Вы, господин Йенсен, окончательно убедили меня в моих выводах.
   С этими словами он отвернулся и зашагал прочь, к указателю. На ходу сделал движение рукой, будто отводил завесу. Появился такой же туман, как в тот день, когда я заметил изменившуюся надпись. Илтарилион повторил движение, но уже другой рукой, на которой светился перстень. Завеса исчезла. Там, где только что находилась пыльно-серая боковая дорога, открылся потрясающий вид. Туманные горы у горизонта, тёмная полоса леса, а ближе - изумрудные холмы. И на одном из них, в закатных лучах - в лучах другого, нездешнего заката - сверкающие белым и синим башни прекрасного города.
   Мир, полный неведомых ароматов и звуков, и чудесной жизни, волшебной, как песня свирели и арфы, как мерцающие самоцветы, как серебро и огонь.
   И туда величавой, истинно королевской походкой удалялась высокая стройная фигура в зелёном и серебряном. Рядом с эльфом шёл конь серой масти.
   На границе двух миров переливалась и мерцала неверная дымка, и в ней я видел то обшарпанный указатель со словом "Хагеннберг", то такой же, но с надписью "ФАЭРИЭ", то большой, неправильной формы камень с высеченными на нём рунами.
   Легко, без малейшего усилия, Илтарилион вскочил в седло, и конь понёс его в вечернюю даль Фаэриэ.
   Вот тут-то я и опомнился, и бросился в открытую дверь между мирами.
   - Подождите! Вернитесь! - кричал я.
   Там... Там, если он даже и не остановится, я разыщу его, и скажу... Ведь он неправ, люди вовсе не обязательно назойливые и суетливые, и для наших миров ещё есть шанс объединиться, и...
   Я понял, что со всех ног мчусь по пыльной дороге, а не по изумрудной траве.
   Тяжело дыша, я остановился. Потом вернулся к своему автомобилю. Повезло ещё, машины здесь ездят редко.
   Я остался один, совсем один на обочине. Долго смотрел на указатель. Ничего.
   Вот я и узнал, получил подтверждение, добился своего. Но нет ни торжества, ни даже обычной радости. И... отчего же так пусто сделалось в душе?
  
  
  

Рождённый летать

  
   - Всё это, конечно, интересно посмотреть и почитать, - сказал Макс, рассматривая плакаты с надписями "Сумерки", "Интервью с вампиром" и "Дракула", которыми были увешаны стены Эльвириной комнаты, - но ведь на самом деле никаких вампиров не бывает.
   - Можно подумать, я сама не знаю, - передёрнула плечами Эльвира. - Я же не маленькая, чтобы действительно в них верить. Просто... мне нравится делать вид, как будто верю. Вампиры - это классно.
   Эльвира сама того не желала, но слова прозвучали немного раздражённо. В тайне она надеялась, что Макс оценит ее личный вампирский "музей". Может, даже похвалит и заинтересуется. Или хотя бы сделает вид. Кроме плакатов и картинок, у нее были книжки, фигурки вампиров и летучих мышей, шкатулка, полная украшений в "вампирском" стиле, и целая куча готических фильмов и музыки на дисках и в компьютере. А еще настольная лампа в виде старинного замка с островерхими башнями, которой Эльвира особенно гордилась - ручная работа, подарок лучшей подруги Алисы. Если включить лампу в розетку, окна замка светились попеременно зеленым и синим светом.
   Но Макс, видимо, не способен всё это оценить. А ведь когда он в начале четверти пришёл в их класс, Эльвира сразу подумала, что он отличается от других мальчишек. Может, играет в рок-группе... Вот было бы здорово с ним подружиться... А теперь, когда эта мечта почти сбылась, выходит, что она, Эльвира, в нём ошиблась?
   Но Макс же сам пригласил ее сначала в кино - между прочим, на фильм про вампиров! А сегодня они пошли вместе гулять, съели по мороженому в кафе, и Макс проводил её до дома. Вот Эльвира и не удержалась, решила похвалиться своей коллекцией. То есть, конечно, так прямо ни про какую коллекцию и, тем более, про похвальбу она и словом не обмолвилась. Просто позвала нового друга на чай с тортом. Эльвирина мама очень кстати вчера испекла большой вкусный торт со сливочным кремом. Она не часто берется за такую "долгую" и сложную стряпню, но если уж берется - получается пальчики оближешь. Магазинных тортов мама не признаёт, зовёт их "пластмассовыми".
   После чая осмотр "вампирского музея" все-таки состоялся. И вот теперь Макс, вместо того чтобы заинтересоваться, со скептическим видом выдал, что "вампиров не бывает". Ну как тут может не испортиться настроение? Ну и пусть не бывает, зачем лишний раз об этом говорить, когда можно пофантазировать - как было бы интересно, если бы они всё-таки существовали... Если бы все эти таинственные незнакомцы в чёрном, бледные девушки с букетами увядающих роз, бесстрашные охотники с оружием из серебра были не картинками и персонажами историй и игр, а жили в действительности... И если бы она, Эльвира, вдруг оказалась не обычной школьницей, а такой же как они, бессмертным созданием, обладающим невероятными способностями... Правда, пришлось бы питаться кровью - но это ничего, если ты вампир, кровь, наверное, не покажется противной. И...
   - Бывают только обычные летучие мыши.
   Прервать полёт Эльвириного воображения более нелепой фразой было просто нельзя. Нет, как такое возможно - по внешности и по поведению человека предполагаешь, что он увлекается тем же, чем ты, а на деле всё оказывается не так! Ну да, ужасно глупо признаваться себе самой, что Макс понравился ей из-за сходства с героем вампирской истории... Но ведь он именно такой - часто носит чёрную одежду, и выглядит намного симпатичнее остальных одноклассников, и ведёт себя, словно... словно у него есть какая-то тайна. Ужасно глупо. В чём же, любопытно узнать, его тайна? В том, что он хочет стать биологом и изучать летучих мышей? Эльвире живо представилось, как лет через тридцать Макс с седой профессорской бородкой и с очками на носу вещает перед студенческой аудиторией: "В такой-то местности живёт такой-то вид летучих мышей, а в такой-то - вон тот..." Сразу сделалось невыносимо скучно.
   - Летучие мыши - маленькие противные твари с уродливыми мордами, - заявила Эльвира, чтобы хоть как-то отплатить другу за его нежелание проникнуться вампирской романтикой.
   Макс улыбнулся странной улыбкой - будто на самом деле улыбаться ему вовсе не хотелось, и он только старался скрыть какое-то совсем не радостное чувство.
   - Зря ты так, твоим любимым вампирам летучие мыши - близкие родственники.
   - Вот ещё... То есть, всякие волшебные превращения в кино и книжках - это одно, но настоящие мыши...
   - Зато они летать умеют.
   - Ну и что? Подумаешь...
   - Что, обязательно надо кого-то кусать, жить в замке, днём спать в гробу - а иначе не интересно? Если просто умеешь превращаться в летучую мышь?
   - В самую обычную мышь? - уточнила Эльвира.
   - Ну да. В такую, которая умеет летать.
   - Только летать?
   - Ещё - научить другого человека становиться такой же летучей мышью... Кусаться для этого не надо. Просто другой человек должен захотеть превратиться, вот и всё.
   - Нет, превращаться в обычную мышь - это как-то не очень. Бр-р... - Эльвира даже поморщилась, - противные они. И пахнет от них, наверное, противно. Да еще и "видят" ушами...
   - А ты их когда-нибудь видела? Не на картинке, в жизни? Вблизи?
   - Откуда, они же днём спят, а летают только в темноте, не разглядишь.
   - Иногда и в светлое время. Если их спугнули и разбудили, например. Или... - Макс запнулся на полуслове.
   - Да чего мы болтаем про этих мышей? - Эльвира вдруг почти рассердилась. - Ерунда какая-то!
   - Ну да, - откликнулся Макс, снова принуждённо улыбнувшись. - Но ушами мыши всё-таки не видят, а слышат. Ладно, мне пора. Спасибо за чай и торт.
  
   Вечером мама послала Эльвиру за хлебом. Магазин был в пяти минутах ходьбы от дома. И как же Эльвира удивилась, когда по дороге туда увидела, что по улице, на уровне окон второго этажа, порхает... самая настоящая летучая мышь! И ведь ещё не стемнело - надо же, бывают такие совпадения... Это именно мышь - с птицей не спутаешь, полёт как бы более прерывистый, и...
   Додумать Эльвира не успела. Мышь вниз головой уселась на стену дома, уцепившись когтями за выступ кирпича. И тут откуда ни возьмись появился соседский мальчишка, которого кроме родителей все в округе звали Врединой, потому что его любимыми развлечениями было дразнить сверстников, переговариваться со старшими и гонять птиц, кошек и собак. Вредина тоже заметил мышь. Не успела Эльвира опомниться, как он с радостным криком "Ух, ты!" подхватил с земли камешек и швырнул в зверька. Должен, просто обязан был промахнуться - но попал в цель. Мышь сорвалась было в полёт, но, трепыхая крыльями, стала снижаться, не в силах набрать высоту. Вот сейчас упадёт прямо к ногам Вредины. И что тогда будет с ней?
   Упала. Мальчишка уже нагибается, чтобы схватить её...
   - А ну, не трожь!
   Подбежав, Эльвира уцепила Вредину за шиворот.
   - Эй, ты чего, отстань! - пропищал тот. Одно хорошо: при всём своём вредном характере в драку он никогда не лезет. Наоборот, если опасность касается его самого, сразу готов нюни распустить. А Эльвира всё-таки в два раза старше, раз сгребла за воротник - это, как, видимо, решил Вредина, опасно. - Пусти, а то я всё маме с папой расскажу!
   - Да нужен ты мне!
   Выпустив Вредину, Эльвира быстро подняла с земли раненую летучую мышь.
   - Фу, фу, не бери её в руки, заразишься чем-нибудь! - ещё громче заверещал Вредина. - Раздави её, она мерзкая!
   - Тебя сейчас раздавлю! - Эльвира сделала вид, что замахивается на мальчишку.
   Вредина, отбежав на безопасное расстояние, показал ей язык и припустил к своему дому. Но Эльвира этого не заметила. Она смотрела на маленький серый шерстисто-перепончатый комочек, копошащийся на её ладони. Красотой летучая мышь, большеухая и курносая, конечно, не отличалась. Но и такой отвратительной, как представлялось Вредине и до недавних пор самой Эльвире, не была. Никакого неприятного запаха от нее не чувствовалось. Укусить за палец или оцарапать она не пыталась, только едва ощутимо скребла коготками по ладони. А два маленьких чёрных глаза-бусинки смотрели на удивление осмысленно...
   Но хватит уже удивляться. У мыши повреждено правое крыло, ей требуется помощь. Нужно отнести её в ветлечебницу. Только вот в руках неудобно будет нести...
   Осторожно накрыв мышь другой ладонью, Эльвира помчалась домой. Надо найти какую-нибудь коробку, проделать в ней дырочки, чтобы проходил воздух, и поместить мышь туда.
   Вбежав в дом, Эльвира бросилась в свою комнату и положила зверька на пол - со стола или подоконника он может упасть, потому что вряд ли станет сидеть спокойно, скорее, попробует ползти. Где же раздобыть коробку? Ага, можно взять одну из обувных картонок, туфли потерпят и без упаковки.
   - Ты купила хлеб? - крикнула из кухни мама.
   - Нет пока... тут такое... - откликнулась Эльвира, роясь в поисках коробки в стенном шкафу в коридоре.
   - Что?
   - Иди сюда, покажу!
   Они вместе зашли в комнату, Эльвира - с пустой коробкой в руках. Но мыши видно не было.
   - Так что случилось? - непонимающе посмотрела на Эльвиру мама.
   - Я нашла на улице летучую мышь. У нее поранено крыло, я хотела отнести её к ветеринару.
   - И где же она?
   - Забилась куда-то...
   Эльвира принялась ползать по полу, заглядывая под кровать, под шкаф, под кресло, даже посветила фонариком, который висел у нее на кольце с ключами вместо брелка, но всё напрасно. Мыши не было нигде.
   - Всё понятно, - сказала мама, указывая на приоткрытое окно. - Она была не так сильно ранена, как тебе показалось, и улетела. Сходи всё-таки за хлебом.
   - Это ты проветривать открыла? - спросил Эльвира, касаясь ручки на оконной раме.
   - Нет.
   - А кто же? - почему-то шёпотом произнесла Эльвира.
   - Да, наверное, ты сама, - пожала плечами мама. - Открыла и забыла. Память-то девичья.
   Мама вернулась в кухню, а Эльвира ещё долго не могла двинуться с места. Потом перегнулась через подоконник, но не увидела ничего, кроме газонной травы. И дальше в саду всё было как обычно - цветочные грядки, аккуратно подстриженная живая изгородь. Ни летучих мышей, ни...
   Эльвира подняла взгляд выше. В небе горел закат, озаряя комнату, и сад, и весь город волшебным оранжево-золотым светом.
   Голова у Эльвиры закружилась. Она точно помнила, что когда уходила в магазин, окно в её комнате было заперто.
  
   - Так почему мыши иногда летают не ночью, а в светлое время? Если напуганы или... почему ещё?
   За весь день в школе Эльвира и Макс не обмолвились ни словом, как незнакомые. Но после уроков Эльвира специально вышла из класса побыстрее, одной из первых, и стала дожидаться у ворот в школьный двор.
   - Если напуганы - это обычные летучие мыши. А которые другие... если чем-то расстроены, - сказал Макс, поправляя висящую на перевязи загипсованную руку. На уроках он только слушал, писать не мог, но в школу его родители всё равно отправили. - Это вроде как сесть на скутер и на самой большой скорости гонять по городу. Опасно, но успокаивает.
   - Да уж, опасно... - протянула Эльвира и замолчала, глядя себе под ноги. Но подняла лицо и посмотрела Максу в глаза.
   - Знаешь, я подумала, это всё-таки здорово - уметь летать.
   - Даже если ты не вампир, а всего лишь летучая мышь?
   - Даже если так. А что, действительно, чтобы научиться, нужно только этого захотеть?
   - Очень сильно захотеть. И поверить в свои силы. По-настоящему. Ну и ещё запомнить кое-какие слова. Совсем простые.
   - Думаешь, у меня бы получилось научиться?
   - Подумал сразу, как тебя увидел.
   - Потому что я ношу чёрную одежду и готические украшения?
   - Потому что ты необычная. Не знаю, как сказать... Не как другие девчонки.
   - Значит, ты меня научишь?
   - Как только смогу. - Макс постучал пальцем левой руки по своему гипсу. - Новичку надо показывать, как правильно двигаться в полёте.
   - Хорошо, я подожду, - кивнула Эльвира. - Наверное, лучше всего будет учиться в парке, подальше от домов, вокруг которых бегают мальчишки с камнями.
  
  
  

Заклинатель

  
   Роберт Филд - изобретатель. Он изобрёл целую кучу полезнейших вещей, начиная от самомоющейся овощерезки заканчивая персональным термоядерным осветителем. И при этом долгие годы пребывал в счастливой уверенности, что трудится исключительно для пользы человечества. Но человечество почему-то проявляло неблагодарность и не спешило оценить старания.
   Филд сбился со счёта, сколько раз обращался с рационализаторскими предложениями в разные научные советы и ассоциации - но над ним там только посмеивались. В лучшем случае обещали "рассмотреть" и "принять к сведению". На этом всё и заканчивалось.
   Ни одного патента Филду получить не удалось. О том, чтобы наладить массовое производство изобретений, и речи быть не могло. Талант Филда оставался неоценённым.
   В общем, дела шли из рук вон плохо. Все деньги уходили на материалы для экспериментальных моделей. В конце концов Филд понял, что если он срочно что-то не изменит в своей жизни, то... жизни этой в скором времени придёт плачевный конец. В квартире его скопилось множество самых замечательных устройств, приборов и приспособлений, в голове - сотни гениальных проектов и замыслов... Но не станешь же всем этим питаться!
   После очередной неудачной попытки доказать фомам неверующим от науки, что его новая машина действительно работает, Филд обиделся на весь мир. Значит, они вот так?.. Ну пускай... Им же хуже.
   Машина была не простая, а машина времени. Для ее сборки понадобилось всего ничего - два старых сотовых телефона, столовая ложка, термоядерный аккумулятор и пружинка от кнопочной шариковой ручки. Правда, аккумулятор пришлось взять от персонального осветителя: чтобы сделать другой такой же, у Филда не было денег. Но ведь машина, которая позволяет мгновенно двигаться сквозь время и пространство, человечеству нужнее - освещать квартиры пока можно и с помощью электрических лампочек. Заодно с машиной, из лишних деталей, изобретатель соорудил кое-что ещё: волновой излучатель, способный вылечить от любой болезни. Совсем от любой. Этих двух вещей хватило бы с избытком, чтобы заслужить вечную благодарность потомков и место для своего портрета где-нибудь между Леонардо да Винчи и Эйнштейном. Но фортуна в лице председателя научного совета Филду не улыбнулась.
   "Нет, это не учёные, это самые обыкновенные чиновники, - в сердцах бормотал изобретатель, расхаживая по своей маленькой квартире. - Полёт мысли, жажда открытий, стремление к новым горизонтам - всё это ничего не значит для них. Они с головой закопались в свои инструкции и предписания, превратили теории в догматы. А печать и подпись вышестоящего начальства для них важнее, чем результаты эксперимента".
   Бормотал, бормотал, да и решился.
   Собрал в рюкзак кое-какие вещи, надел на руку свою машину времени, которая с виду очень напоминала часы, установил нужные пространственно-временные координаты. В карман положил излучатель, да ещё универсальный переводчик (был и такой в его арсенале) - чтобы изучением языка не утруждаться.
   Все остальные изобретения пусть остаются пылиться в запертой квартире. Не ценят? Ну и не надо. Филд отправится туда, где к нему отнесутся поуважительнее.
  
   ***
   К вечеру госпоже Санго, жене знатного военачальника, сделалось плохо. Её била жестокая лихорадка. Видно, продуло вчера на прогулке - накануне сильно похолодало. В саду даже вишнёвый цвет облетел, и вода в пруду у берега покрылась хрупкими льдинками.
   Послали слугу за великим белым колдуном-оммёдзи по имени Фуджита. Опасались, что дома его не окажется. Ещё бы - такой важный человек! Врачует всех вельмож, а накануне, говорят, изгнал злого духа, причинявшего страдания племяннику самого императора. Все дворцовые лекари и знахари зря старались, твердили сутры, снадобья стряпали - хворь демон наслал какую-то ужасную. Но стоило явиться великому оммёдзи, прочитать несколько строк - всё как рукой сняло. Непутёвых лекарей император хотел казнить, но Фуджита за них заступился, уговорил казнь заменить пожизненной ссылкой. На радостях император милостиво согласился, а белому оммёдзи пожаловал целый ларец драгоценностей.
   Велик и милосерден Фуджита - гроза демонов болезни!
   Вот слышно, едет повозка. Неужели слуга возвращается один?
   Но напрасно волновались: отодвинулся шёлковый полог, и из повозки вышел оммёдзи. Выступает важно, в руках веер с магической надписью. А волосы цветом - что спелый рисовый колос. Недаром белым зовут...
   Без лишних разговоров из комнаты Фуджита велел всем удалиться, оставить его наедине с больной. Возражать никто не посмел. Все столпились за дверью. Сам хозяин дома - и тот в присутствии заклинателя духов оробел немного.
   В комнате Фуджита нараспев читает заклинания. Больше не слышно ничего.
   И уж конечно не слышно щелчка кнопки маленького устройства и тихого урчащего звука, который это устройство издаёт.
   Вышел оммёдзи - все домашние (слуги с господами вперемешку - где видано?) в комнату поспешили. Видят: госпожа Санго перестала в бреду метаться, спит крепко, дышит спокойно.
   Уж не знали, как великого Фуджиту благодарить, чуть не целый час кланялись. Отбыл заклинатель в той же повозке, но не в пустой, а разными дарами нагруженной.
   Когда же наутро госпожа проснулась здоровой - нарадоваться не могли. Имя великого оммёдзи с тех пор в молитвах упоминали.
  
   По дороге домой Филд посмеивался.
   "Изыди, злой демон, вместе с болезнью..."
   Ну что ж - эти люди темны и неграмотны. Им неизвестны даже простейшие законы науки. Зато они умеют быть благодарными!
   Не всегда удаётся удачно выпроводить родственников, как сегодня. Попадаются настырные. В угол комнаты забьются, а совсем не уходят. Особенно поначалу так часто бывало. Ну не силой же их гнать? Приходилось старательно разыгрывать роль колдуна: приплясывать, притопывать ногами, таращить глаза (нужно же нечисть напугать как следует!), и тянуть гнусавым голосом всё то же: "Изыди, злой демон..." Опять же, и больные разные бывают: один в беспамятстве лежит, а другой в сознании, всё примечает. Так что иногда и к благожелательным духам-сикигами взывать начнёшь - для убедительности. Кто же усомнится, что они на помощь белому колдуну придут? В невидимом обличии, но придут обязательно... А то, что среди бумажных, верёвочных и прочих амулетов колдуна один какой-то особенно странный, жужжащий имеется - наверное, так оно и надо.
   Ну, заклинатель - так заклинатель. Великий ведь. Всё лучше, чем прозябать без денег и без признания.
  
   Как-то раз, попивая в своём доме чай - в своём новом двухэтажном доме, в котором имелось всё, что нужно для достойной жизни - Филд уронил фарфоровую чашку и порезал осколком палец. Хотел было забинтовать, да вспомнил: он же великий белый оммёдзи! Почему бы и себя не исцелить?
   Здоровьем Филд всегда отличался отменным. Последний раз болел простудой ещё в своей... прошлой, нездешней жизни. Недели за две до того как переселиться в средневековую Японию. И вылечился за пару минут с помощью излучателя.
   Направив прибор на порезанный палец, Филд нажал кнопку. Послышалось привычное урчание и... ничего. Но рана должна была тут же зажить!
   Филд вышел в сад. Засыхающий куст шиповника - то что надо. Ещё одна попытка... Но нет, куст не ожил и не позеленел. Испытание на хромой собаке тоже не удалось. Она похромала дальше.
   В полном смятении Филд возвратился в дом. Прибор не сломан, он в полном порядке - уж кому, как не Филду, его создателю, знать! Что же тогда получается? Излучатель не работает в этом времени? Переводчик работает, а излучатель нет?
   Нелогично. Непоследовательно. Ненаучно.
   Мысли в голове путались, неслись вскачь.
   Как, чёрт побери, все эти люди выздоравливали?
   Чёрт побери!
   Изыди, демон...
  
  

Яркие огни мёртвого города

  
   В моей респираторной маске сдох аккумулятор. Прикрываю рот и нос полой куртки, но в глотке всё равно щиплет и чешется. И глаза слезятся, а уж их-то совсем не закроешь, если не хочешь врезаться во что-нибудь.
   Нужно поскорее выйти из Окраин, добраться до привилегированных кварталов. Здесь смог клубами висит в тёмном утреннем воздухе, а там на каждом углу очистители. Они до приемлемого состояния рассеивают едкий туман, на случай если у кого из обитателей Центра откажет маска. С масками, даже самыми дорогими, это случается.
   Привилегии есть привилегии. Ничего не поделаешь. В Центре чище воздух, на улицах почти нет мусора, и освещение горит всю ночь. О жителях Окраин городская Власть и десятой части такой заботы не проявляет.
   Купить новый аккумулятор сейчас не на что. На Фабрике зарплату за прошлый месяц вчера не дали, зато дали команду сегодня на работу не выходить. Снова пустой день. Сектор производства 14-й модели искусственных собак становится убыточным. Покупатели считают её неуклюжей и неповоротливой. Теперь растёт спрос на модификацию 14-а - та, я слышал, даже умеет запоминать хозяйские команды. Но это ненадолго. Скоро для и-собак придумают новые опции, и люди перестанут покупать "ашек". Так всегда бывает.
   А я, похоже, пополню собой ряды безработных. Не привыкать... Меня выперли уже с десятка разных мест - на производстве питательных суперсмесей, заправке персональных аэролётов, упаковке синтетпеченья и так далее.
   Товары устаревают слишком быстро, через считанные месяцы после появления на прилавках, а то и через недели. Взять те же аэролёты - их было модно покупать с полгода, а потом появились аустеры. И аэры стали считаться хламом. У аустеров другой принцип работы, поэтому все аэровские заправки позакрывали.
   Но - будь что будет, надо жить сегодня и не забегать сильно вперёд. А сегодня у меня день глупых поступков. Ведь попытку дотащиться от моего дома до Центра пешком, да ещё без маски, иначе как глупостью не назовёшь. Пешком - потому что я действительно всерьёз на мели, на транспорте лучше сэкономить. Чёрт его знает, дадут ли завтра зарплату. А вот есть я завтра точно захочу.
   Ну ладно бы ещё - только пешком. Вышел я ночь-заполночь, к полудню до больницы должен доползти. Но - без маски... Вот уж полный идиотизм. Не знаю, наверное, у меня от природы мало соображения. А то бы, может, и в люди выбился, не жил так непутёво. Или всё дело в моём упрямстве... Так или иначе, обнаружив, что аккумулятор не заряжается, я уже не смог отказаться от задуманного похода в больницу. Решил положиться на свою выносливость и силу. Хотя последней сейчас порядком поубавилось: не помню сколько дней подряд жру одну альфа-массу. А это ведь только так, брюхо набить, питательности - чуть.
  
   Дойти до Центра кое-как удалось. У первого попавшегося на пути очистителя я проторчал битых полчаса, и всё не мог отдышаться. Коленки уже вовсю подгибались, мысли путались, лёгкие горели огнём, а перед глазами плавали мутные пятна. Но наконец свежий воздух сделал своё чудодейственное дело, и самочувствие улучшилось. Теперь запросто доберусь до больницы. Уже недалеко.
  
   ...Он хватает мою руку и шепчет - с трудом, хрипло, дрожащим старческим голосом.
   - Слушай, - говорит он, - слушай... Когда-то была страна...
   Так всегда. Всегда он начинает с этих слов. И я - единственный, кому он так подробно рассказывает свои непонятные истории. Я, да ещё Гермес. Но Герм маячит чуть позади, ждёт меня. А я стою возле самой койки.
   Гермес - мой приятель, он работает в больнице санитаром. Благодаря ему я впервые и увидел старика.
   Понятия не имею, почему старика положили в одну из больниц для жителей привилегированных кварталов, пусть и не в самую лучшую. Герм говорит, его подобрали на улице как бродягу, и он без роду без племени. И никто из посетителей не называет себя его родственником. За лечение платит организация, занимающаяся исследованием доколонизационного прошлого нашей планеты.
   Имя старика неизвестно. Он не называет его, хотя, вроде бы, в себе. Наполовину, как минимум. Забыл? Или не хочет говорить?..
   Но кое-что старик всё-таки говорит. Говорит, что он последний, кто видел "прежнюю жизнь". Кто жил "раньше". Это он сообщает всем, кто готов слушать. Но не больше.
   Вот тут-то вы и подумаете - напрасно я сказал, что старик наполовину в своём уме. Решите, он чокнутый на все сто процентов. Если бы он действительно видел "прежнюю жизнь" - то самое доколонизационное прошлое - ему должно бы стукнуть не меньше двух сотен с лишним лет. Но люди столько не живут. Мы, земляне - точно. Да и про аборигенов Аламанги я такого никогда не слышал. Но про них вообще мало кто что слышал, их всех уничтожили еще во время первой волны колонизации. Так что не может старик быть коренным аламангийцем. Скорее, он обычный псих.
   Его кожа чернее ночи. Он жутко худой - вечно голодные трущобные оборванцы и то не бывают такими тощими. Лицо в морщинах, глубоко запавшие глаза... И правда, потянет на двести лет. Ну не то чтобы всерьёз, просто настолько старых людей я.
   Кстати, о глазах. Сумасшедших людей я тоже никогда не встречал, но, по-моему, взгляд у них бывает какой-то болезненный или бессмысленный. А у старика он не такой, очень даже ясный.
   О старике много кто знает, про него писали и рассказывали в медиа, окрестив "таинственным пациентом". Много кто приходит на него посмотреть. Он никого не отказывается видеть. Я тоже пришёл в один из предыдущих пустых дней. На моё любопытство подействовал не столько сюжет в новостях, сколько рассказ Герма.
   Дальше - снова загадка. Почему именно мне, одному-единственному из всех, старик стал много рассказывать про эту "прежнюю жизнь"? По словам Герма, он даже с людьми из исследовательской организации долгих разговоров не ведёт, хотя они его и так упрашивают, и эдак. А со мной почему-то разоткровенничался.
   Началось с того, что я спросил старика, откуда он. Понятно, имел в виду, из какой части Города. А он говорит:
   - Моя родина... там, где бродили стада.
   Я ничего не понял. Какие такие стада? А он дальше наговорил ещё всякого.
   - Да, да, мальчик... - (я, конечно, уже не мальчик, но по сравнению с ним можно назвать и так) - Наконец-то ты пришёл, я ждал тебя. Слушай: это была прекрасная страна. Степи - от горизонта до горизонта. И глубокие быстрые реки. И рощи огромных акций. Всё было там... Высокое, чистое небо. Вольный ветер... Простор. Свобода. Там почти всё время светило солнце. Нежно-оранжевое на рассвете, бледно-жёлтое, раскалённое в полдень и алое по вечерам. И бродили огромные стада антилоп и газелей. Настоящие, живые антилопы. У одних рога похожи на лиру, у других - витые, а у третьих загнуты назад, к спине. А ещё беспокойные зебры, хмурые буйволы, пёстрые жирафы. Ты видел жирафов на воле? Они только кажутся неповоротливыми. А на самом деле скачут очень грациозно. Ты вспомнил? Ну же, ты должен вспомнить...
   Животные, которые когда-то во множестве жили на Аламанге, а теперь остались только в нескольких зоопарках Города, похожи на земных, поэтому их и называют земными именами - газели, антилопы. Но если старик и правда из аборигенов, почему так хорошо, без всякого акцента, говорит на нашем языке? Ну, за двести-то лет научишься... Тьфу ты, нет, нельзя верить в такую бессмыслицу. Не мог он видеть всё, о чём говорит, своими глазами. Он просто не в себе. Иначе не стал бы спрашивать меня про этих своих жирафов. Мне-то откуда знать, как они скачут на воле?
   - Огненные львицы в вечерний час стерегут ориксов у водопоя... Ты же знаешь - охотятся больше львицы, а львы, косматые цари саванны, ленивы... - старик прикрыл глаза, а его голос начал звучать не то чтобы громче, а как-то проникновеннее: - Когда спускается ночь, раскидистые акации превращаются в причудливые чёрные силуэты. На их искривлённых толстых ветвях любят отдыхать поджарые гепарды - кошки и немного псы, и бархатные пантеры.
   А потом приходит сезон дождей... Время чудес. Иссохшая до красноватой пыли земля оживает, зеленеет сочной изумрудной травой, вспыхивает цветами, яркими как сапфиры, рубины и аметисты. И переливчатые трели птиц пронизывают воздух хрустальными ожерельями.
   Герм был рядом и всё слышал. Позже мы с ним много про всё это говорили, но так ни до чего и не договорились.
   Надо бы забыть дедовскую болтовню, да только теперь в каждый свой пустой день я иду в больницу. И старик всегда меня узнаёт, берёт за руку и начинает рассказывать всё то же - об антилопах и буйволах, настоящих, чудесных, живых. О жарком солнце. О реках, в которые можно войти - если знаешь, где безопасно. Умеешь найти прохладную лотосовую заводь, в которой не живут крокодилы.
   Трудно поверить, что каким-то людям приходилось купаться в реках, опасаясь не отравления, а крокодилов. Но я поймал себя на том, что мне хочется в это верить. И в то, что солнце может светить днями, неделями напролёт, а не как сейчас - покажется раз в месяц на минуту и тут же скроется за густой пеленой смога и туч. Думаете, глупо? Всё равно что верить, будто однажды тебя бесплатно, за красивые глаза, поселят в Центре, завалят дорогой едой, шмотками, и не нужно будет гнуть спину на Фабрике. В общем, верить в сказку... Я ведь уже вырос из возраста, когда это простительно. Как-никак, сравнялось семнадцать. Да и жизнь у меня далеко не сказочная. Но...
   Если старик всё-таки не сумасшедший, он, наверное, и вправду последний свидетель прошлого.
   Вот я теперь и мучаюсь. Его слова действуют как-то странно. Раньше всё было проще: я думал, где и как заработать на еду и крышу над головой. А тут в голову лезут мысли про эти степи, про огромные зелёные акации, про львов и газелей...
  
   Сегодня всё точно так же: он сжал мою ладонь в своей, и говорил, говорил... Как будто все другие посетители, кроме меня, для него не существовали. Как будто он ждал меня одного. Рука у него горячая и худая - кожа да кости.
   - Когда-то была страна... Люди там жили в мире... жили свободно. Растили хлеб, иногда охотились, но не убивали много животных, не делали этого для забавы или чтобы отвоевать себе место под огромные города. Только чтобы прокормиться. Прекрасная моя родина... Бескрайние степи, озёра, на мелководье которых по утрам заходят бессчётные стаи лиловых и белых фламинго. Все птицы стоят на одной ноге, а в глубине, в прохладном иле спасаются от зноя гиппопотамы...
   Больше - ничего. В смысле, про нас, землян. Старик никогда не вспоминает про первую волну колонизации, про бойню, которую на Аламанге учинили наши предки, про то, как они разрушили экологию планеты, уничтожив почти всё живое и испортив климат. Может быть, он забыл всё это так же, как своё имя? Я каждый раз боюсь, он вспомнит, выпустит мою руку, велит убраться и скажет, что больше не хочет меня видеть.
   Денег на обратную дорогу мне одолжил Герм. Не люблю долгов, но идти без маски оказался не в состоянии. Даже несмотря на всю мою выносливость.
  
   ***
   С работы меня, как ожидалось, выкинули. Заплатили кое-какие деньжонки, так что пока не найду новое место, продержусь. Но поисками я занимаюсь мало. Слишком мало. Сам понимаю, но ничего не могу поделать. Почти каждый день бываю в больнице, слушаю рассказы старика. Кроме воспоминаний о своей родине он всё чаще стал повторять странные слова - что я что-то должен найти. Я долго допытывался, что, и в конце концов старик такое выдал - я даже обалдел слегка. "Её, - сказал он, - мою страну. Свою страну". Сколько я ни спрашивал, что это значит, ничего больше от него не добился, никаких объяснений.
   А сегодня произошло ещё кое-что кроме разговоров со стариком. Герм, глядя почему-то не на меня, а в сторону, произнёс:
   - Финк, тут кое-кто хочет тебя увидеть. Люди из той организации...
   Я понял, это те самые, которые оплачивают лечение старика. Но что им нужно от меня? И откуда им вообще про меня известно?
   Гермес словно прочитал мои мысли:
   - Это не я проболтался, честно. В больнице много кто знает, что старик с тобой подолгу разговаривает.
   Я неопределённо пожал плечами, потому что и не собирался никого обвинять.
   - Так ты не против с ними встретиться? - осторожно уточнил Герм.
   - А почему должен быть против? - удивился я.
   Но когда увидел этих людей, опасливый тон Герма стал мне понятен. В больничном коридоре они как из-под земли выросли - шагов я не слышал. Поэтому, когда из-за спины раздалось: "Это вы Финк Лоттэн?" от неожиданности я вздрогнул. Но уже в следующее мгновение, утвердительно отвечая на вопрос, постарался придать себе вид поувереннее. Вызывающе держаться с такими нельзя, но и пасовать перед ними - тоже.
   Может, умственными способностями я не блещу, но чтобы догадаться, что эти двое к изучению истории не имеют ни малейшего отношения, большого ума не надо. Они были похожи друг на друга, как брат и сестра, но дело тут не в родственных связях. От них за километр несло Службой, несмотря на вполне гражданскую одежду. Агенты городской Власти, вот кто они такие.
   Без лишних предисловий они попросили меня задать старику несколько вопросов, касающихся вовсе не прошлого Аламанги. Агентов интересовало, почему старик так долго живёт.
   - Он что, действительно из аборигенов? - спросил я.
   Агенты переглянулись.
   - Да, - ответила на мой вопрос женщина. Голос у неё был неприятный, блеющий. И в длинном некрасивом лице, если приглядеться повнимательнее, просматривалось что-то овечье. Спутник её выглядел не лучше.
   - Почему вы думаете, что он мне ответит?
   - Потому что он вам верит. Аборигены так и не избавились от суеверия о переселении душ, которому когда-то были подвержены и наши предки. Вероятно, старик вообразил, что вы - один из его соплеменников, родившийся заново в теле землянина. Он рассказывает вам о прошлом планеты, пытаясь пробудить вашу "память". Может, вы и сами это поняли по каким-нибудь его особенно странным словам.
   - Нет, - поспешил заверить я. Ни к чему им знать лишнее. - Он только описывает природу и немного жизнь людей. Что она была мирной и всё такое. Странное я слышу от вас, - я нарочно решил использовать тактику нападения как лучшей защиты. - Какое-то переселение душ... Сейчас вы ещё скажете, что этот старик - колдун, и я должен выведать у него магические секреты.
   - Будьте серьёзнее, молодой человек, - нахмурилась мадам Овечий Агент. - Применяйте какую угодно терминологию, но воспользуйтесь доверием старика и узнайте у него то, что мы просим. - Это "просим" прозвучало как-то очень уж жёстко. - Мы в долгу не останемся.
   От прямого ответа я увильнул. Сказал, что подумаю, и что старик не особо склонен отвечать на вопросы, часто как будто их вообще не слышит. Агенты, похоже, удивились, почему я сразу не позарился на их подачку - уж больно непрезентабельный у меня вид, одежда и обувь сильно износились, а новые купить не на что. Но угрожать мне они не стали, хотя я уже был готов и к этому. Пока не стали.
  
   Пользуясь тем, что из больницы меня никто выпроводить не пытался, после ухода агентов я вернулся в палату старика. Посторонних там не было. Теперь любопытных посетителей к нему приходит меньше, чем прежде, ажиотаж потихоньку стихает.
   - Вы часто спрашиваете, помню ли я всё, о чем вы рассказываете, - начал я, усевшись на стул рядом с дедовской кроватью. - Я не помню. И, кажется, даже не верю, что это возможно - помнить какую-то прошлую жизнь. Сказать по правде, я был уверен, вы... ну, просто ошибаетесь, говоря так. Путаете что-то.
   - Это ничего, - тихим, шелестящим голосом откликнулся старик. - Ничего, что ты пока не помнишь.
   Меня вдруг как прорвало - словно разом высвободилось какое-то огромное напряжение, тяготившее последние дни. Не знаю, может, это визит агентов так подействовал.
   - Не говорите им ничего, - затараторил я скороговоркой, - если эти люди начнут спрашивать о вашем долголетии - молчите, не выдавайте тайну. Иначе они сделают... что-нибудь ужасное. Они ведь уже, наверное, спрашивали вас? И вы ничего не сказали? Вот и впредь не говорите...
   Губы старика растянулись в улыбке. Не знаю, понял ли он, что я хочу ему растолковать про исходящую от агентов опасность, или его просто позабавило моё волнение.
   Переведя дух, я продолжил уже спокойнее:
   - Вы говорили, я должен найти... эту страну из прошлого. Как? Где я должен её найти?
   - Должен, - едва различимым эхом откликнулся старик.
   - Но...
   - Должен, - повторил он, и больше мне ничего не удалось от него добиться. В последнее время его здоровье сильно ухудшилось. Всё время держится высокая температура.
  
   В больнице я проторчал до самого вечера, дождался, пока у Герма не закончится смена. Он заглянул в дедовскую палату, послушал немного - старик опять рисовал словами свои степи, озёра и бесчисленных газелей и антилоп. Потом прервал сам себя:
   - Поздно уже, ступайте.
   Мы попрощались с ним и отправились по домам.
   Из метро я вышел вместе с Гермом, на его станции. Хотя мне до дома надо было проехать ещё две. Но почему-то несмотря на осеннюю сырость и холод ужасно захотелось выбраться из-под земли.
   Раньше, когда на Аламанге было несколько городов землян, наш назывался Первым, потому что именно отсюда началась колонизация. Теперь его правильнее называть последним - города на других островах планеты из-за плохого климата и участившихся стихийных бедствий стали совсем непригодны для существования, и их обитатели покинули Аламангу. Может, когда-нибудь и нам придётся поступить так же. Но пока Город с виду ещё кажется вполне живым. В привилегированных кварталах народ позволяет себе неспешные прогулки по клубам и ресторанам, над входами в которые горят яркие цветные рекламы. Дальше кольцом располагается бизнес-сектор - мир офисных служащих, предпринимателей и бесконечных потоков транспорта. Окраины за исключением утреннего и вечернего часа пик кажутся безлюдными, хотя, думаю, народу здесь живёт побольше, чем в остальных районах. Просто многие предпочитают без крайней надобности на улицу не высовываться. Берегут маски и опасаются уличной шпаны. А вот монотонный голос Фабрики, сотни подразделений которой разбросаны по всему периметру Города, в Окраинах слышен всегда. Это не лязг, не грохот, не гудение, а всё вместе взятое, слитое в сплошной назойливый и постоянный шум.
   - Финк, они от тебя так легко не отстанут, - говорит Герм.
   В вагоне метро я рассказал ему, что от меня надо было агентам.
   - Я не боюсь, - я почти не вру. Даже самому странно. - Помогать им не стану.
   - Но ведь...
   - Да ясно как день: когда они выяснят то, что им нужно, избавятся от старика, чтобы он не открыл тайну кому-то ещё. По-моему, они рассчитывали узнать про его долголетие с помощью наблюдений - ты сам говорил, у него часто брали анализы, и разные другие исследования проводили...
   - Ну да.
   - Да только проку из этого, видать, не вышло. Вот агенты и решили заставить меня разговорить старика.
   - Может, это просто случайность, что он такой долгожитель?
   - Похоже, Власть так не считает. Правители Города уверены, он знает тайну долгой жизни и хотят заполучить её для себя, вот как я думаю. Чтобы жить втрое дольше обычных людей. Но ничего они не получат. По крайней мере, не с моей помощью.
   - Финк, ты без работы, - рассудительно замечает Гермес. - А они заплатили бы...
   - Плевал я на их деньги! - неожиданно зло выкрикиваю я. Что-то не то сегодня с нервами. - Знаешь, старик сказал... - я запинаюсь, одолевают сомнения, стоит ли продолжать. Но всё-таки договариваю: - сказал, я должен найти эту страну.
   - Какую страну?
   - Ту, которая была... в прошлом. Его родину.
   Про переселение душ я решаю не упоминать. Тут и без него есть, чему не поверить.
   - Финк, ну это же ерунда, - качает головой Гермес, подтверждая мои мысли. - Старик бредит в жару. Машину времени пока не изобрели. Как можно найти то, чего давно нет?
   - Не знаю, - болезненно морщусь я. - Может, где-то на другой планете... Хотя, понятно, это будет уже другая страна, просто похожая. Не знаю.
   Гермес ужё добрался до своего дома. Я говорю ему "пока", и зачем-то добавляю:
   - Да, наверное, он это в бреду.
   На том мы и расходимся. Дальше я один шлёпаю по осенней грязи и думаю, думаю... И вдруг обнаруживаю, что прошёл свой дом.
   Я направляюсь к самой границе, к Городской черте. Ноги будто сами несут туда.
   Не помню, когда я последний раз эту черту переступал - давно, в детстве. Тогда это было что-то вроде игры: осмелюсь или нет? А теперь... Теперь я, кажется, хочу покинуть Город. Ничего себе... Ведь там, за чертой, ничего нет. И я хочу шагнуть в эту пустоту? Но людям свойственно бояться пустоты...
   У самой границы смог немного рассеивается. Можно видеть на довольно большое расстояние. Я смотрю вдаль. И впервые в жизни по-настоящему чувствую эту пустыню, окружающую Город со всех сторон.
   Повинуясь какому-то странному настроению, я иду прочь от Города. Низко нависшее небо словно давит на плечи. Мне тяжело.
   Я ступаю по холодной, голой, серой земле. Единственное, что попадается на пути - камни, да почерневшие, корявые, низкорослые кусты. Только на самом деле это никакие не кусты. Просто их так называют. Кусты должны быть с листьями, с живыми зелёными листьями. А это гигантские лишайники, которые могут существовать где угодно, даже на этом мёртвом пространстве.
   Здесь нет никаких ориентиров, но я чувствую, что прошёл уже большое расстояние. Наверное, мало кто из нынешних жителей Города уходил от него так далеко.
   Останавливаюсь, оборачиваюсь и смотрю на Город.
   На фоне тёмно-свинцового неба тысячи чёрных прямоугольных силуэтов зданий-башен возносятся ввысь. Целый лес небоскрёбов... "Лес". Так говорят, когда чего-то очень много. Но старик рассказывал о других лесах, о рощах акаций...
   Город сияет огнями. Огни в черноте... Даже смотреть больно - режет глаза. Было бы ещё больнее, если бы Город плотно не окутывала пелена тумана. Тут, в пустыне, ядовитые испарения уже не такие густые. Но снимать маску у меня нет никакого желания - после того раза.
   Я отворачиваюсь от Города. Впереди пустыня. Кажется, я пытаюсь разглядеть горизонт...
   На душе тоскливо. Отчего - сам толком не пойму. Дело не в проблемах с работой и не в агентах. Их я действительно почти не боюсь - кроме собственной жизни, терять мне нечего. Ни родных, ни богатства. А жизнь... она у меня не самая лучшая. Хотя, конечно, если они и вправду решат меня прикончить, легко я не сдамся.
   Огни в темноте, пустыня и я - между огнями и темнотой. Сейчас как никогда трудно поверить речам старика про былые дни Аламанги.
   "Когда-то была страна..."
   Ещё труднее поверить в то, что эта или похожая страна до сих пор существует где-то, и её можно найти.
   От неподвижности я начинаю мёрзнуть.
   "Да, наверное, он это в бреду..."
   А в голове всё звучит и звучит хрипловатый, едва слышный голос: "Свобода... Солнце... Бескрайние степи... Огромные стада антилоп... Живые".
  
  
  

Сломанная решётка

  
   Путешественник шёл из одного мира в другой - так было всегда. Миры все были разные: одни такие жаркие, что в полдень там приходилось прятаться от раскалённого алого солнца под огромными тропическими деревьями, другие - сплошь покрытые голубоватым хрусталём льда. Над третьими лил дождь, и жители, вместо того чтобы ходить по улицам, плавали в лодках по рекам и каналам. А некоторые были как огромные пустыни, по которым горячий ветер гнал песчаные волны дюн. Встречались яркие миры, сверкающие всеми красками радуги, и почти бесцветные, туманные, таинтственно-неясные. Где-то высились города, шпили башен пронзали небо, где-то люди жили в пёстрых шатрах или кочевали в повозках. Были миры-леса с домами на деревьях и миры-моря с белокрылыми кораблями. В горных мирах пещеры превращали в подземные дворцы, стены которых переливались самоцветными кристаллами. А обитатели саванн и прерий любили простор и небо от горизонта до горизонта. Огненные и воздушные миры, миры вечной ночи и немеркнущего дня, миры-острова, сады, лабиринты - всюду побывал Путешественник. Но впереди оставалось ещё бессчётное число дорог, и он шёл.
   Но в одном из миров с Путешественником случилась беда.
   Он пришёл в этот мир - много чем примечательный, но не больше, чем другие, не слишком тёплый, и не очень холодный, со сменой ночи и дня, с синим небом и жёлтой звездой - пришёл, чтобы побыть недолго и отправиться дальше. Весь день бродил по берегу большого озера, любуясь отражениями неба и деревьев в воде, и самим небом, и самими деревьями. Вечером вышел к дороге, серовато-пыльной лентой убегающей вдаль. Дорога означала, что в здесь живут не только водяные птицы, дикие кошки и косули, которые уже попадались Путешественнику на глаза, но и люди тоже. Так почему бы с ними не познакомиться? А после этого можно будет продолжить путь.
   И Путешественник зашагал по дороге, зная, что рано или поздно она приведёт к деревне или городу.
   Так оно и вышло.
   Жители мира, которых Путешественник увидел на деревенской улице, оказались похожи на него. По крайней мере, он так решил. А почему нет? У них по две руки и ноги, голова, два глаза. Но сами они подумали иначе. Из-за этого-то и произошло несчастье.
   Увидев Путешественника, люди заволновались, стали кричать, а кое-кто даже испугался. Почему? Он не мог понять. Но вели себя они странно. Окружили его тесным кольцом и сперва только молча и насторожённо смотрели, не отвечая на приветствия - их язык Путешественник научился понимать, едва увидев их, была у него такая способность. В руках некоторые люди держали палки, камни и какие-то орудия из железа. Видя, что незнакомец только говорит, но не предпринимает ничего, они осмелели, приблизились, смыкая кольцо, и вот уже один, сжимавший в горсти увесистый булыжник, свободной рукой схватил Путешественника за запястье. Тут же его примеру последовал ещё один житель, уцепив чужака за другую руку, а третий, грозя блестящим куском металла, велел не вырываться. Толпа двинулась, и Путешественнику волей-неволей пришлось шагать вместе с ней, в самой её середине.
   - Куда вы меня ведёте? - спросил он людей.
   - Ясное, куда, - сказал тот, что с камнем. - Запрём тебя в клетку до поры до времени, пока не решим, как поступить с тобой дальше.
   - Простите, но этого делать никак нельзя, нельзя меня запирать. Это значит, я буду несвободен, а чтобы путешествовать, я обязательно должен быть свободным. Отпустите меня.
   - Как же! - насмешливо отозвался человек с камнем. - Мы отпустим, а ты нас убьёшь.
   Таким словам Путешественник очень удивился.
   - Нет. Зачем? Конечно, нет.
   - Почему мы должны тебе верить?
   - А почему не должны?
   - Потому что ты чудовище!
   Это прозвучало ещё удивительнее.
   - Я не чудовище, а Путешественник. Почему вы так говорите? Ведь мы с вами похожи.
   - Похожи? Да ты ещё и сумасшедший! Ты как будто сделан из стекла, из прозрачного синего стекла. Разве может человек просвечивать насквозь? Прозрачная грудь, прозрачный живот - где такое видано? У нас вот, например, там находятся внутренности - мало было бы хорошего, если бы их было заметно, когда мы снимаем одежду. А твои глаза? Они же меняют цвет! И ты ещё утверждаешь, что похож на нас. Ты чудовище!
   - Нет! - запротестовал Путешественник.
   Но все вокруг замедлили шаг и подхватили: "Чудовище! Чудовище!" А тот, что говорил, закричал громче всех и толкнул Путешественника так, что тот упал. И остальные, как будто только этого, как сигнала, и ждали, принялись его бить.
   Никогда ещё такого с Путешественником не случалось. Ни в одном из миров ему не было больно и страшно.
   В суматохе кто-то из жителей нечаянно вместо Путешественника ударил своего сородича, тот не замедлил ответить, и всё это неминуемо переросло бы в общую драку, но внезапно пошедший дождь остановил людей. Они поспешно затолкали Путешественника в клетку с решёткой из толстых деревянных прутьев вместо передней стены, куда обычно сажали воров и других преступников, и разошлись.
   Три дня просидел он в углу клетки. Жители так и не решили, что делать с ним - убить или навсегда оставить в заточении. Но многие приходили поглазеть. Швыряли камешки в надежде, что они пролетят между прутьями и попадут в цель, или просовывали сквозь решётку длинные ветки, стараясь достать Путешественника. Он молча отодвигался. Кое-кто, считая, что даже чужака не следует морить голодом, кидал не камни, а еду, но Путешественнику она в пищу не годилась.
   Поначалу мысль, что он должен будет погибнуть в этом мире, в этой клетке, пугала его. Потом страх исчез, и осталась только грусть. Во вселенной ещё столько того, на что стоило бы посмотреть, но он больше ничего не увидит. А этот мир?.. Его ждёт печальная судьба. С такими обитателями он не просуществует долго. С такими обитателями он обречён исчезнуть раньше времени, ведь они разрушают его изнутри. Да, все, кто здесь есть сегодня, и их дети, и внуки, и внуки внуков проживут свои жизни, но потом разрушение возьмёт верх, и по меркам вселенной бытиё этого мира будет очень, очень коротким.
   Но вот настал вечер третьего дня. Когда начало темнеть, к клетке подошёл житель, похожий на других, но в то же время и непохожий. Он бывал тут и прежде, вспомнил Путешественник, но никогда не бросал камней. Вот и сейчас - просто стоит и смотрит. И долго он так стоял, а потом спросил:
   - Тебе очень плохо?
   Путешественник не ответил.
   - Твои ушибы болят? Какое лекарство тебе нужно?
   - Мне нужно не лекарство, а свобода. Тогда ушибы перестанут болеть, - отозвался Путешественник.
   - Хочешь, я тебя выпущу?
   - Ты этого не сделаешь.
   - Нет, сделаю. - Человек приблизился к решётке.
   Путешественник посмотрел на него внимательнее.
   - Но ведь вам почему-то не нравится, что моё тело просвечивает насквозь, а глаза меняют цвет.
   - А мне нравится, - сказал человек. - Я тебя выпущу.
   - Почему?
   - Потому что я люблю тебя, - и он ухватился за прутья.
   Путешественник помолчал минуту, а потом улыбнулся. Его грусть исчезла. Он всё-таки обретёт свободу, а этот мир уже обрёл шанс прожить немного дольше, раз в нем существуют не только разрушительные силы.
   - И я тебя тоже люблю. Я верю тебе. Но что сделают твои сородичи, когда узнают, как ты поступил?
   - Они не узнают. А если и узнают - я их не боюсь.
   Человек потянул прутья в стороны, и они сломались - руки у него были очень сильные, гораздо сильнее, чем у Путешественника.
   Путешественник вышел из клетки. Взяв ладонь человека в свою, просвечивающую насквозь, и взглянув ему в глаза своими многоцветными глазами, он произнёс:
   - Теперь я всегда буду с тобой. И с твоим миром.
   - И с миром?..
   - Да. С миром тоже.
   И он зашагал по той смой дороге, по которой три дня назад явился сюда - дальше, дальше... Вот полупрозрачная фигура едва видна, а вот уже исчезла Теперь, когда стены тюрьмы больше не были преградой, путешествие продолжилось.
   Человек стоял, глядя Путешественнику вслед. Он не умел оторваться от земли, на которой был рождён. В его душе смешались грусть и счастье. И долго ещё казалось ему, что сквозь сгущающиеся сумерки он видит свет. И ни в одном мире не было ничего прекраснее этого света.
  
  
  

Однажды в галактике

  
   - Мартин, ты неисправим, - Сэмюэл Халлен покачал головой. - Даже очевидные факты тебя не убеждают. Ты безнадёжен...
   Сказано это было наполовину в шутку. Мартин Велмер сдержанно улыбнулся.
   - Видимое - ещё не значит истинное, Сэм. А насчёт неисправимости - это и про тебя тоже.
   Они стояли возле стены из прозрачного пластика. Молодой учёный в белом халате и такой же молодой священник в тёмном облачении, полагающемся ему по сану.
   А по другую сторону стены примерно на уровне их глаз парила тускло поблёскивающая овальная капсула. Внутри неё смутно угадывались очертания человеческой фигуры.
   - Процесс полностью управляется программой, - в который раз повторил Халлен. - Возвращение к жизни возможно потому, что такая способность была изначально встроена в его мозг. Как говорится, мы надеялись на лучшее, но готовились к худшему, потому что не имели права рисковать. Это ведь наш единственный шанс. Как видишь, перестраховались не зря. Слава богу, программа работает, процесс идёт нормально, ошибок быть не должно. Он регенерирует.
   - Надо только верить...
   - Мартин, я провёл тебя по всем помещениям лаборатории, показал оборудование - и ты продолжаешь видеть в нашей работе какое-то чудо?
   - Почему нет? Ты, кстати, сам это сказал...
   - Что?
   - "Слава Богу, программа работает".
   - Господи, это просто такое выражение!
   - А, вот, опять, - рассмеялся Велмер.
   Сэмюэл сердито насупился. Надо же было так попасться на слове!..
   - И зря вы называете это регенерацией, - продолжал священник. - То, что умерло - не регенерирует, Сэм. А Лайт был мёртв. Это воскресение. И сколько бы машин ты мне ни показывал...
   - Иногда ты меня просто поражаешь, Мартин. Серьёзно. Это, - Халлен указал на капсулу за стеной, - торжество научной мысли. А ты не можешь обойтись без своей теологии!
   Их дискуссия длилась уже порядочное время. Именно дискуссия, не спор - отношения между Мартином и Сэмюэлом были дружеские. Порой, правда, Халлен начинал весьма эмоционально доказывать свою правоту. Сыпал научной терминологией, не заботясь, понимает ли его собеседник, и вообще забывал обо всём на свете кроме предмета обсуждения. Но тщетно. Велмер чуть снисходительно улыбался, потом обращал взгляд на капсулу, и глаза его при этом восторженно светились.
   - Он спасёт не только наши жизни, Сэм. Он спасёт наши души. Этот вынужденный плен делает людей безумными... Когда мы освободимся, всё снова будет в порядке, я уверен.
  
   Многие удивлялись, как эти двое могут дружить. Но если оставить в стороне различия в занятиях и представлениях о мире, у Мартина и Сэмюэла было немало общих интересов - искусство, спорт, чтение и много чего ещё. Со школьных лет они оставались лучшими друзьями. И выбор столь различных жизненных путей не отдалил их друг от друга. Только дал лишний повод для частых и долгих разговоров - после которых, впрочем, каждый оставался при своём мнении.
   Вот и теперь всё закончилось точно так же.
   - Три дня, Сэм. Три дня... - многозначительно произнёс Велмер перед тем как покинуть лабораторию.
   - Ну и что? - пожал плечами учёный. - Что ты в этом усматриваешь? Работа программы рассчитана на такой срок.
   - По-твоему, это совпадение?
   Сэмюэл протестующе замотал головой, отрицая этим жестом всю нерациональность и нелогичность друга.
   - Давай на этом закончим, Мартин, хорошо?
   - Давай, - легко согласился священник. - Но завтра мне можно будет присутствовать?..
   - Да, приходи, - устало выдохнул Халлен. - Лишний наблюдатель ничем не помешает.
   На этом и распрощались в тот день.
  
   ***
   Вынужденная посадка транспортного мегалёта Алвен-Земля на предположительно необитаемую планету прошла удачно - системы жизнеобеспечения в порядке, ни один человек на борту не пострадал. И всё же она стала роковой ошибкой. Возможно, если бы техники приняли решение вывести корабль из подпространства и выполнить ремонт в режиме обычного полёта, рейс "Алвен-Земля" благополучно и в срок завершился бы в пункте назначения. Но поломка была внешняя и требовала выхода в открытый космос. Решили, что удобнее будет не болтаться в невесомости, а приземлиться и исправить неполадку в условиях привычного тяготения. Путь до ближайшей планеты земного типа корабль даже в теперешнем своём состоянии мог преодолеть.
   Предварительный анализ показал, что атмосфера планеты для дыхания непригодна. Но никто и не рассчитывал, что можно будет работать без скафандров. Неожиданными и, мягко говоря, малоприятными оказались результаты проб, взятых после приземления. В атмосфере обнаружилось едкое вещество, делавшее использование скафандров невозможным. Их гибкие части под его воздействием просто растворились бы. Лучше не представлять, что грозит человеку, который рискнул бы прогуляться на таком "воздухе". Взлететь на повреждённом мегалёте с поверхности планеты не удалось. Пассажиры попали в ловушку.
   Довольно быстро выяснилось, что дела обстоят ещё хуже, чем казалось на первый взгляд. Устройства связи были исправны... но не работали. Все попытки послать сигнал бедствия завершились неудачей. Конечно, когда корабль не прибудет на Землю вовремя, поднимется тревога, вышлют поисковые отряды. Но вероятность, что "немой" мегалёт найдут, слишком мала.
   Понять, в какой степени необитаема - или, наоборот, обитаема планета, не представлялось возможности. Экраны внешнего обзора показывали неприглядный пустынный ландшафт в красно-жёлтых тонах. Ни растений, ни животных. Но это ещё ничего не значило. В атмосферных пробах помимо прочего присутствовали микроорганизмы. Не исключено, водится и нечто более крупное, адаптированное к неприемлемой для человека среде...
   Прямых доказательств тому не было, но у людей складывалось впечатление, что кто-то или что-то на планете-ловушке умышленно препятствует их дальнейшему путешествию. Не мог же опасный компонент появиться в атмосфере из ниоткуда. Скорее, кто-то сделал так, что в первый раз корабельный анализатор показал неверную информацию. Тот же, кто непонятным образом вывел из строя устройства связи.
   А через некоторое время дало о себе знать ещё одно пугающее влияние этого мира. Да, паника в такой ситуации вполне естественна, и она может вызвать странности в поведении людей. Но кое-кто из пассажиров начал проявлять явно чрезмерную агрессию. И направлена она всегда была против тех, кто пытался придумать способ освободиться.
   Каким-то образом враждебная планета превратила часть людей в своих союзников. Непонятно, как именно отбирались "жертвы" - может, все они отличались более слабым характером, и на них было проще влиять. Может, дело было в чём-то ещё.
   Бунтовщиков пришлось изолировать. Но появлялись всё новые. Оставалось только гадать, что произойдёт раньше: закончатся запасы воды и пищи или перевес силы окажется на стороне приверженцев планеты-ловушки. Или здешние обитатели всё-таки решатся на открытое нападение.
   В такой напряжённой обстановке группа летевших на корабле учёных, в том числе и Сэмюэл Халлен, начала - а точнее, продолжила - свою работу.
   Условия были далеко не лучшие. Они направлялись на Землю как раз для того, чтобы закончить проект "Лайт-1" там. Но так уж сложилось - тот, кому было присвоено это имя, стал единственной надеждой людей на спасение.
   Управляемых роботов уже посылали провести ремонт, но безуспешно. Техники осматривали место поломки с помощью видеокамер, отдавали команды, но для роботов, рассчитанных на выполнение стандартного набора задач, они оказались слишком сложными. Людям был необходим помощник, обладающий интеллектом, способным к анализу и принятию самостоятельных решений.
   Группа профессора Кирмонда уже много лет занималась проблемой создания такого интеллекта. По счастливому стечению обстоятельств именно на этом мегалёте учёные везли своё почти завершённое создание - Лайта. Везли в знаменитую земную лабораторию "Корония", по приглашению тамошних учёных. Земляне не собирались оспаривать пальму первенства у алвенцев, они лишь хотели своими глазами увидеть окончание эксперимента. И Кирмонд согласился. В коне концов, ни одна научная лаборатория не располагает таким превосходным оснащением как "Корония".
   Но в итоге "оживлять" Лайта пришлось без помощи коронианских ресурсов.
   Большую часть компьютеров мегалёта и несколько кают отдали в пользование учёным. Они распаковали свой объёмный багаж - то необходимое, что везли с собой на Землю. На борту появилась импровизированная лаборатория. Работа продолжалась почти месяц по стандартному земному времени.
   Запасы еды старались расходовать медленно, поэтому ежедневный паёк получался довольно скудным. Единственное, чему во всей этой истории можно было порадоваться - недружественные аборигены планеты прямой атаки на корабль так и не предприняли.
   Учёные шутили над превратностями судьбы: для гораздо более простой работы по изготовлению устойчивых к агрессивной среде скафандров у них нужного оборудования и материалов нет. Зато есть возможность решить проблему сложным способом. В опасных ситуациях только шутки и помогают сохранять самообладание.
   И вот наконец искусственный гуманоид (Кирмонд намеренно отказался от использования терминов "андроид" и, тем более, "робот" - чтобы подчеркнуть уникальность своей работы) Лайт-1 был доделан... и оживлён. И согласился помочь своим создателям.
   Едкая атмосфера планеты не причиняла вреда веществам, из которых было синтезировано его тело. Без кислорода он мог обходиться долгое время. Осмотрев место поломки по видео, Лайт вышел из корабля и приступил к ремонту. Спустя около часа вернулся на борт, чтобы взять ещё кое-какие инструменты и материалы. Но из толпы встречающих и выскочил очередной "безумец", попавший под власть планеты, и вонзил в бок гуманоида кухонный нож. Прежде за этим человеком никто никаких странностей не замечал, но в том и было коварство "сумасшествия": оно проявлялось внезапно.
   Нападавшего заперли вместе с другими его собратьями по несчастью. А Лайт умер. Тело гуманоида было менее уязвимым, чем у человека, но - уязвимым.
   Впрочем, учёные предусмотрели опасность заранее. Они понимали, что, делая Лайта помощником в освобождении от власти враждебной планеты, неминуемо подвергают его риску. Поэтому установили в мозг гуманоида специально написанную программу регенерации. Теоретически такая мера делала Лайта бессмертным. Но осуществлялась регенерация не мгновенно, на полный цикл требовалось чуть меньше трёх суток.
   И теперь этот процесс почти завершился. Осталась последняя ночь. Завтра утром Лайт вновь будет жить. На этот раз ему обеспечат усиленную охрану, и он сможет закончить ремонт корабля.
  
   ***
   Халлену не спалось. Он пробыл в лаборатории до полуночи, но потом одним из последних всё-таки ушёл. Находиться здесь до утра всем вместе смысла нет, достаточно того, что профессор Кирмонд и его главный помощник Алан Кроу останутся наблюдать за Лайтом. Сэмюэл чувствовал усталость и, вернувшись в свою каюту, рассчитывал заснуть быстро. Но расчёт не оправдался.
   Почему-то не давал покоя разговор с Мартином.
   Халлен всегда немного свысока относился к убеждениям друга. И удивлялся - что заставляет некоторых людей в век главенства науки оставаться религиозными? Вот и Велмер: отправился в эту поездку на Землю ради того, чтобы стать свидетелем "рождения" Лайта. Уж казалось бы, что более веско может опровергнуть его взгляды, чем создание искусственного интеллекта? Но каким-то немыслимым образом это только укрепило его веру. А тут следом за "рождением" ещё это "воскрешение"...
   За всеми хлопотами, связанными с освобождением из ловушки, значимость первого события как-то потерялась. А ведь они, их научная группа, создали новую форму жизни... Похоже, один Мартин сейчас эту значимость и чувствует. По-своему, но тем не менее...
   Если же попробовать рассуждать беспристрастно... Достаточно ли для такого дела одних лишь познаний и воли учёных, и современных технологий? Достаточно ли...
   Да, научная мысль - великая сила. Но возникновение живого из неживого спорно... И вот появляется Лайт - вовсе не машина, а именно живое существо. От обычного робота он отличается примерно так же, как птица от игрушечного самолётика. Он способен жить и умереть...
   и воскреснуть?..
   Глупости. Это всего лишь программа. При чём здесь...
   А что если Мартин прав? Нет, не во всём, конечно... Но если вдруг появятся какие-то подтверждения его правоты? Подтверждения... чуда? Сможет ли тогда он, Халлен, ради истины отречься от собственных взглядов? Тот ещё вопрос...
   Должен смочь!
   Халлен тряхнул головой.
   Должен... Хотя это и тяжело. И, возможно, после этого вся жизнь будет казаться пустым заблуждением.
   К счастью, пока он перед таким выбором не стоит. Но нужно доказать самому себе, что всё это не просто так, а всерьёз. Что не смалодушничает, если придётся.
   Завтра обязательно надо будет сказать всё это Мартину - вот и доказательство. Сказать и о сомнениях, раз уж они его посетили, и о своём решении.
  
   ***
   "...И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;
   и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого".
   Закончив молитву, Мартин Велмер поднялся с колен, сел за стол и задумался.
   "Не введи в искушение..."
   А если это действительно искушение? Искушение, которому он поддался?..
   Ведь в лаборатории сегодня он видел машины - только машины. Но продолжал настаивать на своём, как будто знает всё на свете и не испытывает никаких сомнений... Пожалуй, ещё и богохульствовал, называя результат действия программы воскресением.
   Да, ему хотелось бы верить, что у этого живого существа есть бессмертная душа, которая завтра по воле Божьей вернётся в его тело. Но вдруг произойдёт что-то... что ясно и неоспоримо докажет обратное? Докажет, что Лайт - просто усовершенствованный робот. И что тогда? Он, Мартин Велмер, признает это? Если то, во что верил, на деле окажется иллюзией, и подтвердится истинность убеждений Сэма - хватит ему духу это признать? И перед Сэмом, и внутри себя? Должно хватить... Истина выше личной веры. Пусть это больно, но...
   Если он ошибался - он признает ошибку. И скажет Сэмюэлу... завтра.
  
   ***
   - Долго ещё, Сэм?
   - Нет, Мартин, уже с минуты на минуту...
   Они снова были в лаборатории.
   - Мне надо сказать тебе кое-что... насчёт вчерашнего нашего разговора.
   Велмер всё оттягивал этот момент. Но нужно, наконец, решиться... И обязательно до того как Лайт вернётся к жизни.
   - Нет, нет, постой, - Халлен сделал предупреждающий жест, - я думал обо всём этом вечером. Тебе не нужно больше меня убеждать, потому что... потому что я кое в чём согласен с тобой.
   Но Велмер, торопясь успеть высказать своё, и поэтому позабыв о вежливости, тоже говорил, толком не слушая друга:
   - Я готов признать, что отчасти ошибался. Видимо, ты прав...
   Всё это было произнесёно одновременно. Потом оба разом замолчали и несколько мгновений удивлённо смотрели друг на друга.
   И в этот миг за пластиковой перегородкой появилось радужное свечение. Друзья невольно взглянули туда. Светилась капсула. Начался завершающий этап процесса.
   Вдруг новая неожиданность отвлекла Велмера и Халлена: по коридору кто-то бежал. Молодые люди приготовились к самому худшему. Неужели сторонники злой воли планеты-ловушки появились и среди учёных? Но это оказался профессор Кирмонд. Отдуваясь и не предпринимая попыток учинять беспорядки, он остановился рядом с Мартином и Сэмюэлом.
   - Профессор, что случилось? - спросил Халлен. - Когда я пришёл утром, удивился, что за капсулой не следите ни вы, никто из наших. Конечно, посторонним в лабораторию не проникнуть, но всё-таки... Я был уверен, наблюдению через монитор вы предпочтёте личное. Хотел уже идти вас искать - да вот, с Мартином задержался...
   - Слава богу! - выдохнул Кирмонд, явно не задержку Сэмюэла имея в виду. - Вероятно, на этом этапе регенерация уже необратима. Ты не представляешь, Сэм, как мы тут с ума сходим. Тебе просто повезло, что позже пришёл. Избежал лишнего стресса!
   Один за другим в помещении с капсулой появлялись остальные учёные. Возгласы облегчения и радости звучали, не смолкая.
   - Да что такое? Почему мне повезло? И почему меня не позвали, если нужна была помощь?
   - Помощь... не нужна уже ничья. А мы-то с Кроу суетились как сумасшедшие! В пятом часу утра с программой начались неполадки, мы до последнего старались скорректировать её работу, и ничего не выходило. Но оказывается, процесс стал самоуправляющимся и завершается в положенное время.
   Профессор замолчал. В наступившей тишине учёные и священник наблюдали, как капсула медленно опустилась на пол и раскрылась. В радужном свечении чётко обрисовалась фигура. Лайт сел, осмотрелся по сторонам. Потянулся, как только что пробудившийся от сна человек. Потом поднялся на ноги и посмотрел на них. На его губах появилась улыбка.
  
  

Помнящая

  
   - Как было имя твоего брата?
   - Винсэн.
   - Что ты принесла? Какую его вещь?
   Женщина протянула на раскрытой ладони карманные часы.
   - Вот. Он часто их носил.
   - Хорошо, - сказала Тао Туан, забирая часы. - Я буду помнить о твоём брате.
   - Спасибо. - Женщина благодарно кивнула, но было видно, что она с трудом сдерживает слёзы.
   С потерей близкого человека нелегко смириться. Не сразу укладывается в голове, что это действительно случилось. Ещё недавно вы разговаривали, смеялись вместе, жили как ни в чём не бывало... И вот нужно идти к Помнящей и просить о памяти.
   Попрощавшись с женщиной, принёсшей часы, Тао Туан вернулась в свой дом, где царили прохлада и полумрак. Те, кто приходят к ней, всегда отдают вещи у дверей, порог не переступают. Да она и не приглашает их.
   Миновав длинный коридор, Тао Туан отодвинула занавеску, сделанную из нанизанных на нитки ракушек каури, и вошла в комнату за ней.
   Любой, кто оказался бы здесь, понял бы: он в доме Помнящей. Повсюду - на полках, в нишах, на столах, подоконниках, на крючках и просто на полу лежали, стояли, висели вещи. Все они когда-то принадлежали разным людям, и в мыслях Тао Туан каждый предмет был накрепко связан со своим хозяином. Только так, с помощью ассоциации, можно запомнить наверняка.
   Сколько их, этих вещей? Сотни? Тысячи? Тао Туан не считала. Любимые чашки, картины, письменные принадлежности, зонты, ключи, платки, украшения, даже оружие - всего не перечесть.
   С детства, со времён ученичества, Тао Туан жила тут, в этом мемориале человеческих душ, среди вещей, которые не используются по назначению, а служат одной цели: памяти. Памяти о тех, кто владел ими, и кого больше нет.
   Память нужна - чтобы они могли вернуться.
   Пожалуй, постороннему человеку показалось бы, что здесь довольно мрачно. Не из-за самой обстановки. Просто... слишком много её тут, памяти, слишком много частиц прошлого, жизнь которых поддерживается лишь силой мысли. Но на то они и посторонние люди. А Тао Туан - Помнящая, и привыкла ко всему этому ещё ребёнком, когда Помнящей была её наставница. Уже тогда Тао Туан подолгу разглядывала предметы, брала в руки - с большой осторожностью, чтобы ничего не сломать, не нарушить память. Знакомилась с вещами, училась подмечать их особенности - зацепки для памяти. Заучивала имена владельцев, которые называла старая наставница.
   Так и росла Тао Туан с мыслью, что в будущем станет хозяйкой в этом доме, станет Помнящей. Теперь в память о наставнице лежит на полке расписной шёлковый веер. На средней полке в шкафу возле окна, рядом с нефритовыми чётками Ормины Миры.
   Часы человека по имени Винсэн Помнящая положила между статуэткой, принадлежавшей портнихе Нинане и любимой книгой школьного учителя Бэнкса. Внимательно глядя на новый "экспонат", несколько раз повторила про себя: "Винсэн... Винсэн...", потом закрыла глаза, сосредоточилась, вздохнула глубоко, снова открыла. Всё. С этого момента в её памяти, в её необъятной памяти эти часы с потертой, поцарапанной крышкой и слишком короткой цепочкой накрепко связаны с их владельцем, торговцем Винсэном. Был такой человек. Она помнит.
   А вот эту шкатулку теперь можно отсюда убрать. Можно отдать какому-нибудь бедняку, продать или просто выбросить - теперь это самая обычная вещь, за которой нет ничего. И можно забыть имя - Мартин.
   Покинув комнату за занавеской из ракушек, Тао Туан вышла посидеть на скамейке во дворе, подышать воздухом.
   Дети, игравшие в пыли у обочины дороги, изредка бросали в её сторону косые взгляды. В сгущающихся сумерках Помнящая, одетая в длинное, до земли, клетчатое домотканое платье, с чёрными волосами, заплетёнными в тяжёлые косы, походила на вырезанную из тёмного дерева статую. Черты лица - резкие, суровые, но без враждебности. В них нет недовольства или гнева, только отпечаток огромного груза воспоминаний.
   А в глазах детей мелькает почтительная опасливость.
   "Они знают, - подумала Тао Туан. - Знают уже сейчас, что когда их родители или старшие братья и сёстры умрут, они придут ко мне или к моей будущей ученице и принесут ложку или шляпу, сумку или кольцо... и попросят помнить".
   Если это всё-таки будет не ученица, а сама Тао Туан, она к тому времени состарится. А к чувствам этих нынешних детей, к уважению и опасению, примешается благодарность к ней, Помнящей. Ещё в их сердцах будет горе от потери - но оно пройдёт. Кому как не ей знать.
   Взять хотя бы эту, сегодняшнюю женщину. Она была так печальна. Но вместе с часами брата передала Тао Туан тяжесть своей памяти. Теперь боль забудется очень, очень быстро. Через день-другой.
   Всё забывается. Так всегда бывает - для них. Но не для неё.
   Тао Туан поднялась и скрылась в доме.
  
   - Как было её имя?
   - Лилия.
   - Что ты принёс в память о ней?
   Человек в низко надвинутой шляпе подал Тао Туан браслет из деревянных бусин.
   - Я буду о ней помнить, - кивнула Тао Туан.
   Зашуршали нити ракушек. Сандаловый браслет - на полку вместо шкатулки Мартина. А что же убрать?
   Помнящая оглянулась вокруг - ничего. Ни одной мысли, ни одного ощущения в душе. Странно...
   Кто же эта Лилия? Кем была прежде? Ответ не появился.
  
   Лилия...
   Марк...
   Луиза Мария...
   Вера... Александр... Елена... Лола... Августин, Поль, Артур, Оскар, Уиллс, Валентина, Клеменсио, Антония Берта Джанин Лоран ВильгельмКатеринаЛаурасебастианолукасвиолеттабенедикт
   Тао Туан вскрикнула, прижав ладони к вискам.
  
   - Что же нам делать, Лион? То - неправильно, это - неправильно, старинные традиции надо отменить... В чём причина-то? Ты не понимаешь, так же как все мы! От тебя много шуму и мало тол...
   - Прекратите перебранку, оба! Пока ещё я здесь главный Старейшина. - Седой бородатый старик обвёл собравшихся тяжёлым взглядом. - Хватит выяснять отношения! Мы должны разобраться, в чём дело. Выслушаем Помнящую.
   Возражений не последовало, и со своего места поднялась Тао Туан, специально приглашённая на совет в городскую ратушу. Фигура её выглядела величественно и в тоже время как-то скорбно.
   - Ещё раз приветствую вас, Старейшины...
   - Ответно, Тао Туан. Скажи нам, что случилось.
   - Вы знаете, кто я. Я должна помнить о тех, кто ушёл, чтобы их души, не затерявшись в коридорах беспамятства, обрели следующее воплощение и родились снова. Веками одни и те же души уходили и возвращались. Я точно могла сказать, какие из хранящихся у меня вещей принадлежали одним и тем же людям в разных жизнях. О тех, более старых вещах и именах я могла забыть, освободив часть своей памяти. Но теперь...
   - Теперь?..
   - Многие из недавно ушедших людей - это новые души. Старые перевоплощаются, но кроме них в мир приходят ещё и ещё. Их столько, что мне трудно помнить всех!
   Семеро Старейшин заговорили разом. Комната, где они собрались на совет, наполнилась гулом голосов.
   - Тише, тише! - призвал к порядку главный Старейшина. - Пусть каждый по очереди скажет, что думает об этом.
   - Нужно, чтобы у нас была не одна Помнящая, а много. Не бери в ученицы девочку, Тао Туан, обучи взрослую помощницу, или сразу нескольких.
   - Если не справляется одна, не справятся и две, и три. Пускай лучше будет гильдия Помнящих - как ткачей или гончаров.
   - Нет, слушайте, всё это, наверное, какая-то ошибка! Просто Тао Туан ошибается...
   - Но ведь не она одна, мы все чувствуем - что-то происходит! Нам стало так неспокойно жить!
   - Да, да, тревожно и неспокойно! Как узнать, кто мы сами такие, новая у нас душа, или перерождавшаяся испокон веку?..
   - Да зачем тебе знать, всё равно прошлых жизней мы не помним...
   - А вот надо знать!
   Так продолжалось долго. Все высказывались, кроме одного Старейшины.
   - Ну а ты, Лион? Что же ты замолчал? - обратились к нему.
   Когда уже решили, что Лион так ничего и не ответит, он всё-таки заговорил, и каждое слово падало тяжело, будто камень.
   - Откуда, по-вашему, взялись все те души, которые "веками уходили и возвращались"? Когда-то и они появились впервые. И сейчас происходит то же самое. Это следующий круг, понимаете? Всё должно обновляться. Весь мир. Мы позабыли, как жить во времена обновления, как поступать. Прошлый круг завершился слишком давно. Я уже сказал, что думаю: мы застряли, должны идти вперёд - но не можем. Надо что-то менять.
   - Ну вот, опять ты за своё, Лион! А если на самом-то деле...
   - Помолчи! - прервал говорившего главный Старейшина. Он с явным интересом и вниманием слушал Лиона. - Что будет дальше с древними душами? Тебе известно, Лион?
   - Нет, - покачал головой Старейшина.
   - А что же мы должны изменить, как ты считаешь?
   - Этого я тоже не знаю.
   Старейшины поговорили ещё немного, пошумели - на том совет и закончился.
  
   бенедиктсофияолимпияфилиппджонотанизабелла
   - Не могу так больше! Не могу, не могу помнить их всех!
   Крики, доносившиеся из дома Помнящей, привлекли внимание людей, и вскоре собралась целая толпа. А войти внутрь никто не решался. Уж больно от такого поступка веяло святотатством...
   Но Тао Туан сама выбежала на улицу. От степенного спокойствия, обычно присущего ей (да и всем Помнящим вообще) не осталось и следа. Она то хваталась за голову, то принималась ломать руки. Люди вокруг неловко переминались с ноги на ногу, перешёптывались и пожимали плечами.
   - Нет! Нет! Не могу... - крик прервался слезами. Женщина упала на землю. Её косы и амулеты, что она носила на шее и запястьях, разметались в пыли. Плечи вздрагивали от рыданий, сквозь которые с трудом можно было разобрать обрывки слов:
   - Моя память не выдерживает... Душ... слишком... много.
   Мужчины и женщины, дети и старики смотрели на Тао Туан, не зная, как поступить. Они чувствовали себя потерянными, точно малыши, увидевшие, что их мать, взрослая и такая сильная, оказывается, тоже может чего-то испугаться и заплакать.
   Неизвестно, чем бы закончилось всё. Но вдруг вперёд вышла девочка в зелёном платье, с золотыми волосами, рассыпавшимися по плечам.
   - Не плачь, - сказала девочка.
   Слова прозвучали негромко, но Тао Туан подняла голову. Залитые слезами глаза плохо видели. Она не сразу разглядела, кто говорит с ней.
   Девочка приблизилась к Помнящей и повторила:
   - Не плачь, Тао Туан. Отпусти их.
   - Ты... я знаю тебя. Ты Амариллис, дочь Милары.
   - Да.
   - Я хотела взять тебя в ученицы, - охрипшим от крика голосом прошептала женщина. - Если бы твои мать и отец согласились...
   - Отпусти.
   - Что... что ты говоришь? - Помнящая приподнялась и села посреди улицы. - Что ты говоришь, девочка?
   - Отпусти души. Забудь их, Тао Туан. Отпусти время.
   - Но тогда души не смогут родиться вновь!
   - Древние души больше не желают рождаться здесь, им время идти дальше. Нашему миру, наполненному новыми душами - время путешествовать по следующему кругу. Не держи время.
   - А эти новые души?.. Которые ушли в первый раз и возвратятся сюда? Их забывать нельзя!
   - Пусть каждый сам помнит о своих близких. Конечно, людям так будет тяжелее... Но они справятся, Тао Туан. И время пойдёт своим ходом. Будущее сменит прошлое. Всё обновится. А ты станешь свободна. Снимешь груз общей памяти со своих плеч. Ты не должна нести его в одиночку.
   - Откуда тебе всё это известно, дочь Милары? - изумлённо спросила Тао Туан.
   - Мне рассказал ветер, - улыбнулась Амариллис. - Пропели птицы, когда я гуляла по лесу, и с ними согласились полевые цветы. Прозвенели ручьи, которые бегут к большим рекам и бескрайним морям. И солнечные лучи на рассвете уверяли, что это правда. Ветер и птицы, цветы, солнце и вода - им можно верить.
   Возгласы удивления послышались в толпе. Но Тао Туан не обратила на них внимания. Поднимаясь из пыли, она сказала:
   - Да, им можно верить. Я забуду, Амариллис. Я отпущу. Мне время идти дальше. Тебе - вместе с нашим миром путешествовать по новому кругу.
  
  

Софист *

  
   - Филипс, он меня просто изводит. Терпения больше нет! - жаловался доктор Майкл Сноу, сокрушённо качая головой. - Никакого терпения!
   Ему надо было идти в Стационар, но он тянул время, сидя в техническом помещении лаборатории и отвлекая от дела Роберта Филипса, занятого заменой аккумуляторных батарей в системе безопасности.
   - Да чем уж это, док? - недоверчиво поинтересовался Филипс, выбирая подходящую отвёртку. - С виду он безобидный.
   - В том-то и дело, что с виду. Тебе не приходилось говорить с ним часы напролёт.
   - Ну да. Это уж ваша работа.
   - Он любого с ума сведёт своими вопросами.
   - Вроде, это вы вопросы-то задавать должны, а он отвечать. Он же согласился.
   - Согласился, - кивнул Сноу. - Но с ним сложно. Как с ребёнком, знаешь. Чтобы спросить о чём-то, сперва нужно растолковывать смысл чуть не половины слов. Он владеет земными языками, но многие понятия, элементарные для нас, ему не ясны. В его родной культуре просто нет им аналогий. И я объясняю, объясняю, и в конце концов сам запутываюсь. Но если уж сравнивать с ребёнком - это чертовски умный ребёнок. О нём самом мне до сих пор почти ничего неизвестно.
   - А профессор Марч сказал, работа движется...
   Сноу досадливо поморщился:
   - Марча занимают сведения о планете, история, наука. Таких записей мы сделали полно, пришелец охотно обо всём этом говорит. Но что представляют собой сами эти существа? Каков их характер, их ценности, каких они придерживаются взглядов на мир? Этого, Филипс, я понять не могу. А должен, это моя работа, я ведь психолог, как-никак! Да, некоторые выводы можно сделать из социологических данных. Например, эта цивилизация не ведёт войн. Но когда я рассказал пришельцу про человеческую историю, он не ужаснулся, не осудил наши многочисленные кровопролития... только посочувствовал. Так можно ли утверждать, что их народ придерживается антивоенных убеждений, или это будет ошибка?
   - Я простой техник, док, вот и разъясните мне по-простому: как вы с этим парнем разговариваете на одном языке и умудряетесь друг друга не понимать? Неужели он настолько от нас отличается? Он ведь похож на человека.
   - Только внешне, уж поверь мне. А на самом деле он другой. Совершенно другой. И своими заявлениями то и дело ставит меня в тупик.
   - Вас? - усмехнулся Филипс, прилаживая на место очередной аккумулятор. - Да вы ведь известный всезнайка!
   Шутка была дружеская. Сноу на неё не обиделся, но отвечать в таком же тоне был не расположен.
   - Чёрта с два я всезнайка. Вот взять вчерашний пример: я спросил, есть ли у них брак, женятся ли они, как мы, люди. Он не понял, о чём речь. Я принялся раскладывать по полчкам. Упомянул про закон, про официально оформленные семейные отношения. Про законы мы с ним уже проходили. Он и припомнил. Законы, - говорит, - устанавливают нормы, налагают ограничения и определяют наказания для нарушителей. Брак тоже налагает ограничения? Я ему - ну, в каком-то смысле да. А он: а за какие проступки люди наказываются браком? Естественно, я начинаю протестовать: всё не так, никаких наказаний, речь идёт и о правах, не только об обязанностях. И когда женятся, люди счастливы. Во всяком случае, большинство. Он тогда спрашивает - может, есть какое-нибудь другое объяснение, кроме связанного с законом? Я разжёвываю, как трёхлетнему малышу: это когда два человека любят один другого и хотят жить вместе. Он мне: причём же здесь закон, обязанности и права? И опять всё по новой. В общем, чувствовал я себя полным идиотом. Обычное моё состояние в последний месяц.
   - Да уж, ее завидую я вам, док. Так и свихнуться недолго. - Филипс закончил свою работу и сложил инструменты в чемоданчик. - Странный, видно, тип этот пришелец. Хорошо, что его поймали сразу, как корабль приземлился. Пока он тут, в лаборатории, под колпаком, хотя бы не опасен для других людей. А отсюда он никуда не денется, это уж я точно могу сказать.
   "Для других людей, может, и не опасен, а для моего рассудка, пожалуй, да", - подумал Сноу. А вслух произнёс:
   - Ладно, Филипс, мне пора идти получать очередной моральный нокдаун.
   Техник хмыкнул, а учёный направился к двери и вышел в коридор, ведущий в лабораторный Стационар, где содержали пришельца.
  
   - Добрый день, доктор, - вежливо поздоровался пришелец и указал на свободное кресло напротив того, в котором сидел сам, - располагайтесь, пожалуйста.
   На лице инопланетянина, как всегда, была доброжелательная улыбка. Выглядел он как самый обыкновенный человек. Если только, - говорил себе Сноу, - этот облик - не обман зрения.
   Имени у пришельца не было. Само представление об имени стало причиной первого непонимания между ним и людьми. Когда ему - не без труда - растолковали, что такое имя, он с улыбкой ответил, что не нуждается в названии для себя.
   - О чём мы поговорим сегодня? - спросил пришелец, когда Сноу устроился в кресле.
   Стационар напоминали человеческую квартиру из нескольких комнат, с окнами, с мебелью, с водопроводом и электрическим освещением. Только одна из комнат была оборудована как медицинский кабинет. Но необходимо это было людям, пришелец же ни в каких особых условиях не нуждался. Он спокойно позволил поместить себя в Стационар, не возражая против вооружённого конвоя. Разрешил учёным замерять его пульс, температуру, брать кровь на анализ и проводить ультразвуковые исследования организма. Кажется, чувствовал он себя в новом жилище вполне комфортно. И словно игнорировал тот факт, что, в отличие от обитателя любой квартиры, свободно выйти из Стационара не может. Для представителя расы, чей интеллект создал межгалактические корабли, такое поведение было странным. Сноу был уверен: о сверхпрочных замках на дверях и окнах, о сложной системе безопасности и камерах слежения, которые фиксируют каждый шаг по Стационару, и об охране вокруг лаборатории пришелец прекрасно знает. Но почему он ни разу не задал вопроса о собственной свободе? Она ведь должна быть гораздо важнее для него, чем особенности человеческого брачного законодательства.
   С другой стороны - хватило же у этого высокоразвитого существа неразумности на своем потрясающем в техническом отношении, но таком маленьком корабле прилететь на Землю в одиночку...
   "О чём мы сегодня поговорим?" Опять... Пришелец и в самом деле похож на любопытного ребёнка, который без устали готов болтать обо всём на свете. Но он-то, Сноу, давно вышел из детского возраста. И, видимо, слишком устал от своей работы.
   - А о чём бы вы хотели поговорить?
   Пришелец закивал с воодушевлением:
   - О многих вещах, доктор. О религии, например.
   "Только не это!" - простонал про себя Сноу. Ещё одного философского диспута с инопланетянином он не выдержит. Как же везёт Марчу, который может задавать вопросы о болезнетворных бактериях, обитающих на родной пришельцевой планете, о составе почвы, и есть ли там вообще почва... А ему, Сноу, за что это головомороченье?
   "Давай, трепли языком, ты же известный всезнайка".
   Сноу сделалось тошно. Вот уж сомнительная честь - из многих учёных-психологов быть выбранным для общения с этим существом. И промолчать нельзя...
   - Религия - это вера, - начал он. - В бога, в нескольких богов или в какое-то учение. У людей много религий. Все они... по крайней мере, большая часть - говорят об определённой морали... нравственности.
   - Вот тут, доктор, я и обнаружил одно противоречие.
   - И... какое же? - без малейшего энтузиазма поинтересовался Сноу.
   - Для меня это новые понятия. Я изучил информацию...
   Да, уж в чём в чём, а в изучении информации пришельцу предоставили свободу. В Стационаре имелся компьютер, конечно, без выхода в Интернет, но с огромным запасом самых разных сведений о землянах и Земле на жёстком диске. Впрочем... и тут, конечно, свобода весьма относительна. Вряд ли в компьютере есть данные о современном состоянии вооружённых сил в государствах землян...
   Но в настоящий момент пришельца интересовали не вооружённые силы, а религия. Только вот если он уже "изучил информацию", зачем ему эти дебаты...
   - Возьмём заповеди христианского учения. Под номером шесть - "не убивай". Буддизм ставит то же на первое место. Но при этом есть религии, не только оправдывающие убийства, но и предписывающие человеческие жертвоприношения. Да и в истории христианства имеются примеры...
   - Постойте, постойте, вот именно что вы углубляетесь в историю, когда человечество находилось ещё на таком этапе развития...
   - Вы не дослушали мой вывод, доктор. Этап развития не важен. Люди могут верить, что не убивать себе подобных - благо, и могут верить, что принести в жертву человека - благо. И то и другое - субъективные мнения. Вывод: никакой разницы нет. Нравственность не так уж нравственна. Она меняется в зависимости от того, в каком обществе человек живёт и каких взглядов придерживается.
   - Подождите, - запротестовал Сноу. - Меняются представления людей... Но всё же заповедь "не убивай" можно принять как по-настоящему нравственную. Даже учитывая, что бывает необходимая самозащита и прочие частные случаи.
   - Думаю, ацтеки с вами не согласились бы. И не только они.
   - Современные люди не считают их убеждения истинными.
   - Почему?
   - Потому что... потому, что... - Сноу изо всех сил старался придумать значимую, весомую, умную фразу, но на языке вертелись только по-детски наивные слова.
   - Потому что это плохо? Вы это хотите сказать, доктор? - мягко улыбнулся пришелец.
   - Да! Именно! - сдался учёный, махнув рукой на весомость и значимость.
   - Но это не доказательство. Вы сами верующий человек?
   Сноу никогда не был особо религиозен. Но и атеистом себя не считал, поэтому кивнул:
   - Да.
   - Вот видите... Вы верите, и другие - тоже. Для каждой стороны её убеждения - истина. Так где же разница?
   - Разница есть. Если религия призывает убивать людей, ни о какой истине речи быть не может. Одно дело, когда учения перетолковываются и искажаются последователями... Но если даже в заповедях будет записано "убивай"... Да ни один нормальный человек... - напор, с которым Сноу начал своё опровержение, внезапно иссяк. Он просто не знал, как закончить, чтобы не напороться на очередной контрдовод.
   - Предположим, доктор, я ради личной выгоды хочу, чтобы люди считали меня если не богом, то, например, пророком, святым, - вёл своё рассуждение пришелец.
   - Предположим, - вяло откликнулся Сноу.
   Может, у инопланетянина и получилось бы изобразить из себя пророка, - автоматически мелькнуло в голове учёного. Даже в нынешний век, не склонный к массовым вспышкам религиозности. Можно сколько угодно исследовать строение органов этого существа и изучать состав его крови - это ни на шаг не приблизит людей к пониманию его возможностей. Как знать, не способен ли пришелец выдать пару-тройку чудес, описанных в священных книгах. А то и больше...
   - Предположим, мне верят. А я намеренно ввожу людей в заблуждение, потому что, конечно, я не пророк и не святой. Обманываю. Лгу. И с точки зрения вашей нравственности это...
   - ...плохо. - Чёрт с тобой, - подумал Сноу. Буду играть по твоим правилам. - Не только моей нравственности, а той, которую можно считать подлинной.
   - И почему? - бодро осведомился его собеседник.
   Учёный угрюмо молчал.
   - Я ввожу их в заблуждение, - с нажимом повторил пришелец, и сделал жест, как бы очерчивающий небольшую часть пространства. Будто хотел представить это самое заблуждение чем-то вроде невидимой коробки.
   Сноу по-прежнему молчал, уставившись в выкрашенную зелёной краской стену. Ему вдруг стало здесь как-то не по себе, словно бы тесно, хотя комната, служившая пришельцу спальней, была довольно просторная.
   - Предположим, - как ни в чём не бывало продолжал инопланетянин, - есть другой, настоящий святой. Который без всякой корысти учит людей быть добрее, не убивать... - он широко развёл руками. - А теперь скажите, доктор, в чём разница между мной и ним? Между ложью и истиной?
   - Вы лжёте. А настоящий святой нет.
   - И что же? Люди могут верить нам одинаково. В чём ещё разница?
   - Господи... - учёный был близок к тому, чтобы схватиться за голову.
   - Вы не можете ответить?
   - Нет! Я не знаю, не знаю!
   - Значит, нет разницы? Истина и ложь - одно и то же?
   Вот тут-то Сноу и не сдержался впервые, и заорал на пришельца, потрясая в воздухе кулаком - точнее, попытался на него заорать. Но в кресле напротив никого не было.
   Куда подевался инопланетянин? Как безумный, Сноу забегал по Стационару. Но все комнаты оказались пусты. Стёкла в окнах - целы. Да и не разбить так просто этих стёкол... Учёный подёргал входную дверь. Она не подалась. Пошарил в карманах - карточка, отпирающая замок, лежала на месте. Карточка - ключ от одного замка... Второй вообще открывается паролем. И тем не менее Сноу остался в Стационаре один.
   Как во сне, он вышел в коридор, добрёл до лифта и спустился на цокольный этаж лаборатории. Здесь находился ангар, в который перевезли корабль пришельца, чтобы исследовать его устройство так же, как строение хозяина. Но теперь в ангаре стояла только человеческая техника и несколько учёных, оторопело оглядывающихся по сторонам. Корабля не было.
   Из горла Сноу вновь вырвалось громкое восклицание, но на этот раз не от гнева. Так, наверное, вскрикнул бы внезапно прозревший слепой.
   Другие люди, поражённые исчезновением корабля, не обратили внимания на возглас. А Сноу, развернувшись, пошёл обратно к лифту. На его лице появилась улыбка.
   "Пришелец, ты слышишь меня? - прошептал он. - Я понял. Слышишь? Понял разницу, чёрт тебя побери! Это ты подсказал мне... ты".
   Да, это он, безымянный космический странник, который поначалу даже не уяснил намерения людей удерживать его на Земле против воли, настолько такие побуждения были ему не свойственны. Конвой он принял за сопровождение - видимо, у землян принято оказывать гостям большой почёт... Догадался об истинном положении вещей пришелец, только когда дверь Стационара заперли на два замка, не потрудившись оставить ключи. Догадавшись, посмеялся немного над наивностью своих пленителей. Неужели они всерьёз считают, что существу, рождённому и живущему свободным, могут стать преградой замки, сигнализация и охрана? Но после опечалился. Если земляне придумали все эти методы удержания и верят в их эффективность - они сами не свободны. Сами живут, повесив на все двери замки и выставив вокруг охрану, разве что их Стационар попросторнее нескольких комнат. Об этом можно только пожалеть... Но, возможно, удастся помочь хотя бы одному из них? Доктору Сноу, например. Он, кажется, больше других к этому готов.
   Трудновато будет объяснить смысл свободы, пользуясь двумерной чёрно-белой логикой землян... Да и сами по себе объяснения значат мало. Все равно как пытаться напоить жаждущего, рассказывая о воде. Вот если бы передать землянину само чувство, само ощущение свободы... Не той, что противопоставляется тюрьме и клетке, а настоящей, врождённой, свободы как способа жить. Но к такому восприятию человеческое сознание не готово. Значит, нужно сделать хотя бы то, что можно сделать.
   Поднимаясь в лифте, Сноу продолжал улыбаться. Почему-то он был уверен, что пришелец слышит его. Слышит не только слова...
   Ложь. Истина.
   Руки очерчивают крошечное пространство. Руки раскрываются, словно обнимая всё вокруг.
   "В чём разница, доктор? Нет разницы?.."
   И - пустое кресло.
   Живущий ложью навсегда останется под замком. Но стоит отбросить ложные представления, перестать цепляться за оружие, за собственную безопасность и дверные замки - и никто уже не сможет удержать тебя в тюрьме. Слова о свободе превратятся в саму свободу.
   "Ты всё разрушил, все мои убеждения, одним махом сравнял с землёй, - думал Сноу. - Так мне показалось. Но эти обломки, чтоб их... это не обломки. Это детали, которые почему-то были неправильно скреплены. Теперь надо соединить их по-другому. Я ещё не совсем понимаю, как... Но у меня должно получиться. Должно".
  
  
  

Страж золотого Бога

  

Бог сказал ему: "Я". Человек не услышал его.

Р. Тагор

  
   Каждое утро Амад вставал рано, ещё до рассвета. Предстояло много дел. Где тут тратить лишнее время на сон, когда и так до вечера ни минуты свободной не будет. Но на свою участь Амад не думал жаловаться: такова судьба всех потомственных жрецов Храма-в-Джунглях. Не он первый, не он последний.
   День начинался всегда одинаково. Амад просыпался, умывал водой лицо и, выйдя из хижины, произносил нараспев три обязательные молитвы. Потом ел наскоро и приступал к работе: в большую корзину собирал многочисленные дары, за вчерашний день принесённые паломниками к порогу его дома. Кряхтя - годы уже не те - взваливал тяжёлый короб на спину и отправлялся в путь.
   Дорога была длинная и нелёгкая. Два с лишним часа, если быстрым шагом и, как за околицу деревни выйдешь, всё через джунгли. Амад давно выучил каждый клочок этой дороги наизусть. Умел обходить, не потревожив, змеиные гнёзда и логова хищников, издали примечал ядовитых насекомых, вовремя нагибал голову, минуя цепкие лианы с колючками, свисающие с деревьев. Многие другие, ступив на эту тропу, всерьёз рисковали бы жизнью. Но Амад настолько привык к опасностям, что избегал их без труда. И даже любовался буйной, необузданной красотой леса. В отличие от препятствий, она никогда не переставала удивлять. Яркие благоухающие цветы, пёстрые райские птицы в гуще листвы, разноцветные бабочки, порхающие меж ветвей... Правда, в последнее время джунгли уже не так радовали Амада. От ходьбы слишком сильно стало ломить колени и поясницу.
   Своей цели жрец достигал, когда солнце начинало припекать, и утренняя прохлада отступала перед дневной духотой. В этот час взгляду Амада неизменно открывалась прекрасная, величественная картина, от которой захватывало дух, и в сердце рождался благоговейный трепет. Храм-в-Джунглях, великолепное творение древних мастеров, обитель Бога, высился посреди поляны в окружении четырёх прудов с чистейшей водой. А со всех сторон поляну обступал густой лес.
   Здесь, на краю поляны, Амад ставил на землю свою ношу. Отдышавшись, зачерпывал в кувшин воды, смывал с ног дорожную пыль. Приблизившись к Храму, но не отворяя дверей, читал молитву. И только после этого осмеливался перешагнуть порог, ступить в вечные таинственные сумерки и предстать пред ликом того, кому служил верой и правдой.
   Золотой Бог восседал на алтаре: воплощение светлого совершенства и гармонии. Взгляд полуприкрытых глаз устремлён в бесконечность, лик дышит спокойствием и любовью ко всему живому.
   Перед алтарём Амад кланялся и творил ещё одну долгую молитву-восхваление. Потом брался за дела.
   Во-первых, нужно везде навести чистоту - нельзя допускать, чтобы пыль и сор скапливались в святилище. Затем жрец вычерпывал вчерашнюю воду из храмовых чаш и приносил новую из прудов, украшал всё живыми цветами, убрав перед тем увядшие, доливал масла в светильники и зажигал благовония. После начинал разбирать принесённые дары. Драгоценные камни и украшения клал в сокровищницу перед алтарём, плоды и ароматические масла - в жертвенный костёр, заранее разведённый в очаге посередине главного храмового зала.
   К тому времени день уже переходил во вторую свою половину. И до сумерек Амад сражался с наступающим лесом. Лишь его стараниями храмовая поляна оставалась свободной, и непроходимые кусты и лианы не заплетали всё вокруг.
   Поздно вечером жрец ещё раз молился, гасил светильники, забирал опустевшую (к счастью!) корзину и отправлялся домой. Даже в темноте джунгли не представляли для него опасности.
   До дома Амад добирался уже ночью и без сил падал на своё жёсткое ложе.
  
   Так и шло всё своим чередом.
   Чем дальше, тем сильнее ветшала жреческая хижина. Вот уж и потолок в дождь как решето течёт.
   Надоела такая жизнь Дхите, Амадовой жене, стала она жаловаться:
   - Скоро совсем без крыши над головой останемся. Нашёл бы время для своего-то дома, починил бы!
   - Нет у меня времени, - отвечал жрец, - целый день занят. И сил нет после работы никаких. Ты бы, Дхита, сама управилась как-нибудь...
   - Сама, говоришь?! - рассердилась жена. - Я тружусь в поле с утра до ночи, иначе мы все давно бы умерли с голоду! И ты, и дети.
   - Дети уже не маленькие, пусть помогают тебе. Все кроме Хатира, конечно.
   - Ну да, кроме Хатира! Себе в преемники его готовишь...
   - Да, скоро начнём с ним вместе в Храм ходить. Научу его джунглей не бояться, а он станет мне помогать носить корзину.
   - Будет такой же бездельник, как ты сам!
   - Не богохульствуй, женщина! - возмутился Амад. - Я служу Господу!
   - И твой отец служил, и дед - неужели и они вот так же свои дома подновить не могли?
   - Много ты понимаешь! Думаешь, наш дом важнее дома Божьего?
   Дхита ничего не ответила, бросила на мужа гневный взгляд и вышла из хижины.
  
   Случилось однажды Амаду на пути от дома до джунглей встретить старика в лохмотьях.
   - Здравствуй, добрый жрец! - приветствовал его нищий. - Знаю, ты несёшь дары в Храм. Не подашь ли какой-нибудь один плод? Вот уже второй день, как я ничего не ел.
   Хотел Амад дать бродяге фруктов, да вспомнил, что фрукты не его, а дар для Бога.
   - Нет, старик, не могу. Сам я ни разу в жизни не взял себе ничего из приношений, и тебе не позволю: грех, нельзя Бога гневить.
   Вздохнул нищий и побрёл своей дорогой.
  
   Как-то раз у самой лесной опушки увидел Амад странствующих монахов в длинных одеждах.
   - Привет тебе, жрец! - промолвил один из них. - Мы паломники, идём издалека, хотим побывать в Храме-в-Джунглях. Нам сказали, тебе одному известна туда дорога. Не проводишь ли?
   Задумался Амад. А что если это не монахи вовсе, а переодетые разбойники? Прослышали о сокровищах Храма, хотят ограбить...
   - Обычно паломники передают свои дары мне, и я доставляю их в Храм.
   - Знаем, но хотели вот помолиться Господу в святом месте. А в джунглях опасно - без тебя не дойдем. Да и куда идти?
   - Простите, почтенные, не могу показать вам дорогу. Не должны жрецы Храма-в-джунглях открывать эту тайну. Поищите для молитвы другое место.
   Переглянулись монахи между собой, пожали плечами и отправились искать храм не из тайных.
  
   Минуло ещё время, пришёл в Амадову хижину младший брат жреца, живший в соседней деревне, и обратился с такими словами:
   - Вот, думаю я жениться, хочу построить для своей семьи дом. Один не справлюсь, а работников нанять не на что. Не поможешь ли, Амад?
   - Извини, брат, но и свой-то дом никак в порядок не приведу: вон уж и Дхита изругалась. Нет свободного времени. На благо веры Богу надо каждый день служить.
   Пришлось брату выбиваться из сил на постройке одному.
  
   И вот, как всегда утром явился жрец в Храм-в-Джунглях, только собрался начать вторую молитву, как вдруг слышит неведомый голос:
   - Что же ты делаешь, человек? Кому и зачем нужна такая твоя вера?
   - Кто это? - удивился Амад. - Кто говорит со мной?
   - Я, Бог, - отвечал голос.
   - Да как же так, Господи... - от изумления жрец даже забыл упасть на колени. - Чем ты недоволен? Не пойму... Разве плохо тебе служу?
   - Не мне ты служишь, а истукану из золота, да своей привычке. Оглянись вокруг! Разве я - в этой статуе? Сколько раз я звал тебя отовсюду - ты не ответил. Откликнись, пока твоё сердце совсем не превратилось в камень!
   И вот тут-то Амад рухнул на колени. Рухнул... перед статуей.
   - Понял я, всё понял! Злой демон явился меня искушать, пытается посеять сомнения! Но крепка моя вера, крепка и несокрушима!
   И жрец стал громко произносить слова молитв перед ликом золотого истукана. Стал просить его о наставлении на путь истинный, об избавлении от духа-совратителя.
   Не желая смотреть на такие дела, Бог покинул Храм-в-Джунглях. Пока - только Храм. Оставаясь в сердце Амада, он всё ещё надеялся, что человек когда-нибудь его разглядит.
  
  

Теория бессмертия

  
   - Результаты, профессор! Нам нужны результаты. А мы их не видим.
   Произнеся эти слова с таким видом, словно говорил речь перед толпой народа, инспектор принялся ползать по кабинету. Предложенный стул он проигнорировал.
   "Ох уж эти чиновники! - раздражённо подумал Сааваран Дар. - Их водорослями не корми - дай продемонстрировать свою власть". Но вслух он сказал другое:
   - Видите ли, господин Скаандер Сен, нельзя утверждать, что нет совсем никаких результатов. У каждого из нас ...
   - Да, да, да! - инспектор остановился у окна и суетливо замахал всеми четырьмя боковыми щупальцами. - У каждого из нас теперь есть набор запчастей, любую ткань организма или орган, когда они приходят в негодность, можно заменить, что значительно продлевает жизнь... Но это заслуга ещё ваших предшественников. А задача вашей группы - найти путь к бессмертию! Не к продлению жизни, а к абсолютному бес-смер-ти-ю!
   От избытка эмоций толстяк-чиновник даже позеленел.
   - Я помню о задачах нашей группы, - вздохнул Сааваран Дар.
   - Объясните тогда, почему за целых пять лет вы так ничего и не добились, профессор?
   Учёный задумчиво почесал передним ластом ушной гребень, соображая, как растолковать всё инспектору, который вряд ли что-то смыслит в кринофологии, науке о долголетии.
   - Господин Скаандер Сен, абсолютное бессмертие - это бессмертие сознания, суммы личностной информации. Сознание - продукт деятельности мозга. Мы можем заменить любой орган...
   - Да! Кроме мозга! А он ведь изнашивается, так же как всё остальное.
   - Над этой проблемой мы и работали. Но нет смысла пробовать выращивать полноценный новый мозг в качестве запчасти. Это означало бы попытку создания новой личности, тогда как наша цель - обессмертить личность прежнюю...
   - Профессор! - угрожающе просвистел чиновник. - Вы кормите меня общеизвестными фактами, вы увиливаете от ответа!
   - Да нет же! - спинной плавник учёного брезгливо дрогнул. Сааваран Дар понадеялся, что инспектор не заметил этого презрительного жеста. - Я как раз перехожу к главному...
   - Ну, и? - вопросительно сморщил лицевую чешую Скаандер Сен.
   - Мы вырастили так называемый "пустой сосуд", искусственное вместилище для личностной информации. И нашли способ перенести в него сознание обессмерчиваемого субъекта.
   - Перенести? То есть, отделить сознание от мозга? - неуверенно уточнил инспектор.
   Это звучало странно. Он ожидал, скорее, что учёный расскажет о каком-нибудь инновационном методе мозгового омоложения, который оказался неудачным.
   - Да, отделить, - подтвердил Сааваран Дар. - Скопировать. Примерно как копируют данные с одного носителя на другой. Но здесь процесс гораздо сложнее. Впрочем, не буду углубляться в подробности...
   - Конечно, излагайте суть, профессор.
   Заинтересованный, если не сказать удивлённый, Скаандер Сен всё-таки переполз от окна к письменному столу учёного и тяжело взгромоздился на стул напротив Сааваран Дара.
   - В итоге мы получили аналог молодого, абсолютно здорового мозга с заключённым в нём сознанием личности, прожившей уже много десятков лет... - учёный сделал паузу, что-то обдумывая про себя.
   - И? Дальше? - нетерпеливо покрутил щупальцами чиновник.
   - Для участника эксперимента Дифиара Дэна вырастили также и новое тело. Раньше кринофология считала такой радикальный подход неоправданным, ведь в новое тело пришлось бы переносить стареющий мозг. Неизвестно, прошла бы адаптация благополучно или нет, но даже в случае удачи мозг не прожил бы дольше отведённого ему срока. В таких условиях безопаснее постепенно заменять органы и ткани по мере старения. Но в случае Дифиара Дэна риск был не напрасен. Ведь вместо прежнего, изношенного, в тело поместили новый искусственный "мозг". Обессмерчиваемый мог прожить целую жизнь, до тех пор пока все органы опять не начнут стариться. Затем всю процедуру обновления можно было бы повторить ещё раз, и ещё... Теоретически бессмертие было достигнуто. Но... - Сааваран Дар снова замолчал.
   - Что за "но"? Не тяните, профессор. Как функционировал обновлённый организм?
   - Никаких сбоев не наблюдалось. Но Дифиар Дэн прожил ещё три года и в возрасте сто пятьдесят шесть лет умер.
   - Это средняя продолжительность нашей жизни!
   - Теперь. Благодаря заслугам кринофологии. Наши предки в большинстве не доживали до восьмидесяти.
   - Вы опять станете возносить хвалы своим старшим коллегам за то, что они изобрели метод запасных частей к организму? Скажите лучше, в чём причина провала эксперимента? В искусственном мозге? Он оказался нерабочим?
   - Думаю, причина в сознании...
   - Ага, я прав. Мозг оказался...
   - Нет, господин Скаандер Сен, речь не о мозге, а именно о сознании. Вы ведь уже поняли, что они, несмотря на взаимосвязь, отделимы друг от друга и, следовательно, можно говорить об одном независимо от второго.
   - Вы то уходите от темы, профессор, то делаете странные заявления, и я не совсем понимаю...
   Инспектор жужжал, как назойливая морская муха. Учёный понял, что не может больше сдерживать раздражения. Этот толстый зеленушный коротышка чиновник ужасно действует на нервы. Всё, с него, Сааваран Дара, хватит. Он выложит всё как есть. И пусть правительство прекращает финансировать кринофологические исследования, пусть делают что хотят! Он устал, он разбит, и разбиты все его убеждения... Он сам разбил их.
   - Послушайте, что я вам скажу, господин инспектор. Случай Дифиара Дэна повторился ещё с четырьмя испытуемыми, которые принимали участие в эксперименте в надежде стать бессмертными. Всем им мы обновили мозг, но все они умерли в срок, когда обычно умирают от старости. Хотя их тела могли функционировать ещё много лет.
   - Вы как будто хвастаетесь своими неудачами! - возмутился Скаандер Сен.
   - Нет. Всего лишь констатирую факты. На основании которых я пришёл к выводу...
   - Хватит ползать вокруг да около, профессор, - чиновник погрозил одновременно ластом и двумя щупальцами.
   - ...точнее не к выводу, а к теории. К новой теории бессмертия взамен прежней, об обновлении мозга.
   - К новой? - Скаандер Сен как будто даже немного испугался. - И что же это... за теория?
   - Это, видите ли, очень... теоретическая теория.
   - Теорети... Вы издеваетесь? Если вы сейчас же не объясните...
   - На нынешнем этапе бессмертие для нас недостижимо.
   - Что-о? - зелёный оттенок головогруди чиновника сделался прямо-таки угрожающим. - Наша раса давно заслуживает того, чтобы стать бессмертной! И не вы ли, профессор, в своих выступлениях докладывали...
   - Это выступления многолетней давности. Я понял, что ошибался.
   - И... позвольте поинтересоваться... в чём ваша ошибка?
   - Не только моя. Всей нашей науки.
   - На-у-ки? Вы смеете утверждать... такое? - глазные узлы Скаандер Сена готовы были вылезти из орбит. - И в чём же, по-вашему, ошиблась наука? Договаривайте уж теперь, уважаемый, раз начали. Назвались медузой - полезайте в сачок.
   Профессор, игнорируя возмущение чиновника и последующую иронию, с которой он ввернул народную мудрость, продолжил ровным, почти бесстрастным тоном:
   - Пожалуй, всё-таки правильнее сказать, что ошиблась не наука, а мы, учёные - в том, что в задаче поиска бессмертия все надежды только на науку и возлагали.
   - А следовало бы, по-вашему...
   - Развивать и другие пути. Не связанные с телом, физиологией и сознанием только как продуктом работы мозга.
   - Что-то я не понимаю, о чём вы...
   - О духовной стороне вопроса, например.
   - Какой стороне, простите?..
   - Испытуемые умерли от старости потому, что у всех них сознание, которое мы перемещали в искусственный мозг, было просто не готово к бессмертию. К воплощению идеи бессмертия.
   - То есть как - не готово? Ведь они по своей воле решили участвовать в эксперименте именно чтобы обрести бессмертие! Как - не готово?
   - Духовно, инспектор. Духовно. Они, конечно, хотели обрести бессмертие - кто же не хочет! Но... я бы сказал, они не верили, что такое возможно. А это, по-видимому, имеет крайне важное значение. Помимо физиологического, существуют другие уровни жизни. Их нельзя увидеть и исследовать. По крайней мере теми способами, которыми мы располагаем сегодня. Это абсолютно неизученная область. Мы ничего, ни-че-го не знаем о ней.
   Высказав всё это, Сааваран Дар почувствовал необычайную лёгкость, какой не ощущал уже давно. Скрестив на животе три пары своих верхних конечностей, он спокойно наблюдал, как чиновник, не в силах вымолвить ни слова, беззвучно хватает подбородочной прорезью аммиак, тщетно пытаясь осмыслить неслыханные, невообразимые, крамольные идеи, противоречащие коренным устоям общества.
  
  
  

Зелёное в пятницу

  
   В долине, окружённой высокими горами, лежит прекрасная и счастливая страна, которую называют Ферой. Покрытые шапками сверкающего снега горы для непривычных к высоте людей так неприступны, что служат этому краю надёжной защитой. Ни одно крупное государство по другую их сторону никогда не предпринимало против Феры военных походов. В самих же горах живёт только племя скотоводов-кочевников, не представляющее опасности.
   В долине тепло почти круглый год, а дождей выпадает столько, что они вдоволь поят растения, но не успевают надоесть людям. Воздух чистый и свежий, в нем не чувствуется и намёка на дым или гарь. Но это не значит, что у жителей нет машин, которые облегчали бы их быт. Есть у них самые разные изобретения, только вот устроено всё так, что не приносит вреда природе.
   Люди в Фере живут благополучно, в достатке, не знают ни в чём нужды. Друг с другом они вежливы, и ссоры происходят очень редко. Говорят, в прежние времена было не так. Случались раздоры, и даже крупные. И все из-за зависти. А как не позавидуешь, когда у одного - дом в три этажа, хорошая одежда и вкусная еда каждый день, а другой живёт в крошечной лачуге и перебивается с хлеба на воду?
   Чтобы установить мир, тогдашний правитель Феры издал указ, в котором определил, сколько и какого имущества можно иметь каждому жителю. Те, у кого оказалось больше положенного, сначала возмущались, но в итоге подчинились новому закону. Ведь в нем была своя справедливость: он помог прийти к миру и спокойствию. Бедняки получили средства на жизнь и больше не злились на богачей, потому что богачей в стране не осталось. Все стали равны.
   Разве это плохо? Конечно нет. Но преемник того правителя решил сделать ферийцев ещё счастливее. Он составил множество указов, в которых предписал, как жителям работать и отдыхать, какую носить одежду и причёски, как обставлять свои дома, чем питаться и даже что в каких случаях говорить. Разумеется, предвидеть каждую ситуацию он не мог, но всю свою жизнь посвятил тому, чтобы предусмотреть очень многие. Все указы собрали в толстые книги Жизненных Правил, изучению которых ферийцы стали отдавать значительное время. Никто не бросался действовать сгоряча - сперва нужно заглянуть, что велят на этот счёт Правила.
   В результате все ферийцы стали похожи друг на друга. Поначалу сходство было больше внешним, в одежде и поведении. Потом люди приучились стремиться к одним и тем же целям, смеяться одинаковым шуткам, грустить по сходным поводам и даже придавать лицам похожее выражение. И со временем эти изменения стали неотделимы от них, стали ими самими - и вот уже у детей в новых поколениях от рождения всё больше общих черт. А необходимость заучивать Правила исчезла, знания о них превратились в часть разума жителей. Родители не задумываясь учили детей, когда как поступать. Прошлое с его различиями забылось. Жизнь сделалась не только спокойнее, но и намного проще. Ферийцы становились всё счастливее и счастливее. Правда, в главном музее страны, который находился в столице, согласно Правилам было оставлено всего сто картин, и теперь художники, вместо того чтобы ломать головы над новыми сюжетами, раз за разом перерисовывали их. Спрос на картины имелся постоянно, ведь каждой семье полагалось украсить дом тремя. На концертах музыканты всегда исполняли репертуар из пятнадцати разрешённых песен, композиторы сделались не нужны, и этот род занятий вычеркнули из списка возможных. Писатели тоже исчезли: зачем сочинять что-то, когда в прошлом написано достаточно книг?
   Но всё это маленькая, очень маленькая цена за предсказуемую, размеренную и счастливую жизнь.
  
   Так ферийцы не просто стали избегать отличий и перемен, а прекратили помышлять об их возможности. Предполагаемые недруги по-прежнему оставались за горами, а стихийные бедствия не тревожили тёплую зелёную долину, но одно маленькое и, в общем-то, незначительное происшествие чуть было не нарушило жизненный уклад Феры, казавшийся устойчивым как вековой дуб и прочным как скала. Фериец по имени Ларк в пятницу утром вышел из дома в зелёной рубашке. Бывает, сердцевину дуба начинает подтачивать крошечный жучок, а набежавшая волна - размывать морские скалы.
   Завидев своего соседа Кэлла Ларк, как положено, поздоровался. А Кэлл от удивления не сразу смог ответить на приветствие.
   - Ларк, сегодня же пятница...
   - Ну да, пятница, - как ни в чём не бывало кивнул тот.
   Кэлл внимательнее пригляделся к соседу. Уж не случилось ли чего с его головой? Безумным людям простительно совершать неподобающие поступки. Но к ним следует применять соответствующие меры. Не позвать ли врача?.. Но, поразмыслив, Кэлл решил, что Ларк вовсе не похож на больного. Он молодой, достаточно сильный и выглядит вполне жизнерадостным. Но эта его рубашка...
   - Ларк, цветную одежду носят только по выходным.
   Произнося это, Кэлл чувствовал себя глупо. Всё равно как если бы сообщил, что дождь падает с неба на землю, а не наоборот, что ночью темно или что суп едят ложкой. Но ведь если за столом кто-нибудь начнёт болтать в тарелке супа вилкой, надеясь пообедать, волей-неволей придётся напомнить ему истину о ложке.
   Мгновение-другое Ларк озадаченно смотрел на Кэлла, потом перевел взгляд на собственные руки, плечи и грудь, закрытые самой что ни на есть зелёной материей.
   - О, и правда... - растерянно протянул он. - Как это я позабыл? Пойду переоденусь.
   Он поспешно скрылся в доме, а Кэллу не оставалось ничего кроме как задаться тем же вопросом - как это сосед позабыл?
   Дома Ларк уже собрался достать из шкафа нужную серую рубашку, но вдруг остановился перед зеркалом, глядя на себя. Брюки на нём, как полагалось, были чёрные. И вместе с зелёной рубашкой неплохо смотрелись. Зелёный цвет ему вообще нравился. Действительно ли он ошибся, выбирая одежду? Или... или ему просто захотелось надеть зелёное? И какая разница, что сегодня не выходной?
   Кэллу что-то подсказало, что уходить пока не стоит, нужно дождаться, когда переодетый Ларк появится на улице. Удостовериться, что всё в порядке.
   Но всё оказалось не в порядке. Ларк вышел в той же зелёной рубашке. Да ещё в придачу расстегнул верхнюю пуговицу, хотя по будням этого не делал никто.
   - Ларк... - начал Кэлл.
   Но тот не дал ему договорить:
   - Да вот, решил остаться в зелёной. Подумал, так даже лучше.
   И Ларк направился своей дорогой, оставив потрясённого Кэлла гадать, что всё это означает.
   Вид Ларка потряс не одного Кэлла. Весь день он ловил на себе непонимающие взгляды встречных прохожих и покупателей лавки канцелярских принадлежностей, в которой работал продавцом. А потом кроме взглядов появилось кое-что ещё - слова, обрывки произносимых шёпотом фраз... "Он какой-то странный", "Он не как мы", "Люди не должны такими быть..." По городу поползли слухи.
   Вернувшись вечером домой, Ларк снова внимательно посмотрел на себя в зеркало. Почему они говорили всё это? Он же просто выбрал зеленую рубашку в будний день. Всего лишь рубашку. А горожане называли странным его самого. Или... они правы? Ведь никому из них не пришла в голову в эту пятницу надеть цветную одежду. Никому кроме него...
   Приглядевшись ещё пристальнее, Ларк понял, что люди правы. Выражение его лица действительно не такое, как у большинства. Слишком... несерьёзное, пожалуй. Не достаточно благопристойное. И меняется чаще, чем это прилично. То брови нахмурил, то улыбнулся - это значит, характер у него неуравновешенный...
   С этим надо что-то делать, решил Ларк. Надо доказать, что он такой же достойный доверия фериец, как все. Завтра суббота, можно носить вещи любого цвета. Вот и прекрасно. А он в доказательство своей благонадёжности оденется в серую рубашку и чёрные брюки.
   Успокоив себя этой мыслью, Ларк лёг спать, а утром сделал, как намеревался. И в серо-чёрной одежде пошёл прогуляться в парк. Но этим ещё сильнее смутил горожан. Вот, - думали они, - он окончательно изменился, стал не таким как все. Нарушил Правила, не надел цветное в выходной день. Превратился в какого-то чудака. Или - в чужака. Но люди не только думали, они говорили, а некоторые смеялись, и Ларк слышал. Не дойдя до парка, он повернул обратно. Лучше уж сидеть дома и не видеть этих колких осуждающих взглядов, не слышать перешёптываний и смешков за спиной...
   "Не такой как все, не такой как все", - эхом звучало в голове Ларка. Да чем уж так сильно не такой?! В который раз он вперился глазами в собственное отражение, но не выдержал и отвернулся. Да, не такой. Они правы. Но... он ведь может притвориться? Может соблюдать все Правила, хотя ему этого совсем не хочется... Не хочется?! Ну да, не хочется. Бесполезно себе лгать. Поняв это, Ларк по-настоящему испугался. Что они говорили? Чужак. Ненормальный. Выродок. Как же ему существовать дальше?..
   Притворяться, другого выхода нет. Пробыть дома можно сегодня и завтра, а в понедельник придётся идти в магазин. Одеться, как надо. Придать лицу нужное выражение. И всё наладится...
   Но ничего не наладилось. "Правильная" одежда уже не могла никого обмануть. Горожане не изменили мнения: таких как Ларк среди них быть не должно. В других городах о нём тоже стало известно. Кажется, даже в столице. Магазинчик, в котором он работал, все начали обходить стороной, предпочитая покупать бумагу и ручки в соседних. Ларк всё чаще сидел без дела. Хозяин лавки решил его уволить - ему неприятно было иметь что-то общее с таким человеком. Он искал только подходящий повод избавиться от "неудобного" работника. И повод нашёлся: хозяин увидел, как Ларк от нечего делать сворачивает фигурку птицы из бумажного листа.
   - Вместо того чтобы работать, ты портишь товар. Ты уволен.
   Ларк начал оправдываться, но хозяин не желал слушать. И оба они не заметили, как в лавочку заглянул покупатель - редкий случай в последнее время. Хозяин, давая понять, что разговор окончен, направился на второй этаж, где находился его кабинет. Ларк, всё ещё надеясь на что-то, пошёл следом. Но дверь кабинета захлопнулась перед его носом. А когда он вернулся к прилавку, покупателя уже не было.
  
   На следующий день Ларк остался дома. Работы нет, идти никуда не нужно. Значит, он не встретит на своём пути горожан, которые косо смотрят и шепчутся... Но сколько он сможет вот так отсиживаться в своём углу? Всем известно, что слишком долго быть без работы нельзя. Иначе не только не получишь необходимых средств, но к тебе применят соответствующие меры... А ведь ясно, что его, Ларка, на работу никто не возьмёт. Ни в этом городе, ни в другом. Вся Фера уже знает, что он не такой как надо. Что же ему делать? Где, как, на что жить?
   Возможно, он не решился бы на бегство, но горожане подтолкнули его к этому. Они вспомнили, что по Правилам в случае, когда происходит что-то неподобающее, можно устроить протест. Правда, этот пункт Правил никогда раньше не применялся, потому что неподобающего не происходило. Но сейчас явно настало время им воспользоваться.
   Правитель Феры, услышав, что люди вышли протестовать, даже немного испугался. Вот тут ему и показалось, что пошатнулись устои общества. Не пересмотреть ли Правила, не убрать ли пункт о протестах?.. Но разве можно пересматривать Правила?!
  
   Из окна своего дома Ларк увидел огромную толпу.
   - Убирайся из города! - кричали жители.
   - И из страны! Таких как ты среди нас быть не должно!
   Ларк отошёл от окна. На глаза ему попалось зеркало, то самое, которое впервые показало ему его отражение в зелёной рубашке в пятничный день. Неужели тогда ему понравилось, как он выглядит? Теперь Ларку хотелось разбить зеркало. Он ненавидел того, кто отражался в нём. Но если разбить зеркало, отражающийся никуда не исчезнет...
   Чужак. Нарушитель. Не такой. Презренное существо, не достойное жить.
   "Почему это случилось со мной? За что?.." - думал Ларк. Но вместе с тем мелькала и другая мысль: "Я ведь не сделал ничего плохого. Они не имеют права меня гнать".
   Нет, имеют, имеют, - тут же возразил боязливый, покорный внутренний голос. Они правы, а ты - нет. Их много, а ты один. Они вольны презирать тебя, ненавидеть и прогонять. И ты не можешь судить их за это.
   Повинуясь второму голосу, Ларк собрал самые необходимые вещи в заплечную сумку и вышел из дома. Сопровождаемый гневными криками и злыми насмешками, шагал он по улицам. Около самой окраины города кто-то даже бросил в него камень, правда, в цель не попал. Но дальше жители не пошли: преследовать отвратительное неправильное существо они не хотели. Наоборот, желали как можно скорее забыть о нём. Теперь, когда чужак изгнан, они могут это сделать.
  
   Ларк долго брёл, сам не зная куда, главное - подальше от людей. Вот уже зелёная долина осталась позади, начались подножия гор. Да, надо уйти в горы... Не настолько высоко, конечно, чтобы там ничего не росло - хотя бы ягодами и дикими яблоками нужно питаться. Пусть только поблизости не будет ни городов, ни деревень.
   В конце концов Ларк отыскал небольшую пещеру, возле которой тёк ручей, и решил остановиться в ней. Наконец-то он нашёл пристанище, где его никто не потревожит, не скажет обидных слов...
   Но радость первых минут быстро прошла. Возможно, Ларк и смог бы спокойно жить в этом месте, но один человек, который способен укорять и судить, был с ним и здесь. Он сам.
   Враждебные голоса толпы стихли, но стих и тот внутренний голос, который убеждал, что ничего плохого Ларк не сделал. Зато другой, безжалостный, обрёл в тишине невероятную силу.
   "Ты урод. Чудовище. Ты не достоин жить. Зачем заботиться о пище и питье, когда лучше всего тебе забиться в эту пещеру и не выходить, пока не прекратишь существовать? Да, лучше, лучше для всех, для всего мира. Ты всем только мешаешь".
   И этому голосу Ларк не смог противиться. Вошёл в пещеру и лёг в углу, подложив сумку под голову. Как же он устал... от ходьбы и от всех этих терзаний. Замереть, не двигаться, чтобы мир перестал видеть его... И - прекратить существовать.
  
   Когда в пещеру кто-то заглянул, Ларк не сразу заметил незваного гостя. А заметив, отполз подальше от входа. Он ведь надеялся, что нашёл безлюдную местность... Значит, это не так? Что и кому понадобилось в этой пещере? Может, пришедший просто не обратит на него, Ларка, внимания...
   Но эта надежда тут же развеялась.
   - Здравствуй! - сказал гость.
   - Напрасно ты желаешь мне здравствовать. Лучше уходи.
   - Не для того я так долго искал, где ты спрятался, Ларк.
   От этих слов Ларк вздрогнул.
   - Так ты нарочно шёл за мной? Из города? Знаешь, кто я?
   - Я много про тебя знаю.
   - А-а, ты тоже нарушитель Правил? Так ненавидишь меня, что решил убить? Ну и сделай это скорее. Так будет лучше.
   - Ну что ты такое говоришь? - незнакомец ступил под своды пещеры. - Нарушитель... пожалуй. Но я пришёл, чтобы тебе не было одиноко, чтобы помочь тебе, чем нужно. Ты меня не помнишь, наверное, но, может, вспомнишь это?
   Он приблизился к Ларку и протянул какой-то небольшой белый предмет. В полумраке Ларк с удивлением разглядел, что это бумажная птица.
   - Меня зовут Элг, - продолжал незнакомец. - Я зашёл в лавку купить карандашей, как раз когда хозяин сказал, что увольняет тебя. И ты оставил птицу на прилавке и пошёл за ним. А я забыл про карандаши и взял птицу...
   - Зачем?
   Элг пожал плечами:
   - Да просто она мне понравилась. И я стал спрашивать людей о тебе... И подумал, напрасно они говорят про тебя с таким осуждением. Плохой человек не сделает птицу из бумаги. Ну вот. Мне понравилась птица, и понравилось, что ты надел зелёную рубашку в пятницу. И не понравилось, что хозяин поступил так несправедливо. Когда я узнал, что ты уходишь, решил тебя разыскать.
   - Спасибо, Элг, но возвращайся в город, пока им не известно, что ты здесь. Иначе твоя жизнь тоже станет невыносимой. Мне всё равно уже не помочь... Мне лучше умереть.
   - Нет, - запротестовал Элг. - Знаешь, может это вовсе не тебе нужна помощь. Может быть... ты первый из живых, так что брось говорить глупости.
   Ларк поднял на гостя удивлённый взгляд. Отважился посмотреть ему в лицо, преодолев чувство вины и стыда, твердившее ему, что он должен прятать глаза от людей. Но длилось это всего мгновение, и вина тут же вновь одержала победу. Ларк закрыл лицо руками. Тогда Элг опустился рядом с ним на колени и мягким, но решительным движением отвёл ладони Ларка в сторону.
   - Не надо, Элг, - прошептал Ларк. Его глаза были полны страданием. - Я чудовище...
   Но Элг улыбнулся и покачал головой:
   - Ты самое прекрасное существо на свете.
   От изумления Ларк долго не мог вымолвить ни слова, потом всё-таки спросил:
   - Почему?
   - Потому что ты не такой как все.
   Взяв его за руку, Элг произнёс:
   - Пойдём. Хватит сидеть здесь. Я знаком с людьми, которые живут в горах и знают все тропы. Они проведут нас, куда попросим. Если тебе тяжело идти, обопрись на моё плечо.
   И они вышли из пещеры.
   Неизвестно, как дальше жила счастливая страна Фера.
  
  

Первый солнечный луч

  
   Вся Долина Дыма - сплошной пустырь, бурый с жёлто-песчаными и коричневатыми подпалинами. Немного похоже на марсианскую равнину, только здешняя атмосфера пригодна для жизни, поэтому пейзаж разнообразят растения наподобие верблюжьей колючки. А если присмотреться внимательнее, можно заметить, как время от времени туда-сюда шныряют маленькие серые зверьки. Это ратаджербы, с виду не то крысы, не то тушканчики.
   По утрам в Долине всегда густой туман. В нём уже толком не разглядеть ни кустов, ни ратаджербов. Туман здесь не как на Земле - более текучий, более подвижный, действительно напоминает дым. И он может менять оттенки. Но гамма небогатая: под цвет почвы, или серый, или чуть светло-сиреневый.
   Это Гесферион. Малонаселённый мир на расстоянии десятков световых лет от Солнечной системы. Собственных разумных форм жизни на Гесферионе нет, потомков колонистов-землян едва наберётся миллион на всю планету. Туристам тут делать нечего, разве что среди них найдутся любители однообразных пустынно-степных ландшафтов без конца и края, прохладного климата и небольших городов, в которых мало достопримечательностей.
   И всё-таки планета Гесферион известна во всей Галактике. Именно здесь раз в стандарт-год религиозные лидеры и просто деятели всех санов, рангов и уровней собираются на Диалог Мнений, проводят межконфессиональные конференции и обсуждают всевозможные вопросы, связанные с верой. Ни для кого не секрет, что в разных духовных учениях есть не только общее, но и различия. История некоторых планет, входящих в Галактическое Содружество, знала печальные периоды, когда религии превращались в причину для войн. К счастью, это осталось далеко в прошлом. Разумные расы наконец-то осознали, что настоящая цель тех, кто желает практиковать какую-либо религиозную традицию - обучать свой ум жить в мире, уменьшать страдания, а не увеличивать их, стремиться к мудрости, обретая гармонию, а не разрушая её. Диалог Мнений стал возможностью не только мирно соглашаться друг с другом, но и мирно обсуждать спорные моменты. Гесферион местом его проведения выбрали из-за скромности и непритязательности этого мира, наглядно выражающей идеал простой жизни, близкий многим религиям.
   Впрочем, даже тут событие такого уровня не обходится без местной и межпланетной прессы, которая создаёт немало шума и суеты. Но кроме официальной стороны, у Диалога есть и другая. Иногда священники ведут философские беседы в небольшом кругу, вдали от микрофонов и объективов видеокамер.
   Вот и они четверо сидели в Восьмиугольном павильоне у Вьющихся Камней, как местные жители называют две одинокие скалы в северной части Долины Дыма. Долина считается окраиной города Фейна, от центра которого до неё не так-то долго идти пешком. Но сама она - уже не город, единственные постройки здесь - приюты для желающих прогуляться, беседки, такие как Восьмиугольный павильон. Наверное, можно было бы назвать всё это загородным парком, только довольно своеобразным, совсем без деревьев, которые на Гесферионе редкость.
   Для неторопливого разговора беседка в Долине - подходящий уголок. Тем более если встретились давние друзья. А трое из собравшихся как раз и были друзьями: раввин Августус с Земли, епископ христианской церкви Солнечной системы Пётр Весен и Его Святейшество Ливиин Дар кен Фаордт, настоящий религиозный титул которого был труднопроизносим для собеседников-людей. Четвёртым был Джетсен, монах фейнского дзэн-буддийского монастыря Храм Долины.
   Посещая Гесферион, раввин, епископ и кен Фаордт обязательно приходили в Восьмиугольный павильон, чтобы в дружеской компании отдохнуть от многолюдных конференций. В этот раз встретили по дороге Джетсена и пригласили принять участие в общении за чашкой... впрочем, может, и не за чашкой. На выбор имелся земной зелёный чай в термосе, бутылка Старого Центаврийского (красного вина лучше этого, говорят, не сыскать во всей вселенной) и кувшинчик карвеолинового нектара.
   Джетсен приглашение принял с большой благодарностью, но без всякого смущения. Точнее, смущение, возникнув в первый миг, тут же прошло - несмотря на то, что он, никому не известный молодой монах, оказался в компании религиозных деятелей, которых знает вся Галактика. Раз представилась возможность, будет интересно и полезно провести вечер рядом с духовными учителями, о чьей мудрости так много говорят. Тем более, во время Диалога Мнений интенсивной практики в Храме Долины нет, и свободного времени достаточно.
   Разлив кому чай в пиалу, кому Центаврийское в бокал, кому нектар в чашу, раввин, епископ и Его Святейшество сначала увлеклись обсуждением методов нравственного совершенствования, потом заговорили о разных аспектах существования нематериальной субстанции, которую в разных верованиях называют по-разному - душой, разумом, сознанием и другими именами. Весена и Августуса в подробностях интересовало, как смотрит на этот вопрос солицинианство, религия планеты Им'тар Нафет кен Джас-Абар, родины Фаордта. Его Святейшество, в свою очередь, прояснял для себя человеческие концепции. В какой-то момент даже вспыхнул небольшой спор, но быстро сошёл на нет, хотя к единому мнению так и не пришли.
   Потом заговорили о другом, о третьем - много всего успели обсудить в тот вечер, начиная от материй самых высоких, заканчивая вкусовыми качествами зелёного чая, карвеолинового нектара и Старого Центаврийского.
   А когда бледноватое гесферионское солнце склонилось к закату, священники стали вспоминать притчи. Так у них было заведено: прежде чем на целый год покинуть Восьмиугольный павильон, каждый рассказывал одну, две, а то и три истории, по смыслу близкие к какой-нибудь из затронутых тем. Желательно - философских, а не кулинарных.
   Начал епископ. После наступил черёд кен Фаордта, за ним раввина. Когда Августус замолчал, все взгляды обратились к Джетсену.
   - Ну а вы, молодой человек? Вы весь вечер больше молчали, чем говорили. Может, теперь поделитесь с нами какой-нибудь историей?
   - С удовольствием. И уверяю, господа, молчал я не из-за нежелания делиться, а потому, что хотел послушать вас.
   - Что ж, мы тоже будем рады вас послушать, - сказал раввин.
   Остальные его поддержали.
   Джетсен заговорил, голос его звучал спокойно, неторопливо, но выразительно.
   - Притча о крылатом существе, господа. Жило когда-то племя крылатых людей. Но крылатыми они не рождались. Первую половину жизни проводили, ходя по земле, и лишь потом те, кто желали этого, могли получить крылья.
   И вот настала для одного из них такая пора, и он решил, что примет этот дар. Обретение крыльев всегда происходило утром, а перед тем надо было провести ночь без сна, готовясь, настраивая свой ум.
   Сколько мог, человек ожидал в спокойствии. Но шли минуты, и сомнения стали закрадываться в его сердце.
   "Нужны ли мне крылья? - спрашивал он себя. - У меня есть дом, друзья, которые отказались от крыльев и прекрасно живут внизу. Зачем мне летать?"
   Но он знал, зачем. Чтобы стать свободным, не привязанным к земле. Чтобы увидеть все земные предметы и вещи такими, какими они представляются с высоты полёта. Так, как видят их те, кто выбрали быть крылатыми.
   Но что ещё принесёт с собой эта свобода?.. Потерю привычного, удобного мира, ощущения надёжной твёрдой почвы под ногами. Небо так огромно - даже несмотря на то, что там летают и другие, ты там как один. И - небо кажется таким пустым...
   А что значит для крылатого существа спускаться на землю? Ведь спускаться придётся, невозможно проводить всё время в воздухе. Не покажется ли всё земное скучным, ненужным, лишённым смысла? Как жить сразу и в небе, и на земле? Почему он не расспросил об этом кого-нибудь из своих крылатых сородичей?
   Человек испугался пустоты, одиночества, бессмысленности - всего, что вообразил себе. Пришла чёрная полночь, и он заплакал. Как справиться с трудностями? Может, пока не поздно, отказаться от дара? Но ведь это единственный шанс... Если откажется теперь - потом он никогда не сможет обрести крыльев, как бы того ни желал.
   И плакал он долго.
   Но вот начало светать. Небо на востоке стало серым. И человек сказал себе: "Не буду больше плакать. Чего я боюсь? Только собственных мыслей. На самом деле мне не известно, что принесёт мне дар, но если он даётся - я приму его. Потому что... это не дар, который приходит откуда-то извне, это просто моя сущность. Принимать нечего. Я пойду по пути с лёгким сердцем. А после расскажу тем, кто ещё живут только на земле, обо всём, что испытал. Зная о моём опыте, они не будут строить напрасных догадок и пугаться их. Наверное, раньше никому это не приходило в голову, каждый был слишком занят своим собственным полётом. Но я расскажу".
   Когда первый солнечный луч озарил мир, человек порадовался, что у него есть такие возможности - подняться над землёй и помочь другим избежать лишних страхов. Тревога его улеглась.
   Огненный край солнца показался над горизонтом, и за спиной человека раскрылись два лёгких, но сильных крыла. Не колеблясь, он сделал шаг и взмыл навстречу утру. Он был счастлив.
   - Вот и вся притча, - закончил Джетсен.
   Трое священников помолчали в задумчивости, потом епископ сказал:
   - Это о выборе духовного пути, так ведь? Однажды нам приходится выбирать между жизнью только на земле и крыльями. И часто этому выбору предшествуют сомнения, долгая тёмная ночь... Да и совмещать духовное и повседневное, действительно, бывает нелегко.
   - Легче становится, если мы перестаём очень уж жёстко отделять одно от другого, - заметил молодой монах. - Крылья с нами и на земле. Крылья с нами, даже когда их у нас ещё нет.
   - А, паря небе, не надо забывать, что у нас есть ноги. Герой вашей истории это понял.
   - Верно, - улыбнулся Джетсен.
   - Хм-м... - задумчиво потянул кен Фаордт, - а я решил, что главная мысль притчи - о важности учительства и взаимопомощи. Ведь Крылатый человек захотел стать духовным наставником для других.
   - А по-моему, обретение крыльев - аллегория буддийской идеи просветления, - высказал свою точку зрения раввин. - Поправьте, если ошибаюсь, господин Джетсен: просветление означает, что в уме перестают появляться негативные качества, такие как гнев и жадность, например. И развивается милосердие. Это долгая и непростая работа над самим собой, на неё трудно решиться, и трудно её проделать.
   Слова прозвучали несколько дидактично, но Джетсен кивнул:
   - Да, господин Августус. Но, если позволите, я расскажу ещё одну короткую историю...
   - В качестве пояснения? Конечно, - согласились священники.
   - В небе всё время появляются облака. Очень разные - то белые, лёгкие, то тёмные грозовые, то цветные закатные. Они постоянно меняются, плывут, сгущаются, исчезают. Иногда затягивают небо полностью, иногда их совсем мало. А бывает, что небо становится совершенно ясным. И все говорят: "О, какое чистое небо!" Вряд ли кто-то скажет так, когда облаков много. Но в действительности поверх облаков небо остаётся небом даже в самые пасмурные дни. Небо всегда остаётся небом, а облака небом не являются. Просто это или непросто?
   На сей раз такого оживлённого обсуждения, как после истории о Крылатом человеке, не было. Собеседники понимающе улыбнулись друг другу, и епископ покачал головой:
   - Тут не подойдёт ни один ответ.
   А раввин, как бы подводя итог всей встрече, повторил:
   - Небо остаётся небом...
   Восьмиугольный Павильон священники покинули, когда уже совсем стемнело.
  
  
  

Путь мага

  
   Однажды к уединённой пещере, служившей домом мудрецу Афаханту, пришёл молодой человек по имени Харадд и попросился в ученики.
   - Далеко разносится молва о твоём магическом искусстве, Досточтимый, - сказал юноша. - Ты лечишь больных и вызываешь дождь в засуху, волшебными заклинаниями защищаешь посевы от града и скот от волков. О тебе знают даже в моей деревне, хотя она неблизко отсюда. Вот, узнал и я, и, если не откажешься наставлять меня в известных тебе науках, хотел бы постичь их.
   Мудрец долго молчал. Он прислушивался к пению птиц, которые жили на деревьях вокруг пещеры, к шёпоту ветра в листве и журчанию горного ручья. Смотрел на облака, беспрестанно меняющие свою форму и на узкую извилистую тропу - по ней и пришёл к пещере путник из далёкой деревни.
   Харадд истолковал это молчание по-своему.
   - Досточтимый, я пришёл не с пустыми руками, принёс тебе дары. - Скинув с плеча котомку, молодой человек достал из неё ларчик, в котором лежали золотая пряжка для плаща, флакон с благовонием и украшенный бирюзой кубок. - Это, правда, скромные подарки, но моя семья не богата...
   - Благодарю тебя, - остановил Харадда мудрец, - но в дарах я не нуждаюсь. Благовоние, пожалуй, можно принести в дар горному ветру, но золота и драгоценного кубка не возьму. Когда придёт время, вернёшь их своей семье.
   - Почему же тогда ты не отвечаешь мне, Досточтимый? У тебя уже есть ученик?
   - Нет. Я не спешу с ответом, чтобы ты как следует рассмотрел, куда пришёл. Видишь, я живу в пещере, а не во дворце. Никакого богатства у меня нет, потому что платы ни за лечение, ни за защиту посевов я не беру. Пищей мне служат только ягоды и плоды. И такой жизнью ты прельстился?
   - Всё это не пугает меня и не отталкивает, Досточтимый, - поспешил заметить Харадд. - Для меня важна лишь твоя мудрость.
   - Мудрость... Что тебе в ней? Может, думаешь, она даст тебе власть над людьми? Такой мудростью владеют тёмные маги, не я.
   - Нет, - запротестовал Харадд, - я не ищу тьмы, поэтому и отправился не к тёмным, а к тебе. Не считай меня бесполезным бездельником: обещаю помогать, в чём будет нужно, собирать плоды, носить воду, мести пол в жилище... Если, конечно, ты не делаешь всё это силой магии.
   Мудрец рассмеялся, и удивительный это был смех: нельзя было по нему понять, смеётся старый человек или молодой, хотя видом Афахант был седобородый старец.
   - Твоя помощь не помешает, благодарю. - Мудрец снова стал серьёзным. - Но знания не обретаются за один день. Учиться придётся долго.
   - Это не останавливает меня, Досточтимый.
   - Что ж, - вздохнул Афахант и впервые пристально посмотрел в глаза молодому человеку, - будь по-твоему, принимаю тебя в ученики. И вот тебе первый урок: у мага света только два пути - добро без условий или отстранённость. Один из них тебе предстоит избрать и следовать ему.
   - Ты откроешь мне смысл этих путей, Досточтимый?
   - Да. Но не устал ли ты с дороги, не хочешь ли прежде поесть и отдохнуть? Здесь поблизости ещё одна пещера, где сможешь устроиться.
   Харадд хотел было согласиться - путь он проделал долгий. Но стоит ли ради еды и отдыха откладывать первый урок? Решив, что не стоит, он сказал Афаханту:
   - Не настолько я голоден и устал, чтобы теперь же не выслушать объяснений.
   Мудрец покивал, сел на большой плоский камень у входа в пещеру, а молодой человек устроился напротив и приготовился слушать.
   - Первый путь означает, что твой долг будет совершать только добрые поступки. Свои знания ты станешь применять во благо, так же как я сможешь исцелять больных, предупреждать об опасностях и разумным словом предотвращать раздоры между людьми, которые могли бы привести к кровопролитию.
   - Ну... это хорошо - совершать добрые поступки, - поразмыслив, решил Харадд. - Но скажи, Досточтимый, если самому мне будет грозить несчастье, удастся ли мне его предотвратить?
   - Только не причинив никому вреда.
   - А если убийца нападёт на меня?
   - Ты не сможешь даже ударить его. Ни с помощью магии, ни как обычный человек - кулаками.
   Харадд нахмурился. Картина, нарисованная мудрецом, его не порадовала.
   - А что значит путь отстранённости, Досточтимый?
   - Он значит, что ты будешь познавать законы природы, но скроешь свои знания ото всех. Не употребишь ни во вред, ни на пользу себе или другим. Но от убийцы, которого ты упомянул, защищаться сумеешь - физической силой или оружием.
   - Вот это для меня, - тут же кивнул Харадд. - Я выбираю путь отстранённости, Досточтимый.
   - Дважды подумай, прежде чем ответить.
   - Я сделал выбор.
  
   Так стал Харадд учеником Афаханта. Дни напролёт слушал наставления мудреца, тренировал под его руководством свой ум и на сотый день обрел способность проницательного видения. Дальше ещё трудился - изучал древние книги и вглядывался в окружающий мир. И через год научился понимать природу камней и цветов, зверей и птиц. Потом начал постигать заклинания, в которых звук человеческой речи соразмеряется с музыкой небесных сфер, и еще год спустя уразумел, как, вглядываясь в крошечную пылинку или каплю росы, видеть в ней отражение всей вселенной.
   Прошло семь лет. Харадд поднялся на первую ступень знания. Афахант, довольный успехами ученика, посвятил его в начальные таинства, а после сказал:
   - Теперь тебе предстоит на время меня покинуть. Отправляйся путешествовать по свету. А ровно через год возвращайся, и приступишь к наукам второй ступени.
   Харадд опечалился - зачем ждать целый год, почему нельзя продолжить учение прямо сейчас?
   - Странствие - тоже часть учения, - объяснил мудрец. - Тебе следует посмотреть на жизнь и на людей. Но всегда помни о пути, выбранном тобой.
   И Харадд ушел.
   Побывал он во многих городах и селениях. Наблюдал, как идут будни и праздники, как крестьяне и горожане трудятся и отдыхают, грустят и веселятся. Иногда сам работал, чтобы получить деньги на пропитание - то в строительстве дома поможет кому, то в уборке урожая. Бывало, участвовал и в праздниках, сидел за общими столами, слушал музыкантов и подпевал песням. Но, памятуя о наказе учителя, не забывал о своем пути и ни разу не применил обретенного искусства напоказ. Одним словом, существовал, как обычный человек. И чем дальше, тем более уверялся, что выбор сделал верный: не раз приходилось силой и жизнь защищать, и хлеб свой от воров и всяких дурных людей. Давно бы уже погиб он - ни от ножа разбойничьего, так с голоду, если бы решил никому не делать вреда. А тут, вроде, и познаний имеешь куда побольше, чем другие многие, и себя лишней опасности не подвергаешь.
   В самом конце отведенного Афахантом года заглянул Харадд в родную деревню навестить свою семью. И совсем скоро после этого вернулся к мудрецу с мольбами, со слезами на глазах:
   - Позволь мне, Досточтимый, один-единственный раз отступить от избранного пути! Разреши воспользоваться искусством врачевания! Моя мать тяжело болеет и, боюсь, без моей помощи долго не проживёт.
   Но Афахант покачал головой:
   - От пути нельзя отступить, иначе тут же забудешь, что уже постиг. С него нельзя свернуть. Ты выбрал, и этот выбор навсегда. Следуя первым путем, ты смог бы её вылечить. Теперь - нет.
   Разгневался Харадд на учителя:
   - Почему раньше не объяснил ты мне до конца сущности обоих путей? Ты обманул меня, заманил в ловушку, и вот, заставляешь страдать! Зачем нужны знания, если с их помощью нельзя спасти человека, который дорог?
   Лицо Афаханта осталось бесстрастным. Ответного гнева не отразилось на нем, но не отразилось и жалости.
   - В ловушку, Харадд, ты заманил себя сам. Выучился видеть и познавать, но остался слеп и несведущ. Ты не выдержал испытания.
   - Какого испытания? - растерянно развёл руками молодой человек. - О чём ты, Досточтимый?
   - Когда я говорил о добре без условий - ты вспомнил об убийце. Не понял, что идущий первым путем не встретит убийц, потому что в лучах света, который несет он в себе, растворятся все черные замыслы, и каждое сердце наполнится состраданием. Ты выбрал второй путь, но не находишь в себе сил отречься от родственных привязанностей, как поступают маги отстранённости. Нет в тебе ни доброты, ни бесстрастия. Поэтому не быть тебе моим учеником.
   - Но я целых семь лет потратил на обучение! - ещё сильнее рассердился Харадд. - И ты теперь прогоняешь меня? Ты, который следует первым путём, который нашёл бы добрые слова даже для убийцы - для меня у тебя ни одного доброго слова нет!..
   - Ты не потеряешь свои семь лет, Харадд, - сказал, глядя вдаль, на облака, беспрестанно меняющие свою форму и на извилистую горную тропу, мудрец. - Я обращу твоё время вспять. Ты позабудешь всё, что узнал от меня. А когда до твоей деревни дойдёт молва об искусстве Афаханта, не двинешься искать магических путей, останешься дома. Потому что даже невежество убийцы рассеять легче, чем невежество того, кто не понимает самого себя.
  
  

Рано

  
   Вторые сутки учёные из центра управления полётами, руководившие экспедицией, пытались наладить связь с марсоходом "Исследователь". Но безрезультатно.
   Началось всё хорошо - успешная посадка, взяты пробы грунта, на основе переданных данных формируется 3D-карта, позволяющая видеть трёхмерное изображение поверхности планеты. Кое у кого уже возникло счастливое предчувствие, которым, впрочем, пока не спешили делиться друг с другом... Предчувствие открытия. Настоящего, важного открытия. Возможно, даже больше чем просто важного. И вдруг - ничего. Тишина.
   - Если бы только удалось установить причину... - глядя на тёмные экраны мониторов, в который раз повторил начальник центра Джордж Браун.
   - Ивин сказал, это может быть из-за проблем с флэш-памятью, - заметила технический руководитель Сюзанна Левская. - Поэтому постоянно идёт перезагрузка.
   - Он тебе говорил? - начальник удивился, почему главный инженер не поделился своим предположением и с ним. - Но тогда нужно использовать энергозависимую память, и сможем установить связь!
   - Он хочет удостовериться, верна ли догадка. Потому и тянет. Но, скорее всего, так и сделаем.
  
   ***
   - Что вы об этом думаете, Савен''эвер'сэти?
   - Замена. Иначе никак нельзя.
   Двое разговаривавших сидели в креслах. Слов во время своего "разговора" они не произносили.
   В пространстве перед ними висело объёмное изображение марсохода "Исследователь", неподвижно застывшего на рыжеватом песке марсианской равнины.
   - Это окончательное решение? А если...
   Савен''эвер'сэти покачал головой.
   - Но послушайте! - "воскликнул" его "собеседник", более молодой и явно более эмоциональный. - На Земле живут всё-таки не дикари. Они достаточно разумны. Разве их быстрое развитие этого не доказывает? Вам не кажется, что не только мы имеем право знать...
   - Тише, тише, Хаасэнви'''кей''нио, - мягко прервал его Савен''эвер'сэти. - Мы, контролёры, не должны руководствоваться личными симпатиями.
   - Да, но... Вы ведь сами симпатизируете людям. Я же был рядом, когда вы смотрели на последние информационные поля, полученные с Земли. Хотя вас, конечно, всегда больше впечатляло их искусство, а не нынешний темп развития цивилизации. Да и меня, честно признаться, тоже.
   - Да, искусство... - взгляд Савен''эвер'сэти затуманился воспоминанием. - древнегреческие скульптуры, фрески эпохи Возрождения - такие насыщенные образы, что почти превращаются в реальность. А китайская живопись и каллиграфия - лаконичность и простор для воображения...
   - А музыка землян? Я видел, с каким чувством вы слушали японскую флейту...
   - Это были прекрасные звуки.
   - А поэзия? Те сонеты и хокку - помните? Духовно люди уже давно готовы... И теперь эта машина, созданная научной мыслью, позволит им увидеть. По-моему, время для них пришло. Разум, сотворивший всё это, в достаточной степени совершенен.
   - Быть может, вы правы, Хаасэнви'''кей''нио.
   - Мы отпустим "Исследователь"? - радостно "воскликнул" младший из контролёров. - Потому вы и ждали так долго, правда? Вы размышляли? Сомневались? В других звёздных системах, не входящих в Содружество, вы всегда проводили замены незамедлительно. Тут же у вас сразу было сомнение...
   Савен''эвер'сэти улыбнулся бурной радости своего коллеги.
   Его рука плавно двинулась вправо.
  
   ***
   - Ну наконец-то он ожил! - облегчённо вздохнул главный инженер Евгений Ивин.
   - Молодец, Женя, что правильно сообразил, в чём дело, - похвалил его начальник центра.
   Связь наладилась. Марсоход продолжил своё путешествие.
   - Глядите-ка! - Сюзанна Левская пристально всматривалась в изображение на экране.
   - Что такое?..
   - Не пойму, что там, впереди?
   - Похоже на обрыв. Пропасть посреди равнины? Странно...
   - Не пропасть, Джордж. Думаю, почва там просто опускается, вроде как гигантская ступенька. Если спуск чересчур крутой, "Исследователь" пойдёт вдоль, и мы разглядим, что внизу.
  
   ***
   Внезапно Савен''эвер'сэти сделал рукой резкое вертикальное движение. Улыбка исчезла, глубокая складка легла меж бровей.
   - Что... - начал его напарник.
   - Мы с вами забыли о других данных инфополей. Даже по человеческим меркам после атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки прошло слишком мало времени. Всего-то чуть больше срока жизни одного человека. Земляне создают прекрасные произведения искусства, но они создают и смертоносное оружие. Их нельзя считать цивилизованными жителями галактики. Им рано знать правду, Хаасэнви'''кей''нио. Слишком рано.
   Юный контролёр отвёл взгляд. В глазах появилась печаль. Савен''эвер'сэти, напротив, не отрываясь смотрел на изображение марсохода и того, к чему он двигался. Ступенчатый обрыв вырисовывался чёткой полосой. Там сейчас утро, в небе поднимается тусклое марсианское солнце, и над Долиной Мира рассеивается туман...
   - Замена завершена, - произнёс старший контролёр, сжал пальцы в кулак и опустил руку.
  
   ***
   - Что за чёрт? Опять какие-то проблемы... - поморщился Ивин.
   Но спустя мгновение поток данных вновь пошёл в нормальном режиме.
   Джордж Браун, вглядываясь в марсианский пейзаж, прищурил глаза:
   - Слушайте, где та штука, которую заметила Сюзанна? Обрыв?
   - Равнина совершенно гладкая... - пожал плечами главный инженер. - Хм, странно.
   - Но что-то там точно было...
   - Может, какой-то оптический обман. Ясно видно, Джордж: поверхность ровная, ничего нет.
  
  
  

Седьмой слон

  
   Кто-то коллекционирует марки, кто-то мечтает прыгнуть с парашютом. А мой приятель Астер обожает Индию. Такое у него хобби, или маленькое помешательство, как кому нравится.
   Его квартира завалена книжками про эту страну, на стенах висят фотографии индийских городов, природы и людей, а пространство между этими фотографиями разрисовано замысловатыми орнаментами, по убеждению Астера, самыми что ни на есть индийскими. И на полу, конечно же, лежат ковры с похожими узорами. Всякие мелочи - кувшины, настольные лампы, диванные подушки - тоже в индийском стиле, ну или Астер так себе воображает. Но есть у него и несколько действительно старинных предметов - посуда, шкатулки и украшения, и ещё какая-то книга на древнем языке санскрите, которой он очень дорожит. А уж фильмов об Индии и индийской музыки в его коллекции не счесть. Еду он готовит исключительно по рецептам индийской кухни, с разными диковинными приправами - карри, кардамоном, кориандром, куркумой...
   Впрочем, само по себе увлечение Астера не было бы смешным, если бы не слоны. В смысле, не слоны вообще, а те шесть невзрачных и - что уж там лукавить - некрасиво вылепленных глиняных слоников, которых Астер считает самыми значительными экспонатами своего домашнего музея. Эти скульптурные недоразумения стоят у него на почётном месте, на специальной полочке, рядом с курильницей для благовоний. Астер говорит, что первая фигурка попала к нему по счастливой случайности, а вот чтобы разыскать остальные, пришлось приложить немало усилий. Он писал письма каким-то археологам и частным коллекционерам, отдавал в обмен на слонов по-настоящему ценные вещи, а возможно и большие деньги.
   Я, разглядывая это сомнительное сокровище, каждый раз удивляюсь. Если слоники в самом деле, как верит Астер, старинной индийской работы, то лепил их наверняка какой-нибудь нерадивый ученик деревенского гончара. Такие они неуклюжие - один слишком тощий, у другого ноги разной длины, у третьего глаза не на месте, а уши как лопухи. В общем, непорядок со всеми шестью.
   Но самое нелепое не то, что Астер так ценит этих уродцев. Он всерьёз верит, что в них есть какая-то магическая сила. Я очень даже хорошо отношусь к Астеру, но когда речь заходит о "волшебстве" слонов, не могу удержаться от смеха. Но он уже привык и на меня не обижается. А я всё пытаюсь понять, как это мой приятель, разумный во всех других отношениях, в "слоновьем" вопросе проявляет такое легкомыслие. Он уверен, что именно об этих кособоких глиняных зверюшках вычитал в своей санскритской книге. Мол, магическими свойствами их наделил некий индийский чародей по приказу некого царя - не мог, что ли, выбрать для этой цели предметы поприличнее? Узнав, что монарх собирается использовать чудесные фигурки вовсе не с целью править мудро и справедливо, а чтобы стать непобедимым полководцем, волшебник пошёл на попятную и позаботился попрятать слонов по отдельности. Позднее случалось, то одного, то другого из них кто-нибудь обнаруживал, они кочевали от того владельца к сему, потом снова терялись - и так до наших дней. Такая вот история. Но нельзя же верить всему, что написали суеверные древние индийцы!
   Но Астер верит. Он свято убеждён, что как только соберёт семь статуэток - всего их должно быть семь, ни больше ни меньше - тут же исполнится любое его желание. И конечно, его главное желание - попасть в Индию.
   - Послушай, - увещеваю я его, - мы живём в двадцать первом веке. Чтобы побывать в Индии, не нужны никакие слоны. Надо просто обратиться в ближайшее турбюро и купить путёвку.
   Но Астер в ответ только улыбается. Ну да, он же собирается вовсе не в ту Индию, в которую едут современные туристы, а в древнюю. Надеется перенестись в пространстве и во времени. И считает, что в этом ему помогут глиняные слоны. Разуверять его бесполезно.
   Поймите правильно: во всём остальном Астер и вправду рациональный, рассудительный, здравомыслящий человек. Но, наверное, у каждого здравомыслящего человека должен быть какой-то один вопрос, в котором он отступает от своего здравомыслия.
   Главная трудность в том, что напасть на след последнего, седьмого слона никак не удаётся. Переговоры и переписка с археологами и коллекционерами продолжаются, но пока ни к чему не приводят.
   Конечно, не подшучивать над Астером из-за всей этой слоновьей истории я просто не могу. Но это не злые шутки, дружеские. А у моего приятеля, к счастью, всё в порядке с чувством юмора.
   Например, как-то раз на день рождения я подарил ему фарфорового слоника. Выглядел он гораздо симпатичнее, чем шесть глиняных увальней. Но, само собой, в магическом отношении был совершенно бесполезен. Преподносил я другу и двухтомное зоологическое сочинение "Жизнь индийских слонов", и справочник с адресами и телефонами туристических компаний. А в разговорах частенько подпускал фразочки вроде "не делай из мухи слона". Но веру Астера в чудодейственных глиняных животных всё это ничуть не поколебало.
   "Ну что ж, - думал я, - тут есть и положительная сторона. Сколько людей страдают оттого, что не видят в своей жизни никакого смысла, а у Астера всегда будет цель - найти седьмого слона".
   Почему-то я был убеждён, что цель навечно останется только целью, и разыскать последнюю статуэтку Астер не сумеет. А он и сам вздыхал порой:
   - Пути этих реликвий таинственны... - слово "реликвия" по отношению к изделиям древнего гончарного производства звучало довольно смешно, но Астер употреблял его на полном серьёзе. - Их воровали, скрывали, из-за них даже гибли люди... Многим хотелось собрать всех семерых слонов. Но никому это не удалось.
   - И ты веришь, что удастся тебе?
   - У меня может получиться, потому что сейчас почти все стали такие же Фомы неверующие, как ты. И для них это просто предмет старины. Не самый ценный и элегантный.
   - Да уж, не самый, - не удержался я, поддел лишний раз Астера. Но он пропустил колкость мимо ушей.
   - Поэтому некоторые соглашаются на обмен или рассказывают, где их искать. Но... думаю, даже теперь определённая опасность с ними всё ещё связана.
   Я глянул на Астера с тревогой. Чрезмерная подозрительность - плохой признак. Как бы на почве этих слонов мой друг не в метафорическом, а в самом прямом смысле не тронулся умом. Бросил бы он это дело, пока не поздно...
   - Ну и зачем тебе эти слоны, из-за которых кто-то погибал?
   - Сами-то они не виноваты, что жадные люди развели вокруг них всякие тёмные истории, - возразил Астер. - А я вовсе не жажду заполучить власть над всем миром или какие-нибудь сокровища. Я просто хочу в Индию.
  
   Но моя уверенность в недостижимости Астеровой цели оказалась напрасной. В один прекрасный день мой друг исчез, и отсутствовал не меньше месяца. Я несколько раз ему звонил, проявляя вполне понятное беспокойство. И на вопросы о месте его нахождения ответы получал довольно уклончивые. Астер явно не желал раньше времени вдаваться в подробности. Но в один прекрасный день позвонил мне сам. Он вернулся домой. И не с пустыми руками. Это я понял по торжественной интонации, с какой друг попросил меня зайти в гости. Не иначе, тут "слоновий след"...
   Как выяснилось, один из многочисленных адресатов обширной Астеровой переписки прислал ему указания насчёт злополучной скульптуры, и мой приятель успел побывать в настоящей археологической экспедиции. Конечно, сам бы он не сумел её организовать, но такая уж его удача - в нужную местность как раз отправился знакомый исследователь и не отказался взять с собой лишнего попутчика.
   - Вот, смотри, - Астер торжественно предъявил мне потемневший от времени резной сундучок.
   - Та-ак... - неопределённо протянул я.
   С превеликим благоговением он открыл ларец - и... ну да, внутри обнаружился очередной кривобокий слонишко.
   - Ну, и? Теперь у тебя все семь, и стоит тебе только пожелать...
   Разумеется, я опять хотел над ним пошутить, а сам ни на минуту не верил в слоновье волшебство. Но Астер заявил невозмутимо:
   - Не торопись. Нужно собрать их всех вместе.
   Вот так: мой друг удостоил меня великой чести - присутствовать при "сборе слонов вместе".
   С превеликой осторожностью, словно невесть какую драгоценность, он извлёк седьмого слона из сундука и в ладонях вытянутых перед собой рук понёс к полке, на которой ожидали шесть братцев-уродцев.
   И вот - слон на месте.
   - Гром и молния! - завопил я и забегал по комнате. - Великая магическая сила я вилась!..
   Признаю, идея не самая хорошая, но не получилось у меня отказать себе в удовольствии посмеяться. Да и для Астера так лучше - разочарования легче переживать с юмором.
   - Ну, - начал я, остановившись и поворачиваясь к Астеру, - теперь...
   "Теперь тебе придётся начать все заново и разыскивать каких-нибудь носорогов или бегемотов", - вот что я собирался сказать. Но говорить оказалось некому.
   - Астер! Эй, Астер! - я закрутил головой, стараясь понять, куда он делся.
   Раз в гостиной его нет, значит, пока я изображал сумасшедшего, он зачем-то ушёл... Я собрался уже обследовать все комнаты подряд, но тут мой взгляд упал за окно. И я застыл на месте от изумления.
   По улице шёл слон. По улице нашего самого что ни на есть не южного города, в котором сроду не было ни цирков, ни зоопарков. Огромный и вполне упитанный, он неторопливо шагал, переставляя ноги-колонны совершенно одинаковой длины и помахивая ушами соразмерной формы, насколько я могу судить о слоновьих пропорциях. Шёл не к дому Астера, а от него, прочь. А сам Астер... ну да, восседал на слоне верхом, будто какой-нибудь индийский раджа, который всю жизнь только ездой на этих великанах и занимался. Над головой седока мерно покачивался пестрый балдахин.
   "Видит это кто-нибудь кроме меня или нет? - мелькнуло в моей голове. - Почему улица как нарочно такая пустая? И что мне делать? Бежать за ним вслед, пытаться остановить?"
   Но я уже понял, что это будет бесполезно. Слон, а вместе с ним и Астер, не просто удалялись. Они таяли в вечерних сумерках, как мираж. Передвигались не только в пространстве, но и во времени. Мой друг всё-таки отправился в свою древнюю Индию.
   А мне осталось только подойти к полочке, где ещё недавно стояли в ряд фигурки, к которым я так несерьёзно относился. Что-то подсказало мне: их там больше нет. И действительно, от семи слонов остались лишь глиняные черепки.
  
  

Лужа

  
   Узнав, что старина Роберт Маккей закрывает своё кафе, мы, завсегдатаи, ужасно удивились. Ну и не порадовались, да. "Пальма" - такое у заведения Роберта название - лучшее местечко, где можно хорошенько перекусить и немного отдохнуть по дороге из Сольбера в Уинсет или обратно. Самая вкусная жареная картошка, самый ароматный кофе и приятная музыка - это всё про "Пальму". Или - было про "Пальму"...
   - И за что ты, старина Роберт, решил так нашего брата, шофёров, обездолить? - жаловался Джо Уайт, который развозит по оптовым базам всего округа строительные смеси производства сольберского комбината. - Неужели нам теперь заезжать на обед в эту тесную коморку под названием "Счастливого пути", которая только называется закусочной, а на деле чулан чуланом?
   - Вот именно что чулан, я даже видел, как там под столами бегала мышь, - поддакнул Гарри Рэймонд, водитель из Уинсета.
   "Вот ведь!", "Надо же, мышь!" - послышались со всех сторон негодующие возгласы. "Ну и неряха этот Том Коррел, хозяин "Пути"!..
   - Ну а взять заведение Поли Пейтон, - продолжал Джо, - "Арбуз", "Абрикос" или как его там...
   - "Ананас", - дружно подсказали мы название Поллиного кафе.
   - Вот уж где имя куда приличнее самой забегаловки. Там на столах вечно крошки и лужи чая. Не то что тут в "Пальме", тут всегда чистота. Старина Роберт, может, передумаешь, не будешь закрываться, а?..
   Мы с надеждой устремили взгляды на старину Роберта, который, обосновавшись за стойкой, знай себе до блеска надраивал стаканы полотенцем, и только улыбался в ответ на наши причитания. Есть люди, похожие на каких-нибудь зверей - это я не то что им в обиду, а просто сами собой возникают ассоциации. Смотришь - у одного бульдожье выражение, другой - заяц зайцем, у третьего орлиный нос. Старина Роберт из-за своих пышных усов здорово смахивал на большого добродушного моржа. Сейчас эта его улыбка и прищур глаз делали сходство особенно явственным.
   - Да я ведь, ребята, вовсе и не закрываюсь, неправильно вы поняли, - не переставая улыбаться, сказал старина Роберт.
   "А?", "Что?", "Как?" - хор голосов. "Ну, слава богу, а мы-то подумали..."
   - Не закрываюсь, просто "Пальма" переезжает на другое место.
   Мы, не успев обрадоваться, снова разочаровались.
   - Ну и где тебя ждёт публика получше здешней? - кисло поинтересовался я у старины Роберта.
   - Да не получше, не для того же я перебраться решил, чтобы вам насолить. Новое место для "Пальмы" - Хотпэлл.
   Пока он произносил всё это "не для того чтобы вам насолить", я собирался ответить язвительным "да уж не знаю". Но услышав про Хотпэлл так и онемел. И остальные тоже.
   - Я правильно понял, старина Роберт, - уточнил Гарри, - ты намерен открыть кафе в Хотпэлле?
   - Точно так, - жизнерадостно кивнул хозяин "Пальмы".
   Нам оставалось только недоумевающе переглядываться. Для тех, кто не понимает, почему, объясню: Хотпэлл - это пустыня. Может, не такая жаркая, огромная и не настолько засыпанная песком, как какая-нибудь Гоби или Сахара, но всё же пустыня. Ну или степь, прерия - но всё одно там ничего нет кроме камней да редких сухих кустов. Южное шоссе задевает Хотпэлл только вскользь, и этот его обитаемый краешек называется уже иначе, Саутпэлл. Если бы старина Роберт заявил, что хочет перенести "Пальму" в Саутпэлл, это было бы странновато, но не так удивительно. Странновато, потому что нынешнее расположение кафе куда выгоднее. Но всё-таки и Саутпэлл - более-менее обжитой уголок, там же проходит дорога. Но старина Роберт сказал "Хотпэлл", и мы не знали, что на это ответить.
   Мне на ум пришли байки, которые рассказывают об этой пустыне. Ну, все эти истории о летающих тарелках - такие, наверное, сочиняют про каждое более-менее пустое и не освоенное людьми место, какие ещё остались на Земле. Мол, инопланетяне используют Хотпэлл в качестве космодрома и всё такое. И три десятка жителей Саутпэлла периодически наблюдают в ночном небе всякие там светящиеся овалы и кружочки, а столичные и даже заграничные сумасшедшие, которые называют себя уфологами, периодически снаряжают в Хотпэлл экспедиции, надеясь отыскать материальные свидетельства присутствия инопланетных гостей.
   - Не иначе как ты решил открыть кафе для пришельцев, старина Роберт, - покачал я головой. - Кто ещё будет заходить к тебе в пустыне? Разве что суслики...
   Хозяин "Пальмы" весело рассмеялся моей шутке:
   - В самую точку, Майк!
   Но никаких объяснений от него мы так и не добились.
  
   Он действительно это сделал. Двери бывшей "Пальмы" закрылись на замок, а новая "Пальма" появилась в Хотпэлле. С той же самой вывеской, на которой название написано жёлтым цветом, а рядом изображено само тропическое дерево, увенчанное пятью зелёными листами. В этом я убедился, как-то раз нарочно свернув с Южного шоссе и направив свой грузовик от Саутпэлла прямиком в степь. Проглядеть единственное на много миль вокруг здание было довольно сложно, и вскоре я перешагнул порог кафе, прямо как в старые добрые времена.
   Надо же, и обстановка прежняя, знакомая - деревянная мебель, а не дурацкий пластик, на стенах картины с морскими пейзажами, светильники с зелёными абажурами. И старина Роберт Маккей за стойкой.
   - Здорово, приятель, - поприветствовал я его.
   - А, Майк, - он как будто и не удивился нисколько, увидев меня, - рад, что заглянул. Жареную картошку и кофе, как обычно?
   - Ну да. И не забудь салат, ну, твой фирменный, с креветками. И побольше сливок в кофе.
   - Как скажешь.
   Я хотел усесться за один из столиков, но передумал и устроился на высоком стуле у стойки. Даже если расставлю здесь целый десяток тарелок, никому не помешаю. Я же единственный посетитель.
   Единственный... И других в этой новой "Пальме" наверняка не было ни вчера, ни позавчера, ни в обозримом прошлом. И не предвидится в обозримом будущем. Так какого чёрта, спрашивается, тут наведена чистота, играет музыка, и еда наготове? Ради кого Майк трудится один за целую толпу народа - уборщика, повара и владельца кафе?
   Через несколько минут до моего обоняния донёсся запах поджаривающейся в масле картошки, а ещё немного спустя заказанные блюда появились передо мной.
   Не слишком-то удобно вести беседу с набитым ртом, но удержаться я просто не мог.
   - Трудно, наверное, всё это было, старина Роберт - строить посреди пустыни дом, возить нужные материалы...
   - Не очень легко, Майк, но не особо сложно, в общем-то.
   - А всё время доставлять сюда издалека продукты?
   - Да ничего, справляюсь.
   Невозмутимую жизнерадостность старины Роберта нельзя было поколебать ничем.
   - И как, - не выдержал я, - твои посетители, инопланетяне? Исправно заглядывают?
   - Не жалуюсь, Майк, не жалуюсь, - отшутился старина Роберт.
   Но я не улыбнулся в ответ. Мне почему-то ужасно захотелось его разозлить.
   - Они, поди, все такие зелёные, и с огро-омными глазами, а?
   - Со всякими бывают, и с огромными, и поменьше. И цветом разные.
   - Ясно. Ну а мерзкие среди них попадаются? Такие например, с которых течёт какая-нибудь бурая слизь?
   - Не-а, склизких нет. Но вот у парней из галактики Андромеды имеются такие приборы связи - ну, они им вроде как нам телефоны - так вот, выглядят эти штуковины как лужи слизи. Но только выглядят, на самом деле это не жидкость. И она не бурая. Синяя, малость светящаяся.
   - А-а, - вместо старины Роберта я всё больше злился сам. - И конечно, все эти разноглазые с синими телефонами с удовольствием уплетают жареную картошку и запивают её кофе?
   - Многие, Майк. Но некоторые предпочитают спагетти с кетчупом, а попадаются такие привереды - тортов и пирожных им подавай.
   - Ну, знаешь!.. - от возмущения я даже забыл о своей еде и чуть не запустил в старину Роберта вилкой, одумался только в последний момент. А если бы не одумался - поделом бы ему было. Нечего с таким серьёзным видом дурачить людей.
   Но тут старина Роберт не выдержал и рассмеялся.
   - Ну что ты, Майк, из-за этого всего так беспокоишься? Ешь свою картошку, а то она остынет.
   С разумностью его совета поспорить было нельзя. Я вздохнул, покачал головой и подцепил на вилку аппетитно зажаренный золотистый ломтик.
   - Ладно, старина Роберт, признаю, я погорячился. Но, понимаешь, я привык жить в мире, где всему должно быть объяснение. И, хоть убей, я не нахожу объяснения тому, зачем ты построил кафе в пустыне.
   - Брось забивать себе голову, Майк. Пей кофе.
  
   Так с тех пор и повелось. Я отвозил выпечку сольберского хлебозавода в Уинсет и несколько других городков, а на обратном пути, когда можно было позволить себе потратить пару лишних часов, иногда заезжал в "Пальму". Старина Роберт исправно кормил меня отменными обедами и улыбался, а я так же исправно язвил насчёт посетителей-пришельцев.
   - Когда-нибудь должно совпасть так, что я столкнусь с одним из них ними лицом к лицу, - заметил как-то раз я, допивая последний глоток апельсинового сока, который на этот раз предпочёл традиционному кофе. -- А может, сразу с несколькими.
   - Не думаю, Майк, - с серьёзным видом покачал головой старина Роберт. - Они любят перекусить без человеческой компании.
   - А как же ты?
   - Ну, я - хозяин кафе, без меня никак.
   И что за человек этот старина Роберт?! Нет бы признать, что я навечно останусь его единственным посетителем. Ведь другие завсегдатаи прежней "Пальмы" оказались не такими любопытными и не стали разыскивать его новое заведение посреди пустыни. Интересно, где он берёт деньги, чтобы покупать продукты? Не то что для кафе, а даже для себя самого? Может, у него был дядюшка-миллионер, который оставил ему наследство?..
   Со временем я бросил свои инопланетянские шутки, они мне надоели. Просто как когда-то раньше заглядывал в "Пальму", чтобы съесть яичницу, или салат с картошкой, или кусок яблочного пирога, а заодно перекинуться словечком с хозяином. Не важно, что в Саутпэлле я мог бы пообедать в придорожной закусочной, не теряя времени на путь по пустыне и не превращая обед в ранний ужин. Не важно, что в заведении старины Роберта я всегда был единственным посетителем.
   Наверное, я так и привык бы ко всему этому окончательно, если бы во время очередного визита в "Пальму", выдвинув стул, чтобы усесться в ожидании, когда хозяин принесёт из кухни заказ, не обнаружил на нём лужу. Мгновенно помрачнев, я задвинул стул обратно. Как было не помрачнеть - память-то у меня не настолько короткая, мигом пришёл на ум наш со стариной Робертом разговор в тот день, когда я впервые навестил его на новом месте.
   Дождавшись появления старины Роберта с подносом в руках, я, вместо того чтобы этот поднос у него взять, заявил:
   - Это совсем не смешно. И не делай вид, что не понимаешь.
   Но старина Роберт упорно делал именно такой вид. Допустить мысль, что он действительно не понимает, о чём речь, я не мог. Чтобы не затягивать комедию, направился прямиком к тому самому стулу, выдернул его из-под стола и с расстановкой произнёс:
   - Шутка не удалась. И мне даже без разницы, как ты это сделал, что это за... вещество.
   Старина Роберт, глядя синюю светящуюся лужу, почесал в затылке. А потом потянулся и... взял лужу в руку. В его ладони это синее светящееся превратилось во что-то вроде кособокого шара.
   - Андромедец забыл свой телефон, - констатировал хозяин "Пальмы". - Значит, вернётся за ним.
   - Я же сказал, это не смешно, заканчивай свои шутки, - почти крикнул я - так меня разозлила глупая выходка старины Роберта.
   - Майк, - начал он. Но я не дал ему договорить:
   - Обойдись без этих твоих "брось забивать голову"! С меня хватит!
   Я поспешил к двери и выскочил из "Пальмы" с твёрдым намерением никогда сюда не возвращаться. Ну кому понравится, когда его пытаются дурачить, как трёхлетнего малыша, которому рассказывают, что подарки под ёлку положил Дед Мороз?
   На улице я зашагал к своему грузовику. Но так уж получилось, что посмотрел на небо - в Хотпэлле вы смотрите либо на землю, либо на небо, потому что больше ничего нет. И вот, я посмотрел на темнеющее предсумеречное небо, и заметил, как одна из ранних вечерних звёзд движется по нему. То есть, раз движется - значит, это не звезда. Но движение слишком быстрое, чтобы можно было принять "звезду" за спутник. К тому же, она растёт...
   За считанные мгновения она стала размером с яблоко, а после рассыпалась на множество отдельных цветных огней, расположенных концентрическими кругами. И это сверкающее нечто снижалось, опускалось все ближе к земле... Но когда оно увеличилось для меня до объёмов автомобиля, замерло и прекратило приближаться. А потом, наоборот, стало делаться меньше. Поняв, что оно улетает, я завопил:
   - Эй! Куда вы, вернитесь!
   Конечно же, они не собирались возвращаться. А вот старина Роберт из двери кафе на мой крик выглянул.
   - Майк, ты чего голосишь?
   Не в силах вымолвить ни слова, я тыкал пальцем в небо и бессвязно мычал, как немой. Правда, теперь на этом небе кроме самых обычных звёзд ничего уже не было. Поэтому хозяин "Пальмы" устремил кверху непонимающий взгляд, а потом перевёл его на меня.
   - И? Что?..
   - Инопланетяне! - наконец-то смог выговорить я. Точнее, не выговорить, а проорать. Старина Роберт даже поморщился, потирая ухо. - Андромедцы!.. - уже тише продолжил я. - Они были там. В небе. Вернулись за телефоном. Но увидели меня - и улетели...
   - Да ладно тебе, Майк, - махнул рукой старина Роберт. - Какие андромедцы, какой телефон? Я же над тобой пошутил.
   - Что?! - не поверил я своим ушам. Кулаки у меня сжались сами собой, а глаза чуть не вылезали из орбит, как будто я намеревался насквозь просверлить старину Роберта взглядом. - Теперь, после того как я видел эту... это... ты будешь утверждать, что пошутил? Что эта синяя лужа... просто какая-то краска, или я не знаю... И что инопланетяне не прилетают обедать в твоё кафе?
   - Не кипятись ты, - похлопал он меня по плечу. - Да, это просто такая специальная очень густая флуоресцентная краска. В шутках надо знать меру, так ведь?
   - В шутках?! - я надеялся, что мой голос прозвучит грозно, но интонация вышла довольно жалкая.
   - Ну да, - кивнул хозяин "Пальмы". - Ты с самого начала так хотел верить в пришельцев...
   - Я?! Я хотел верить? У тебя хватает наглости такое утверждать?! Да это я над тобой смеялся, когда говорил про этих проклятых инопланетян! Потому что не мог понять, зачем...
   Но старина Роберт гнул своё:
   - Ты хотел верить, вот я тебе и подыгрывал. И с этой лужей тоже...
   Я схватился за голову. На миг мне показалось, что она сейчас взорвётся.
   - Но ты же не мог знать, что я возьму именно этот стул с лужей! И как же... как же кафе посреди пустыни? Зачем? Для кого?! Может, скажешь, ты только затем его здесь выстроил, чтобы разыграть меня? Нет уж, не поверю! К тебе прилетают эти андроде... амендро... - От волнения и негодования мне никак не удавалось произнести "андромедцы". - Ну, в общем, эти, с жидкими телефонами...
   - Брось, Майк, - миролюбивым тоном принялся увещевать меня старина Роберт. - Воспринимай всё спокойнее. Зачем ты собрался уезжать, не пообедав? Пойдём, подогрею твою картошку.
  
  
  
  
  
  Примечания
  
   * "Marine"
   Марина (фр. marine, от лат. marinus − морской) − разновидность пейзажа, изображающая морской вид.
  
   * "Софист"
   Первоначальное значение слова софист - "мудрец". Только позднее оно приобрело уничижительное значение и стало обозначать человека, доказывающего свою правоту с помощью логически неправильных уловок.
  
  
  
  
  
  
  


РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  С.Лайм "Мертвая Академия. Печать Крови" (Юмористическое фэнтези) | | Л.Летняя "Магический спецкурс" (Попаданцы в другие миры) | | Т.Мирная "Снегирь и Волк" (Любовное фэнтези) | | Галина Осень "Начать сначала" (Фэнтези) | | Т.Мирная "Колесо Сварога" (Любовное фэнтези) | | Ю.Журавлева "Мама для наследника" (Приключенческое фэнтези) | | Ш.Галина "Глупые" (Любовные романы) | | П.Коршунов "Жестокая игра (книга 3) Смерть" (ЛитРПГ) | | Я.Логвин "Сокол и Чиж" (Современный любовный роман) | | М.Боталова "Академия Невест" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Советница Его Темнейшества" С.Бакшеев "На линии огня" Г.Гончарова "Тайяна.Влюбиться в небо" Р.Шторм "Академия магических близнецов" В.Кучеренко "Синергия" Н.Нэльте "Слепая совесть" Т.Сотер "Факультет боевой магии.Сложные отношения"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"