Пышкин Евгений Анатольевич: другие произведения.

Веселая Гора

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Если бы тебе предложили добровольно уединиться, ссылаясь на то, что информационный шум мешает процессу мышления, как бы ты поступил? Вариант первый: отказаться. Вариант второй: принять заманчивое предложение странного незнакомца, который временно дарит тебе свое поместье в качестве башни из слоновой кости. Вариант первый понятен, так как жизнь твоя не изменится и все потечет в привычном русле. А второй вариант, возможно, подарит тебе неожиданно ответы, которые ты искал всю свою жизнь. Готов рискнуть?

Весёлая гора

Annotation

     Если бы тебе предложили добровольно уединиться, ссылаясь на то, что информационный шум мешает процессу мышления, как бы ты поступил? Вариант первый: отказаться. Вариант второй: принять заманчивое предложение странного незнакомца, который временно дарит тебе свое поместье в качестве башни из слоновой кости. Вариант первый понятен, так как жизнь твоя не изменится и все потечет в привычном русле. А второй вариант, возможно, подарит тебе неожиданно ответы, которые ты искал всю свою жизнь. Готов рискнуть?


Глава 1. Молчание вселенной

И построю я лабиринт, чтобы затеряться в нем.
 
О. Р. - Тебе и Навсега.
      
      
     'Предпочитаю считать себя волшебником', - была первая фраза, которую Антон Ефремов услышал от Анатолия Всеволодовича. Хоть фраза, кажется, и не коснулась сознания, но все-таки попала в память, как зерно, попадающее в подготовленную почву. Рано или поздно семя даст росток.
     И росток пробился позднее. Ефремов запомнил даже дату: двадцать пятое июля.
     Антон прекрасно мог восстановить события того вечера у знакомого, но только в общих чертах. Правда, на память не жаловался. Жизнь исследователя бездонных глубин космоса не позволяла расслабляться мозгу, держала его в тонусе, а тут раз - и как отрезало. Мысли окутало туманом неопределенности. Или еще одно сравнение: удар молота по разноцветной витрине, осколки засверкали, разлетаясь. Они отказались собраться в понятную картину. И алкоголь, разливаемый щедрой рукой старого знакомого на домашней вечеринке, не причем. Ефремов всегда сохранял трезвый ум независимо от винно-водочной экспансии на организм.
     Итак, на междусобойчике Антон, разглядев его среди прочих гостей, решил сойтись ближе. Всегда элегантно одетый знакомец и сейчас не изменил себе. Как же звали знакомца? Звали его Анатолием. Фамилия? Да какая-то хитро вывернутая. Не русская. Антон попытался растормошить память, но она ответила глухим молчанием, выпустив на свободу лишь запечатленные ощущения.
     Что тогда было? Тогда Анатолий держался холодно. Да и Антон не хотел вплетать в нить своей судьбы этого странного человека, потому как повелся на шепот со стороны: 'Ефремыч, он - вещь в себе, ящик Пандоры, так сказать. Осторожней с ним. Чокнутый, кажется'. И пока так и казалось. Дистанция создавала флер таинственности и легкой невменяемости, а особенно после той фразы о волшебнике. По какому поводу и зачем фраза вдруг была брошена и стала гулять средь желающих позубоскалить, неизвестно, но стена настороженности выросла тут же.
     Антон отбросил все слухи, потому как понял: новый знакомец не лез вон из шкуры, чтобы завоевать доверие. Обычный человеческий интерес был, да, но не более. Или, действительно, Анатолий не проявлял интереса и считал Ефремова блеклым эпизодом своей жизни, или делал вид.
     Окунувшись в воспоминания, Ефремов пропустил момент, когда Анатолий подошел, правильнее сказать, он вырос из-под земли.
     Когда кончилась музыкальная композиция, 'волшебник' произнес:
     - Здравствуйте, господин Ефремов.
     - Здравствуйте. Но мне не нравится ваш тон. Почему на 'вы'? Вроде как знакомы?
     - Проклятая интеллигентность.
     Анатолий улыбнулся.
     Заиграла новая мелодия. Гости продолжили веселиться. Анатолий повернулся к танцующим и, потягивая жидкость малинового цвета из тонкостенного стакана, закивал в такт ритму. Он разглядывал публику, но Антон знал этот блуждающий взгляд, скрывающийся за ширмой отрешенности. За ширмой прятался интерес. Как шулер, ухитрившийся спрятать в рукаве запасную колоду, наверно, Анатолий просчитывал варианты будущих ходов в партии под названием 'беседа'. Наконец, он, стараясь говорить громче, произнес:
     - Хорошо. Антон. Мне кажется, вас... Тебя что-то смущает или волнует. И это не я. И не дистанция между мной и тобой. Но не об этом сейчас. Не буду играть в психоаналитика, а то свалюсь в пошлость. Просто не люблю фальшиво-доверительных разговоров. Чувствую себя неуютно. Хотелось просто поболтать. Может, найдем тихое место и поговорим? Ты как?
     Антон кивнул.
     По его разумению так и случилось, так они остались наедине, но тот мостик, построенный Анатолием, казалось, был построен иначе. Казалось? Присутствовали другие детали. 'Не мог же я так быстро согласиться?', -  задал себя вопрос Ефремов, но как ни тщился извлечь из темных закоулков сознания эти иные детали, толкнувшие его кивнуть в ответ, ничего не получилось.
     Они поднялись в комнату, прикрыли ее и расположились в креслах. За немассивной дверью ухала басами музыка.
     Возвращаться в гвалт не хотелось, хотелось немного отдохнуть от него, поэтому Антон предусмотрительно взял выпивку и два стакана. В голове приятно шумело, и мир вокруг воспринимался не до конца народившимся чудом, еще была далека грань, за которой он превращался в неведомый хаос.
     Разлили алкоголь по стаканам.
     - Ты не любишь откровенных разговоров, сам сказал. Так? - спросил Антон.
     - Да. Панибратство не люблю. Его никто не любит. - Он сделал глоток. - А дело лишь в том, что мне интересна твоя деятельность. Вот только как подойти к разговору на эту тему, честно скажу, не знаю. Я краем уха слышал о...
     - Поиск внеземного разума?
     - Да.
     Антон хмыкнул. Он не стал говорить о том, что на протяжении многих лет, занимаясь дешифровкой сигналов из космоса, потерял надежду и веру. Хотелось бы работать над чем-нибудь приземленным. Вселенная, в которую правительство вбухивает средства, молчит. Уже угас энтузиазм, и выплыли на первый план парадокс Ферми, гипотеза зоопарка и прочее.
     - А ничего интересного, - задумчиво произнес Антон. - Великое безмолвие космоса усмиряет энтузиастов от науки. То бишь, в том числе и меня. Я понимаю, ты судишь как простой обыватель. Космос - тайна, а всегда хочется верить в сверхестесвенное. Пощекотать нервы загадкой, так? Но я в растерянности. О чем болтать? Не будешь же ты заниматься бесперспективными, с моей точки зрения, делами? Тем более, скоро это прикроют.
     - Могу предложить помощь.
     А вот такого поворота Ефремов не ожидал. Он посмотрел на темную жидкость в стакане, соображая, шутит ли собеседник или говорит правду. Если второй вариант, то Анатолий не так прост, и за маской безразличия скрывается личность, возможно, не одна. В этом случае, Антон встретился с человеком, с которым сложно контактировать, ибо пока непонятно с чем ты столкнулся и какой фортель выкинет собеседник. Что стоит за этим заявлением?
     Ефремов поставил виски и, посмотрев внимательно на Анатолия, спросил:
     - На кого ты работаешь?
     - На себя. И я не связан ни с мировым правительством, ни с Марсианской конфедерацией.
     - Не верю.
     - Я еще не озвучил помощь. В Европе на границе с Сиберией у меня есть поместье Мерриберг. На его территории стоит дом.
     - И?
     - Все. Тебе нужно уединение. Я могу его предоставить. Такова помощь. Никаких издержек с твоей стороны. Кроме транспортных расходов, конечно.
     На словах Анатолий ничего не предлагал. Ну что толку в отдельном доме и в возможности спокойно обдумать работу института по поиску внеземных цивилизаций? Через три месяца проект закроют, если не будет результатов, а их не предвидится - Антон был уверен.
     Но на его вопрос: 'Зачем мне Мерриберг?', собеседник задвинул целую гипотезу.
     'Все дело в том, что торможение научно-технического прогресса вполне реальная вещь, чтобы там не говорили некие 'умные дядечки' из всевозможных министерств и ведомств. И обусловлено замедление вовсе не отсутствием нужного финансирования. Сколько не лей золотых дождей, они все окажутся мимо кассы. Конечно, кто-то поимеет свой кусок пирога и набьет карманы, тут будет как раз в кассу, правда, в серую кассу', - начал объяснять Анатолий. Он напирал не на экономические махинации. Их отследить и пресечь трудно, но можно, и в итоге направить денежное русло в нуждающуюся отрасль. 'Все это дело техники и времени', - отрезал он и в подтверждении своей правоты рассек ладонью воздух, словно перерубил невидимую нить. Тут проблемы лежали по его завереньям в иной плоскости.
     Итак, сейчас информационная эра. Плотность потока все новых и новых сведений возрастает, и человек тонет в потоке, если уже не утонул. 'Так вот, - говорил Анатолий, - сей information stream давно превратился в белый шум. Это как сканирование космоса. В диапазон влезают не только сигналы искусственного происхождения, но и естественное излучение фоном присутствует всегда. Информация, передаваемая туда-сюда землянами, стала надоедливой возней, помехами, перестав быть осмысленной. Давя на мозг, она тормозит и искажает мыслительные процессы. Для чего философы и творческие люди стремятся порой к уединению? А для того, чтобы снизить информационное давление, подключится к нужному информационному каналу'.
     - Я уверен, временное одиночество выведет мозг из угнетенного состояния, - закончил Анатолий.
     - То есть, можно найти решение проблемы быстрее, не общаясь? - спросил Антон.
     - Да. Или свети общение к минимуму.
     - А если сигнал впоследствии не будет обнаружен, даже если я и изобрету уникальный способ его поиска?
     - В любом случае ты останешься в выигрыше. Уединение подарит тебе новую гипотезу. Например, почему пришельцы не хотят общаться.
     - Значит, инопланетяне все-таки есть?
     - Антон, это же глупо настаивать на том, что мы одни во вселенной. Не существует антропоцентричного мира.
     'И то верно, - решил Ефремов, - странно поддерживать такие идеи'. Он всегда верил: иной разум есть, и это утверждение, не требующее доказательств. Антон знал, существует уравнение, позволяющее подсчитать количество инопланетных цивилизаций, способных к контакту. Эта красивая и простая формула соблазнила многих оптимистов своей доступностью в понимании, вот только имела она один недостаток. Он прятался в неизвестных, составляющих ее, ибо не было по сути никаких правил в замене символов цифрами. Человеческий фактор хозяйничал. Каков твой взгляд на вселенную, таков и ответ. Все субъективно. Если ты скептик, то формула радостно заявит своим результатом, что ты прав. Кроме землян не существует разумной жизни. Если ты неисправимый романтик, то знаки закивают в ответ: да, все так, мы не одни. Оказывалось, уравнение лишено объективного взгляда, оно радостно распахивало ворота перед любым исследователем, отпуская фантазию на волю, каждый мог подставить число, угодное ему, потому как диапазон 'вилки' этих самых неизвестных был широк.
     - И ты хочешь, чтобы я принял твое предложение здесь и сейчас? - спросил Ефремов.
     Анатолий развел руками: 'Сам думай'.
     Идея хорошая, но она могла оказаться и пустышкой, никчемным времяпрепровождением, очередным воздушным замком. Окраина Европы. Мерриберг. Антон представил огромный двухэтажный дом с красивым садом, разбитым вокруг. Да, он стремился к уединению. Именно сейчас еще больше, чем когда-либо. Хотелось отдохнуть, а затем с новыми силами приступить к работе. Но почему чужая страна? Чем она отличается от Сиберии? Разве у нас мало мест, где можно уединиться? Такие просторы: от Уральского хребта до Аляски, от северных морей до азиатских степей. Хотя предложение соблазнительно. Правда, соблазнило иное. Анатолий не давал никаких гарантий, что отдых станет продуктивным. Такое обращение подкупало. Будто он оставался честным и открытым, не строил иллюзий, не пускал пыли в глаза, а сказал прямо: 'В любом случае ты останешься в выигрыше. Уединение подарит тебе новую гипотезу, почему пришельцы не хотят общаться'. Но Антон за этой фразой прочитал: пусть и не в жилу, но развеешься. И все-таки он не подал виду, что согласился.
     - А можно подумать? Скажем, сутки?
     - Конечно. - Анатолий посмотрел на часы. - Позвони мне завтра вечером. - Он достал из внутреннего кармана маленький блокнот. 'Неужели был готов к подобному исходу и заранее приготовился?', - удивился Ефремов - Да нет, он всегда с ним ходит'.
     Вырвав лист, Анатолий стал записывать, говоря:
     - Я оставлю здесь свой номер, а также как добраться до Мерриберга. Держи.
     Антон забрал листок.
     - Надумаешь, звони. Не захочешь ехать, не набирай мой номер, и листок этот выброси, я пойму. Кстати, если все-таки надумаешь, никакой семьи. Ты должен быть один.
     На этом они и расстались.
     Вечеринка подходила к концу, люди стали расходиться, и Антон тоже покинул праздник.
     Время было позднее, автобусы уже не ходили, только поезда метрополитена скользили по рельсам где-то под землей одинокими существами, развозя людей. Кто-то из пассажиров ехал по делам, кто-то возвращался домой, как Антон. Он сидел, задумчиво смотря в окно напротив, не замечая, что появляется там. А мелькали станции, коммуникации во чревах туннелей между остановками, но, видя их, он не осознавал происходящего. Хотелось спать. Кажется, Антон видел сон. Монотонный шум подземки стал глуше и почему-то преобразился в плеск морского прибоя. Ефремов гулял по берегу, собирая мелкие камушки и бросая их в океан истины. Солнце садилось за горизонт там, где черные остроконечные скалы были похожи на зубчатый гребень сказочного существа.
     'Парк культуры и отдыха. Конечная. Просьба освободить вагоны', - прозвучал металлический голос в динамиках. Антон очнулся, вышел на платформу, покинул метро. Дальше шагал не спеша. До дома - минут пятнадцать, и все это время мысли его невольно возвращались к Анатолию.
     Ефремов осторожно вошел в квартиру - жена и дети спали. Он, не включая света, прокрался в зал, взял сигареты и вышел на балкон. Прикурил. Вспомнив о разговоре на вечеринке, вынул листок, но тут же убрал клочок бумаги обратно - в полумраке не разглядишь, что написано. 'Завтра. Все завтра', - он успокоил себя этой мыслью, но заманчивое предложение выползало из всех закоулков сознания. Он попытался думать о другом, но бесполезно. Идея об уединении бесцеремонно влезала в отвлеченные размышления.
     - Спасть будешь? - Жена появилась на балконе. - Ты, вроде, уснул?
     - Просто глаза прикрыл.
     - Как отпуск?
     - Через неделю, - произнес Антон, удивившись тому, что этой короткой фразой он согласился на поездку в Мерриберге. Даже не верилось в первую секунду. Слова сами слетели с языка. Значит, ему нужно, необходимо.
     - Что так? Почему через неделю?
     - Командировка в Европу.
     - Ладно, пошли.
     Он с удовольствием растянулся под теплым одеялом и понял, как ему хочется спать. Мышцы приятно заныли. Последняя фраза, мелькнувшая в дремотном сознании: 'Почему пришельцы не хотят контакта?' А затем пришел сон. Разбухая, как весенняя почка, он отвоевал себе пространство. Его фрагменты возникли из небытия. Антону приснилось мрачное подземелье, мужчина, женщина, ребенок. Они сидели закутанные в теплые одежды и разговаривали о чем-то. Неясные голоса. Тусклый свет. Наконец, он различил фразу, сказанную мужчиной: 'Да, много предположений есть, и среди них...'. Женщина сделала умоляющий жест: не надо, зачем это знать ребенку. Секундное замешательство. Но мужчина продолжил: 'Есть предположение, что высокоразвитые цивилизации не выходят с нами на контакт не потому, что не хотят, а просто, достигнув момента, когда они способны к общению с иными мирами, уничтожают себя в ядерной войне'. 'Как сейчас?' - спросил ребенок. 'Да, как сейчас', - ответил мужчина. Сон растворился. Куски его черным вихрем закружились, но не смогли сложиться опять в осмысленную картину. Там было еще что-то. История о женщине, мужчине и ребенке продолжалась, но она канула в бездну, в глубокий и черный колодец космоса.
     Проснувшись рано утром, Антон понял, откуда явилось сновидение. Оно из рассказа 'Ферми и стужа'. Он давно его читал, забыл сюжет, но память сохранила на своих пыльных полках этот кусок выдуманной жизни.
     Он сел за компьютер и вышел в сеть.
      
     ...
      
     - Ребята, вы как там? Я уже проснулся)
     - Доброе утро, Ефремыч. Флудишь с такого ранья:-D
     - Флудю.
     - )
     - Как дела? Рассказывай, пока сеанс не начался.
     - Вселенский разум глубоко закопался, я чувствую.
     - Значит, моя помощь не требуется? Бесполезно?
     - Смотри сам. Хотя я тебя знаю, припрешься, всем хвосты накрутишь))
     - Ну, и накручу:-Р
     - Да ты тиран!
     - А если по существу? Я о работе.
     - Тот участок, о котором ты говорил не раз, мы прикончили. Собрали инфу. Расшифровали. Странное дело - опять тихо.
     - Почему странное? Может, так и должно быть.
     - Ты начальник. Тебе виднее)
     - А ты зам.
     - Не передергивай)
     - Это чей там голос из помойки?]:->
     - Шучу я. Если серьезно, Ефремыч, я в растерянности. SETI прикрыли, слышал?
     - Точнее заморозили.
     - Да какая разница, заморозили, временно приостановили, законсервировали проект. Крючкотворы от юриспруденции могут впарить, что хошь. Так ведь и нас достанут. Все по цепочки пойдет.
     - Буду искать запасной аэродром. Вас не брошу.
     - OK.
     - На следующей неделе, скорее всего, не появлюсь. Напишу административный - и в отпуск. Через месяц появлюсь, возможно, раньше.
     - OK.
     - Как-то пессимистично ты ответил.
     - OK!
     - Другое дело). У нас останется минимум два месяца после моего отпуска. Я что-нибудь придумаю. Оправдаем бюджет.
     - ]:->
     - Правильно, так держать))))
     - А чего в административном делать будешь?
     - Командировка в Европу.
     - Понял.
     - Наметки есть?
     - На идеи не жалуемся. Имеется ряд областей, которые требуют дешифровки.
     - Тогда не буду мешать.
     - До встречи.
     - Пока.
      
     ...
      
     Антон ушел на кухню. Он набрал на телефоне сообщение: 'согласен' и отправил Анатолию. Через пару минут появился ответ: 'Встретимся'. Ниже стоял адрес кафе и время встречи. Антон включил чайник, достал чашку, а когда вода вскипела, не спеша позавтракал. Торопиться было некуда - еще целый час оставался до встречи.
     Утро выдалось прохладным, не смотря на лето. Солнце лениво поднималось над горизонтом, будто само замерзло и, сонливо разглядывая город, осторожно ощупывало лучами асфальтовые дорожки и бросало блики. Резные и разноцветные листья вздрагивали от легкого ветра. Антон поднял воротник и решил прогуляться пешком до кафе.
     Он заметил Анатолия издалека. Они поприветствовали друг друга. 'Сейчас все будет', - сказал Анатолий и постучал в закрытую дверь кафе. Через пару минут им открыли. Они прошли вглубь зала.
     - Садись. Беспокоить нас никто не будет. Рассказывай.
     - О чем? - удивился Ефремов.
     - Ты не передумал?
     - Нет.
     - Дело в том, что до вечера есть время. Будешь ждать?
     - Нет.
     - Возможно, тебе это уже и не нужно, но я тут придумал, почему иные цивилизации не идут на контакт.
     - Меня предупреждали, что ты странный тип.
     - Не отрицаю. Мне интересно то, что другим до лампочки.
     - Ты для этого меня вызвал?
     - Во-первых, для того, чтобы уточнить твое решение. Во-вторых, передать ключ от моего дома в Мерриберге.
     Анатолий положил его на стол.
     - А в-третьих, уточнить, как поживают пришельцы, и чего не настраивают свои антенны на Землю? - закончил Антон.
     - Типа того. Я же обыватель. Любопытство. Да и новый способ поиска придумал.
     - Рассказ 'Ферми и стужа' читал?
     - Фредерика Пола, если не ошибаюсь?
     - Да.
     - Скажу честно, не верю. Да и мрачновато. У меня есть более экстравагантная версия, конечно, так себе, но она мне нравится.
     - Удиви.
     - Это все санкции. Представь, Верховный Межгалактический Совет, изучив ситуацию на Земле и поняв на каком уровне этического развития мы находимся, принял решение не отвечать на сигналы с Земли. Другими словами, ввел санкцию - молчание, и решил не включать нас в Межгалактический Совет.
     - Не совсем оригинально, но... - Антон улыбнулся. - А теперь о деле. Как я тебе смогу передать ключ?
     - Я на следующей неделе в выходные приеду в Мерриберг, и ты вернешь. Семь дней тебе хватит на решение твоих внеземных вопросов?
     - Думаю, да. Кстати, ты упомянул о новом способе поиска иных цивилизаций.
     - Да. Все просто, Антон. Никого искать не надо. Они сами выйдут на связь.
     - Я ждать не могу.
     - Ну... - Анатолий пожал плечами. - Вроде все.
     - Тогда до встречи в Мерриберге.
     Они расстались. Антон задержался на ступенях кафе, наблюдая, как уходит Анатолий. Кроме слов 'тот еще тип' ничего не возникло, и в голову лезли заезженные фразы: 'тайна, покрытая мраком', 'тайна за семью печатями', 'человек-загадка', 'лицо в маске' и так далее. К сожалению, он забыл фамилию Анатолия, а она, он только что вспомнил, была короткой, а не заковыристой. На языке вертелось почему-то 'Ар', 'Эр', 'Рэ'. А вот продолжения этому не было, будто и не существовало владельца Мерриберга. Он выдумал его.
     Антон приструнил распоясавшиеся мысли. Фантазия могла увести в такие глубины и дали, что мало не покажется. Анатолий прав, излишняя информация угнетает мозг, расхлябывая мышление.
     Ефремов отправился домой. Надо собрать вещи и заказать билет.

Глава 2. Сказки Мерриберга

     Антон стоял перед закрытой дверью. Он достал ключ и, провернув два раза, открыл. Полумрак. Ефремов, оглянувшись по сторонам, нашел выключатель. Зажегся свет и чуть затхлый воздух, казалось, резче обозначился. Похоже, здесь никто долго не жил. Даже новый хозяин был наездами. Антону почудилось, что он ощутил тот неуловимый дух дома, обделенного людским вниманием.
     Анатолий объяснил ему, уже по мобильному телефону, где и что находится, разъяснил в общих чертах планировку, закончив фразой: 'Короче, располагайся в моем кабинете, представь, что это твоя комната'. В последнее Ефремов поверил с трудом, когда отдернул шторы и рассмотрел интерьер кабинета. Назвать окружающую обстановку привычной нельзя. Эклектичный стиль в оформлении, когда в одну точку пространства втискивают предметы из разных эпох, ему не понравился. Он не считал себя упертым ретроградом, но здесь эклектика оказалась доведенной до безвкусицы. Похоже, хозяина не волновала красота и гармония. Антон вспомнил старинные гравюры и литографии, изображающие рабочее место алхимика, и что-то от той древности было в интерьере. Он скептически хмыкнул: 'Кабинет волшебника'.
     Ефремов поставил чемодан у стола, одежду кинул на спинку вольтеровского кресла, не торопясь оглядел стены. Как-то неуютно. Даже картин нет. Немного разбавлял сумрачность кабинета книжный шкаф, который светлым пятном диссонировал с окружением. Шкаф явно был из конца двадцать пятого или начала двадцать шестого века. Антон подошел к нему и равнодушным взглядом скользнул по книгам. В основном русская классика, изданная в советское время. Назвать ее библиографической редкостью он не смог бы, да и выглядели книги как новые. Но тут его внимание привлек темно-серый с желтым тиснением корешок. Имени автора не значилось, лишь название - 'Сказки Мерриберга'. Антон, заинтересовавшись, распахнул стеклянные дверцы шкафа и взял книгу. Небольшая, ближе к карманному формату, она оказалась самиздатом, отпечатанным на пишущей машинке. Страниц мало. На пожелтевшей бумаге, если судить по оглавлению в начале, необыкновенные истории из жизни людей и потусторонних сущностей.
     Ефремов, удобно устроившись в кресле, раскрыл книгу на первой странице.
      
     ...
      
     'Легенда о Максимильяне'
      
     Его угловатый силуэт вновь возник в контуре оконной рамы. Ломаное очертание плеч, низко посаженная голова застыли на чуть светлом фоне. Максимильян, сидя в высоком кресле, безразлично взирал на этот темный отпечаток потусторонней жизни. Пауза длилась долго. Молчание сгустилось смолой, и вот безвольный голос разрезал тишину:
     - Здравствуй, Аггел. Зачем ты здесь? Я ведь не ждал.
     - Приветствую тебя, Максимильян. Благодаря владыке тьмы явился я сегодня, чтобы задать вопрос. Что тебя беспокоит?
     - Ничего.
     - Не уходи ответа.
     Максимильян поднялся с кресла, Аггел рассыпался на множество маслянистых пятен и соткался за спиной хозяина дома. Тот, не обращая внимания на происходящее, посмотрел в окно.
     Темный бархат нависал над миром, прошитый холодными звездами. Безлунная ночь застыла над местностью, она держала мир в своих мягких лапах. Мрачный шлейф властелина тьмы ниспадал с возвышенности, окутывая человечье селение.
     - Так что тебя беспокоит? - не унимался дух. - Недаром владыка послал сюда, он пустых карт в рукаве не держит, потому нет повода сомневаться.
     - Твоя речь, Аггел, цветиста, безлика и бессмысленна. Ты несешь мертвую музыку в уши. Она, хоть и ласкает слух, но не приносит покоя и умиротворения.
     - Ты заговорил о покое? Ты устал? Чего же ты хочешь? Отдыха? - Темный дух возник справа, и его угловатый силуэт, казалось, состоящий из кусков черного стекла искажал звезды.
     - Я хочу туда, - ответил Максимильян, указав пальцем в окно.
     - К людям? Зачем? Они ничего нового не дадут. Все блага мира здесь.
     - Ты - тень, что ты можешь знать об их жизни?
     - Люди, что они могут знать о вечности?
     Максимильян вернулся в кресло. Аггел опять застыл на фоне окна. Он спросил:
     - Рассказать какую-нибудь историю?
     - Не надо. Хотя, ладно, попробуй.
     - Было три мудреца, покинувших древний город в поисках истинного бога. Много раз жрецы говорили им, что не стоит соблазняться горизонтом, ведь, сколько не иди к нему, он не приблизится. Истинный бог подобен той черте вдалеке. Однако не послушались мудрецы увещеваний. Они ушли. Их дорога пролегла через пустыню. Однажды встретили они странника и спросили его: 'Куда держишь ты свой путь?' Он ответил: 'Я иду в свой город. Дорога моя закончилась. Я был у горизонта, а теперь возвращаюсь'. 'А что там?' - спросили мудрецы. 'Прекрасный мир', - ответил странник и побрел своей дорогой. Решили мудрецы двинуться туда. Долго они шли по пустыни, пока не увидели оазис. 'Мираж', - решили люди, но ошиблись. Среди пустыни стоял остров благоденствия. Они утолили жажду и голод и легли отдыхать под ажурной тенью дерева. И когда дрема завладела ими, мудрецы увидели сквозь сон прекрасного юношу в белой одежде. Золотые волосы его вились, а глаза были голубы и прозрачны, как горное озеро. Мудрецы очнулись и поняли, что это не сон, не видение расстроенного сознания, а случилось все наяву. Перед ними стоял юноша. Люди, прогнав остатки сна, спросили: 'Кто ты, юноша?' 'Я - истинный бог, я здесь живу', -  ответил тот. 'Вот  не думали, что мы так быстро найдем тебя, но чем докажешь сие?' 'Я вижу вы люди почтенные и мудрые, но ваши речи очень странны. Неужели, чтобы поверить в истинного бога, вам нужно мое имя?' - спросил с сомнением юноша. Люди закивали в ответ. 'Ладно, пусть будет по-вашему. Слушайте имя мое истинное'. Юноша произнес его. Первый мудрец впал в гнев и захотел убить бога, но не успел. Бог махнул рукой, земля разверзлась и забрала в свое чрево мудреца. Он стал вечным правителем темного царства. Второй мудрец сошел с ума. Он остался жить в оазисе, пребывая в душевном расстройстве, но вскорости умер. Третий стал хмур и сосредоточен. Он, ничего не сказав богу, тут же покинул оазис. Он решил вернуться в город. Юноша же растворился в воздухе и больше его никто не видел. Итак, только один мудрец в одиночестве вернулся домой. Он встретился со жрецами и сказал: 'Великое откровение сошло на меня в оазисе. Я знаю истинное имя бога, но произнесу его прилюдно'. 'Хорошо, - сказал первый жрец, - народ всегда прислушивался к тебе. Мы дадим тебе слово'. И вот, в один из дней собрался люд на площади, где стоял храм. Главный жрец возвестил о том, что мудрец произнесет истинное имя бога. 'А где спутники твои?' - спрашивал народ. 'Они продолжили странствие', - соврал мудрейший. Он все так же был хмур и сосредоточен. Наконец, произнес истинное имя бога, и толпа вознегодовала. 'Богохульник! - крикнул один из жрецов. - Ты поплатишься за это!' Жрецы схватили мудреца, связали и вскоре казнили. Его обезглавленный труп еще неделю висел на площади в назидание народу. Люди приходили и с испугом и ненавистью смотрели на мертвеца. Они тщились вспомнить имя истинного бога, но в голове, кроме пустоты ничего не было. И только странный золотоволосый юноша с голубыми глазами смотрел на труп без испуга и ненависти. Он таинственно улыбался. Кто этот юноша, жители города не знали, ведь раньше не встречали его. Но однажды он исчез и больше не появлялся на храмовой площади. Поговаривали, что юноша ушел из города то ли на юг, то ли на север, но вскоре досужие толки утихли. Все забылось.
     - И к чему ты это рассказал?
     - Хотел развлечь.
     - Скучно. Сгинь.
     Аггел скрылся. Казалось, темнота всосала его в себя.
     Максимильян открыл окно и вдохнул прохладный воздух полуночи. Колючие звезды резче обозначились на небосклоне. Внизу простиралось селение. Горели редкие огоньки, но время шло, и они гасли. Остался лишь один огонек. Он мерцал неуверенно желтым пятном - единственный свет все еще сражающийся с мраком. Максимильян напряг слух. Он почувствовал, как у того окна дышит жизнь и о чем-то поет девушка. Голос ее лился медом, обволакивал, усыпляя. Нет, это был не сон, не наваждения. Все реально. Острые чувства не обманули его. 'Так вот кто не давал мне покоя, - понял он, закрыв окно, - значит, твой голос, девушка, сочился сквозь стыки рам и тихоструйной рекой заполнил мрак?'
     - Какая девушка? - Аггел вновь появился в жилище.
     - Я говорю тебе, сгинь!
     - Я лишь спросил.
     - В том селении мерцает сейчас желтый огонек. Перед ним сидит девушка и поет песни. Я пойду, послушаю.
     - Ну, ты как ребенок. Еще не натешилось, дитя?
     - А ты против?
     - Нет. Только вернись до рассвета, иначе солнце спалит тебя.
     Максимильян, ничего не ответив темному духу, покинул дом. Спустившись с горы, он оказался в селении. Дома спали. Он крался по улицам, и там где проходил Максимильян собаки переставали лаять, даже ночные звуки затихали, и наступала пугающая тишина. Он подошел к дому осторожно, остановился у окна. Тихая песня лилась. Сотканная будто из легчайшего ситца, она была неуловима. Природа не могла породить таких волшебных звуков. Много чего видел и слышал Максимильян за те тысячелетия, подаренные ему темным владыкой. Странствия по земному шару утомили, голоса смазались, краски поблекли. Мир оказался серым и унылым. Так что же происходило сейчас?
     - Очередная блажь, - отозвался Аггел. - У людей это называется: седина в бороду, а бес в ребро. Тебе стало скучно, я понимаю, захотелось развлечься.
     - Опять ты рядом?
     - Хорошо, не буду мешать.
     Дух исчез.
     Женский силуэт ожил в желтом окне, занавеси раздвинулись, и девушка, глядя во мрак ночи, спросила:
     - Кто здесь?
     - Зовут меня Максимильян. Я пришел на твой голос. Он так прекрасен. Позволь мне быть здесь.
     - Странно, кажется, я знаю тебя, но имя твое слышу впервые.
     И они говорили, и говорили, и только Аггел, превратившись в еле заметную тень на стене дома, злился на их беседу.
     Минуло много часов. Он пообещал придти завтра. Она исчезла в окне, и свет погас, но Максимильян не спешил. Что-то держало его. Невидимая сила сковала движения, он понял - сейчас изменится все. И после этой ночи будет жизнь иная, наполненная светом.
     - Что медлишь ты? - злобно спросил Аггел. - Скоро восход солнца. Или ты хочешь сгореть в рассветных лучах?
     - Возвращайся домой, а я остаюсь.
     - Я не ослышался?
     - Иди.
     - Дурак! Что ты собираешься делать?
     - Мне никогда не быть с людьми, и они не признают меня. Если встречу я человека, и скажу о своих намерениях, он испугается. Кто бы хотел иметь в друзьях падшего духа? Никто.
     - Ничего этого не будет, ты сгоришь под первыми лучами солнца.
     - Лучше так, чем старая жизнь.
     - Будь ты проклят! - рявкнул Аггел и исчез.
     Максимильян ушел из селения. Он поднялся на гору и окинул взглядом окрестность. Вот жилища человечьи, они как на ладони. Вот у восточного горизонта светлеет небо, оно красиво наливается теплым голубым цветом. Максимильян расправил крылья. Взошло солнце. Он приготовился к смерти, но первый луч, скользнувший по его бледной коже, не обжег. Светило ласково согрело. Уже торжествовал день, а Максимильян был жив. В его голове прозвучал голос Аггела:
     - Ночью я приду. У тебя еще есть шанс на спасение. Приди и поклонись темному владыке, и он простит. Сейчас ты стал смертным, поэтому солнце пожалело тебя, но земля не пожалеет. Ты сгниешь в ней, как простой человек.
     - Пусть так. Не приходи, и больше не говори со мной. Сгинь.
     - Воля твоя. Я предупредил.
     И шло время. Максимильян жил рядом с селением. Он следил издалека за людьми, но никогда с ними не встречался. Лишь по ночам он спускался с гор и говорил с девушкой.
     Но однажды она вышла замуж и покинула дом. Он проводил ее грустным взглядом, понимая, что стар и силы его на исходе. Долгих путешествий ему не выдержать. Максимильян остался рядом с людьми. Теперь он не совершал длительных переходов - ноги болели, поэтому он все больше сидел на горном выступе и глядел вниз на дома, как дозорный охраняет границы. И странное дело, большие беды обходили селение. Опустошающие войны не докатывались до этих мест, будто разбиваясь о невидимую и неприступную стену. Не случалось серьезных болезней и неурожаев. И дух, сидящий на выступе горы, незримый никому, был рядом. Люди возносили хвалебные гимны богу, не ведая, кто их истинный защитник.
     Но однажды Максимильян заметил странную картину: из воздуха соткалась гора очень похожая на ту, на которой он жил. Она парила над селением и горела изнутри изумрудным светом, призрак золотого солнца освещал ее. Возник дракон. Он обвил гору длинным телом и устремил взор к светилу, будто моля о чем-то, словно обращаясь к нему.
     Максимильян понял: это последний день его жизни.
     Вечером он умер без боли и страха, растворивший в предзакатной прохладе, и дух его устремился к небесам.
      
     ...
      
     Антон оторвался от чтения. Он вновь рассмотрел титульный лист книги, затем заглянул на последние листы, изучил корки - никаких фамилий. Даже пометок от руки не было, будто никого не заинтересовали сказки, хотя по истертым листам видно, что ее читали много раз.
     Он положил книгу на стол. Захотелось чего-нибудь перекусить. Анатолий рассказал ему, где находится кухня. Антон нашел ее. Помещение просторное. По периметру стояли встык разделочные столы, разбавленные мойкой, стиральной и посудомоечной машинами, плитами, их оказалось две, но Ефремова привлекли внимание холодильники - три серых двухметровых красавца. Антон подумал: 'Зачем одному столько?' Он открыл первый их них. Холодильная камера была аккуратно заполнена продуктами. Их хватит больше чем на неделю. Затем открыл остальные холодильники и испугался. Мало того, что они тоже оказались забитыми едой, так она лежала в том же порядке, и ее ассортимент, вроде, такой же. Антон не поверил. Поочередно открыл все холодильники и убедился: глаза не обманули. Перед ним будто три одинаковых фотографии. Даже, например, зеленые перья лука везде лежали на средней полке, свисая. Ефремов насторожился. Он побоялся дышать глубоко и прислушался к тишине на кухне. Его посетило такое чувство, что кто-то в этот момент стоит за спиной и, ехидно хихикая, потирает ладони: шутка удалась, жертва обескуражена. Антон обернулся. Конечно, никого не было. Его взгляд уперся в навесной шкаф. Ефремов сел за большой кухонный стол, окруженный стульями. Стол стоял в центре.
     'Так. К черту все, - подумал Антон, - я пришел сюда перекусить и мне плевать какие тараканы обитают в голове хозяина Мерриберга'.
     Он вновь открыл холодильник. На этот раз с определенной целью. Достал помидору черри, огурцы, чесночный соус, злополучные перья лука, кусок розового мяса с белыми прожилками, грейпфрутовый сок в пакете. Порывшись в навесных шкафах, нашел белый хлеб в нарезке, вскипятил воды, заварил чай. Разглядывая микроволновую печь, подумал, что можно приготовить горячее, но отказался от этой идеи. Соорудил бутерброды и, никуда не спеша, съел их, запивая чаем. Затем, смакуя, тянул пару минут сок из стакана.
     Антон положил на стол сотовый телефон, собираясь с мыслями. Он хотел позвонить Анатолию и спросить. Правда, не знал о чем спрашивать. В то же время другой голос говорил ему: 'Зачем тебе это? Ну, ответит он тебе на вопросы. Ты думаешь, что он не сможет придумать красивой истории, зачем ему три холодильника, и для чего продукты разложены так?'
     Но Ефремов набрал номер.
     - Антон?
     - Ты извини, что я тебя беспокою.
     - Какие-нибудь неудобства?
     - Нет, все в порядке. Только не смейся. Почему три холодильника?
     - Чтоб хранить в них продукты.
     - Я серьезно. Их там так много, и они разложены одинаково.
     - Я люблю порядок. Люблю, когда все лежит на своих местах. Вот из-за этого еда так и разложена. Надеюсь, ты все вернул на место, как было? Приеду, проверю. - Анатолий рассмеялся. - Расслабься. Шутка. Я не такой уж маньяк порядка и чистоты.
     'Это точно, - решил Антон, - кабинет, в отличие от кухни, еще ждет своего хозяина'.
     - Но зачем столько еды?
     - А вдруг приедут гости? Извини, что не предупредил. Я обещал тебе уединение, и вот так круто обламываю, но не волнуйся. Она беспокоить тебя не станет, ибо человек творческий. Художница. Или ты против женского общества?
     - Нет. Но мог все-таки заранее предупредить.
     - Извини, вылетело из головы.
     - Ладно, проехали.
     - Еще вопросы?
     - 'Сказки Мерриберга' твоя книга?
     - Нет. Я нашел ее на чердаке, как только купил дом. Оборудовал кухню, и начал с верхних этажей осваивать жилище. Так что об авторстве ничего определенного не скажу. Кстати, интересные легенды. Немного похожи на детские фантазии. Знаешь, все мы в нежном возрасте способны на творчество. Вот и здесь будто идешь по дороге и сочиняешь один сюжет за другим.
     - Да, что-то есть в этом. Ну, пока.
     - Пока. Звони, если чего понадобится.
     'Что ж, - подумал Ефремов, - а он в чем-то прав. Я почувствовал себя ребенком, когда посмотрел, что внутри холодильников, когда читал 'Сказки Мерриберга''.
     Легенды, отпечатанные на машинке, погрузили Антона в атмосферу волшебства. Хотел он этого, или нет, но незаметно поток слов, из которых соткано повествование, затянул в зыбкий мир, перекинув невидимую нить между реальностью и вымыслом. И вот, вернувшись в действительность, осмотрев содержимое холодильников, он ощутил себя частью сказочной истории. 'Но на самом деле, - поставил точку Ефремов, - я внушил это себе'. Разговор с Анатолием развеял заблуждения.
     Действительно, так в детстве случается: к каждому событию мы приделываем искрящийся хвост фантазий. Любое происшествие, коснувшееся нас или увиденное нами, объясняется через призму тайны. Ребенок додумывает мир, словно даря ему еще одно измерение.
     Антон допил сок и вернулся в кабинет. Продолжил читать сказки, хотя сознание посылало сигналы, что нужно закрыть книгу. С точки зрения взрослого человека данное чтение - бесцельное занятие. Нужно ответить себе на вопрос: почему молчит вселенная? А лучше всего придумать способ быстрого поиска сигнала искусственного происхождения. Но Ефремов ни на полмысли не продвинулся к решению проблемы.

Глава 3. Простая фамилия

     'Альфограф'
      
     Ночное небо безлунно. Над человеческой головой раскинулись огромные темные пространства, усыпанные мелким светящимся жемчугом. Звезды чисты и спокойны. Боги почивали на них, и безмятежность сна распространилась повсюду. Стояла величественная тишина, и ничто не способно поколебать устоявшейся порядок. Ничего не изменилось в звездном лике, и не могло омрачить эти вечные и холодные очи, которые миллионы лет бесстрастно взирали сверху вниз. На небе не ощущалось движения времени, но на Земле, казалось, года мелькали с кинематографической быстротой. На планете росли и разрушались города, расцветали и погибали цивилизации, рождались и умирали люди. Море уступало суше и наоборот, суша уступала морям. Многое происходило на Земле, и это говорило о текущем времени.
     После двенадцати ночи наступает тот миг, длящийся до рассвета, в течение которого может произойти, что угодно. Акценты реального мира смещены, и сейчас те часы, которые называются волшебством ночи. Достаточно отпустить фантазию в свободный полет, достаточно поверить в существование хоть маленького чуда, и тогда происходит это: боги, почивавшие на небесах, просыпаются ненадолго и дарят свою благодать смертным. Так рождается он, звездный странник по имени Альфограф, вышедший из лона богов. Миллиарды веков назад покинул он лоно, но забыл об этом. В памяти Альфографа лишь какие-то стройные и высокие деревья у кромки серебряной воды, которая поблескивает и играет всеми цветами радуги, и у горизонта медленно плывут две луны. Это все, что он помнит, а далее пронзающая время стрела тоски.
     И вот, Альфограф здесь, на Земле.
     Свет от прожектора падал на танцевальную площадку. Шагая по асфальтовой дорожке, странник, не спеша, нащупал путь. Вокруг темно, и только этот прожектор для него ориентир. Альфограф вышел на свет в тот момент, когда одна мелодия закончилась, а другая еще не началась.
     Странник встал на краю площадки и осмотрел собравшихся людей. Альфограф спокоен. Он, воспользовавшись паузой, подошел к девушке и пригласил ее на танец. Зазвучала медленная музыка. Она не знала кто он, она нарисовала волшебные картины в воображении, сотканные из светящихся прядей снов. Девушка вгляделась в молодого человека, но как обманчива внешность, и трудно судить о человеке, который сейчас с тобой. Альфограф не спешит. Он молчит, смотрит на девушку, и вдруг спрашивает:
     - А ты знаешь, где ты находишься?
     Она в недоумении. Что ответить? Девушка улыбнулась, потом тихо рассмеялась и пожала плечами. Она посмотрела в его глаза.
     'Надо же, - подумала девушка, - какой странный взгляд. Вроде, простые глаза, но такие неземные. Будто они плачут, а остальное в этом человеке спокойно и блаженно, но нет, мне кажется. Это просто звезды отражаются и мерцают в его зрачках. Пусть будет так. И все же это нечеловеческий взгляд. Здесь какой-то обман. Так человек смотреть не может'.
     Чтобы прервать мучительные раздумья и молчание, царящие между ними, чтобы протянуть ниточку от его фразы к своей фразе, она начала разговор:
     - Как тебя зовут?
     - Альфограф.
     - Неужели? А я Марина.
     Время перенесло их в следующий день. Они на кухне. Странник в гостях у девушки.
     - Кофе хочешь? - спросила она.
     - Да, пожалуй.
     Марина подошла к навесному шкафу, открыла дверцу и достала жестяную банку и чашки.
     Он посмотрел на нее. Девушка стояла спиной, и Альфограф увидел ее обнаженную шею и золотистый пушок. Как он мог разглядеть его? Он не знал. Легче согласится ему, что показалось. Затем странник догадался: 'Я где-то встречал ее раньше'.
     Марина обернулась.
     - Кофе готов, - произнесла она, протягивая чашку.
     - Спасибо.
     Они сели за стол друг против друга. Девушка протянула нить беседы, желая разрушить паузу:
     - Расскажи о себе.
     - Сначала скажи, какой все-таки год, месяц и число сейчас.
     - 1962 год, пятое мая.
     Альфограф достал записную книжку и карандашом сделал пометку.
     - Путаешься в датах?
     - Да. Очень сложно, когда их много. То там бываешь, то здесь.
     - То есть?
     - Я имею в виду во времени.
     - Ты путешествуешь во времени?
     - Да. Здесь, в этом времени, придется задержаться. Я потерял одну вещь. Ключ.
     - От дома?
     - Нет, просто от двери. Это особенный ключ.
     - Думаешь, что я тебе верю?
     - Конечно, иначе бы вчера я не пригласил тебя на танец.
     - Ну да. Расскажи о себе.
     - Это долго. Если сказать образно и красиво, то я покинул горний мир, спустившись со звезд, где почивают боги. Пока не побеждена тьма, никому не будет покоя и Ему тоже, но после смерти зла все вернется на круги своя, как и было в начале сотворения мира.
     - А разве так может быть? Борьба добра и зла - основа жизни.
     - Так думаете вы, люди. Абсолютное добро существует, и это тоже движение. Человек за миллионы лет привык к злу и не может помыслить мироздание без него. Но мир изначально создавался без зла.
     - А зачем ты путешествуешь?
     - Хочу познать вселенную.
     - Интересно, - задумчиво сказала Марина. - Почему я все-таки тебе верю?
     - Знаешь, был такой случай. Однажды к Будде пришел человек и сказал: 'Я поверю в твое величие и святость, и пойду за тобой, и буду верным твоим учеником, но если ты мне покажешь чудо'. Гаутама согласился и показал чудо. Тогда человек воскликнул: 'О, Великий Будда, я пойду за тобой и исполню любое твое поручение, и буду тебе самым верным учеником, только скажи'. Гаутама и сказал: 'Уйди прочь, ты мне больше не нужен'.
     - А какое чудо показал Будда?
     - Рождение человека, но не в физическом смысле, кончено, а в духовном.
     Возникла пауза. Он пристально посмотрел на нее и вновь не мог понять чувства, поселившегося в сердце. Где-то он ее видел, но где? Когда?
     - Ладно, спасибо за кофе. Я пойду, - сказал странник.
     - Приходи еще.
     Он покинул квартиру. Дверь закрылась за его спиной. Ничего не видно, так как глаза еще не привыкли к полумраку, но свет стал сочиться сквозь холодные стены, и у Альфографа все перевернулось внутри. И этот дом, и эта лестничная площадка, и эта дверь за спиной - все исчезло. Он понял. Он осознал. Аккорды света пели в центре мироздания, звенящие кристаллы возносили свои песни высоко-высоко от этих мест. Странник услышал слова: 'Бог - есть любовь', и где-то в центре мира что-то стучало подобно сердцу. Он узрел цветок. Он мысленно стал отгибать лепестки миров, чтоб добраться до сердцевины. И мир за миром, эпоха за эпохой двигался странник к долгожданной цели. Альфограф увидел и вспомнил отчетливо, что где-то во вселенной вселенных его душа и душа Марины соприкоснулись, и звон, нежнее, чем звон хрусталя, огласил мир.
     Он нажал кнопку звонка. Дверь медленно открылась. На пороге стояла Марина, и глаза ее были влажными.
     - Как долго я искал тебя, как долго, с самого сотворения мира. Я понял, что мне не хватало, я понял, все понял, - как безумный прошептал Альфограф, обнимая Марину.
     - Я тоже все вспомнила, - ответила она.
     И казалось, только эти две души существовали в огромном мире, и нет ничего, кроме нее, любви, что движет солнце и светила.
      
     ...
      
     'Мда', - выдохнул Антон, и показалось, что его голос прозвучал громко и одиноко. Ему понравился последний абзац о любви, что движет солнце и светила - прямая отсылка к 'Божественной комедии' Данте Алигьери, вот только смутила дата. 1962 год - явная описка, ибо упомянутая обстановка говорила о другом времени.
     Странная книга сказаний Мерриберга больше походила на искусственно придуманное собрание, будто составитель не утруждал себя. Он включил в него все подряд. Максимильян - вполне бы сошел за древнюю легенду в современной обработке. Альфограф - короткая вполне современная история. Ефремов не был специалистом, да и судить по двум сказкам сложно, но неотступное ощущение надуманности не прошло после прочтения. Искусственность. Эклектика. И тут мысль родилась сама собой. Кабинет Анатолия в эклектичном стиле, а 'Сказки Мерриберга' - тоже. Вполне хозяин мог быть автором этого сборника. Пусть он не придумал ни одной легенды, но сброшюровать их под одной обложкой мог бы. Значит, Анатолий обманул? А с какой целью?
     Но мысль вернулась к истории об Альфографе. В ней упоминались звезды, вселенная, а он, Антон, сидит в чужом доме и читает сказочки вместо того, чтобы думать о работе. Он попытался переключиться, но упрямое сознание беспомощно забарахталось. Оно, как путник, взбирающийся на крутой холм, раз за разом срывалось с кручи, не могло преодолеть препятствия. Тут нужно оригинальное, неожиданное решение. Почему обсерватория никак не обнаружит сигнал внеземной цивилизации? Ефремов попытался отрешиться от привычной системы координат, но все равно почувствовал себя эпигоном чужих идей. Кроме гипотезы зоопарка ничего не возникло в сознании. Ни одной полезной мысли. Тишина как в кабинете. Такая же эклектика, полный бардак. 'А может, - решил Антон, - все на самом деле так? Банально и грустно. Инопланетяне не выходят на связь, а только наблюдают, подобно людям, что, придя в зоопарк, с интересом смотрят за животными. Для них это развлечение. Не более. В таком случае, действительно, для чего им устанавливать контакт, если цель иная - подглядеть. Проблема внеземного общения ни технического толка, ни языковая, а телеологическая. Другое сообщество - другая цель, другой путь в пространстве и времени. Исторические дороги идут параллельно, они могут быть до невозможности близки друг к другу, но не пересекаться. Ладно, к черту всю философию. Завтра'.
     Ефремов решил прочитать следующую легенду, но тут же, закрыв книгу, отложил ее. Глаза устали. Под веки будто песка насыпали. Он закрыл глаза и забылся, поплыл в мареве сновидения.
     Ему приснилась холодная зимняя ночь. Небо было спрятано тучами, но вот они разошлись, открыв черный бархат человеческому взору. В расширившейся пустоте звезды засияли пронзительно и ярко. Антон стоял на каком-то возвышении, и с него город вдалеке казался навеки замерзшим в вольном морозном воздухе. Фонари над мостовыми горели, как в черном хрустале, как капли рыбьего жира, подсвеченные изнутри. Ефремов поежился. Он был в двубортной наглухо застегнутой шубе с котиковым воротником. Почему-то сознание подсказало, что это котиковый воротник, а так же оно шепнуло, что под верхней одеждой есть черный пиджак. Антон стоял с непокрытой головой. Затем он проследовал в дежурный кабинет, а оттуда вышел в круглый зал обсерватории. Мороз, крепчавший снаружи, царил и здесь. Полумрак сгустился до полной тьмы. Уже с трудом различались меридиональные деления и галерея, опоясывающая зал, словно хоры в храме. На никеле приборов, на полированной фанере лежали одинокие круги света, отбрасываемые лампами. Ефремов заметил пульт управления телескопом с циферблатом кварцевых часов, а в стороне - столы, заваленными атласами, диапозитивами и звездными каталогами.
     И тут он услышал робкие шаги и обернулся на звук. Молодой ассистент, одетый тепло, в меховой шапке, сдвинутой на затылок, осторожно приблизился к Ефремову. Сновидение оказалось настолько четким, что Антон разглядел незнакомца. Это Анатолий, только черты лица моложе и легче, еще не обремененные прожитыми годами. Хозяин Мерриберга осторожно протянул руку. Сухое пожатие и Ефремов произнес деловито:
     - Сегодня я рассчитывал на хорошую погоду, и случилось именно так. Небо прояснилось. Мне нужна Дельта Возничего. Шифр - W-P-3122.
     Он поднялся по железной лесенке рефрактора. Рукой, одетой в черную перчатку, любовно провел по полированному металлу телескопа. Поднял взгляд. В секторообразной щели заметил две звезды четвертой и пятой величины. Ефремов узнал их. Ошибки быть не могло, он знал звездное небо как собственный дом. Это кусок созвездия Северная Корона. Но тут светила медленно уплыли. Их сменили другие. Это ассистент включил механизмы. Купол обсерватории вместе с рефрактором, лестницей, креслом двинулся с запада на восток. Шарниры зашумели. Наконец долгота была найдена. Жерло трубы двинулось вперед, туда вглубь космоса, ближе к звездам и галактикам. Труба будто прицеливалась, но ночные огни небосклона остались недоступными.
     Ефремов взял записную книжку и вычислил координаты Возничего. Гудение продолжалось - это механизм, синхронизированный с суточным вращением Земли, неотступно следовал за звездой. Казалось, связь рефрактора с далеким светилом в эти минуты самая прочная. Обсерватории удалось протянуть магическую нить, соединившую два мира, и тонкий луч Дельты Возничего падал в окуляр прибора. Антону почудилось, что было еще что-то кроме света далекой звезды, нечто большее, превышающее человеческий разум. Оно тихо вплелось в луч. Это диалог двух вселенных, двух цивилизаций, двух разумов, не беседа с использованием технических несовершенных средств, а разговор на духовном уровне. Настоящее озарение. Богослужение, но иное, не то плоское и приземленное, существующее в человеческих церквях. Там, в древних храмах есть только отблеск благодати этой зимней ночи.
     Ефремов посмотрел в окуляр, затем оторвал взгляд от звезды и осмотрелся вокруг. Мгла обсерватории обступила его. Нет, он не на Земле, он там, в волшебном параллельном потоке чужих воль и сознаний. Антон нашел взглядом ассистента и произнес:
     - Довольно. Можно остановиться.
     Гудение стихло. Лишь тикали часы, отмеряя мгновения человеческой жизни.
     Ефремову захотелось изучить еще какой-нибудь объект. Он вспомнил, что когда-то в Симферополе наблюдал прославленную Туманность Андромеды.
     - Теперь прошу М31. Координаты установите сами.
     Под шифром М31 значилась та самая внегалактическая туманность.
     На самом деле это был иной мир. Другая галактика. Самая близкая к нашей. И можно не догадываться о ее сути, но Ефремова навязчиво донимала мысль, что там, в одном из звездных рукавов есть светило, подобное солнцу. Возможно, желтый карлик. Вокруг него вращаются планеты, и одна из них обязательно обитаема. И представилось это Антону не как фантазия, а как свершившийся факт, давно запечатленный разумом. Другой мир. Другая земля. Иная цивилизация, ушедшая в своем духовном развитии далеко вперед, не знающая больше срывов и падений в мировые войны, не задушенная истерией безумных идей. Светлая и чистая, как вода в горном ручье. Спокойная, как лесное озеро. А может, он тешил себя мечтой о мире, который не знал зла?
     И он увидел океан. Еще не ясно какой, то ли космический, то ли горько-соленые воды бились в скалу, к которой прикована Андромеда, ожидающая Персея-освободителя. Вдруг из пучины поднялся Кракен. Он протянул щупальца к беспомощной девушке, и в это мгновение легконогий Персей взрезал воздух, мелькнула голова медузы. Все завертелось.
     Закружились галактики с оазисами обитаемых планет, светила Ориона - Беллатрикс и Бетельгейдзе, трехзвездный пояс посередине, а внизу Ригель и Санор, темные облака материи, озябшие во вселенском холоде. Завращались миллионы белых карликов - умершие звезды, в которых вещество так уплотнено, что нет атомов, лишь ободранные ядра, стиснутые многотонным давлением. Заплясали пульсары, вспыхивая ярким пламенем, что даже Солнце утонуло бы в нем, как слабая свеча. Завращались электроны, сталкиваясь с другими частицами, высвобождая необъятную энергию, и, казалось, ось мирового разума сошлась с невидимой нитью, связавшей М31 и Землю.
     Все закружилось быстрее, преодолев скорость света и горизонты трехмерного мира. Разум Ефремова выпал из привычной сетки координат. Длина, ширина и глубина будто продублировали друг друга и...
     Антон очнулся. Ему было холодно. Сознание, еще до конца не порвавшее нити, соединяющие со сновидением, решило, что сон продолжился. Однако за окном был полумрак. Вечер. Поэтому и похолодало. Он тяжело поднялся с вольтеровского кресла, начал ходить, разминая затекшие члены, но остановился объятый страхом. Сон не хотел отпускать его. Шаги такие же робкие, как в мире грез, послышались наяву. Ефремов пропустил тот момент, когда открыли дверь. У него не отложилось в памяти ни скрипа, ни металлического скрежета. Это означало, что незнакомец открыл дом своим ключом. Антон точно знал, он закрыл изнутри парадную дверь. Анатолий приехал? Да нет, видимо та художница.
     Ефремов быстрым шагом покинул кабинет, но вскоре застыл на верхней ступеньке, увидев в конце лестничного марша девушку. Женский силуэт четко вырисовывался при желтом свете.
     - Вы что здесь делаете? - спросил он на всякий случай, зная ответ.
     Незнакомка внимательно посмотрела на Ефремова.
     - Приехала в гости. Разве господин Аир вас не предупредил?
     - Предупредил.
     'Конечно же, - осенило его, - как я раньше не мог вспомнить. Фамилия-то простая. Точно. Анатолий Всеволодович Аир. Фамилия - многолетнее травянистое растение - простая ассоциация'.

Глава 4. Кофе, Андрей, Килиманджаро

     Ей показалось, что кофе похож на нежную бабочку темно-шоколадного цвета с крыльями теплыми и бархатными, нежными и едва неуловимыми. Кофе. Она медленно произнесла это слово во сне, стараясь осязать вкус напитка на языке. Бархатный шар с округлым ароматом затрепетал в горле и спорхнул с уст, легко касаясь нижней губы. Бабочка улетела, оставив шлейф шоколадной пыли. Он растворился в воздухе, и Нина открыла глаза. Она решила, что почудилось, тогда почему запах кофе приятно дразнил ее встать с постели. Сон продолжался? Нет, это не сон. Аромат бодрящего напитка заполнил спальню. И знакомый вкус на языке. Значит, он уже встал и приготовил завтрак.
     Кто-то добавляет в кофе кроме сливок еще что-то. Корицу, например, мед, алкоголь, пломбир. Нина не любила этого. Она предпочитала вдыхать и пить утренний нектар в первозданном виде, или в первородном, как она говорила, и никаких новых нот, не надо заглушать музыку пробуждения, не надо скрывать симфонию чистого вкуса за нагромождением иных нот. Иначе симфония превращалась легко в какофонию. Для того чтобы обязательно пробудиться не нужны были акценты. Кофе - шоколадная бабочка - и так прекрасен.
     Она встала, оделась, сладко потянулась и прошла на кухню. Вот он, новый день и новые открытия, а, возможно, ничего нового и не случится, но день обязательно будет прекрасен.
     - Доброе утро, Андрей.
     - Доброе, - улыбнулся он.
     Ей почудилось, что она сейчас шагнула в комнату из иного мира, из мира снов, вернулась из долгого-долгого путешествия, которого не запомнила, но вынесла из него только хорошее. Если и было плохое, оно забылось, оно осталось по ту сторону реальности. Есть такая поговорка: все плохое я оставлю во сне. Так пусть оно и исчезнет навеки там.
     - Как прошла ночь? - спросил Андрей.
     - Замечательно. Я так сладко никогда не спала. Мне снилась зима, сильный мороз и... - Она задумалась, припоминая. - Кажется, смутно я видела два мужских силуэта. Лиц я не запомнила. Они разговаривали о звездах.
     - Всего не запомнила? Ты просто устала. Это волнение. Такие перемены: выбор картин для выставки молодых художников, мысли о том, как все это пройдет. Возможно, те два человека говорили не о звездах, а о твоих картинах.
     - Ты придешь вечером?
     - Нет, к сожалению. - Андрей тяжело выдохнул. - Прости. Не получается.
     Он поднес чашку к губам. Казалось, что он прячет улыбку, но глаза не смеялись. Взгляд направлен внутрь. Он обдумал следующую фразу и сказал:
     - А завтра тебе точно надо туда ехать? Может, не стоит с ним встречаться?
     - Все-таки мы с ним остались друзьями, - неопределенно сказала Нина.
     Действительно, решила она, нехорошо получилось бы, если в последний момент отказаться от встречи. Конечно, можно выдумать миллионы причин, и каждая будет благовидным предлогом, но была проблема, которую Нина назвала: 'парадокс чистой совести'. Никто не упрекнет ее, ни Андрей, который сидел напротив, ни даже он, старый приятель, но для успокоения души нужна эта встреча. Да и повидать его, почему бы и нет? Они так давно не пересекались.
     - Жаль, - сказал Андрей. - Я смогу только через неделю. Но я обязательно позвоню, как освобожусь.
     Она не ответила. Ее взгляд скользнул по столу и остановился на краешке скругленного угла. Солнечное пятно медленно кралось к столешнице. Нина посмотрела в окно. Ее мысли завертелись вокруг предстоящей выставки.
     - Надеюсь, ты не ревнуешь? - спросила она.
     - К твоему бывшему? - искренне удивился Андрей. - Нет, я...
     Она перевела взгляд на него. Он внимательно посмотрел ей в глаза, словно ища окончание реплики, улыбнулся и продолжил:
     - Я не настолько ревнив. И я не настолько забывчив. И я помню, ты говорила о той странной картине. Она будет на выставке. Затем ты подаришь ее Сергею, знаю для чего. Чтобы похвастаться.
     - Верно. Картина называется 'Репетиция оркестра'. Пускай Сергей знает о моем маленьком триумфе.
     'Пускай знает о моем маленьком триумфе', - эхом повторил про себя эти слова Андрей. Такие фразы он называл уколом дамского зонтика. Не смертельные, но чувствительные. Со стороны они выглядели забавными. В этот раз укол предназначался для ее бывшего мужа Сержа. Серж - так она называла его на французский манер.
     Уж что у них не заладилось, Андрея особо не интересовало, так как дело прошлое. И прошлое исчислялось не годами, а уже десятком с лишнем лет. Думать о ее прошлом? В эти минуты ему нужна была она такой, какая есть - настоящая или манерная, нежная, легкая, утренняя или вечерняя. Любая. Он пока смутно представлял Нинину жизнь вне орбиты своего существования, точнее в том времени, которое он называл 'ее прошлое'. Она рассказывала о минувшем, и неясные образы размытой акварелью вставали перед внутренним взором, оттого казались нереальными.
     - До встречи, - сказал Андрей, собираясь.
     - Обязательно звони.
     Квартира опустела.
     Нина почувствовала легкую горечь, смешанную с привкусом чего-то сказочного. И это сказочное находилось в соседней комнате. Телефон. Надо позвонить Ольге. Договориться о встрече в кафе и отметить 'выход в свет'. Звучит, смешно и надуманно, но если бы не подруга, вряд ли Нина оказалась бы на предстоящей выставке молодых художников. Вначале Ольга ненавязчиво намекала, затем настойчиво жужжала и жужжала над ухом, как беспокойная пчела над сладким пирогом, но, в конце концов, добилась-таки своего. Сегодня днем пройдет выставка, где будут их картины.
     В кафе на углу, так хорошо им знакомом, девушки встретились и расположились за столиком рядом с окном.
     - Круассаны с вареной сгущенкой, - заказала Нина. - Тебе тоже?
     - Нет, лучше с абрикосовым джемом. Сгущенку не переношу, - ответила подруга.
     Официант принял заказ.
     - Что так? - поинтересовалась Нина.
     - Это давняя история. Из детства. Из летнего лагеря. В лагере я в то лето, в каком году, не помню, была вожатой, и случилось так, что в наши жадные руки попались несколько банок сгущенки. С чего все началось, не скажу. Ни лиц, ни фамилий, ни обстоятельств говорить не буду. Не вспомнить. В общем, вожделенная жестяная тара с голубыми наклейками, ну, ты знаешь а-ля made in USSR, оказалась у нас, и наша шайка пионервожатых, запершись от малышни, стала уничтожать продукт. Странно, но последствий не было. Или я уже не помню. В общем, общественное порицание не зависло над нашими головами как грозовые тучи. Грома и молний не было. Но последствия пришли потом, более страшные. Мы объелись сгущенным молоком так, что я с тех пор видеть его не могу. Ни вареное. Никакое. Хотя столько лет минуло.
     - Веселая история.
     - Да уж! Как потом мне было отвратительно. Я чувствовала себя Вини Пухом, застрявшим в кроличьей норе.
     - Тебе нужно было просто чихнуть, - пошутила Нина.
     - Да уж. А ты почему кофеман? Тоже ведь история?
     - Да. Самая простая. Это кафе моего далекого прошлого. Отец по дороге с работы забирал из детского сада и по пути мы заезжали сюда. Лет пять-шесть мне тогда было. Я любила томатный сок, ну, или на худой конец виноградный. Отец заказывал гранатовый. Он мне казался противным. Но в тот раз отец попросил кофе. Его обволакивающий аромат понравился сразу. Странно, конечно. Ведь дома у нас тоже его пили, но я не обращала внимания. Или просто дома все не так острее воспринимается. Ведь посещение кафе, пусть и каждый день, было маленьким праздником. Я будто в сказку входила. Мир становился объемным. Цвета, запахи и звуки обретали потаенный смысл. За привычными явлениями, казалось, пряталась иная реальность. Этот мир виделся лишь символом, указательным знаком, говорящим, что на самом деле все по-другому, чем тебе представляется сейчас. Тогда я впервые попробовала кофе и влюбилась в него.
     - Первая любовь не забывается.
     - Точно.
     И Нина вспомнила почему-то тот вечер в кафе. Они заканчивали школу. Среди пестрой толпы знакомых был и Андрей. Потом случились расставания и встречи, такие странные, порой глупые, порой невыносимые, словно непроницаемая стена вырастала между ними. Немного, кажется, и лет прошло, но уже все успели жениться, выйти замуж и разойтись, попробовать жизнь на вкус. Проба пера была неудачной. Нина вышла замуж и развелась. А Андрей вновь оказался на горизонте. Он обладал удивительным свойством вовремя исчезать и также появляться. Как только почувствовала она, что жизнь отцветает, становясь черно-белой, он как будто случайно встретил Нину. Затем, конечно, Андрей признался, что в случай никогда не верил. Он просто искал и нашел ее. В отличие от остальных, его проба пера оказалась иной. Он вертелся в жизни, как и все, но почему-то не увяз в быте. Семья прошла мимо Андрея. Удивительно, хотя Нинина знакомая, которая уже давно пропала со всех радаров, иногда говорила: 'он нестандартен с головы до ног', подразумевая, что это не позерство, не маска, а его естественное состояние. 'Нестандартизованность' Андрея должна была привлекать и отталкивать женщин. 'Нестандартизованность'? Нина этого не заметила. 'Ну, ладно, разберемся обязательно', - решила она.
     Так вот, тот вечер в кафе. Ей семнадцать лет. Все еще впереди и жизнь видится долгой, а конец - это всего лишь горизонт, которого не достичь. И никто не загадывает на будущее. Ты стараешься не думать о нем. В меню - удивительный вечер. Вечер с легким морозом, порхающими снежинками похожими на сказочные звезды. Даже небо, подернутое серой пеленой, не испортило настроения. Светло на душе, невесомо. И запах волшебного напитка окутал Нину. А как может быть иначе? Большинство ребят заказали кофе, и от этого стало теплее, интимнее. Они похожи на магов, творящих ритуал радостных бесед. Они словно взвели тайные механизмы этого мира, кидая в воздух сакральные знаки молодежного сленга. Эти фразы понятны только им. Нина посмотрела в окно. Подъехал автомобиль. Из него вышел мужчина неопределенных лет. Он оглянулся по сторонам, думая о чем-то. Похоже, искал адрес. Он был погружен в свои мысли. Он не замечал звезд падающих с неба, ни серой пелены над головой, для него не существовало этого кафе. Незнакомец был одет с иголочки, весьма элегантен. Даже чересчур, приторно, решила Нина. Он излучал мужскую уверенность, опять-таки чересчур, отчего казался конфетно-брутальным. Затем мужчина сел в машину и уехал.
     Почему этот эпизод мелькнул в ее памяти, Нина не знала. Затем она о чем-то поболтала с Ольгой, рассыпая бриллианты слов, украшая день, сокращая время до открытия выставки.
     А на выставке Нина не сразу нашла подругу. Неожиданно много оказалось гостей. Она чуть растерялась, ища Ольгу. Вдруг взгляд Нины остановился. Привлекла внимание картина. Кто из молодых художников создал это произведение? Она внимательно рассмотрела заснеженную гору и подошла ближе. Насыщенные сочные цвета, мелкие детали любовно выписаны. Художник, видно, был влюблен в Африку. Под рамкой: 'Анатолий Аир. Снега Килиманджаро'. Она подняла глаза и вновь погрузилась в авторский мир. Взгляд скользнул по картине, Нина увидела и расшифровала каждое мановение кисти, как создавался пейзаж, с чего все начиналось.
     - Что вы видите? - спросил голос.
     Она не ответила сразу. Сначала подумалось, что не к ней обращаются, но затем вопрос повторился, и Нина рассеянно произнесла:
     - Интересно. Просто интересно. - И обернулась.
     Справа стоял мужчина лет пятидесяти, не старше. Может, лет сорока? Ей показалось странным, что она не может определить возраст. А еще внешность. Описать словами трудно. Нина колебалась между 'ничего экстраординарного' и 'запоминается сразу', вот только на мгновение почудилось, что где-то и когда-то она видела этого мужчину. Взгляд Нины сразу выловил детали, которые можно принять за точку отсчета при создании портрета незнакомца, а вот нюансы будто скрыты за мутным стеклом. 'Неуловимая улыбка Джоконды', - вспомнила она крылатую фразу. Гениальный Леонардо скользнул по поверхности холста, будто пытался создать не плоский портрет, не старался запечатлеть внешность, а захотел сделать слепок таинственной души девушки эпохи Возрождения. Так и с лицом незнакомца, только на месте гениального художника оказалась природа. Она щедро сыпанула ярких черт, что сразу отпечатываются в памяти при первой встрече, а остальное - ушло в тень, стушевалось.
     - Извините, - произнесла Нина.
     - Не стоит извинений. Просто заметил вас стоящей перед этой работой. Вы надолго задержались. Другие проходили мимо или стояли перед ней минуту, не более.
     - Вы были в Восточной Африке?
     - Давно.
     - А, так вы тот самый? Автор этой картины? Так?
     - Да, тот самый из начинающих, кто по счастливой случайности оказался среди остальных дарований. Один из. Но вас что-то привлекло?
     - Это похоже на привет из прошлого. Очень давно, я не помню когда, вулкан Килиманджаро освободился от снежных покровов. И это то, чего уже нет, но есть в пейзаже. Причем на картине снега вечны. Так кажется. - Нина захотела подобрать точные слова и вымолвила: - Да, пожалуй, напоминает праздник, который всегда с тобой.
     Мужчина удивленно посмотрел на девушку.
     - Я увидела запечатленное прошлое. Его больше не будет. Так и праздник. Он был и остался в памяти. Мы видим снега Килиманджаро, которые растаяли.
     Нина замолчала. Мужчина посмотрел ей в глаза и сказал:
     - Отлично. А вы не пробовали рисовать? Я сейчас без шуток говорю.
     - Простите, я не представилась. Меня зовут Нина Минская, и я одна из тех немногих молодых художников.
     - Очень приятно встретить коллегу и единомышленника. Вы мало рассказали о моей картине, но попали в точку. Именно это я и хотел сказать: ценить время.
     - Мне кажется это очевидно. Ведь так легко понять смысл снегов Килиманджаро. Вам удалось.
     - Удалось? Тогда я вправе считать себя Волшебником. - Скользнула теплая улыбка. - Нина, если вы не возражаете встретиться после выставки...
     Она хотела что-то сказать, но Анатолий произнес фразу, ударяя на слово 'если':
     - Да, только если вы не против. После мероприятия приходите сюда, к Килиманджаро. Это будет знак, что вы согласны.
     - Хорошо.

Глава 5. Сны о дельфинах

     Они - Нина и Ольга - уже обсудили выставку со всех сторон. Ольгин ум выудил из общего потока историй две странности: спонсор мероприятия и начинающий художник Анатолий Аир. Они, конечно, не были связаны друг с другом. Первый пожелал остаться неизвестным. Непосредственные организаторы выставки общались с ним по электронной почте и все. Щедрый меценат так и не вышел из тени, а на прямые предложения быть сегодня вечером и раскрыть инкогнито ответил отказом. 'Хотя, что тут странного?' - спросила Нина. Не редко так делают 'люди с положением': желают находиться в тени, но Ольга произнесла с упреком:
     - Нет, тут что-то нечисто.
     - Почему?
     - Зачем приличному человеку прятаться? Из скромности?
     Второй же предмет разговора был под стать первому. Об Анатолии Всеволодовиче Аире никто ничего определенного не сказал. Пока Нина беседовала с ним, подруга, перепархивая от одного знакомого к другому, кружила вокруг темы: кто из художников присутствует на вечере и что о каждом известно. О господине Аире - ничего. Лишь скудный ручеек слухов. Вроде, русский, то есть родился в Сиберии, уже наверняка - сейчас живет в Европе, а вот дальше сведения противоречили друг другу. Знакомые рылись в закромах памяти, но собранные крохи не уняли Ольгиного любопытства.
     - Обязательно познакомься ближе. Раз тебе так повезло, - сказала она Нине. - Тем более он создал приятное впечатление о себе, как ты говоришь. Чего теряться. Да и я тебе еще раз повторю. Судя по вашему разговору, он человек приличный, не извращенец.
     - Ну, ты и... - удивилась Нина.
     - Да, бывает, слетит с языка, не обижайся. Кстати, это он? - Ольга показала глазами. Нина осторожно обернулась и незаметно кивнула. Ольга жадно ощупала Анатолия взглядом. - Тогда вперед. Я в тебя верю. Если что, на связи.
     'И ничего особенного в нем нет, а первое впечатление обманчиво. Оля, что ж ты так любишь наэлектризовывать реальность? Но я его где-то видела раньше' - подумала Нина, приблизившись к месту назначенной встречи.
     - Если вы не возражаете, то поедем на мою квартиру.
     'Однако', - мелькнуло словечко, но вслух она сказала:
     - Нет, не возражаю. Но я слышала вы живете в Европе?
     - Да. Поместье Мерриберг. Тихое и уединенное место. Мне нравится. В основном там я и прячу свое бренное тело, но ради выставки приехал на историческую родину.
     Нина кинула короткий взгляд в сторону. Ольга стояла на том же месте и пожирала глазами подругу. 'Это никуда не годится, прекрати', - отправила телепатическое послание Нина. Ольга опустила ненадолго взгляд, но затем продолжила наблюдать за ними, пока те не покинули выставку.
     Нина посмотрела на себя со стороны и удивилась. 'Неужели так просто? Взяла и решилась. Ну, ладно, Ольга. Это было в ее духе. А я? Куда меня занесло?' - роились мысли. Но еще больше удивил Анатолий. Вначале, смело предложивший поехать к себе, он будто сбавил обороты, словно осторожничал. Или это такая игра? Нет, не похоже. Анатолий все время пути в основном отмалчивался. Нине порой приходилось вытягивать из него слова. Оставалась надежда, что он разговориться у себя дома. Как говорят: родные стены помогают чувствовать себя уверенней.
     Наконец Анатолий распахнул перед ней дверь в квартиру. Узнав, что Нина любит кофе, ушел на кухню варить напиток, предоставив гостье полную свободу.
     Нина прошла в зал. Осмотрелась. Что ж, богато, но без вычурности. Она скользнула взглядом по стене, где стоял большой шкаф, заметила книги, машинально подошла, начала изучать корешки. Все классика: русская, зарубежная. Отличный переплет, но вот одно издание явно выбивалось из общего ряда. Рука сама потянулась. 'Сказки Мерриберга'. Нина села наугад открыла страницу.
     Это была история о дельфинах. Когда она окончила читать ее, на ум пришло, что короткий рассказ отчего-то похож на сновидение.
      
     'Несмышленыш'.
      
     У него было две истории. Одна - с того волнующего момента появления на свет в лоне океана, другая - после встречи с этими непонятными существами на двух ногах, а особенно с одним из них в питомнике. Так распорядилась судьба. Так велел океан. Или он не верил в судьбу?
     Вначале было слово, и оно покоилось в устах океана. Так показалось ему в первые мгновения жизни. Бескрайняя стихия, живая и всевидящая, присутствовала при его рождении. Мать волновалась. Она передала дитя из своего лона в соленое лоно. Дельфиненок огляделся, почувствовал телом еще неясный мир темно-синих вод. Ему послышалось, что океан говорит с ним, качая на своих руках. Что он хотел сказать? О чем поведать? Какую-то историю? Новорожденный не знал. Легкий толчок в спину вернул детеныша к реальности - мать подняла его к поверхности. Он сделал первый глоток воздуха и, на секунду увидев пронзительно-голубое небо, удивился: неужели и там наверху есть океан?
     - Мама, а правда, что высоко над нами живет океан? - спросил дельфиненок.
     - Какой же ты еще несмышленыш, - тихо произнесла мать. - Но в твоих словах есть доля правды. Когда мы стареем, настает время уходить в другой океан.
     И мать махнула плавников вверх.
     - В небо? Так далеко? - удивился детеныш. - До него же не допрыгнуть.
     - Да. Но, когда приходит срок, наши тела становятся легче воздуха. Мы уходим туда, - закончила мать и почему-то погрустнела.
     - И все же мне не понятно. Как можно нырнуть наверх так высоко? - не унимался дельфиненок.
     - Слушай океан, и тогда ты все узнаешь. Океан - наш мир. Не спеши все охватить разом, иначе останешься несмышленышем.
     Так говорила мать и гладила дитя по спине. Затем она сказала, что скоро приплывут братья знакомиться с новорожденным. Так дельфин увидел впервые большую и дружную семью.
     И с этого момента он все больше и больше погружался душой в океан, всем существом растворяясь в нем. Ему казалось, что в начале жизни стихия присматривалась к нему, оценивала, но не чувствовалось недоверия со стороны океана. Только тихая доброта пронизывала все.
     Синие прохладные воды ласкали бока дельфина. Он молодой и задорный скользил в сияющей толще у самой поверхности. Океан поражал своей бескрайностью и мощью. Нет, не верил дельфин в судьбу. Он верил в океан, в его мудрость и незыблемость. Вода не может быть врагом. Она - друг. Она давала силы и приносила безмятежность. И когда там, на поверхности бушевали штормы, на глубине в укромных местах океан дремал, давая приют своим обитателям.
     Когда буйствовала стихия, дельфин спал. Ему грезились радужные видения. Иногда четкие и понятные, иногда расплывчатые и обрывочные, но он принимал их такими, какими они были. Солнце играло в тех снах всеми цветами радуги, пробиваясь сквозь толщу океана.
     Океан был живым? Конечно, живым. Ни капли сомнения в этом не было ни у кого, кто родился и обитал в воде. Иначе не сумел бы океан породить на свет столько жизни. Сколько существ плавало в его теле и ближе к поверхности никто точно не знал.
     Но вот самыми странными из них были двуногие создания с нелепыми движениями. Дельфин видел их не раз. Он даже играл с ними, а они неуклюже отвечали ему. И кто их выдумал? Кто измыслил этих существ? Старые мудрые братья говорили, что океан. Дельфин не верил, что это сделал океан. Уж больно эти создания были далеки от воды. Они жили на суше. Плавали внутри длинных предметов, которые быстро рассекали океанскую рябь, взвихривая поверхность воды. Волны расходились, а сзади бурлила жемчужная пена. Да, очень странные существа. Они входили в океан ненадолго и опять возвращались к берегам, в неведомый мир. Целый мир существовал за спинами двуногих. Он оказался таким непонятным для дельфина. Мир людей, так посчитал он, лишь их творение, что иногда соприкасается с водой, но он ошибался. Он был еще молод и неопытен.
     Разрезая поверхность воды, дельфин бросал взгляд в сторону суши. Рыжие, желтые и пепельного цвета берега виднелись вдали, и он фантазировал, что может там происходить. Кто знает, как ведут себя они вне океана? Как эти существа живут? О чем думают? Какие образы витают в их головах? Иногда дельфину казалось, что он слышит людей, но мысли двуногих сливались в единый рокочущий поток, в бушующую какофонию. Лишь однажды дельфин расслышал голос чей-то мысли. Он был резким, пронзительным. Казалось, он пытался пригвоздить тебя. Дельфин испугался и насторожился, а мысль зазвучала настойчивей, стараясь перекричать всех. Она не умолкала. Она источала агрессию. Она пронзила напластования других мыслей. Уже никого не было слышно, кроме нее. Агрессивный голос бил наотмашь. И откуда он брал энергию? Но вот немного минуло времени, и дельфин все осознал. Война. Это слово вырвалось из вихря мыслей, застыв мертвым символом в его памяти.
     Он скрылся в толще воды, но затем снова всплыл. Из любопытства. Оно победило испуг. Тогда дельфин увидел впервые странный предмет, быстро скользящий по глади океана. Серый вытянутый корпус объекта был похож на хищную рыбу с торчащими в разные стороны черными иголками. Дельфин знал точно, что это творение двуногих. Оно несет смерть. Но зачем людям создавать то, что их убивает? Дельфин не понял.
     Так настало время для второй истории.
     Все началось с нападения акулы. С чего это она вдруг? Зачем? Будто отравилась акула дурной водой и с безумными глазами набрасывалась на дельфина. Все как в тумане. Морок. Наваждение. Мысли рвались и безвольными кусками крутились, проваливались в холодную и мрачную бездну, из которой нет исхода. Но бездна не океан. Она - предел мироздания. Она - смерть. Сердце неистово колотилось, тело занемело. Акула рвала его. Еще и еще. 'Океан, помоги мне!' - крикнул дельфин. И он помог. Предчувствие смерти тревожными сигналами разлетелось по всем направлениям. Братья пришли на помощь. Явились и люди в своих странных продолговатых предметах. Они забрали к себе израненного дельфина в питомник, где тишь и никого, кроме двуногих.
     'Все-таки они странные, - подумал о людях дельфин, когда дремал на дне бассейна, - они не беспокоят меня. Я слышал от своих братьев, что двуногие заставляют нас делать трюки, но эти, что спасли мне жизнь, похоже, и не думают об этом'.
     Дельфин иногда всплывал на поверхность и читал мысли людей. Он сосредоточенно следил за тихими пульсами слов в питомнике. Человек. О чем он думает? Дельфин настораживался, провожая взглядом его. 'Что-то не те мысли у человека', - удивлялся дельфин. Слова, кружившие внутри этих существ, говорили о каких-то наблюдениях, о свободе, о его уникальности. Уникальность? Откуда? Торжественное и грандиозное - такие краски видел дельфин в общей палитре чувств двуногих.
     Захватив очередную порцию воздуха, он опустился на дно и задремал. Короткий и беспокойный сон завладел им.
     Ему снилась акула. Бесноватое животное, больше его по-другому не зовешь, вертелось в толще океана, извивалось, плясало будто полоумное, но в танце было много страха и ужаса, что дельфин, оцепенев, смотрел на безумие и думал: 'Существует иное, помимо этого пляса. Нечто темное, слепое, коварное, желающее убить меня'. Он вспомнил тот серый объект с черными иглами. 'Смерть!' - пронеслось в голове дельфина. Кусочек мысли облетел вселенную и ударился о Землю. Смерть! Нет, он не хотел умирать.
     Дельфин очнулся и, переворачиваясь неестественно в воде, словно мертвый, всплыл на поверхность. В питомнике было темно. Люди, наверно, уже спали, но до его внутреннего уха донеслись печальные звуки песен.
      
     '...Пускай весна сто раз обманет, и гимны 'аллилуйю' пропоют, но сердце жить не перестанет и вновь влюбляться наяву...'.
      
     И еще...
      
     '...У синего-синего моря есть очи полные слез - соленые горькие капли несбывшихся грез, печальные песни русалок, кораллы и жемчуга, у синего-синего моря так грустны глаза...'.
      
     'Откуда странные песни?' - удивился дельфин. Он не совсем прочел их смысл, но почувствовал эмоции грусти и тоски, рвущие сердце. Дельфин беспокойно заметался по глади, расплескивая воду. Он понял.
     Предчувствие смерти теперь проникает сквозь стены питомника. Оно сумрачным ужасом просачивается через кафель, воду, воздух. Что-то должно случиться. Что-то страшное, немыслимое, противоречащее жизни, противоречащее универсальному закону, спасающему всех нас от падения в бездну.
     Страшно. Холодно. Темно. Одиноко.
     Мрачные мысли пульсировали, не давая покоя. Затем дельфин услышал в головах двуногих: 'Война'. Она окрашена кровью, страданием, безнадежностью, слезами.
     Ах, как он хотел заплакать, но сдержался. Дельфин пожалел людей. Он все теперь понимал. Двуногие сами загнали себя в ловушку войны. Они - несмышленыши, они плохо знают жизнь.
     А однажды пришел он. Человек явился почему-то один, когда свет в питомнике был погашен. Дельфин увидел тревогу в его сердце. Она резанула тело животного. И дельфин сразу вспомнил острые зубы акулы, рвущие плоть. И стало невыносимо тяжело.
     - Не бойся, - произнес человек, а сердце его кровоточило. - Я только хочу добра. Ты будешь свободен. Да, поверь мне, я отпущу тебя прямо сейчас в открытый океан. Ты доверяешь мне? Ты все понял? Ты свободен. Все теперь изменилось. Питомник лишь исследовательский центр. Ты понимаешь меня? Мы наблюдаем за вами, смотрим, как вы устроены. А теперь война, и все перевернулось с ног на голову. Вся жизнь. Теперь нам пришлют военных, и мы должны заниматься дрессировкой, но я не хочу, чтобы ты плясал под чужую дудку. Я не хочу, чтобы тебя использовали на проклятой войне как пушечное мясо, чтобы ты нес на красивой спине смерть другим людям. Ты свободен.
     Свободен!
     Могучий океан вновь принял дельфина в свои объятья. Было приятно чувствовать всей кожей его соленые воды. Дельфин плыл быстро, не останавливаясь - так хотел человек. Дельфин радовался свободе, и лишь печаль того двуного омрачила день второго рождения.
      
     Жили-были дельфины - дети океана. Они давно обитали на планете Земля. Почти миллионы лет. Дельфины сами не помнят, сколько времени вода ласкала их. Иногда эти существа всплывали на поверхность и мудрыми глазами смотрели вдаль туда, где суша, где жили двуногие. Дельфины встречали их суда, плескались рядом с их лодками. Безмятежно и весело кувыркались животные, ибо пришел конец страданиям, а людям так не хватало сейчас теплоты океана. Поэтому дельфины порой подставляли мокрые бока двуногим, а те гладили детей океана и забывали о войне и о страданиях. Дельфины все простили им, ведь они всего лишь люди, которые так молоды и неопытны. Они еще такие несмышленыши.

Глава 6. За чертой реального

     - Кофе готов, - сказал Анатолий, ставя поднос на столик. - Заинтересовала книга?
     - Да. Откуда она у вас?
     - Когда я купил дом, ну, тот, что в Европе, книгу нашел на чердаке. Кто ее автор, не знаю. К сожалению, мне не удалось связаться с бывшими хозяевами. - Он взял чашку, подал ее Нине и, указав на диван, сказал: - Пожалуйста.
     - История появления этих сочинений у вас довольно загадочная, - устраиваясь удобнее, произнесла Нина. - Видно, что это самиздат, и, скорее всего, бывший хозяин Мерриберга принял участие в издании книги. Так кажется. Смотрите, как сделана она. С любовью. Обратите внимание на переплет. - Нина отдала книгу Анатолию.
     Он, повертев ее в руках, произнес:
     - Пожалуй.
     - Странно, что бывший хозяин забыл книгу. Она, как мне кажется, была дорога ему.
     - Возможно, вы и правы, а может, и нет. Также могу предположить, что существует не один экземпляр этих сказок.
     - Почему?
     - Если бывшему хозяину была дорога эта книга, то странно, что он ее забыл. Думаю, он оставил в Мерриберге не лучшую копию. И еще, не посчитайте меня сумасшедшим, но... - Анатолий задумался, сделал глоток, вернул книгу на полку и, сев на диван, откинулся на спинку. - Но мелькнула одна мысль. Когда мы говорим о творчестве, или о том, что его касается, то вступаем на территорию, где обыденная логика теряет силу. Находясь на грани реальности и вымысла, не стоит забываться, не стоит применять законы нашего объективного мира к продуктам творчества.
     - Не совсем понимаю. Какое это имеет отношение к книге?
     - Я хочу сказать, что ее появление физически было понятным. И хозяин просто забыл о ней, или помнил, но у него имелось несколько штук. История банальна. А если бы мы задались вопросом о том, как самиздат очутился на чердаке, то услышали бы простой ответ: книгу давно лежала там, о ней забыли, и она естественным образом затерялась. - Анатолий сделал пауза, но Нина не хотела задавать уточняющих вопросов, ибо зыбкая тропинка мысли уже угадывалась, и угадывалось и то, куда она вела. - Книга - материальный объект, носитель. Рождение же самих рассказов является таинством. О них мне ничего не известно. Так что я хочу сказать, что вы, находясь под впечатлением от прочитанного, пытаетесь магию искусства транспортировать в реальность, протянуть мостик между двумя мирами, создать миф о 'Сказках Мерриберга'. Ваши слова по поводу загадочности появление книги это только слова, которые родились под влиянием прочитанного.
     - Ах, вот вы о чем! - Нина задумалась, мелькнула мысль: 'Странный тип'.
     - Да. - Анатолий отпил кофе и поставил чашку на столик. Сомкнув пальцы в замок, он произнес: - А хотите, расскажу реальную историю, не со мной произошедшую? В человеке, который мне поведал ее, я уверен. Только договоримся сразу, она будет от первого лица. Это для большей достоверности. Я, конечно, кое-что добавлю от себя, скажем так, внесу пару художественных прикрас для большей аутентичности, но сути не изменю.
     - Это историю вы хотите рассказать для примера? Чтобы почувствовать разницу между искусством и жизнью?
     - Точно. Назовем эту историю 'Блистательный мир'.
      
     'Блистательный мир'
      
     Советский Союз развалился, настали лихие девяностые. Это время больших возможностей и больших разочарований. Не знаю, к какому варианту склонялся я. Вначале к первому, сейчас - ко второму.
     Мой друг пошел иной дорогой. Собственно, каждый идет из нас своей дорогой, и можно придаваться иллюзиям, что мы вместе. Но все является заблуждением. Каждый поодиночке. Дороги не сливаются, они лишь иногда сходятся. Я понял это, когда был у него на свадьбе.
     Да, глуп и наивен, оказывается, человек. Вот и я до последнего момента считал, что не случится непоправимого события. Но он поменял холостяцкую жизнь на тихий мирок семейного очага. Я понимал и не понимал его. Ему хотелось опоры и стабильности в жизни, нужен тыл. Я согласен. Но мир человека хрупок. И то, что казалось незыблемым, однажды разрушается в мгновение ока. В это я верил и не видел перспектив в его поступке, вовсе не осуждая. На мой взгляд, надо устроить свою жизнь по минимуму, а не стремиться к чему-то еще. Если желаешь устойчивости, то только в простоте. Чем проще система, тем сложнее ее вывести из равновесия.
     Сейчас, вспоминая тот день, улыбаюсь, ибо мне виделось всё игрой в надевание масок, и я смеюсь над собой. Я был наивен. Я сидел, сложа руки, то ли ожидая исполнения высшей воли, то ли чего-то иного, но никого нет над нами, никто не следит за человечеством. Есть мы и наши поступки. Мой друг сделал так, а я должен теперь идти своей дорогой один.
     Мне пришла в голову почему-то эта мысль на свадьбе: 'Больше я с ним не увижусь, мы по разные стороны баррикад'. И не то чтобы я собирался враждовать, нет, но глухая стена выросла, разделив нас. Она непроницаема для слов и эмоций. Тишина.
     А друг делал вид, что все в порядке, что все без изменений. Неужели думал, что смена образа жизни не повлияет на наши взаимоотношения? По-моему глупо.
     Когда закончилось мероприятие, я пожал ему руку. От чистого сердце поблагодарил за то, что он все отлично устроил, пожелал счастья, но в свои слова вложил нечто большее. Я прощался с ним. Мне не на что было жаловаться, да если и захотел, то покривил бы душой. Всё время, которое я провел вместе с ним, начиная от детских лет и заканчивая днем свадьбы, было радостным временем. Я еще раз мысленно поблагодарил его за это. Теперь один этап моей жизни окончен, начался иной период - жизнь без него.
     Итак, праздник завершен. Я вместе с гостями вышел на улицу.
     Лето. Июнь месяц. Одиннадцать часов вечера. Солнце только-только ушло за горизонт. Молодожены пытались запустить в воздух фонарик счастья. Вначале он долго не хотел взлетать, упрямился, постоянно заваливаясь на бок. Наконец, медленно, будто нехотя, маленький воздушный шар, мерцая желтым пламенем горелки, поднялся ввысь. Прохладный ветерок подхватил его и бережно понес чуть вправо от группы людей. Фонарик набрал высоту. Он превратился в золотую звездочку с розово-мутным бликом на темнеющем небе. Звездочка быстро уменьшилась. Свадьба закончилось. Нас развезли по домам.
     Меня ждала пустая квартира. Ночью у меня дома тишина и полумрак. Я не включил верхнего света, горели лишь настольная лампа и светильник, что стоял на комоде.
     Спать, как ни странно, не хотелось. Обычно после таких мероприятий наваливается неодолимое желание приложить голову к подушке и провалиться в сон, но почему-то не было ни грамма усталости.
     Я сел за компьютер и добрую минуту скрупулезно изучал 'рабочий стол', прикидывая какой из ярлыков запустить. Наконец, один текстовых файлов стал моей жертвой. Открылся редактор. Я три раза перечитал первую страницу и почувствовал собственную беспомощность. Предложения красивые гладенькие, грубых ошибок нет, но не лежала душа к рассказу. По крайней мере, к его началу. Что там ниже, я не вчитывался, лишь скользнул взглядом и вернулся в начало, будто боясь увидеть что-то неприличное.
     Сделал несколько пустых строк сверху и, одним глазом смотря на уже сочиненное, не спеша начал все заново.
     Оторвавшись от экрана, глянул на часы. Ничего себе! Прошло два часа. Слишком я увлекся выдуманным миром, прорисовывая шаг за шагом каждую деталь.
     Чуть отодвинул занавеску и посмотрел в окно. Не верилось, что я нахожусь здесь, на этой планете, в этой части космоса. Казалось, передо мной объемная картинка, прилепленная на стену. Стоит отвернуться и ночная улица, мерцающая огнями, исчезнет. Неведомый создатель придет и сдерет мир со стены.
     Лег спать. Сон тяжело навалился, будто раздавил сознание. Приснилась вначале какая-то чушь, я не запомнил, но затем потек вполне логичный сюжет из того рассказа, который я не мог дописать. Там, в мире фантазий, все сложилось как нельзя лучше. Слова знали свои места, предложения поразили своей простотой и стройностью. Да, я увидел текст.
     Очнулся среди ночи и долго лежал с открытыми глазами, всматриваясь во тьму. Стена справа озарилась ненадолго светом фар, проползли уродливые тени, и все исчезло. Встал, пошел на кухню, выпил холодного чая, вернулся в комнату. Загородив занавески, включил компьютер, настучал несколько абзацев. Горизонт событий прояснился. Мне был виден конец истории. Циничный, но вполне обоснованный конец. Итак. Пришельцы, наблюдая за инопланетной цивилизацией, которая достигла уровня развития Средневековья, смотрят жадно из космоса за сражением, воспринимая его как шоу. Делают ставки. Битва закончена. Пришельцев не волнует, кто победил, им интересны размеры выигрышей. Только они подсчитали их, как командир космического корабля сообщает о новой битве, что вот-вот случится в другой точке планеты. И корабль начинает движение в том направлении, а тем временем крупье принимает новые ставки.
     Я с облегчением выдохнул. Сохранил файл и выключил компьютер. Лег и заснул без сновидений.
     Утром я перечитал рассказ и, как ни странно, остался удовлетворенным. В хорошем расположении духа пошел на работу.
     В обед в столовой встретил знакомого по школе.
     - Санек?! - удивился я.
     - Он самый.
     - Как жизнь?
     - Потихоньку. А ты как? Давно здесь работаешь?
     - Нормально. Год уже, а ты где?
     - Я на восьмом этаже в другом корпусе. В ЗАО.
     Набрав блюд и заняв столик, мы приступили к обеду. Он продолжил:
     - Я подробностей хочу. Как ты? С кем ты? Ну, и так далее по списку.
     - Да ни с кем. Кстати, в выходные был на свадьбе. Помнишь Коляна?
     - Понял о ком ты. Неужели женился? Тридцать лет дураку. - Санек засмеялся.
     - Вот так жизнь и складывается. А у тебя-то как?
     - А и не спрашивай. Заигрался. Сам виноват. Маринку обидел. Теперь не знаю, где она.
     - Не гони. Маринка? Это жена твоя, так? - Санек кивнул. - Ты когда успел жениться-то?
     - Рано. В двадцать.
     - Она ушла от тебя?
     - Ну, не совсем. - Санек задумался. - Ерунда вышла. А теперь чувствую себя подвешенным на тонкой нитке. Одно неловкое движение и она оборвется. Не знаю, что делать.
     И вот тут задумался я. Если он заговорил со мной об этом, то, чего хочет? Совета? Сочувствия? Или помощи? Или, чтобы просто выслушали? Ладно, к черту предположения. Но все ж странно: давний знакомый, о котором ни слуху, ни духу вдруг оказывается на горизонте событий и хочет излить душу? Но я не люблю разговоров за жизнь, всегда чувствую в них какую-то фальшь.
     Я следил за тем, как Санек орудует столовыми приборами и в какой-то прострации пережевывает пищу. Он заметил мой пристальный взгляд и произнес:
     - Вот думаю, что делать. Не могу найти жену.
     - Знакомым звонил? Родственникам?
     - У знакомых ее нет. А матери... Матери я не звонил.
     - Так позвони.
     - Опасаюсь. Ну, позвоню ей и что скажу? Здравствуйте, ваша дочь ушла в неизвестном направлении, мобильный телефон не отвечает?
     Я вообще не понял вопроса. Если Марины нет у знакомых, то где ей еще быть, как не у матери? Судя по всему, мать Марины не звонила Саньку, значит, она знает, что все в порядке.
     - Не хочешь звонить, езжай к ее матери, - посоветовал я.
     Санек бездумно посмотрел на меня. Там, в глубине его зрачков застыл черный лед. Холодный. Непроницаемый. Меня это насторожило. Кто знает, что у них произошло, а я лезу с советами. Хорош гусь!
     И все же я почувствовал, что он не договаривает, и поэтому ощутил себя главным героем отвратительной пьесы. Словно бездарный писатель забодяжил в произведении все краски и, плюнув и размазав, сказал: 'Ну, и бог с ними, с героями. Пусть есть, как есть. Я не намерен ничего менять. Пусть герои сами расхлебывают то, что я придумал'.
     - Какая кошка пробежала между вами? - спросил я. - Конечно, если ты не хочешь говорить, не надо.
     - Отчего? Расскажу. Тут простая история: шло время, отношения стали прохладными. Не буду вдаваться в подробности? - Я кивнул. - Чтобы их как-то расшевелить, придумал простой способ. Через Интернет. Нашел Марину на каком-то форуме. Там она была под своим именем, да и другие пользовательские данные указывали на нее. Я зарегистрировался под прозвищем 'Заводная Птица'. Это важно. Это была приманка. И естественно у Марины возник вопрос: 'А откуда такой ник?' Я объяснил, что в честь одного из романов Харуки Мураками. Я-то знал, что она обожает этого писателя. Вот так, слово за слово мы разговорились, часто общались в сети и, в конце концов, условились о встрече в реальном мире. Чтобы она сразу узнала меня, я предупредил, что буду держать в руках тот самый роман - 'Хроники заводной птицы'. Думаешь, я глупо поступил?
     - Ну, - ответил я неопределенно, пожав плечами. Но внутренний голос произнес приговор: 'Конечно, глупо! Какого черта ты пытался затащить сказку в действительность?' Честно сказать, я не понял его. К чему этот дешевый романтизм?
     Санек продолжил:
     - Как только Марина увидела меня с книгой, вообще не захотела разговаривать. Стала нести какую-то чепуху: 'Нет, ты не можешь быть Заводной Птицей! Он другой. Ты подсматривал за нами в сети! Ты все испортил!' Короче, вскоре она исчезла.
     - И что дальше?
     Санька пожал плечами. Но тут что-то щелкнуло в сознании. Стало жалко глупца, заварившего кашу.
     - Слушай! - вдруг произнес я. - А хочешь, съезжу к ее матери? Я лицо не заинтересованное.
     Знакомый удивленно посмотрел.
     - Понимаю, сморозил, - извинился я.
     - Не совсем.
     Санькин взгляд оживился. В глазах затеплилась жизнь.
     - Это хорошая идея. Да, конечно. Действительно, съезди. Ты вроде как человек сторонний, то есть не за меня хлопотать будешь.
     Я было уж хотел пойти на попятную, отвертеться, но, подумав, выдал:
     - Что говорить, не вопрос. Адрес ее матери знаешь?
     Санька назвал его. Чтоб не забыть, я забил адрес в телефон. На всякий случай мы обменялись номерами. Он пожелал мне удачи, но в душе я так и остался скептиком и не понимал, зачем выносить сор из избы? И зачем я, еще больший идиот, чем он, согласился на это?
     Возможно, у них так далеко зашло, что история с Заводной Птицей это только цветочки, так сказать, только верхушка айсберга. Санька, чувствуется, накуролесил лишку и легче разрубить гордиев узел, чем распутывать. Но я тоже хорош, полез в чужую жизнь. Сам вызвался послом доброй воли.
     Я решил не заморачиваться, а исполнить дело - и с плеч долой.
     Вечером выехал на своем автомобиле за город. Включил радио. Там играли композицию группы Пикник 'Смутные дни'. Это я отчего-то запомнил.
     В навигаторе забил адрес. Добираться меньше часа. Это хорошо. Деревня не у черта на рогах, а, можно сказать, под боком. Недалеко от федеральной трассы. Асфальтированная дорога бежала до самого населенного пункта. Она пересекала его, разделяя на две части. Я припарковался у магазина, вышел и осмотрелся. Судя по номерам домов, мне налево. Нужное строение оказалось недалеко. Я встал перед дверью кирпичного цвета, уже занес руку над звонком, но остановился, разглядывая потрескавшуюся краску деревянного косяка. Вопрос возник сам собой, будто чужой голос прозвучал: 'И зачем ты сюда приехал? В жизни мало приключений? Сидел бы дома, ходил бы на работу, стучал бы на клавиатуре рассказики, выкладывал бы их на страницах литературных форумов, а теперь что?' Появилось неприятное ощущение, словно ты ступил ногой в грязь. Не беда, конечно, но настроение было уже испорчено.
     Я сел на лавку. Чувство такое, что сделал подлость.
     Мне нужно только пять минут. Затем встать и позвонить. Но отчего так мерзко сделалось? Как будто пытаешься перелезть через высокую стену, зная, что там ничего тебя не ждет. Да, ничего не будет. Ни солнца, ни земли, ни воды. Мы ждем чуда от жизни, мы ждем, что вон там за поворотом окажется блистательный мир, но вместо него грязь и немощь.
     Зачем я вмешиваюсь в чужую жизнь? К черту!
     Я уже встал и собирался уходить, но за дверью послышались шаги, металлический скрежет, стук. Дверь открылась. На пороге стояла пожилая женщина.
     - Вы кого-то ищите? - спросила она.
     Я назвал имя и фамилию.
     - Это моя дочь. Но ее вы здесь не найдете.
     - Жаль. Я хотел узнать номер телефона ее мужа, он мой старый школьный приятель. Я всех обзвонил, никто не знает, говорят, спроси у его жены, она наверно в курсе, - не моргнув, соврал я.
     - Ничем не могу помочь.
     - Ну, извините.
     Женщина закрыла дверь. Я собрался уходить, но вдруг боковым зрением заметил какое-то движение. Застыл на мгновение и осторожно повернул голову. В темном проеме окна, что слева от входа, заметил силуэт, а затем лицо. Сначала подумал, что это та самая женщина, которая разговаривала со мной, но нет. Незнакомка оказалась очень похожей на нее, но выглядела моложе. Марина. Без сомнения. Захотел позвонить в дверь, но вновь застыл в нерешительности. Словно ледяной волной окатило: нельзя.
     Я вернулся к магазину. Сел в автомобиль.
     И с чего понесло меня сюда? С чего Санька решил чужими руками устраивать свою личную жизнь? Я не злился на него, просто не понимал. Не находил разумных объяснений. Неужели я мог хоть что-то изменить? Санька висел на тонкой нити, но сейчас, я уверен, она порвалась. Он упал в пропасть.
     Ладно, позвоню ему, как приеду, скажу, что нашел Марину, только она не захотела со мной разговаривать. Это легенда не далека от истины.
     Сколько времени вот таким образом размышлял, гоняя туда-сюда мысли, не знаю. Похоже, отключился от реальности. Вздрогнул от резкого звука. Постучали в окно рядом с пассажирским сидением. Я метнул взгляд и увидел Марину. Опустил стекло.
     - Марина, садитесь.
     - Нет, не надо. Я ненадолго. Опустите ниже.
     Я опустил.
     Она неловким движением протянула руку в салон. Я взял клочок бумаги с Санькиным телефоном.
     - Вы уж извините, что я следила за вами от самого дома.
     - Это ничего. Я не заметил. Извиняться должен я. Дело в том, что я знаю, вы поссорились с мужем. Он просил вас вернуться.
     - Нет. Никогда. - Она испугано посмотрела на меня.
     - Поверьте, все пройдет.
     - Как вас зовут? А не важно. Прощайте.
     - Марина.
     Но она развернулась и быстро пошла прочь. Я поднял стекло. Бежать за ней не имело смысла. Запустил двигатель и уехал из деревни.
     Приехал домой, словно выжитый лимон. Бухнулся на кровать, но вспомнил, что собирался позвонить. Набрал номер. Сказал Саньку, что был там и что Марина у матери.
     - Ты ее видел? - спросил он.
     Я решил всего не говорить.
     - Мать обманула. Сказала, что нет, но в окне я случайно заметил лицо молодой женщины. Внешне она похожа на мать. Так что не сомневайся, Марина там.
     - Хорошо.
     - Санек?
     - А?
     - Раз уж ты вовлек меня в эту авантюру, поведай, что между вами реально произошло.
     - Я все тебе рассказал, - сухо отрезал он.
     Я задумался. А ведь он прав, зачем мне интересоваться тем, что не мое. Погонял мысли и ответил:
     - Не хочешь говорить, как хочешь. - И дал отбой.
      
     ...
      
     - А дальше? - спросила Нина.
     - А все уже закончилось, - ответил Анатолий. - Этим и отличается жизнь от искусства. Если история безымянного героя была бы выдуманным рассказом, то, конечно, она имела бы продолжение и завершилась иначе. Возможно, по законам драматургии, как и положено, был катарсис. Наверно, взаимоотношения Александра и Марины приняли другой оборот, то есть они наладились. При этом обнаружилась какая-то тайна, связующая их. И так далее.
     - Но повесть осталась в подвешенном состоянии. Финал открыт.
     - Да, потому что это жизнь, которая не имеет начала и конца. Нельзя вырвать из нее кусок и показать зрителям. А я как раз это и сделал. Чем рассказ или толстый роман отличается от реальности? Произведения завершены и логичны, я бы сказал, смысловые связки в искусстве более жесткие и ясные, чем в жизни. Я, конечно, пройду стороной те сочинения, что эксплуатируют абсурд и неопределенность. И еще. Из произведения можно убрать куски, не работающие на сюжет. В жизни такого сделать нельзя. Она непрерывна. Законы искусства и нашего мира разные, нужно уметь различать их.
     - Ну, уж если я и думала о творчестве, то не в подобном ключе. Скорее, о его смысле, предназначении для людей.
     - А вот здесь я бессилен. Я не знаю в чем смысл творчества. А все, что я слышал на данную тему лишь гипотезы, и не одна из них не удовлетворила меня. Есть мнение, что продукт искусства - отражение иной реальности. Субъективной.
     - Чтобы размышлять об этом, нужна иная обстановка.
     - То есть?
     - Уединение.
     - Могу предложить.
     Нина внимательно посмотрела в глаза Анатолию, пытаясь выловить потаенный смысл фразы, будто старалась откинуть вуаль слов и ощутить суть, но там, в глубине взгляда было тихо спокойно.
     - Что значит, предложить? - спросила она.
     - Мое поместье свободно, и оно будет в вашем распоряжении, если вы не боитесь неудобств. Я имею в виду одного человека, мужчину. Он квартирует сейчас в Мерриберге. Конечно, я не настаиваю.
     Он встал, подошел к книжному шкафу, открыл его и, вернувшись, положил на столик ключ.
     - Вот ключ от дома в Мерриберге. Вы можете взять его, но не обязаны приезжать туда. Выбор за вами.

Глава 7. Ожидание

     Нина сейчас в поезде и направляется к нему, и Сергей не знал, отчего она, сидя в уютном вагоне, решила приехать и сойти на станции, увидеться с ним. Отчего? Он поднялся на платформу, плывя в грезах, что вот она уже здесь, хотя до прибытия оставалось не менее двадцати минут, если стрелки часов не обманывали. Они, казалось, двигались по циферблату слишком медленно, будто смеялись над ним. Смеялись над его наивностью, над его мечтами. Секундная стрелка золотой ниткой солнечного луча не спешила менять одну цифру на другую, и полный круг она проходила явно не за шестьдесят секунд. Если присмотреться к ней, то казалось, стрелка замирала порой и делала шаг назад на одну крохотную секунду, но все-таки назад. И оттого путь ее был длинным.
     Сергей ненадолго задумался: 'Путь ее был длинным? Почему люди присваивают категории времени протяженность сродни пространству? Можно сказать, например, дорога длинная, дорога короткая, но дорога это пространственное измерение, а время? Короткий век, долгое ожидание. Наверно, человеку привычнее линейное мышление, ибо жизнь его имеет возникновение и конец. Это как две точки. Между ними легко представить линию'.
     Сергей сел на скамейку и, поправляя рукав, вновь глянул на часы. Восемнадцать минут. Как тягуче время. Оно увязло в мареве жаркого дня и не пыталось спешить. Июль месяц выдался сухим с редкими и кратковременными дождями, которые дарили прохладу. Порой вечерами было прохладно.
     Сергей, закрыв глаза, погрузился в прошлое. Хорошо, что на станции никого не оказалось, а то было б не особо приятно осознавать, что какой-нибудь незнакомец, стоящий неподалеку, вдруг решил изучить блаженную улыбку Сергея, а улыбка возникла невольно при воспоминаниях о прошлом, которое связано с Ниной. Он не мог не улыбнуться. Прошлое превратилось в фантастические картины, соприкасающиеся с реальность лишь в силу того, что в сердцевине памяти присутствовали реальные персонажи. А не было бы их, то он решил - все сон или собственные выдумки. Среди мелькания лиц возникло ее лицо. Интересно, какая она сейчас? Изменилась? Нет, Нина не меняется, время не властно над ней. Она, конечно, не бессмертная богиня, но годы бессильны.
     Сергей вспомнил, как они познакомились, и сладко-горькая дымка окутала сознание. Привкус кофе, привкус новых слов на языке и губах. 'Он был старше ее, она была хороша', как пелось в одной очень давней песенке. Кстати, как звали того автора и исполнителя? Он жил четыре века назад, музыкальный коллектив назывался 'Машина Времени', а солиста... Сергей не вспомнил. Очень давно это было. Но бог с ним. Сейчас о Нине.
     Итак, она вошла в его жизнь, как солнце. Яркое и рыжее. Утонченный овал лица, маленькие чуть припухлые, но изящные губы, раскосые глаза. Будто лиса. Это случилось на... Да где же? Ладно не знать того исполнителя, но уж что касается его жизни, его прошлого можно было и запомнить. Сергей ухмыльнулся про себя. 'Наверно, сейчас у меня блаженный вид. Надо открыть глаза', - подумал он. По-прежнему на платформе никого не было. Безлюдье. Ну, и хорошо. Он вновь нырнул в воспоминания, воскресил ее голос, который прозвучал с искренним любопытством:
     - Чем вы занимаетесь?
     - История русской литературы, - рассеяно и серьезно ответил он, купаясь в ее чуть лукавом взгляде.
     Ему почудилась едва заметная холодность в глазах, но это был не лед, а скорее приятный ледок в зрачках. Такой ледок он любил - прозрачный и искрящийся, когда наступает весна и говорливые ручьи несут осколки умершей зимы. Немного холодно и знобит, но ты ежишься с удовольствием, зная, что это последний лед. Он принесет тепло, аромат трав, пение птиц, вечерние туманы в долинах рек. Лето - время чудес и исполнения желаний, не зима, а именно эти зеленые дни с теплыми дождями.
     - Ах, ладно! Пойдемте танцевать? - сказала Нина.
     - Хорошо. Идем.
     Ему-то всего сорок, а он кажется себе неуклюжим и старым не по годам.
     - Сергей, что же вы. Ой, простите, мы же договорились на 'ты'.
     Нина тихо рассмеялась. Она словно солнечный зайчик, отражающийся от глади быстрой реки.
     - А в истории литературы много интересного? - спросила после долго молчания Нина.
     - Конечно, - уверенно произнес Сергей, выныривая из непонятной задумчивости, смешанной с неловкостью.
     Он чувствовал себя привычней в мире литературы, а не в танцах, как рыба ощущает себя лучше в море или реке, нежели в тесном аквариуме. В аквариуме стесненных обстоятельств, решил Сергей, думая об этом волшебном вечере. Волшебным он был благодаря Нине.
     И пускай литература есть только минувшее, только застывшие формы искусства, величественные тени прошедшего, но он в литературе как дома, будто находишься в более чем знакомом кабинете, окруженном любимыми книгами. Сергей представил тишину кабинета. Прошлое тождественно тишине. Оно отыграло свою музыку и, кажется, не оставило следов, но с радостью иногда обнаруживаешь эти следы. Века ушли, стершись из памяти, и оттого удивительней находить новое.
     - Есть одно открытие, - после короткой паузы продолжил Сергей. - Александр Чердынский.
     - Чердынский? - Нина картинно подняла глаза, словно вспоминала.
     - Даже не пытайся. Ты о нем не слышала.
     - Ты его недавно открыл?
     - Точнее не я, но... Не важно. У Чердынского интересная проза.
     - Судя по фамилии, он дворянин?
     - Верно. Он покинул Россию сразу после революции. Издавался в Париже до войны. Затем переехал в Америку. География его переездов - ничего особенного. Подобную судьбу имели многие эмигранты. Самое же интересное, что все примечательные литературные достижения, ну, если можно назвать это достижениями, он написал в Америке и они остались неизданными.
     - А что же он не издавал их?
     - Этого даже родственники не знают. Да и рукописи нашлись случайно после его смерти. Если бы не переезд его многочисленных наследников в другой штат, то произведения канули бы в лету. Видимо у Чердынского были сомнения по поводу их издания. Стоит ли их публиковать? Судя по письма, попавшим в наши руки, он всерьез не воспринимал свою прозу, считая ее безделушкой.
     - А Чердынский действительно интересно писал?
     - Трудно объяснить.
     - Ну, все же, Серж, объясните. - Нина почему-то решила назвать его на французский манер.
     - Конечно, вроде это реалистическая проза, но написана таким языком, что у тебя остается послевкусие, будто прочитал мистику. Да вот хоть одно название чего стоит: 'Белое в черном'. Хотя у него встречает и чистая мистика, я бы даже назвал ее сюрреализмом.
     О Чердынском Сергей мог говорить часами, а названная повесть, похожая на айсберг, такая правильная, статуарная, графичная и холодная, казалось, выплыла из тумана времени. Конечно, были среди пожелтевших листов, что своей хрупкостью сравнимы лишь с далеким прошлым, и иные произведения. Например, 'Карталон' или 'Песни Кроманьона'. Последнее было миниатюрой, представляющее собой длинный сон, как пояснил на полях сам автор. В ней Чердынский отпустил фантазию в свободный полет, и уж она вырвалась за рамки реального мира и всякой логики. И то ли мистика, то ли сюрреализм, то ли символизм, то ли экспрессионизм - все краски и оттенки смешались, нет четкого рисунка.
      
     'Песни Кроманьона'
      
     Я заметил, что окно соседского дома распахнуто, приглашая к знакомству. Короткие занавески шевелились на легком ветру.
     Да, именно так я и подумал. Это приглашение к знакомству. И занавесь окна делала приглашающий жест. Мысль эта показалась забавной. Рассматривая темнеющий проем окна, гадал: 'Странно, вчера в этом доме никого не было, а сейчас? Кто-то приехал? Надо бы узнать'.
     Я не собирался ждать, когда соседи первыми сделают шаг к знакомству, поэтому я запрыгнул на невысокую скамейку. Она стояла недалеко от окна, и ее хватило для того, чтобы заглянуть внутрь. Кто там мог прятаться в темном проеме? И тут меня осенило: 'Ну, конечно, Оксана! Она вернулась. И правильно сделала. Что толку чахнуть в городе'. Как же я мог не догадаться сразу? Почему вылетело из головы?
     - Ксанка, -  тихо позвал я.
     - Женька! Привет!
     - Побежали гулять.
     - Сейчас.
     Глаза привыкли к полумраку комнаты, и я увидел ее. Она вертелась перед зеркалом в новом платье. Раньше его не видел. Оно оказалось белым и воздушным.
     - Ксанка!
     - Да, сейчас. Потерпи еще, ну... Вот и все. Пошли.
     Я помог ей вылезть из окна, и мы отправились прочь из деревни. Повернув за магазин, встали в недоумении. То ли близко, то ли далеко виднелся огромный дом. Может, замок. Трудно описать. Он тонул в сизой дымке, и его очертания были размыты.
     - Его раньше я не видела, - настороженно и задумчиво сказала Оксана. Ее голос дрогнул, но я уловил и ноты испуга в нем, и те знакомые мне ноты, когда ты ждешь чуда и не смеешь думать о чуде, предвкушая новые приключения.
     - Идем? - спросил я.
     - Конечно.
     Мы отправились в путь, и что случилось по дороге, не помню, но просветленная радость сопровождала нас. Оксана была рядом, но затем исчезла. Расставание не оставило горечи. Я уверен, встретимся обязательно, ведь мы расстались ненадолго.
     Наконец я оказался внутри дома-замка, шел по широким ступеням, мимо мелькали знакомые лица, но, не останавливаясь, я все двигался вверх и вверх, пока не очутился в большой библиотеке. Помещение было действительно огромным. Такие книгохранилища можно встретить в европейских городах - духовных центрах, которые на протяжении веков берегут накопленные знания, сохраняя запах ушедшего времени.
     Запах времени - звучит неправдоподобно.
     Я застыл в растерянности, размышляя над тем, что делать дальше. Мимо ходили люди, не замечая моего присутствия, они несли в руках книги. Садясь за стол, посетители библиотеки погружались в чтение. Я осмелился прервать это увлекательное занятие одного из них.
     - Простите, а что это за библиотека?
     Читатель поднял на меня недоумевающий взгляд.
     - То есть... М... Простите... - начал подбирать слова незнакомец.
     - Кому принадлежит библиотека? Как она называется?
     - А, вы об этом? Никому она не принадлежит. Библиотека общая. Общечеловеческая, если так можно сказать. Названия у нее нет. Если хотите, присвойте ей любое имя.
     - Общечеловеческая библиотека, - ответил я.
     Читатель, поморщившись, не согласился со мной:
     - Казенщиной пахнет от названия. Да, кстати, это помещение - читальный зал, а сама библиотека начинается вон за теми дверьми. - И незнакомец указал в конец зала.
     Поблагодарив его, я отправился в указанном направлении.
     Дверь двухстворчатая, массивная. Из дорогих пород дерева, почему-то решил я. К одной из створок прикреплен план библиотеки. Вначале я подумал, что это абстрактная картина, но, прочитав надпись, все ж не поверил глазам: 'План книгохранилища'. Ниже поясняющая надпись: 'По спирали к центру - к истокам творчества'. Действительно, если верить схеме, расположение помещений походило на улитку - один длинный коридор - анфилада, уходящая по окружности к центру.
     - Что задумались, молодой человек?
     - Почему у библиотеки такая планировка. Я бы сказал, неправильная.
     - Отчего? Вполне правильная. - Незнакомец, поправив пенсне, всмотрелся в план книгохранилища. - По-моему здесь все рационально, как в аптеке. Это я вам как врач говорю.
     - А если случится пожар?
     - В библиотеки никогда не бывает пожаров. Нечему гореть. Да и, между прочим, молодой человек, рукописи не горят.
     Незнакомец быстро поклонился и скрылся за дверью.
     Не горят? В каком смысле не горят? Стало интересно.
     Я вошел внутрь. Длинная-длинная анфилада, до потолка по обе стороны полки, забитые различными книгами: толстые фолианты, брошюры, есть в твердом переплете, есть и в мягком переплете, с иллюстрациями и без. Книги на любой вкус.
     Проходя по анфиладе, я заметил, что есть сквозные коридоры. Если сравнить библиотеку с большим колесом, то коридоры эти - спицы, по которым можно попасть быстро в центр, а не двигаться по спирали. И я не пошел по спирали, а сразу направился вглубь улитки, иногда осматриваясь по сторонам. Людей оказалось много. Иногда приходилось пробираться сквозь толпу. И вот в одном из таких мест, невольно задержавшись, не мог не скользнуть взглядом по книжным полкам и прочитать крупные тисненые золотом надписи на зеленых корешках: 'Аристотель', 'Платон', Сократ', 'Кант', 'Солл'. Солл? Кто это?
     - Простите, а не подскажите... Молодой человек, - обратился я к юноше, стоящему недалеко от той полки, что привлекла мое внимание.
     - Я слушаю.
     - Солл. Кто он?
     - Известный английский философ.
     - Я о нем не слышал.
     - Не удивительно. Ведь следов творчества мистера Солла не сохранилось на Земле.
     - Но в библиотеке он есть? - недоверчиво спросил я.
     - А как же вы хотели, - удивился юноша. - Все, что создано человечеством, хранится здесь, и если там, на Земле вдруг творение погибает, то здесь оно живет и здравствует.
     - Следуя вашей логике, тут находятся творения и первобытных людей?
     - Совершенно верно. Пройдите в самый центр, и вы сможете убедиться в этом.
     Я так и сделал.
     В отделе первобытной литературы читателей было не так много, и я свободно минут пять или десять побродил среди стеллажей. Как оказалось, здесь не только тексты. Встречались большие фолианты с фотографическими снимками - большие альбомы, демонстрирующие примитивную скульптуру кроманьонцев: фигурки людей, богов, зверей, птиц. Но меня не интересовала скульптура или наскальная живопись, не даже музыка, записанная на нотный стан, а тексты. Я все же нашел такую книгу. Хоть она и назвалась 'Песни Кроманьона', но музыкальных крючков там не оказалось. На скромной темной обложке изображен древний человек с копьем в руках. Он будто стоял в дымке серого цвета, словно природа застала его на рассвете пасмурного дня, а за обложкой скрывался мир седых легенд, мифов и сказаний, о которых я, конечно, никогда не слышал. Страницы оказались белоснежными, и знакомый запах свежей типографской краски навеял умиротворение.
     Я взял 'Песни Кроманьона' и направился в читальный зал.

Глава 8. Встреча с прошлым

     Чего только люди не насочиняют, удивился Сергей, вынырнув из воспоминаний. Он глянул на часы. Оставалось пару минут, и на горизонте он заметил поезд, который бледно-зеленой точкой нарисовался вдалеке. Сергей представил себе, как вагоны стучат на стыках, как железнодорожные линии, подобные стальным змеям мелькают за ее окном, а если бросить взгляд наверх, то можно увидеть волшебную игру высоковольтных проводов, но этого ничего не было. Почти не было. Стальные колеса не стучали на стыках, как в древние времена, ибо вагоны не касались земли, они скользили на магнитной подушке.
     Нет, все-таки хватит, что-то я размечтался, окоротил он себя и встал со скамейки. На платформе так никто и не появился, и оттого создалось впечатление, что эта станция и сонный городок неподалеку, где жил Сергей, есть не более чем случайный мир, изолированный от всего, а поезд - комета, слегка касающаяся хвостом этого тихого мира, что даже приезд поезда не смог прервать степенного течения жизни.
     Вагоны остановились. Двери открылись. Нина вышла и улыбнулась:
     - Здравствуй, Серж.
     - Привет.
     Он взял ее скромный багаж. Кожаная ручка хранила тепло ее рук. Сергей скользнул взглядом по девушке. Светло-рыжие волосы, локон, забавно выбивающийся из-под широкополой шляпки. На лице - капли пикантных веснушек.
     - Ну, как ты здесь живешь без меня? - спросила она.
     - Я тебя вспоминал и ломал голову о причинах твоего приезда.
     - Причины просты. Точнее их две.
     Они спустились с платформы, пересекли линии и направились петлистой тропинкой, ведущей в городок.
     - Какие же?
     - Во-первых, мой путь пролегал мимо, и я подумала: почему бы и нет? Давно не виделись. Во-вторых, у меня для тебя подарок. - Сергей удивленно поднял брови. - Да-да. Просто хорошее настроение. Выставка была удачной, так что... - Нина развела руками. - Вот как-то так.
     Через десять минут они были на месте. Он пригласил ее на второй этаж, но Нина задержалась на первом. Ее заинтересовали фигурки на камине.
     - По-моему, они странные.
     - Кто? - удивился Сергей.
     - Хозяева, у которых ты снимаешь комнату.
     - Почему?
     - Но ты же видишь эти фигурки?
     - Ну, да. Изящные довольно вещицы. Не знаю, насколько уж они ценные. Но, кажется, старинные.
     - По мне это безвкусица.
     - Я только в литературе разбираюсь, - улыбнулся Сергей. - И то не во всей. Я больше по прошлым векам.
     Наконец они поднялись на второй этаж. Он поставил саквояж у кровати.
     Небольшая уютная комната порадовала Нину. Ей здесь понравилось. Хоть и была обстановка нова, но так веяло домашним теплом и спокойствием, что мелькнула мысль: 'А здесь можно и остаться, если б не предложение господина Аира. Конечно, это комната Сержа, оттого и приятно здесь'.
     - Ой, можно? - спросила Нина и показала, что хочет прилечь.
     - Конечно.
     Она сняла туфли, они гулко стукнули о ковер. Нина легла на кровать, отрешенно разглядывая потолок.
     - Нина, а куда ты едешь?
     - В поместье Мерриберг.
     - Не слышал о таком.
     Она перевернулась на бок и, упираясь локтем в подушку, произнесла:
     - Анатолий Аир, не слышал? А 'Сказки Мерриберга'?
     - Нин, но это не значит, что я должен знать все на свете. Хотя, постой. Аир? Анатолий Всеволодович?
     - Серж, я отчества не помню, но... - Нина задумалась. - Да, Всеволодович. Он участвовал в выставке картин. У него была замечательная работа. Называется 'Снега Килиманджаро'. Ностальгическая картина.
     - Работа? Картина? Странно. Мне казалось, он увлекается литературой. Дело в том, что я лично с ним не был знаком, но ребята по цеху видели его.
     - Одно другому не мешает.
     - И то верно, - согласился Сергей.
     Сейчас люди, если и занимаются творчеством, то не замыкаются на одной форме искусства, стараются объять необъятное. Уже давно заметил он эту тенденцию. Но вот что примечательно, решил Сергей, люди делают успехи в разных областях. Казалось бы, распыляясь на всё, можно потерять себя, но этого не случалось. Возможно, старые времена возвращаются, подумал он, время людей энциклопедических знаний, людей с широким кругом интересов.
     - Ах, боже мой. Что же я лежу, - спохватилась Нина, вскочив с кровати. - Подарок. Я же совсем забыла.
     Она раскрыла саквояж и показала Сергею небольшой квадратный предмет, обёрнутый в коричневую бумагу, перевязанную шпагатом.
     - Что это? - спросил он.
     - Моя новая картина. Вот. Любуйся, - и, сорвав бумагу, она поставила произведение на ночной столик, - Ну, как?
     - Это...
     - 'Репетиция оркестра'.
     Сергей с любопытством разглядел картину. На ней был изображен угол какого-то ветхого помещения. Побелка на стенах облупилась, приняв форму женских фигур. Одна из них играла на скрипке, другая женщина гладила сказочного зверька. Странное животное улыбалось по-человечески. Из-под ладони женщины сыпались искры, будто шкурка была наэлектризованной. Сквозь дыры в стенах пробивались солнечные лучи. Они падали на деревянный пол, заросший то ли мхом, то ли травой. В световых пятнах нежились скромные цветы.
     - Смотри, какая замечательная кошечка. - Нина указала на сказочного зверька.
     - По-моему, это китайская лиса-оборотень, - задумчиво произнес Сергей, всерьез размышляя над тем, почему картина называется 'Репетиция оркестра', а не, например, 'Рыжая лиса-оборотень в углу'. Он иронично заметил про себя: 'Фанатзерка'.
     - Вечно ты со своим умничаньем, - обиженно произнесла Нина.
     Мягко ступая по ковру, она сделала два шага назад, любуясь 'Репетицией оркестра'. Она решила, что у нее все же прекрасное увлечение - рисование, и пусть оно не приносит особой прибыли, но ведь это не так важно.
     - Нина, ты надолго? - спросил Сергей.
     - Нет, сегодня вечером уеду, - произнесла она, не отрываясь от картины. Ей показалось, что чего-то не хватает в ней. Или просто в комнате не достаточно света или он не так падает.
     - Ты сказал, что вспоминал меня.
     Нина села на кровать. Сергей, придвинув кресло, сел рядом.
     - Точнее наш первый разговор.
     - Да, я помню, - радостно сказала она. - Я даже помню, о чем мы говорили. О Чердынском.
     Сергей на мгновение скользнул взглядом вниз. Взгляд поймал обнаженную женскую ступню.
     - Знаешь что, - очнулся он. - Я не отпущу тебя без подарка.
     - Подаришь какое-нибудь литературное произведение.
     - Конечно. Книгу. - В его глазах вспыхнули огоньки.
     - Серж, ты не меняешься. И я даже знаю какую. Чердынский?
     - Верно. Обязательно прочитай 'Карталон'.
     - А я смотрела в сети. Это карфагенский адмирал времен Первой Пунической войны.
     - У Чердынского и Карфагеном не пахнет. Там совершенно иное.
     Сергей подошел к письменному столу и извлек из ящика тонкую книжицу.
     - Собрание неизданного князя Чердынского. Этот рассказ в середине.
     - Спасибо, Серж. Честно, мне очень приятно.
     Нина не лукавила. Ей нравился Сергей, но воспринимала она его как друга, как нежного и доброго спутника, но не более.
     - Ты не сердишься, что я ненадолго?
     - Нина, - с упреком начал он. - Если бы ты заранее предупредила, то я бы подготовился. Хотя бы. Но ты за пару часов позвонила. Давай, не будем об этом. Пойдем в сад.
     Когда они спустились на первый этаж, она вновь заметила:
     - И все-таки они странные. Как можно выставлять такие фигурки.
     - Я могу потерпеть их странности, кроме того, осенью я вновь вернусь в городскую квартиру.
     И, плетя неспешный узор слов, они беседовали о всякой ерунде. Мелочи жизни сыпались щедро и растворялись в бесконечном времени, теряясь в пространстве фраз. Сергей через пять минут не смог вспомнить, о чем он говорил с Ниной.
     Проводив ее на станцию и посадив в поезд, он поднял на прощание руку. Она, улыбаясь, посмотрела на него. Он поплыл в окне, что-то сладко-тревожное затрепетало в сердце.
     Нина прошла в купе, которое кроме нее занимал господин. Одет он был в костюм в стиле ретро. Она сразу заметила на воротнике странного пиджака скромную бутоньерку с василькового цвета лепесточками. Но самое неожиданное, на ее взгляд, случилось позже. Господин, по-другому его и нельзя назвать, достал небольшой планшет. Сочетание модного ретро-костюма и современного гаджета смотрелись не то чтобы дико, или даже смешно. Необычно? Нина не смогла подобрать слово. В голове вертелась фраза и, будто прячась, она не хотела обнаруживать себя. Эклектично? Маскарад? Нина порой бросала короткие взгляды на соседа и не могла поверить, что это происходит наяву.
     Она вспомнила о книжке, подаренной Сержом. Чтобы не смущать господина, а ведь кто знает, может, он и заметил любопытные взгляды, Нина погрузилась в чтение, начав не с первой страницы, а с середины книги, как посоветовал Серж. Карталон оказался не карфагенским адмиралом, а предметом неодушевленным. Нина пробежала по диагонали текст, описывающий, как войска Российской империи, заняв чужеземный город, оттеснили турок. Вступительная часть рассказа оказалась чересчур длинной.
      
     'Карталон'
      
     ...На второй день, утром, вбежавший в комнату денщик застал князя Андрея за туалетом. Уже был надет чистый мундир, и князь с пристрастием рассматривал его в отражении.
     - Барин, мосье просил срочно к генералу.
     - В чем дело? - оборвал слугу Андрей и тут же огорчился: день, начинавшийся так неспешно, видимо сулил беспокойство.
     'Случилось нечто непредвиденное, - решил князь, - мосье, значит, лекарь-француз, но Сергей Иванович вчера чувствовал себя хорошо. Конечно, штурм города был не из легких, но и генерал не молод, уже за сорок. Усталость присутствовала на его лице, я заметил, но что же...'.
     - Скажи, скоро буду, - бросил Андрей.
     Старый генерал квартировал недалеко. Войдя в его комнату, офицер сразу увидел лекаря, который, присев у окна, то ли заснул, то ли погрузился в размышления настолько, что и не заметил вошедшего офицера. Наконец француз очнулся. Увидев Андрея, он тут же бросился к нему чуть ли не в ноги.
     - Ох, господин, дело плохо. Заболел, и я в растерянности, не знаю, что и... - Лекарь развел руками и продолжил чуть тише: - Сергей Иванович ненадолго приходили-с в себя, сказали, что только вы и сможете ему помочь. Он просил вас купить лекарство. Я написал название.
     И не то чтобы беспокойство сулил день, нет, сходить и купить лекарство - простое поручение. 'Но почему я? - спросил сам себя Андрей, - а лекарь на что?'
     Меж тем лекарь протянул клочок бумаги.
     Андрей, не взглянув на него, вновь насторожился.
     - Ты ведь чего-то не договариваешь? - обратился он к французу, придав голосу холодности. - Так? Что еще сказал Сергей Иванович?
     - Он заказал: он знает, то есть вы знаете, ведь вы присутствовали при допросе. Вот и все, что сказал господин генерал.
     Допрос? Андрей сразу вспомнил этот эпизод перед началом выступления. Да, допрашивали пленного турка о диспозиции, и он говорил, пересыпая ценные сведения словами о какой-то болезни, захватившей город. По-русски недуг прозвучал, как... Андрей опустил глаза на клочок бумаги. 'Карталон' - было написано. Турок как раз это и повторял многократно. Командование тогда не придало значения слову. Занять город - вот важная цель, а остальное - второстепенно.
     - Хорошо, - не спеша, проговорил Андрей. - Ты останешься у постели больного. Я бы сходил за лекарством, если бы знал, где располагается аптекарская лавка. А ты знаешь?
     Француз отрицательно покачал головой.
     Ах, если бы карталон существовал только в горячечном бреду генерала, но он существовал в реальности. Что слово означает, никто не ведал. Или сие уловка врага, чтобы заманить в город наши войска и погубить неизвестным недугом? 'Нет, стоп. Сложно, слишком сложно. Теперь брежу я', - пресек ход своих мыслей Андрей.
     Он в задумчивости вышел от генерала. Остановился на пороге, достал клочок бумаги и прочитал опять. 'А почему название лекарства? - решил Андрей, - может, это название болезни? Какая разница! Раз турок упомянул слово не раз, значит, надо узнать у местных жителей его значение'.
     Он отдал распоряжение денщику, присовокупив в конце фразой: 'И делай, что хочешь, но человека, который знает об этом, найди'. Денщик удалился.
     Еще далеко до заката он вернулся и сообщил князю Андрею, что местные жители отослали его к аптекарской лавке.
     - Так вот, - продолжил рассказ денщик. - Я, барин, прочитал ему название. Он насторожился, как-то нехорошо посмотрел на меня, словно одурманенный, но глаза такие черные, ясные, холодные, аж жутко стало, душа в пятки ушла...
     - Ну, дальше, - нетерпеливо оборвал Андрей.
     - А дальше? Дальше лавочник принес склянку вот с этим. - Денщик указал на белесую жидкость, плескающуюся в пузырьке. - Я ему денег хотел предложить, ну, из тех, что вы мне дали. Серебром там, золотом, а он ни в какую, не берет, значит. Отказывается. Я удивился, не к добру это, ох, как не к добру, но опосля подумал: ну, а что ж, не хочет брать мзду - нашим легче. Вот и вся история.
     Андрей забрал пузырек и отправился к генералу, по пути обдумывая странный случай и надеясь на то, что лекарь-француз, прежде чем давать снадобье, проверит его. Конечно же, он с любопытством забрал склянку из рук офицера и, проверив состав, вымолвил:
     - Странно, очень странно. Лекарством в полном смысле слова я бы это не назвал. Скорее это... Это что-то вроде raffermissement de la médecine. Да, именно.
     - Укрепляющий состав? И?
     - И мое заключение, князь, таково: навредить не сможет, но вот способности излечить я в нем не наблюдаю.
     - Безвредно. Что ж, пробуйте.
     И опасности прием зелья не принес, но вот что удивило лекаря-француза, так это уникальное свойство препарата. Он излечил. На следующий день генерал чувствовал себя превосходно.
     Андрей послал денщика, но тот сказал, вернувшись, что ни той лавки, ни того странного турка с блуждающим взглядом не оказалось на месте.
      
     ...
      
     Рассказ закончился. Нина осторожно подняла глаза на незнакомца, и вновь опустила взгляд на строчки, но погружаться в мир следующего произведения ей не хотелось. Рассказ 'Карталон' оставил неприятное послевкусие. Пока она читала его, слова рассыпались на буквы, смешивались друг с другом, теряя смысл. Так бывает, когда скользишь по тексту, а сознание занято иными делами, но здесь Нина читала, не спеша и вдумчиво, однако ощущение недоговоренности и небрежности ясно присутствовало.
     Она вновь глянула на незнакомца. Элегантный пассажир, сидящий напротив, не давал покоя. Ее мысли так и вертелись вокруг него: интересно, кто он? Откуда? Куда едет? Почему так одет? Где работает? Увлечения? Вот бы его зарисовать.
     Или все-таки рассказ виноват? Да, рассказ непонятный, он будто выстрел в молоко, ни о чем и в никуда. Генерал излечился. Этим заканчивалась история. И что?
     Нина, закрыв книгу, посмотрела в окно. Краем глаза она заметила, что мужчина бросил на нее короткий взгляд и опять погрузился в чтение. Но вскоре она и вовсе забыла о соседе, и он волновал ее не больше чем пейзаж, проплывающий мимо.
     Пару часов прошли под тихий шум поезда.
     Нина сошла на станции, пересела на автобус, а дальше - пешком до самого поместья Мерриберг. И вот она перед дверью. Открыла ее, включила свет и увидела вверху лестничного марша молодого мужчину.
     - Вы что здесь делаете? - спросил он.
     Она внимательно посмотрела на незнакомца.
     - Приехала в гости. Разве господин Аир вас не предупредил?
     - Предупредил.

Глава 9. Приоткрытая дверь

     Особо примечательно в положении вещей, так эта тайна, возникшая намеком вначале и развившаяся до призрачного замка на горизонте. Очертания его смутны, еще не видно всех деталей, но ты понимаешь - уже не мираж. Так решил Антон, когда Нина рассказала о встрече с Анатолием Аиром. Казалось бы, что новая сторона личности хозяина Мерриберга должна разоблачать его, но возникло еще больше вопросов, еще больше путаницы. Никто не спорил бы, что Анатолий Всеволодович обладает энциклопедическими знаниями и способностями в разных формах искусства, никто не возражал, но вопрос навязчивый и неуемный: 'Кто вы, господин Аир, кто?' не исчез.
     - А точно эта книга была у него дома? Вы не ошибаетесь? Точно она так называлась? - спросил Ефремов, еще не веря рассказу.
     - Точно.
     - Подождите.
     Нина лишь кивнула вслед уходящему Антону. Она проводила его взглядом немного удивленным и растерянным, в котором читалось: 'Куда вы?' Но Антон исчез, оставив девушку на кухне.
     Нина скользнула взглядом по огромному помещению и остановила внимание на холодильниках. Она улыбнулась уголком рта. Ей почудилось в этой технике что-то нарочитое, даже нереальное, будто невидимый игрок присутствовал рядом, забавляясь с ней. 'Чушь какая-то!' - тихо сказала Нина, досадую на странную мысль, что возникла на пустом месте. Ее интересовало, где Антон.
     Он же, уйдя с кухни, чуть ли не бегом бросился по ступеням в комнату, которую облюбовал недавно. Им тоже завладела странная мысль, но иного свойства. Ему представилось, что, войдя в 'кабинет алхимика', он не найдет той книги, однако 'Сказки Мерриберга' лежали на столе, там, где Ефремов их и оставил.
     - Вот смотрите, - произнес он, входя на кухню.
     Нина с жадностью впилась глазами и увидела ту же самую книгу: формат, цвет переплета, фактура - один к одному. Раскрыла ее - те же страницы, тот же шрифт.
     - И что? - спросила она. - Что вы хотите этим сказать. Да, ту же книгу я у него в шкафу и заметила. Это не другое издание.
     - Похоже, он меня обманул. Анатолий Всеволодович сказал, что ее нашел здесь.
     - Может, было несколько экземпляров?
     - Я точно помню, он говорил о 'Сказках Мерриберга' в единственном числе, - убеждая Нину, произнес Антон.
     Нина закрыла книгу и положила ее рядом с собой. Все сложно и странно показалось ей сейчас. Здесь хитрая ловушка, но о смысле и свойстве ее она ничего не знала, даже предположений никаких не родилось. Зачем господин Аир скрыл существование другого экземпляра? 'Может, забыл?' - догадалась Нина, но сразу же отмела нелепую мысль. Забыть о такой детали? Хозяин этого поместья художник, хороший художник, надо это отметить, а у таких людей глаз наметан на мелкие детали. Так что забыть о существовании нескольких книг он не мог. Да, собственно, и любой человек - тоже. 'Серж говорил о писательских наклонностях Анатолия Всеволодовича, - лениво выплыло воспоминание, - И что? Это ничего не меняет'.
     Нина посмотрела на Антона сосредоточено, как на объект достойный запечатления в вечности. Портрет на бумаге не хотите? Ей завладела одна мысль, которой она тут же поделилась:
     - Я сейчас подумала о вашем роде занятий, Антон. Вы тоже занимаетесь творчеством?
     - В каком-то смысле, мою работу можно назвать творческой. Я - астроном. Моя специализация - поиск внеземного разума.
     Нина не ответила. Она ласково коснулась книги, будто прощалась с ней, затем, подняв глаза на собеседника, продолжила:
     - Значит, Анатолий Всеволодович интересуется еще и внеземным разумом. Знаете, кажется, он играет с нами.
     - Зачем? И каковы правила игры?
     - Чтобы понимать правила, надо хорошо знать хозяина этого дома. Что мы знаем о нем? - спросила Нина.
     Что мог ей ответить Антон?
     Судя по рассказанной истории, она раньше с Аиром не встречалась. Ефремов же наоборот. И были встречи, и были случайно брошенные фразы, но теперь он сожалел, что не сошелся с Анатолием ближе, что не знал о нем больше. Эти короткие пересечения с ним, ничего не сулившие, это скольжение по поверхности жизни - все в пустоту. Кажется, до поры до времени Аир сам избегал встреч. Но откуда Антон мог предположить, что судьба обернется так? Хотя какая судьба? Причем здесь она? Даже наивно.
     Простая догадка заставила замолчать все мысли, внутренний монолог прервался: 'Анатолий. Не есть ли он как раз эта судьба? Возможно, он и присматривался ко мне все это время, и, в конце концов, решился затеять данную авантюру. Все плохо. Мы не ведаем о целях хозяина Мерриберга'.
     - Игра, - произнес вслух Ефремов.
     - Что? - отозвалась собеседница.
     - Я говорю, что это вполне здравая мысль. Мысль об игре. Но вот зачем? Для чего? Какие выгоды она сулит ему? Я раньше встречался с господином Аиром...
     - И вы молчали?
     - Да, я встречался. Мельком. Раньше мыслей не возникало, но сейчас уверен, хозяин Мерриберга заранее все спланировал. Надо ему позвонить.
     - Не стоит. Он не признается.
     Дозвониться, кстати, не удалось. На том конце только бездушный голос оператора сообщил, что абонент вне зоны доступа сети. Вовремя, нечего сказать. Телефонная связь, как река мертвых, которую пересек Аир, как защитный барьер, за которым он спрятался.
     - Уже вечер, - сказала Нина. - Я пойду, присмотрю себе комнату. Можно я возьму книгу. Почитать.
     - Да, конечно, - ответил рассеяно Антон, погруженный в себя.
     - Между прочим. - Нина встала из-за стола, взяв книгу. - Вы заметили над дверью, на месте, где бывает фрамуга, деревянный узор?
     - Да. Будто тропические растения сплелись.
     - Я не об этом. За растительным узором спрятано слово заглавными буквами: 'UZBASHY', - проговорила Нина с нарочитой артикуляцией. - 'Ю', 'зед', 'би', 'эй', 'эс', 'эйч', 'уай'.  
     - Узбаши? Не заметил. Не знаю, что оно означает. Наверно, название местности. Или фамилия того, кому раньше принадлежал дом.
     - Возможно. - Нина пошла к себе, но, остановившись на пороге кухни, обернулась и сказала: - Спокойной ночи, господин Ефремов.
     - Спокойной ночи. Хотя, давайте я вас провожу на второй этаж.
     Антон поднялся с Ниной на второй этаж. Они распрощались до утра.
     Ефремов, оставшись наедине со своими мыслями, попытался припомнить, что случилось с ним за последние сутки, припомнить каждую деталь. Вдруг он упустил нечто важное? Но нет, мозг отказывался работать. Вялотекущие мысли, не имеющие начала и конца, причин и следствий, были подобны серому вязкому потоку, который медленно тек по неясному руслу. Куда? Для чего? Зачем?
     Нина вошла в свободную комнату. Она не стала включать верхний свет, а прошла к столу и зажгла настольную лампу, затем загородила занавески. Сняв верхнюю одежду, она села за стол и обратилась к 'Сказкам Мерриберга'. Читать все подряд не хотелось. Нина скользнула взглядом по листу с содержанием, и глаз выхватил две истории. Они назывались 'Мечта' и 'Бабочка'.
      
     'Мечта'
      
     Наконец улучив время, я сел у окна. Люблю эти моменты, когда выкраиваешь час-другой для дневника. Не знаю, но думаю, если бы я полностью отстранился от дел важных и не особо важных, вряд ли смог проявить усидчивость и терпение в условиях неограниченного досуга. Вот знаешь, что он скоро закончиться и придется нырнуть в водород рутины, поэтому ум сосредотачивается, ход мыслей становится четким и ясным, никаких излишеств. Когда же понимаешь, что времени у тебя много, то как-то расхолаживаешься.
     Но не сейчас. Предложения уже сложились. Пора. Пристроив тетрадь на подоконнике, открыл ее. Начал записывать разные мысли, держа в уме последовательность их изложения. Порой интересные вещи и явления, окружающие меня, обретают плоть слова. Хотелось бы упомянуть обо всем, но, как говорили древние, нельзя объять необъятное. Правда, есть люди, которые вступают в борьбу с этим афоризмом.
     Кстати, а вот и один из них. Мой сосед. Он живет через дом. Удивительный человек. Увидишь его, и невольно родится мысль, что он является тем самым борцом с ограниченностью человеческой мысли, борцом с бескрайними пространствами. Сейчас он проехал мимо окна на старом велосипеде. Сосед интеллигентного вида: аккуратная бородка, очки в тонкой оправе, костюм приличный, хоть и поношенный - профессор одним словом. Вот он скрылся за поворотом.
     Я тут же вспомнил о его увлечениях. Да, видел не раз. Точнее, это были странности, ибо, вроде, взрослый человек, а как мальчишка ведет себя. Привяжет к багажнику воздушного змея, а местная детвора бежит за ним. Им весело, они предвкушают радость: сейчас 'профессор' окажется в поле и запустит змея. Ребятня будет помогать ему в этой несложной затеи, что-то звонко кричать, указывая в небо.
     Помню, я как-то проезжал по дороге, бегущей вдоль поля. Вижу, он стоит и глядит вверх. Там плыл змей, махая хвостом зрителям внизу. Мальчишки веселились, бегали, один из них стравливал толстую нить. Сосед только мельком посмотрел на меня, но в этом взгляде я прочитал все: и радость, и грусть, и потаенную мысль и, как мне показалось, мечту. Я удивился: 'Ведет себя, как ребенок, но глаза...'. Они очень выразительные. Даже порой не верится в сочетание детскости и взрослости в его взгляде.
     Когда же я впервые с ним заговорил? Ах, ну, конечно, как раз тогда в поле. Наблюдая за ребячеством взрослого человека, я остановился и спросил:
     - Вижу вас не в первый раз на этом месте, и все удивляюсь, зачем вы это делаете?
     - Вы что-то сказали? Говорите громче, я плохо слышу.
     Я повторил вопрос.
     - Мечтаю, - ответил он.
     - О чем?
     - Погодите минутку.
     Он подошел к мальчугану, стоящему в метрах десяти от нас, что-то стал говорить ему, а тот, смотря за змеем, кивнул в ответ.
     Сосед вернулся.
     - Идемте. Они и без меня справятся, - сказал он о детях.
     Беседа в пути оказалась короткой, потому как очень тяжело все время говорить громко, однако я помню его слова: 'Скоро, молодой человек, очень скоро люди полетят к другим мирам'. Я не скептик, верю в прогресс, но сомневаюсь, что это случится на моем веку, и поэтому считаю путешествия к иным мирам сказками. Но вера собеседника была такой ясной и простой, что я, удивившись ее безоглядности, поделился сомнениями. Он недоверчиво посмотрел и махнул рукой: 'Вы молоды, и с таких лет унылы и недоверчивы. А вы, знаете, приходите ко мне вечером. Посидим. Чаю попьем. Я кое-чего вам покажу'. 'Приду', - пообещал я.
     Конечно, любопытство разбирало, и я пришел. Интересно, что покажет? Как и обещал сосед, мы посидели за чаем на веранде. Затем он пригласил на чердак, пояснив: 'Там ближе к мечте'. Он показал эскизы летательных аппаратов, самодельные макеты будущих ракет. Я в основном молчал, а он рисовал картины грядущего: освоение космоса, исследовательские экспедиции на Марс, Луну, Юпитер, полеты к планетам, что находятся вне солнечной системы. И я заразился его мечтой. В моем воображении ожили макеты межпланетных ракет. Они больше не были из бумаги и картона. Они, блестя стальными корпусами, разрезали великое безмолвие, летя мимо звезд, к далекой мечте.
      
     ...
      
     Нина отложила книгу. Она почувствовал, даже физически ощутила, что новая мысль затеплилась на краю сознания, будто приоткрылась дверь, и очевидное решение перестало быть загадкой. Нина могла бы понять это и раньше, но, видимо, история о чудачествах старика стала катализатором. Старик, явная отсылка к Циолковскому, своей фразой 'вы молоды, и с таких лет унылы и недоверчивы' разбил невидимые оковы непонимания. 'Ну, конечно, - восхитилась собственной догадке девушка, - конечно, мы молоды, а он старик. Значит, иная ментальность, иной взгляд на жизнь'.
     Старик - символ инопланетной цивилизации. Она далеко ушла в своем развитии, она многое преодолела, неся огонь жизни сквозь космическое безмолвие. Она готова к контакту, но молодая цивилизация не готова к нему, не в силу слабой технической оснащенности, но в силу иного мировоззрения. Она, если так можно сказать, не доросла. Только ментальность мешает взаимопроникновению разумов. Ни техника, ни желания и выгоды той или другой стороны - это все второстепенно, это все преодолимо со временем.
     'А что если сказать завтра об этом Антону? - спросила себя Нина. - Конечно, обязательно. Нужно сказать. Вот, например, рассказ 'Несмышленыш' о том же. О контакте двух мировоззрений. Дельфины и люди'.
     Нина приступила к следующему рассказу.
      
     'Бабочка'
      
     Мудрец пробудился от странного ощущения на ладонях: они во сне касались чего-то мягкого и теплого, почти горячего. Мудрец был уверен, что это животное тепло, а само животное, огромное и мерно дышащее, расстилалось перед ним бесформенной грудой. Животное не могло причинить вреда. Мудрец знал это точно, вот только почему, сказать не мог. Да и зачем гадать и удивляться, это же сон, это особый мир. Ты приходишь в него каждую ночь впервые, но так, словно ты жил в нем всегда, и детали сна знакомы, и память о том мире существовала вечно.
     Однако животное тепло и ощущение мягкости тут же исчезли. Когда мудрец открыл глаза и посмотрел на балки потолка, он почувствовал щекотание на правой ладони. Скосив взгляд, он заметил бабочку лимонного цвета. Она, перебирая лапками, ползала по раскрытой ладони. Он чуть пошевелил пальцами. Насекомое вспорхнуло и устремилось к окну.
     'Чудесный день', - подумал мудрец, вспоминая бабочку, что запечатлелась на синем квадрате окна, а в следующее мгновение покинула жилище. Это была прекрасная картина: капля лимонно-желтого на синем фоне неба.
     'Капля лимона на чистом утреннем небе - бабочка прилетела ко мне', - прочитал стихотворение мудрец, выходя на улицу. Он направился к озеру. Он знал, бабочка улетела к воде. Мудрец видел ее вчера над прибрежной травой. 'Но почему ее, может, это другая бабочка?' - спросил он себя. Нет, нет, подтвердил голос, эта та же самая бабочка.
     И мудрец увидел ее на тонкой тростинке. Он осторожно сел рядом и протянул руку. Бабочка не испугалась, лишь нетерпеливо пошевелила лапками. Он был уверен, что она смотрит на него и все понимает. Вдруг он увидел перед мысленным взором свою руку, такую чудовищно большую и неповоротливую, заметил неаккуратно остриженный ноготь на среднем пальце. Мудрец внимательнее разглядел роговой отросток и ужаснулся его толщине и безобразности.
     - Неужели я вижу мир глазами бабочки? - удивленно спросил себя мудрец, так и застыв с вытянутой рукой.
     - Нет, - ответила бабочка. - Ты снишься мне, а я тебе. Когда ты спишь, то видишь сон обо мне, а твое бодрствование - есть мой сон о тебе.
     - Погоди, так я сплю? Ведь я тебя вижу. Так? Или все-таки это реальность?
     - А какая разница? - спросила бабочка и, не дожидаясь ответа, упорхнула в заросли.
      
     ...
      
     Нина закрыла книгу и испуганно осмотрелась вокруг, но в полумраке комнаты никого не было, а густые тени в углах, это всего лишь тени, которые способны напугать, если поверить в то, что в них кто-то прячется.
     Она положила книгу на стол, выключила свет и легла в постель. Нина закрыла глаза, но так живо представила бабочку лимонного цвета, вылетающую в раскрытое окно и растворяющуюся в легкой синеве неба, что открыла глаза. Затем перевернулась на бок и вновь, закрыв глаза, не заметила, как медленно уплыла в сновидение.

Глава 10. Персонажи

     Просыпаться не хотелось, даже не смотря на то, что новый день дразнил Антона игрой солнечных лучей, пробивающихся сквозь не до конца закрытые шторы. Ефремов лежал, повернувшись лицом к окну, и наблюдал, как пыль танцевала в воздухе. Она, казалось, была живой и обладала разумом, а на солнце походила на золотую пыльцу. Антон вспомнил о матери. Он вспомнил о том, как она досадовала на пыль в доме, которая хорошо видна в солнечный день. В те времена ее жалобы раздражали, но теперь Ефремов вспомнил об этом улыбкой.
     Пыли, похожей на золотую пыльцу - вот, чего не хватало в жизни. Именно той пыли, что обитала в квартире его детства. И сейчас, видя вальсирующие пылинки, искрящиеся в солнечном свете, он понял: вялотекущее время, проведенное в чужом доме, будет вспоминаться потом как лучшее время жизни.
     Антон всмотрелся в пыль, затем оглядел интерьер комнаты, ловя, буквально впитывая каждую деталь, каждый предмет, каждую линию, цвет, игру теней. Он захотел запомнить все, что окружало его сейчас, каждую мелочь. Да, это лучшее время жизни.
     Взгляд Ефремова остановился на столе. На нем лежала знакомая книга. Антон, не торопясь, встал, распахнул шторы, оделся и подошел к столу. Это были 'Сказки Мерриберга'. Вчерашний он, наверно, испугался бы, увидев сказки, но сейчас Антон смотрел на книгу, не испытывая боязни, почти с безразличием. Он вспомнил, что вечером отдал книгу Нине и вернулся в свою комнату, закрыв ее на ключ. Можно ли предположить, что книга возникла из ничего? Почему бы и нет. Его не пугало всевластие господина Аира, а это точно он и никто другой совершил волшебство. Ефремов в этом убедил себя. Видимо, Анатолий, действительно, волшебник.
     Антон сел за стол, открыл книгу на оглавлении. Раньше он читал все подряд, но теперь, скользнув взглядом по строчкам, остановился произвольно, выбрав новую историю.
      
     'Освобождение'
      
     Ощущение пустоты, пустоты внутренней, будто обокрали, насильно отняли кого-то дорогого сердцу, уведя его в недосягаемость, завладело ей. Словно плывя в сумраке комнаты, она увидела мир в серых тонах. Темно-серые мазки по углам, светло-серым разводом потолок и постель. Так закончился старый мир.
     Ее взгляд остановился на постели. Вторая половина пустовала, одеяло чуть откинуто. 'Неужели он еще не ложился?' - удивилась она, припоминая вечер.
     Поздно вечером Сэм вернулся от пластического хирурга радостным и возбужденным. Она не спросила о причине такого настроения. Он умолчал, сказав, что нужно выспаться, потому как завтра выступление - 'пара легких песенок в моем исполнении' - и пресс-конференция. Сэм принял снотворное и лег. Закрыл глаза. Она была рядом, слушая его неровное дыхание. Затем он, кажется, уснул. Дыхание выровнялось. Она, успокоившись, погрузилась в сон.
     'Нет, Сэм не уснул, только забылся недолгим сном', - решила она, встала и прошла в ванную.
     Ванная комната была устроена на манер будуара. Сэм в последнее время, страдая от бессонницы, запирался в ней и читал книги. Все подряд. Он объяснял, что таким способом отключался от мира, становясь незаметным, и нервы приходили в порядок. Он действительно засыпал в ванне.
     Сэм часто говорил о том, как покинет эстраду, забудет о поп-музыке и уедет на Восток. Куда конкретно, ему было не важно. Уйти, скрыться, раствориться. Ему хотелось стать только памятью среди людей, а самому наблюдать за течением жизни с вершины мифической горы. Сэм назвал это освобождением.
     Но это было не освобождение. Не сейчас. Она это поняла. Она так и застыла на пороге ванной комнаты, сжав до боли ручку двери. Костяшки побелели. Ощущение внутренней пустоты взорвалось, раскрылось в мгновение, будто ядовитый цветок, который острыми лепестками расцарапав душу. Яркий и колючий цветок, несущий гибель. Маленькая жизнь оборвалась. Кто-то дернул за тонкую нить, и нить лопнула. Бесплодие. Бессилие. И тишина.
     Сэм Итон без дыхания лежал в будуаре на полу в позе эмбриона. Лицо он закрыл руками. Рядом брошена книга в голубом переплете. На обложке нарисован овал, обрамленный волнистыми линиями. Линии символизировали вьющиеся волосы, однако внутри геометрической фигуры не было ни глаз, ни рта - лицо словно стерли. В овале только надпись: 'Без лица'.
     ***
     Майкл пересек небольшую комнату, небрежно бросил шляпу на стол и, вальяжно развалившись в кресле, спросил:
     - Стив, почему тебе не нравится моя версия?
     - Мотивы, Майкл. Мотивы, - сказал Стив и, подойдя к окну, задернутому жалюзи, продолжил: - Убийство, сам посуди, не слишком ли просто?
     Стив раздвинул пальцами пластины и всмотрелся. Улица была еще безлюдна. Город только-только просыпался. Да, сегодня они рано появились в конторе.
     - Я тебе не назову тысячу мотивов, но два-три сразу приходят на ум.
     Стив повернулся спиной к окну.
     Майкл подался вперед и, взяв с края стола газету, развернул на первой полосе. Большая статья с ярким заголовком рассказывала о смерти Сэма Итона.
     - Во-первых, - заговорил Стив, подойдя к столу, и загнул большой палец, - расследование сделали закрытым. Сразу. Во-вторых... - Указательный палец лег на большой. - Нет до сих пор ни одного снимка мертвого Итона.
     - Погоди, погоди, - перебил Майкл и бросил на коллегу недоверчивый взгляд. - Тут пятьдесят на пятьдесят. Интерпретировать можно эти факты как угодно, и, кстати, сегодня твоя очередь сидеть на телефоне. Так что я пошел. Разговор продолжим вечером.
     - Ну, тогда удачи.
     Майкл покинул контору.
     Стив, сев в кресло, машинально кинул взгляд на эбонитовую трубку аппарата, поблескивающую тускло при свете настольной лампы. Непривычно тихо. Даже за дверью неслышно шагов. Оттого шипящий звук, когда он открыл верхний ящик, показался слишком громким. Рука привычно положила на стол книгу в голубом переплете. На обложке был нарисован овал, внутри надпись: 'Без лица'. Стив открыл книгу.
     ***
     Кабинет хирурга был светел, чист и пах медикаментами. В кресле сидел пациент. Он взял со стоящего рядом столика маленькое зеркало, поднес его к лицу и сосредоточенно всмотрелся. Пациент пожевал губами, втянул щеки, пальцами пощупал кожу. Разглядел морщины на лбу, поиграв бровями.
     - Как самочувствие, Итон? - спросил подошедший врач.
     Пациент не откликнулся.
     - Итон? - произнес врач.
     - Извините, никак не привыкну. - Пациент еще раз глянул в зеркало. - Мне нравится, только вот кожа чешется.
     - Ничего. Пройдет через пару часов. Могу выписать успокоительные.
     - Нет. Хватит с меня синтетики. - Пациент, последний раз посмотрев в зеркало, вернул его. - Даже не верится.
     - Обычное дело. Так вот... - врач выдохнул. - Если кожа не перестанет зудеть все-таки примите успокоительное, которое я вам выписал.
     - Спасибо, доктор.
     - Собственно, все. Вы свободны.
     Пациент поблагодарил и направился к выходу. Врач посмотрел сосредоточенно вослед уходящему человеку взглядом, которым провожают в долгий путь, не надеясь на встречу.
     Врач перевел глаза на пустующее кресло и...
     ***
     Дик не считал себя везучим. Жизнь его шла размеренно, никуда не торопясь, по ровной дороге. Дику казалось, что он, не прилагая усилий, обходил стороной невзгоды, но и больших радостей на пути не встречал. Обычная жизнь. Будничная. Дни похожи один на другой.
     Поэтому Дик не поверил своим глазам, увидев человека, бодро идущего по платформе. Человек был одет скромно, но аккуратно. Через плечо перекинута большая кожаная сумка. Волосы уложены бриолином просто, без новомодного кока. Солнцезащитные очки с большими зеркальными стеклами закрывали чуть ли не половину лица, но Дик узнал незнакомца. Это был Сэм Итон. 'Невероятно, - мелькнула мысль, - что он здесь делает?'
     - Простите, - решился Дик, когда Итон проходил мимо.
     - Да? - Итон улыбнулся, остановившись.
     Сомнения развеялись.
     - Не дадите автограф?
     - Конечно.
     Дик быстро извлек из внутреннего кармана книгу в голубом переплете - первое, что попалось под руку.
     - О! Я вижу, это произведение популярно? - Сэм открыл книгу на титульном листе и размашисто черкнул автограф.
     - Не везде, и не у всех. Мне понравилось. А кто-то считает историю о великом учителе не стоящей внимания.
     - Не слушайте тех людей. До свидания.
     - До свидания, - проговорил Дик в спину уходящему Сэму.
     Итон уже подошел к вагону и легко, будто играючи, прыгнул на ступеньку. Он исчез в тамбуре. Диком завладела мысль: 'Не может быть, что этот человек есть Сэм Итон'.
     ***
     Врач перевел глаза на пустующее кресло и промолвил:
     - Теперь можно, Сэм.
     Сэм Итон вышел из-за белой ширмы, не торопясь и уверенно, точно на сцену, но ощущение пустоты, пустоты внутренней, будто его обокрали, отняли что-то дорогое, почему-то овладело им.
      
     ...
      
     Антон закрыл книгу, положил ее на стол и подошел к окну. Вглядевшись в пейзаж, он не пожелал уходить отсюда.
     Все залито солнцем, все купалось в золоте. Запущенный сад дышал теплом и уютом. Невысокий забор, отороченный вьюнами, редкие кусты цветов распустившихся и отцветших, невысокие деревья с крупными листьями, карликовые сирени - все настроило на нерабочий лад. Вместо того чтобы размышлять об иных цивилизациях и строить гипотезы или изобретать новые принципы поиска внеземных сигналов, Ефремову захотелось бесконечно созерцать умиротворение, быть погруженным в блаженное бездумье дня. Антом подумал о том, что природа прекрасна сама по себе, без человека. Не нужно было стороннего взгляда, который оценит окружающий мир. Природа полноценна и самодостаточна. И пускай у нее нет высоких целей, неясных стремлений и амбициозных планов, не размышляет она о смысле бытия, а не размышляет, возможно, потому, что она и есть смысл.
     Антон заметил Нину. Она стояла к нему спину и рисовала. Нина держала планшетку в левой руке, правой набрасывала карандашом тонкие как паутина линии будущего рисунка. Она смотрела перед собой. Куда, Антон не ведал. Он заметил впереди только приоткрытую калитку, за которой начиналась тропинка, теряющаяся среди высокой травы.
     Нина была в длиннополом платье. Шляпа полностью закрывала голову, и лишь иногда Ефремов замечал рыже-медовый локон, когда юная художница наклонялась над этюдом.
     Антон взял книгу 'Сказки Мерриберга'. Он решил позавтракать и выйти к Нине.
     На кухне Ефремов заметил непорядок, точнее, порядок. Неодушевленные вещи обычно стремятся к хаосу, увеличивая энтропию вселенной, но про кухню этого не скажешь. Когда он вчера выпил грейпфрутовый сок, то положил грязную посуду в раковину и благополучно забыл о ней. Теперь мойка пуста. Антон открыл шкаф и нашел ту самую чашку, из которой пил. Она оказалась чистой, даже почудилось, что гладкие бока ее стали еще глаже и чище, словно кто-то натер их содой. Возможно, Нина вымыла посуду, но это странно: девушка поднялась к себе, а затем решила вернуться и почувствовать себя хозяйкой.
     Положив книгу на стол, Ефремов открыл холодильник и ничему не удивился, как и не удивился еще одному экземпляру сказок. Пакет грейпфрутового сока стоял на полке не распакованный. Антон закрыл холодильник. 'Нет, страшно мне не стало, поджилки не затряслись', - вспомнил он устойчивое словосочетание. Это не удивило Ефремова. Но вот раздражение затеплилось в душе. Оно мерзким насекомым шевельнулось: ну, все, хватит уже. Волшебник, выйди вон. Игра в тайну, в ненужную загадку надоела. Звонить господину Аиру не имело смысла, не хотелось даже слушать, какое он придумает очередное оправдание.
     Ефремов позавтракав, вышел на улицу. Он держал в руках книгу. Антон встал рядом с Ниной. Она бросила на него короткий взгляд и продолжила рисовать. Тонкие паутины этюда легко ложились на белый лист. Вот так и Анатолий Всеволодович набрасывает контуры своей истории, не говоря ничего ее участникам, не объясняя в чем смысл пьесы, которую режиссирует он.
     - Вы взяли книгу? - удивившись, обратилась Нина. - Вы открыли мою комнату?
     - Вовсе нет, - отрезал Антон. - Я нашел этот экземпляр сказок у себя на столе утром. Вечером его не было.
     - Позвольте. Подержите, пожалуйста.
     Нина передала планшетку и карандаш Ефремову, взяв книгу. Она открыла оглавление и с серьезным видом изучала его не менее минуты.
     - Антон, вы меня обманули. Это мой экземпляр. Видите? В оглавлении? Я вчера перед сном прочитала притчу 'Бабочка', а поскольку карандаша не оказалось под рукой, то я ногтем продавила бумагу.
     Антон всмотрелся. Напротив слова 'Бабочка' он заметил тонкую вмятину от ногтя, которая была похожа на черточку.
     - Я ничего не понимаю.
     - Это мой экземпляр. Чего тут не понять?
     - Господин Аир играет с нами. Нина, предлагаю вам сходить к себе в комнату и проверить на месте ли ваши сказки.
     Нина недоверчиво посмотрела на Антона, но все-таки ушла в дом вместе с книгой. Пока ее не было, он глянул на рисунок. На этюде изображена калитка. Она распахнута, но шире, чем в реальности, и в проеме виднеется тропинка, убегающая вдаль, туда, к полю и там, кажется, был мужской силуэт. Только не ясно, он двигался от поместья или приближался к нему.
     Вернулась Нина быстро, неся в руках два экземпляра книги.
     - Вот, - растерянно проговорила она, протягивая не известно для чего Ефремову 'Сказки Мерриберга'.
     Она забрала у Антона карандаш и планшетку. Антон открыл по очереди обе книги. В обоих в оглавлениях напротив одного и того же названия остался след Нининого ногтя.
     - Что будем делать? - спросила она.
     - У меня есть деньги. Я бы уехал из Мерриберга. Прямо сейчас.
     - Вам не хочется разгадать тайну?
     - Тайна - это моя профессия. Я - астроном. Поиск сигналов внеземных цивилизаций. Так что, можно сказать, я немного устал от тайн и загадок.
     Нина, задумавшись, перестала рисовать и произнесла:
     - Кстати, слово 'узбаши' имеет прямое отношение к Меррибергу. Его, Мерриберг, можно перевести как 'веселая гора'. На самом деле, эта местность и называлась когда-то давно Веселой Горой. Собственно, ее иногда так и называют. Я это в сети прочитала. Раньше эта территория не являлась Европой, а узбаши, правильно говорить: Юзбаши - фамилия основателя этого поселения. Здесь раньше существовала другая страна, забыла, как она называлась.
     - Украина.
     - Точно.
     - Так что будем делать с господином Аиром?
     - Я думаю, подожду еще день и уеду. Вечером. Но здесь так спокойно и уютно.
     - Согласен. Я бы здесь остался, если бы не загадки, которые вот уже целые сутки мучают меня.
     Антон всмотрелся вдаль.
     Нина продолжила зарисовывать калитку, и в этот момент этюд волшебным образом ожил. Все то, что происходило на листе бумаги, стало явью. Ефремов понял, что это совпадение и ничего сверхъестественного, но сама игра случая придала окружающему миру мистический оттенок.
     Вдали появился силуэт. Когда мужчина приблизился к поместью, можно было разглядеть его: стройный, подтянутый, гладкая здоровая кожа - явно следит за здоровьем. Одет гость был во все белое: рубашка, брюки, ботинки, плащ нараспашку. Одежда с иголочки. Открытое и красивое лицо незнакомца улыбнулось Нине и Антону. Через мгновение Ефремов узнал гостя. Это был японский писатель Акио Накамура.
     - Здравствуйте, господа, - сказал Накамура. - Так вот, значит, где живут мои персонажи?

Глава 11. Сергей, Алексей, Накамура

     В малом зале библиотеки стояла духота, пропитанная запахом старых книг. Не смотря на то, что одно окно в зале приоткрыто, а входная дверь неплотно прилегала к косяку дышать трудно. По помещению ходил легкий сквозняк.
     Правда, сквозняк особо не мешал Сергею Минскому работать, ибо работы не было. Сергей встал из-за стола, прошелся по пустому залу, если не считать еще двух человек, и остановился перед окном. Окно выходило в парк. Где-то в зелени терялся фонтан. Виднелась лишь его верхняя часть из белого мрамора. Минский машинально потянулся в ручке и приоткрыл еще одну створку, пуская свежий воздух. Сейчас он подумал о Нине. Она пару минут назад прислала сообщение о том, что скоро приедет и указал с каким поездом ее ждать.
     Сергей вернулся к столу и сел. Он опять разложил листки в порядке, ведомом только ему, и переводил рассеянно взгляд с одного на другой. Нина занимала все его мысли, и мысли оказались просты: 'Здоров, что можно ее увидеть, но она не делает шагов просто так'. Она порой была порывиста, очень редко на нее находило, но, если даже и находило, на то были свои причины. Минский решил отвлечься, ведь, в конце концов, сегодня все разъяснится.
     Собственные записи его особо не интересовали, поэтому он решил переключиться на недавний спор с коллегой, который сидел рядом по левую руку.
     - Алексей, - оторвавшись от рассматривания записей, произнес Сергей, - все-таки ты ошибаешься насчет кризиса в литературе. Какой кризис? Я не вижу кризиса.
     - Мы тут сидит в доме творчества и разговариваем. Просто разговариваем, понимаешь? Вместо того чтобы молчать и работать - писать, обдумывать сюжеты, характеры персонажей, атмосферу и так далее. Болтаем - вот тебе кризис, - ответил Алексей.
     - Не смешно, Леш. Я тебя серьезно спросил, а ты ушел от вопроса.
     - Слился.
     - Типа того.
     Сергей посмотрел в спину впереди сидящего соседа и произнес:
     - А вы что скажите, господин Накамура?
     - Я? - Сосед развернулся всем корпусом и отстраненно окинул взглядом писателей. - А в чем дело?
     - Вы слышали, о чем мы говорили?
     - Слышал, Алексей, но не думайте, что я займу вашу сторону. Я согласен с господином Минским. Никакого кризиса в литературе не существует, не существовало, и не будет существовать. Все дискуссии о кризисе надуманы. Иллюзия, в которую хотят верить. В частности, не имеется кризиса и в фантастике. Помните, в двадцать седьмом и двадцать восьмом веке объявили об упадке литературы?
     - Помню.
     - Да об этом каждый учащийся старшей школы знает, - удивился Сергей.
     - Я не хочу обвинить вас в незнании, - улыбнулся Накамура. - Только привлечь внимание к проблеме. Так вот. Тогда был кризис с книгоиздательским делом - и все. Это издательства, извините, сидели ровно на попе и ждали манны небесной. Я даже представляю, как сидел тогдашний издатель, потратившийся на две тысячи экземпляров молодого, но талантливого автора, и ждет, что все книги раскупят. А как же реклама?
     - Плохой пример, - не согласился Алексей. - Тогда была не эффективная экономика и, кроме того, государство почти не принимало в этом участия. Хотя понимаю, отчего не принимало участия. Боялось идеологического крена.
     - Идеологический крен? Откуда вы такое дикое словосочетание выкопали? Нафталином запахло, если не более резким запахом. В наше-то логоцентричное время. Но если вам нужен пример отсутствия кризиса в фантастической литературе сегодня, могу предъявить конкретное доказательство, - произнес Накамура и, взяв со своего стола два листа, положил их перед Алексеем.
     - Франсуа Бертье? Это кто?
     - Прочтите.
      
     'Франсуа Бертье'
      
     Мой прадед, Франсуа Бертье приехал в Россию в две тысяча пятьсот сорок пятом году сразу после октябрьского переворота, не смотря на запреты родителей. Да он тогда особо и не обратил внимания на эти запреты, ибо молод и горяч был прадедушка, а вдобавок обуреваем тремя страстями, тремя idea fix. Это любовь к коммунизму, России и кулинарии. Сейчас мне трудно сказать, какая из страстей впоследствии оказалась сильней. Пожалуй, он сам, когда ему только минуло двадцать один год в то достопамятное время, не смог бы определить. Но насколько я знаю из его дневников, к первому он вскоре охладел. И дело оказалось вовсе не в прабабке Анне, которую он встретил, и в которую сразу влюбился. Двух людей, Франсуа и Анну, объединила смерть человека, оставившего, как мне кажется, противоречивый след в истории. Я говорю о смерти Ленина. Да, они сошлись на почве общей любви к коммунизму, доходившей до неистового поклонения.
     Однако позже Франсуа Бертье, уже давно имеющий имя Федор и фамилию Бертеньев и отлично изъяснявшийся на русском языке с легким грассированием, разочаровался в коммунизме. Эта страсть, утихнув, скрылась в потаенных уголках сознания, чтобы потом излиться на страницах дневников. Предок мой не увидел в Сталине продолжателя дела Ленина. Он увидел во втором вожде, как я позже узнала из упомянутых выше мемуаров, не гениального отца народов, а Наполеона. Стоит заметить, что прадед не любил Бонапарта и считал его предателем французской нации. Император пришел к власти на волне революционно-патриотического движения, которое позже и осквернил. Он растоптал знамя свободы, равенства и братства. Федор Бертеньев писал, что Наполеон превратился в тирана, обесчестил и изгадил все чистое, что несла с собой революция. Свободу, равенство и братство он заменил единоличной диктатурой, бросив французский народ в мясорубку бессмысленных завоеваний.
     Так и Сталин, по разумению прадеда, превратился в жесткого тирана, прикрываясь коммунистической доктриной. Не знаю, это ли, или другое явилось причиной его ареста в семьдесят четвертом году по пятьдесят восьмой статье: предательство интересов СССР и шпионаж. Естественно, не спасли ни чистая биография, 'овеянная ореолом преданного борца за дело коммунизма', ни участие в Великой Отечественной войне пусть и нестроевым солдатом. Мой прадед неоднократно конвоировал автоколонны, идущие по Дороге Жизни в блокадный Ленинград, сам не раз бывая на волосок от гибели. К счастью, а, может быть, и нет, но арест и дознания пришлись на тот короткий исторический период, когда существовал мораторий на смертную казнь. Поэтому не расстрел, а двадцать пять лет лагерей ожидали Федора Бертьеньева впереди.
     После двадцатого съезда дело прадеда было пересмотрено, и срок заключения уменьшился до десяти лет. Вернувшись домой в восемьдесят пятом году, он прожил без малого на свободе два года. Федор Бертеньев умер в две тысячи пятьсот восемьдесят седьмом году в возрасте шестидесяти трех лет. Два инфаркта перенесенных в лагере, болезнь ног и иные недуги сократили его жизнь. Однако на свободе он старался особо не говорить о тех темных годах даже с самым близким человеком - с Анечкой, как он называл свою жену. Те двадцать три месяца, подаренные ему богом, прадед посвятил редактированию дневников и дописыванию последних страниц собственной жизни.
     И вот, когда мой отец Иван Андреевич Бертеньев известный ресторатор открывал в Москве комплекс 'Золотая Русь', он подарил мне дневники Франсуа Бертье. Он сказал: 'Лена, тебе двадцать один. Именно столько лет было твоему прадеду, когда он приехал в Россию'.
     Знакомясь с дневниками, я прочитала о главной мечте неугомонного юноши Франсуа Бертье. Ведь в душе он так и остался юношей, и пусть страницы сами поведают об этом.
     Мой прадед писал: 'Кем бы вы ни стали, я завещаю вам: как бы высоко не поднимала вас жизнь над людским потоком, не забывайте дело всей моей жизни. Кулинария так и осталась моей страстью, и я мечтаю, что когда-то, если не на меня, то на моего потомка сойдет вдохновение. Его посетит мысль о философском камне гастрономии, об универсальном рецепте блюда, что останется в истории навсегда, войдет в каждый дом, и будет считаться исконно русским блюдом. Вот такая безумная мечта владела и владеет мной до сих пор. В дневниках вы найдете множество рецептов и бесконечные сочетания продуктов. Все это было поиском того философского камня'.
     Отец сказал, что такого блюда не существует, но кулинарные рецепты из дневников помогли его отцу, то есть моему деду, подняться на ноги и в итоге стать искусным ресторатором Андреем Бертеньевым. И вся существующая ныне империя вкуса под маркой 'Бертье' есть труд моего прадеда.
      
     ...
      
     Сергей внимательно посмотрел на японского писателя и уточнил:
     - Разве? Кажется, вы задумали что-то космическое.
     - И это тоже, - ответил Накамура. - Обычно я веду несколько проектов.
     - Понятно. - Минский задумался. - Хочу сразу сказать, что с точки зрения историка вы допустили ошибку. Понимаю, что это набросок чего-то большего, но название 'Россия', как мне кажется, здесь неуместно. В начале пути Франсуа Бертье еще можно говорить о России, но потом... Ведь тогда возник СССР - иная общность и ментальность.
     - Соглашусь.
     - Нет, нет, нет, нет, нет, - запротестовал Алексей. - Ничего это не доказывает. Я вас умоляю, как говорили в Одессе. Зачем вы привели частный случай, когда я сказал о глобальной тенденции.
     - Вы сейчас о кризисе?
     - Да, господин Накамура.
     - Дело в том, дорогой друг, - менторски проговорил Накамура, забирая набросок будущего произведения, - именно частное и движет литературу. Отдельные личности и двигают историю развития мировой фантастики. Я скажу также, что люди, оставившие значительный след разрушения или созидания во времени, запоминаются.
     - То есть?
     - Например, Геродот сжег храм. Он совершил акт разрушения, извините за канцелярские корявые слова, а Сократ заложил основы современной философии - так созидания.
     Алексей, выдохнув, бросил короткий взгляд на входную дверь, словно говоря, что пора уходить, но не встал с места, а произнес:
     - Не согласен я с вами, господин Накамура. Литература - социальный процесс, а не удел изолированной группы, то есть нашей группы. У каждого автора должен быть свой читатель, а у каждого читателя должен быть свой автор. А вы пытаетесь превратить литературу в заповедник, отвести ей нишу, и путь она в ней ютится. Или, по-вашему, литература ничего не имеет общего с реальностью.
     - Именно. Ничего.
     - Мне кажется, мы запутались. - Сергей сделал паузу, припоминая что-то. - Я сейчас занимаюсь Чердынским...
     - Кстати, ваш знакомый, Анатолий Всеволодович Аир, нагло у него своровал, - перебил Накамура.
     - Когда это?
     - Ни 'когда', а 'что'. Его коротенький рассказик из 'Сказок Мерриберга' под название 'Белое в черном'.
     - Заголовок один, но содержание разное. У Аира повествуется о необычной шахматной партии, у Чердынского - об изгои. О человеке, который ощущает себя белой вороной, пытается вписаться в социум, но не получается.
     - Давайте, сделаем так, чтобы каждый остался при своем мнении, - вдруг предложил Алексей, глянув опять на входную дверь.
     Накамура посмотрел на запястье, на котором висел прозрачного пластика фитнес-браслет и кивнул в знак согласия.
     - Продолжим в столовой? - спросил Сергей.
     - О, нет. Не будем портить себе аппетит, - произнес Накамура. - Но если Алексей...
     - Не захочу.
     Накамура встал из-за стола и направился к выходу быстрой походкой. Сергей проводил японского писателя взглядом и, свернув в трубочку листы, предложил Алексею, не заходя в номер, пойти в столовую.

Глава 12. Муравейник

     'Кироку была одобрена заявка на участие в проекте 'Райские яблоки' и кроме него еще нескольким 'возможным счастливчикам'. Они оказались последними. Затем доступ на космический корабль закрыли: места на 'Фрашкарде' закончились.
     'Возможные счастливчики' - так назвал их про себя сам Кироку. Он не стал отгораживаться от мысли, что относился к ним тоже, а счастливчики оказались возможными, потому что не всем посчастливиться дожить до конца экспедиции на планету Ашу. Но каждый из счастливчиков не мог помыслить себя потенциальным неудачником. Кироку рассудил здраво: дорога дальняя и всякое может произойти в космосе, но если ты попал на 'Фрашкард', есть шанс начать жизнь заново в другом мире, похожем на Землю. А если шанс не выпадет? Кироку был равнодушен к плохому исходу. Фатализм это или апатия, не важно. Не выпадет, значит, не выпадет. Выживу, и то ладно. Не выживу, значит, не судьба. Ашу - она далекая и призрачная, что даже неудача отчего-то увиделась тоже призрачной и маловероятной.
     Кироку не мог объяснить себе, почему он подал заявку. Порыв? Нет. В порыв он не верил давно, ибо к тридцати годам все чувства остыли. Они стали пугающе ледяными как безмолвное черное пространство космоса. Они не исчезли, а впали в анабиоз, как умеют впадать в анабиоз некоторые пресмыкающиеся. Скорее всего, решил он, это желание отдыха или перемены обстановки.
     Кироку и еще несколько возможных счастливчиков были в столовой. Кироку сидел в молчании, прислушиваясь к разговорам.
     - Я ощущаю себя хомячком.
     - Почему?
     - Ну, тебя неплохо кормят и ты в замкнутом пространстве корабля.
     - Ничего себе замкнутое пространство - заблудиться можно.
     - Да. Шестьдесят тысяч человек, включая экипаж и обслуживающий персонал это не хило.
     - Не верится даже.
     - Почему? Я тут недавно прогуливался по одному коридору. Так он такой длинный, зараза!
     - Некоторые, говорят, есть коридоры более километра.
     - А что за обслуживающий персонал?
     - Те, кто будет за нами следить, пока мы в гиперсне. Инженеры. Биотехники. Медики. Наверно.
     - Говорят, везут биологические образцы?
     - Да. Где-то на 'Фрашкарде' есть ковчег в несколько этажей. Там земные растения, насекомые. В основном. Но есть и животные.
     - Домашние?
     - Да.
     - Я слышал, что 'Фрашкард' - обман.
     - В смысле?
     - 'Фрашкард' не рассчитан на колонизацию дальней планеты.
     - А куда мы тогда летим?
     - Летим-то мы на Ашу, но расчет иной. Мировое правительство, таким образом, от людей избавляется.
     - Для чего?
     - Ну как. Очищает Землю для новой расы.
     - Слухи.
     - Не спорю.
     - А что за раса?
     - Да откуда я знаю, как она называется. Сверхлюди. Слышал о них? - Собеседник утвердительно кивнул - Так вот. Оказывается там, в Атлантическом океане есть проход в параллельный мир. В том мире живут разумные существа, но иные, чем мы. Они могут летать без вспомогательных средств, эмоционально устойчивей.
     - Слышал. Хотя все это нелогично. Ну, то есть, что ты рассказал о подготовке полигона. Зачем строить такой корабль, даже не корабль, а космический город, вбухивая астрономические суммы? Чтобы избавиться от шестидесяти тысяч человек? Не выжигай мозг.
     - Да. Ты прав. Затрат много, а выхлоп ничтожный.
     - Может, этих кораблей несколько будет. 'Фрашкард-2'. Три. Четыре. И так далее.
     - Хочешь сказать, всех землян переселят на Ашу?
     - Ну, не всех. Пока корабли строятся, кто-то, конечно, умрет.
     - А вообще круто.
     - Да. Мы - боги.
     - Ты не серьезно?
     - Какие еще к черту боги?
     - Кстати, да. С точки зрения пещерного человека наши возможности безграничны. Мы для них были бы богами. Прикинь, изобретаем машину времени и отправляемся в прошлое человечества, чтобы удивить, скажем, своего 'пра' много раз деда.
     - А может уже изобрели. То есть изобретут.
     - Ты о чем?
     - Как ты говоришь, в будущем изобрели машину, и наши потомки прилетают в наше время и...
     - Это анекдот с бородой. Я слышал гипотезу о том, что древние общались не с богами, а с самими собой, ну, то есть с очень далекими своими потомками, которые могли путешествовать во времени.
     - Блин, я тут понял, почему человечество так и не встретилось с пришельцами.
     - Почему?
     - Пришельцы, достигнув высокого уровня технологий, строят космогорода и разлетаются не только в пространстве в поисках свободных планет, но и разлетаются во времени. Прикинь?
     - А если 'Фрашкарду' удастся встретить на планете хоть какую-то высоко разумную цивилизацию?
     - Мы летим на Ашу. Там разумной жизни нет. Проверено много раз.
     - Не скажи. Зонд, который все-таки долетел до планеты, высадился в одном месте. Конечно, он не обнаружил разумной жизни, подобно нашей цивилизации, но, возможно, зонд оказался в безлюдной зоне.
     - А если встретим по пути пришельцев, или как там их правильно назвать?
     - Сплюнь.
     - А че?
     - Мало ли, что у них в головах будет.
     - Если головы будут.
     - Вот именно. Какая форма жизни встретится, черт знает. И кто окажется богом, а кто пещерным человеком, неизвестно.
     - Я тут старинную песенку вспомнил. Блин. Забыл, кто исполнял. Что-то там про бога, который просто устал.
     - Хм, не знаю. За бога отвечать не буду, пусть сам за себя отвечает.
     - А мы нужны богу?
     - Спроси его.
     - Ха.
     - Я говорю, пусть сам за себя отвечает.
     - Да мы сами же боги. Я же сказал. А если серьезно. Современное человечество не нуждается в боге. Кому нужна эта умозрительная идея. Нет, конечно, раньше она была нужна. Не спорю. Без бога древнему человеку не прожить было и дня. Вопрос выживания. А нам зачем? Если только в качестве исторической справки.
     Вначале Кироку вспомнил фразу 'бог умер', а затем гипотезу, которая объясняет, как получается так, что человек забывает о боге. Это связано с жизнью мира, причем под миром понимается, например, Западный мир, Русский мир, Арабский мир, Индийский мир, Китайский мир и так далее. Любой мир - природное существо. Оно рождается, растет, мужает, стареет и умирает. Все это свершается примерно в полторы тысячи лет. Кироку где-то читал о делении жизни мира на трехсотлетние циклы: заря, рассвет, полдень, закат и сумерки. Вводился, правда, еще шестой условный цикл: ночь. Это состояние реликта. Бытие вне истории, что сродни анабиозу, который может и длиться вечно, и закончиться скорой смертью. Отрицание бога начинается уже в период заката, а к концу сумерек - это воинствующий атеизм. Происходит это по причине потери жизненной энергии и, как следствие, общая усталость от метафизики, от высоких идей и уход в животное бытие.
     После обеда Кироку направился в комнату отдыха, а затем в 'спальню'. 'Спальней' назывался огромный отсек с капсулами гиперсна. Прежде чем погрузится в долгий сон, инструктор объяснил, как управлять капсулой. Конечно, автоматика все сделает за тебя, как только войдешь внутрь и запустишь команду 'погружение в гиперсон', но есть возможность и ручного управления. Мало ли что.
     Инструктор быстро ввел в курс дела и ловко показал, как и какие кнопки нажимать, в какой последовательности, добавив в конце:
     - Не парься, если забыл. Внутри капсулы есть памятка. Справа. Ну, и снаружи тоже.
     - Вас как зовут?
     - Курт, - насторожился инструктор.
     - Кироку. Почему вы решили лететь?
     - А почему спрашиваете?
     - Любопытно.
     - Личные мотивы, - ответил Курт после недолгой паузы.
     - Тоже как у меня? Усталость?
     - Нет. Мой отец не дожил до этого дня, а он так хотел полететь вместе со мной на Ашу. Вот я и исполняю его мечту. Так сказать, пусть он увидит новый мир моими глазами.
     - Интересно. То есть, интересно, что у всех разные мотивы. Вы один летите?
     - Да.
     - Без семьи?
     - У меня никого нет, если вы про жену и детей.
     - Извините.
     - Не за что извиняться.
     - Я ведь тоже один лечу. Ни жены, ни детей. А где ваша капсула?
     - В рубке управления, - ответил Курт.
     - Так вы будете управлять 'Фрашкардом'?
     - Да. Я инженер-техник. Слежу за состоянием корабля. Я, конечно, не один. Нас восемнадцать человек, включая меня. Мы работаем посменно группами в три человека.
     Кироку знал об этом. Пока одна смена несет вахту у штурвала, другие смены находятся в глубоком сне.
     Курт ушел. Кироку перечитал инструкцию несколько раз, мысленно повторяя последовательность включения и выключения в ручном режиме, и вошел в капсулу. Она располагалась вертикально. Итак, спиной к стене, зафиксировать ремнями корпус, нажать 'ГИПЕРСОН'. Нажал. Бронированная стеклопластиковая крышка опустилась вниз как забрало фантастического рыцаря-великана. Кироку надел респиратор. Автоматика предупреждающе пискнула - начало погружения. Кироку закрыл глаза и стал быстро проваливаться в сон без сновидений'.
      
     ...
      
     Борис Карев, закончив читать начало истории о Кироку, отложил лист, на котором и была напечатана эта история.
     - Не дурно, - вяло произнес Борис.
     Акио Накамура взял лист, сложил его вдвое и, убрав во внутренний карман белоснежного пиджака, спросил:
     - Не понравилось?
     - Трудно судить. Ведь это всего лишь отрывок. Начало. Но я правильно вас понял, что это будет антиутопия?
     - Верно.
     Главный редактор научно-популярного журнала 'Солнечный ветер' Борис Карев, откинувшись на спинку мягкого кресла, машинально взял со стола ручку и стал вертеть ее в пальцах. От Накамура не скрылась задумчивость и некоторая растерянность собеседника. Неясная мысль скользнула в его глазах, но прочесть ее японский писатель не смог. Акио больше интересовал ответ на вопрос: 'Стоит ли продолжать в том же духе?'
     - Что ж, господин Накамура, вы не новичок, а заслуженный автор. Вы давно сделали себе имя, и советовать вам было бы странно, но мне кажется, что в желании воплотить в реальность герметичную историю, происходящую на космическом корабле-исполине, вы обкрадываете себя. Ведь все основное действо будет происходить на корабле?
     - Верно. Я вижу, вас что-то насторожило. Что?
     - Язык истории другой. Нет, я понимаю, это набросок, и со временем повествование обретет плоть в красивых подробностях и неспешных описаниях, чем вы и славились всегда. Только настораживает сама идея закрытого пространства, хотя... - Карев положил ручку на стол и внимательно посмотрел на писателя. Без того черные глаза главного редактора показались еще чернее. - Меня, если так можно сказать, угнетает ваше стремление написать антиутопию и, судя по всему, очень мрачную и безысходную. Символично, что за пределами локации - 'Фрашкард' - есть лишь космос не пригодный для жизни.
     Главный редактор сосредоточенно вгляделся в господина Накамура. При тусклом освещении настольной лампы кожа имела болезненный желтый оттенок, а в пухлых губах Бориса Акио прочитал недобрый знак.
     - Почему мрачную и безысходную? - прервал молчание Накамура.
     - Я сейчас расскажу вам свое виденье современной литературы. - Лицо главного редактора ожило. - Пусть остальные - читатели и авторы - придерживаются иных точек зрения, но я убежден, что кроме того, что литература не только создает новую реальность отличную от нашей реальности, но и она должна творить лучшую реальность. Кому нужен мрак и безнадежность? Писатель, садясь за печатное устройство дома, набирая текст на смартфоне в метро, начитывая на диктофон слова, должен, я подчеркиваю, должен дарить людям свет, надежду, любовь и добро. Конечно, звучит банально. Но вы меня поняли?
     - Да. Но история 'Фрашкарда' еще не написана, и пусть все там будет жутко, но закончится на светлой ноте. Я вас уверяю.
     - Если так, то замечательно. И, кстати, не забудьте. Сегодня вечером встреча с читателями в музее древней истории человечества.
     - Я помню. Презентация книги.
     - Пожалуй, все. Я не держу вас. И мне бы хотелось... - Карев встал и протянул руку. - Чтобы первые главы вашей повести были напечатаны в 'Солнечном ветре'.
     Накамура пожал руку главному редактору и произнес:
     - Так и будет. Обещаю.
     Он направился к выходу, но его остановили слова главного редактора:
     - Простите, чуть не забыл.
     - Да? - Накамура открыл дверь и обернулся.
     - Вам знаком Аир Анатолий Всеволодович?
     - Нет. Точнее, я о нем слышал, но ни разу не встречался.
     - Не мудрено. Его книга 'Сказки Мерриберга' выпустило другое издательство. Если бы господин Аир обратился к нам, то вы бы пересеклись обязательно.
     - Безусловно.
     Карев явно тянул время, но зачем он это делал, Акио объяснить не смог. Он ждал продолжения.
     - Господин Накамура, понимаю, что я напустил ненужного дыма, но дыма без огня не бывает. Так вот. Анатолий Всеволодович появлялся у нас в редакции, надеясь встретиться с вами. Но не случилось. Вы были в доме творчества. Поэтому он придет на презентацию вашей книги. Вы уж удовлетворите его любопытство. Господин Аир интересный человек.
     - А что он хотел?
     - Как я его не спрашивал, он так ничего и не рассказал.
     - Хорошо. Я с ним встречусь. До свидания, господин Карев.
     - До свидания.
     Накамура ушел. Он удивился сплетению судеб: 'Этого дня в разговоре с Сергеем упомянул Аира, и вот я с ним увижусь'.
     Борис Карев, как только закрылась дверь, сел, выдвинул справа ящик и достал книгу. Он положил ее на стол и раскрыл на титульном листе. 'Сказки Мерриберга' - гласило название. Борис пролистнул к оглавлению и, найдя по содержанию слово 'Муравейник', перешел к короткой зарисовке.
     Взгляд главного редактора скользнул по диагонали, вылавливая целые фразы.
      
     'Муравейник'
      
     '... раз он решил сходить в лес, просто без определенной цели. Прогуляться. Хотя, чего греха таить, цель у него была: найти новую жизни и удивиться ей, ее разнообразию и, возможно, соприкоснуться с новой жизнью. Долго он бродил по лесу, пока не встретил на своем пути муравейник. Жизнь в нем кипела. Он наклонился над муравейником, желая ближе рассмотреть новую жизнь, однако муравьи, кажется, и не заметили его. Вначале он огорчился сему факту, затем нашел его полезным для себя. Путешественник рассудил так: 'Раз они меня не видят, есть время изучить их, но время пройдет, они заметят меня и тогда... Он с трудом представил, что случится тогда, но решил обязательно ждать, сколько бы это не заняло времени''.

Глава 13. Ген бессмертия

     Музей древней истории человечества носил имя греческого философа. Принято считать, что он - основатель истории как науки, но с точки зрения господина Накамура звучало, по крайней мере, странно: 'Музей Древней Истории Человечества им. Геродота'. 'МДИЧ им. Геродота'? Была в этом завуалированная ирония. Отчего Акио так думал, он бы не сказал, но в голову неистребимо лез другой грек, который, захотев скороспелой славы, кажется, поджег храм Артемиды. Или Афродиты? Музей имени Герострата. Музей имени отчаянной попытки человека запрыгнуть в стремительно летящий поезд истории. 'Забавно', - усмехнулся Накамура, бродя по опустевшим залам музея.
     Он покинул большой зал и оказался в малом.
     Кроме двух залов имелся архив, который вместил в себя то, что не вместили основные экспозиции. Очень редко архив открывался, и экспонаты, аккуратно и убористо разложенные по полкам, показывали публике. Но львиную долю внимания, конечно, уделялась залам. В большом зале хранились крупные артефакты: полносборные скелеты древних животных, как то гигантский ленивец, мамонт, саблезубый тигр, морская корова, тур. Имелись артефакты и мельче, но в основном здесь было запечатлено и сохранено для современников и их потомков то, что окружало древних. В малом зале приоритет отдали человеку. По периметру расположились трехмерные панорамы с застывшими сценами из человеческой жизни. В середине малого зала стояли призмы из бронированного стекла. За их прозрачными стенками - скелеты людей. Особое место занимала усопшая миллионы лет назад чета: мужчина и женщина.
     Накамура подошел к стеклянной призме и медитативно стал рассматривать полносборные скелеты людей. Он вспомнил, их останки в хорошем состоянии нашли на территории Африки. Мужчина и женщина были захоронены вместе. Вначале ученые решили, что, возможно, это брат и сестра, но нет, более глубокий анализ дал иной результат: родственных связей не обнаружено. Поэтому сразу усопших окрестили супружеской четой и, кроме всего прочего, анализ показал невероятную для того времени древность останков. На сегодня это были самые старые скелеты. Естественно, их назвали Адамом и Евой.
     Накамура обошел стеклянную призму, не переставая удивляться старости человеческого рода на Земле, невероятным временным интервалам, которыми оперировали археологи. Не года и даже не века, а миллионы лет. Не было в душе Акио священного трепета, но удивление - да, было. Интересно, могли ли предполагать эти Адам и Ева, что, спустя невероятно долгие столетия, их останки будут потревожены? В 'Откровении' сказано о том, что мертвые воскреснут, и вот, они воскресли. Может, об этом говорила 'Библия'? Ведь они, висящие за стеклянной перегородкой в слабом антигравитационном поле, воскресли. Не в прямом смысле, конечно. Они воскресли в памяти человечества. Миллионы лет об их существовании никто не знал, но пришел срок и ученые скупо, но все-таки восстановили по крупицам их жизни, нарисовав образ того времени.
     Мысли навеяли меланхолию. Накамура подумал о смерти. Он умрет и очень скоро по космическим меркам память о нем сотрется. А вдруг пройдут миллионы лет и откопают его останки. Что те, иные люди, смогут узнать о его жизни?
     Накамура ввернулся в большой зал и бросил взгляд на массивный стол. Рядом стояли стулья, а на столе - стопки его книг. Для чего-то, кроме карандашей и ручек, лежал чистый блокнот.
     Акио сел за стол, и, взяв книгу, раскрыл ее на титульном листе. Поставил подпись и дату. Он отложил книгу в сторону. Взял следующую. Процесс пошел. Стопки книг, которые справа уменьшались, а росли стопки слева. Накамура не спешил, ставя крупные подписи на титульных листах, так как до начала официальной презентации оставалось много времени.
     'Мои книги, да и книги других - это попытка зацепиться за вечность, чтобы остаться в истории, это борьба со смертью. Наверно, каждый человек, пусть и не творческого склада разными способами побеждает смерть. Каждый человек герой своего романа о битве за бессмертие', - подумал Акио.
     Наконец, началась презентация: раздача автографов, книг, беседы с читателями, интервью журналистам разных изданий, ориентированных на современную литературу. Накамура с любопытством вглядывался в лица гостей. Он хотел как можно больше деталей запомнить из сегодняшнего вечера, а еще пытался угадать, кто из них господин Аир?
     Встреча с ним случилась к концу презентации. К Акио подошел человек средних лет и спросил:
     - Господин Накамура, редактор 'Солнечного ветра' говорил вам обо мне? Я Анатолий Всеволодович Аир.
     - Здравствуйте. Говорил. Конечно, говорил.
     Накамура пристально всмотрелся в гостя. Он отметил для себя, что господин Аир ничем не выделялся среди прочих гостей. Такой человек легко затеряется в толпе. 'Разве, что правильные и красивые черты лица, да возраст', - решил Акио. О возрасте трудно сказать. Показалось, что ему можно дать и тридцать, и сорок, и пятьдесят, и шестьдесят, словно несколько запечатленных моментов из жизни - фотографий на стекле - слились воедино. Фотографии путали карты, и рядом с легкостью черт молодого человека соседствовала мудрость прожитых лет шестидесятилетнего мужчины. Именно, что соседствовала. Это был гармоничный синтез разных времен, не вступающих в борьбу друг с другом.
     - Простите, за мою наглость. Хотел с вами встретиться и поговорить.
     - Не стоит извинений, господин Аир. Как только Борис Карев упомянул о вас, я сам захотел вас увидеть. Стало интересно. На назойливого поклонника вы не похожи.
     - Спасибо. Я желал бы tet-a-tet...
     - Безусловно. Вы подождите, пока все разойдутся.
     Аир кивнул.
     Когда большой зал опустел, Накамура, проводив до выхода последних гостей, заметил Анатолия за массивным столом. Теперь книги исчезли: их разобрали расторопные читатели, которые пришли раньше всех. На столе лежали ручки и блокнот, к которому Акио так и не притронулся.
     - Я слышал от господина Карева, вы тоже написали книгу. 'Сказки Мерриберга'? - сказал Накамура и сел напротив.
     - Да. Но речь сейчас не о ней. Речь пойдет о вашем творчестве. Я давно слежу за ним.
     - Надо же. И первый вопрос? О чем будет будущая книга? Верно?
     - Вы сняли с языка, но мне не хотелось бы знать о героях и сюжете. Всему свое время. Я желал бы спросить: какова идея? Какие мысли вам интересны?
     - Если коротко, идею можно обозначить одним словом: 'бессмертие'.
     - Не понял.
     - Я могу намекнуть. Анабиоз. Гиперсон.
     - А. - по лицу Аира скользнуло разочарование, смешанное с удивления. - Я подумал о другой стороне идеи. Но погружение в анабиоз не совсем чистое бессмертие. Если правильно понимать, то гиперсон - сильное замедление биохимии человеческого организма. То есть медленно, но человек все ж стареет. Это относительное бессмертие.
     - Да, относительное. - Накамура поймал мысль. - Именно относительное. Представим себе существо, которое живет только один год, то с его точки зрения человек бессмертен. Если средняя продолжительность людей сегодня восемьдесят лет, то человек в восемьдесят раз могущественнее того существа.
     - Я имел в виду другое бессмертие.
     Господин Аир многозначительно замолчал.
     - Какое? - подтолкнул к продолжению беседы Накамура.
     - Анабиоз, гиперсон - все это хорошо, но вы никогда не думали, что человек по своей природе бессмертен. Только он, как бы это сказать, забыл об этом. У человека имеется ДНК, РНК и прочие белки, которые отвечают за сохранение и передачу информации из поколения в поколение. Есть сегменты информации, которые почти никогда не используются, но неустанно копируются и продолжают жить в нас сквозь время. Назовем это спящей информацией. Так вот. Все, что не используется организмом можно представить в виде подвала вещей. Или чердака вещей. Там темно. Туда редко заглядывают. Вся активность течет в комнатах. В них находятся вещи, которые часто пригождаются для дела. А теперь представьте, вы решили заглянуть на чердак или в подвал. Что вы сделаете?
     - Как что? Пойду туда.
     - Там темно, а света нет.
     - Возьму фонарик.
     - Точно. Это как игра. Берете фонарик из набора тех вещей, которыми часто пользуетесь и спускаетесь в подвал или поднимаетесь на чердак. Темно. Вы включили фонарик и с удивлением обнаружили подлинное бессмертие.
     - То есть?
     - Я говорю о гене бессмертия. Как оказалось в вашем подвале ненужных вещей завалялось бессмертие. Спящий ген, который, если его пробудить, подарит человечеству истинное биологическое бессмертие.
     - Как сюжет для фантастического произведения, почему бы и нет. Если допустить такое в реальности, то...
     Накамура замолк. Господин Аир был ему интересен, и теперь не верилось, что он назвал себя писателем. С фантазией у Анатолия, конечно, все в порядке, но отчего-то Акио усомнился в писательских способностях собеседника. Это было странно. Не видя 'Сказок Мерриберга', безоговорочно осудить Аира на творческую бесплодность? Странная мысль закопошилась, не давая покоя, и единственный вопрос вертелся в голове: 'Почему я решил, что гость не является писателем?' Да, он не слышал об этом авторе, но не мудрено. Господин Аир начинающий прозаик.
     - Знаете, - вновь заговорил Накамура, - это интересно. По крайней мере, очень интересно. Но не кажется ли вам, что природе не с руки бессмертие человека. Не увидит ли она в этом конкуренцию всему естественному, извините за тавтологию. В природе каждое существо рождается и умирает. Это цикл. Получается, мы прерываем цикл.
     - Природа мудра. У нее найдется ответ на наши действия. Возможно, окружающая нас среда придумает бесплодие. - Накамура захотел возразить, но Аир не дал высказаться. - Да, да, я понимаю. Звучит не гуманно. Хорошо. Может не бесплодие, а иное биологическое бытие. Но, кажется, мы отвлеклись. Мы же говорили это не как о научном открытии, которое произойдет вот-вот в реальности, а как об идеи для произведения.
     - Тогда, в творчестве возможно все. Если смотреть с этой точки зрения, то у меня нет возражений. Я, правда, уже выбрал иное направление. Космическое. Не происходящее на Земле.
     - Можно мыслить в двух направлениях. Ваше космическое. И еще земное.
     - Для земного нужны новые интересные герои. Так?
     - Это не вопрос. Я даже могу указать на них в реальности. Если не лениться, то можно съездить к ним и познакомиться.
     Аир все больше и больше удивлял.
     Кто вы господин Аир?
     Герои, с которыми можно встретиться в реальности? Ах, какая заманчивая мысль. Даже не мысль, а руководство к действию. Накамура слыл затворником. Он жил в башне из слоновой кости. На самом верху этой башни находилась его комната. Высоко над людьми, над их каждодневной рутиной. И Акио, не торопясь, вытягивал из себя бесконечную нить новых историй, украшая ее изящными словами. Не пора ли покинуть башню?
     - Мерриберг. Мое поместье. Я его недавно купил, - произнес Аир.
     - Поэтому вы так и назвали свои сказки?
     - Верно. Когда я впервые там оказался, Мерриберг поразил нездешней тишиной и отрешенностью от суетливого мира. Загадочностью. От поместья веяло древностью. Историей, то есть. Было в этом что-то благородное и значимое. Я решил, только здесь и могут рождаться легенды, мифы и сказания. К сожалению, редко бываю там, и чтобы дом не испытывал сиротства, сдал комнаты двум человекам. Возможно, вы станете третьим. Уверяю вас, они интересные люди. Они вам понравятся. Не только как персонажи.
     - Мерриберг? А это где?
     - Бывшее поселение Веселая Гора. Луганская область. Я вам сейчас нарисую и напишу точный адрес.
     И господин Аир уверенной рукой быстро набросал карту на листе блокнота. Накамура кинул взгляд на страницу и тут же вспомнил. Ну, конечно же, Веселая Гора. Украина. Теперь это Европа. Это на границе с Сиберией, которая занимает огромную территорию от Уральского хребта до Дальнего Востока и Аляски, захватывая часть азиатских пространств.
     Господин Накамура, поблагодарив Анатолия Всеволодовича, сказал, что обязательно воспользуется предложением.
     Когда они расстались, Акио забрал блокнот.
     Он вышел из музея через центральный вход. Сторож закрыл за ним дверь. Старые засовы гулко прозвучали за спиной.
     Накамура спустился по ступеням парадной лестницы и бросил взгляд назад. Свет в окнах гас постепенно. Постепенно древняя история человека погружалась во тьму.

Глава 14. Новый поворот

     Капитан полиции Майкл Стабз вышел в отставку по собственному желанию, но поскольку привычке ходить на работу исполнилось более двадцати лет, то трудно отказаться от такой привычки. Поэтому месяц спустя неограниченного досуга в его личный кабинет пришла электронная лицензия частного детектива. Пару недель спустя, там же появилось одобрение, и Стабз зарегистрировал себя в качестве индивидуального предпринимателя.
     У Майкла не было личного оружия - не приобрел. Табельное, конечно, он сдал, когда ушел из полиции. Стабз решил не тратить время на оформление лицензии на ношение и оказался прав: дела попадались 'спокойного бытового характера' и личное огнестрельное оружие никогда не пригождалось. Конечно, оно добавило бы веса статусу, но порой мешало. С другой стороны частный детектив это не человек при исполнении, не полицейский. Сыщик свободен в рамках закона, да и опросы свидетелей проходили спокойнее и легче. Одно дело полицейский - представитель власти, и социальная дистанция возникала сама собой, и совершенно оказывались неважны твои личные качества. Другая ситуация - частный детектив. Его нанимали. Он становился на короткий срок почти членом семьи.
     Будущее дело не предвещало ничего интересного. Стабз решил, что имеется бюрократическая ошибка и груз доставили не по месту назначения.
     Суть дела была в следующем.
     В богатом родовитом имении гувернантка вышла на пенсию. Она получила расчет. Поводом для такого поступка стало нежданно-негаданно свалившееся наследство. Бездетный далекий родственник в последний год своей жизни, видимо, пожалел, что все нажитое им скромное имущество пойдет прахом и озаботился поиском дальних родственников. Самым близким в географическом смысле родственником оказалась та самая пожилая гувернантка, носящая почти королевское имя: Анна-София Рот. Она не знала о существовании своего родственника-благодетеля, а, узнав, представила его сказочным принцем. На худой конец, сказочным королем. Ведь еще бы, не имея собственного угла, Анна-София прожила всю жизнь в хозяйском доме и вдруг, оказывается, у нее теперь есть свой хоть и маленький, хоть и за городом в почти глуши, но дом. Гувернантка собрала вещи после того как получила известие о наследстве и юридическое заверение в подлинности завещания дальнего родственника. Все ее вещи убрались в небольшой сундук, однако, тяжелый для пожилого человека. Анна-София приняла решение: поручить отправку сундука курьерской службе. Но прежде, ощущая потребность исполнить долг перед родственником, отправилась на могилу своего благодетеля.
     Местность, где нашел последний приют Чарльз Голдфилд, так звали родственника, оказалась тихой и уютной. Бывшей гувернантке здесь очень понравилось. Это не могло не вызвать у Анны-Софии внутреннего трепета, тем более она уже посчитала Чарльза родственной душой, ибо он никогда не женился и не имел детей, и она тоже осталась свободной и одинокой. 'Жаль, - подумала пожилая женщина, - что мы не встречались никогда и не были знакомы'.
     Анна-София зашла в тихую церковь, и пастор проводил ее до кладбища.
     Они стояли у свежей могилы.
     Скромный холмик чуть возвышался и черная плита, лежащая на земле, гласила: 'Чарльз Мэтью Голдфилд скончался в возрасте 89-ти полных лет 21 июля 3021 года от Рождества пророка Заратустры'.
     - Он был нелюдим, - сухо произнес пастор.
     Анна-София не ответила. Она сделала шаг к плите и чуть наклонилась над ней.
     Тело после смерти сжигалось, часть праха клалась под могильную плиту, остальная часть относилась на поминовение.
     - Вы не проводите меня? Нужно отдать дань, - сказала Анна-София.
     - Конечно.
     Пастор пошел вдоль могил, пожилая женщина последовала за ним. Они покинули основную территорию и оказались у часовни. Она представляла собой колонну высотой по грудь. Колонна заканчивалась поминальней - миниатюрным домиком с двускатной крышей. На 'пол' домика обычно ссыпалась часть праха умершего, а его родственники раскладывали кусочки хлеба. Хлеб склевывался птицами. Считалось, что хлеб смешивался с прахом, так тело усопшего обретало новую жизнь, а душа возвращалась на небо на птичьих крыльях.
     - У вас есть хлеб? - спросил пастор.
     - Да.
     Анна-София открыла сумочку и извлекла небольшой кусок ржаного хлеба, завернутый в кондитерскую бумагу. Хлеб был куплен недавно и расточал густой аппетитный аромат.
     - Вы не поможете мне? - попросила женщина.
     Пастор, молча, принял сумочку. Анна-София покрошила хлеб. Конечно, некоторая часть праха еще осталась в поминальне, но большую часть раздуло ветром по кладбищу. Женщина ровным слоем разложила мякиши и корки.
     - Спасибо, - поблагодарила Анна-София, забрав сумочку. Они, не торопясь, зашагали к церкви. - Вы сказали, он жил затворником?
     - Да. Особо не общался, но я не могу сказать, что он был мрачным человеком. - Пастор, сощурив глаза, бросил взгляд на летнее небо. - При всем прочем он оставлял впечатление приятного человека. - Пастор посмотрел на Анну-Софию. - Безусловно, по мере своих скромных возможностей, господин Голдфилд помогал церкви, но, поймите меня правильно, не из-за того, что он помогал церкви, я и хорошо отозвался о нем. Он, действительно, был приятным человеком. Малообщительным? Да. Но что здесь такого странного? У всех есть свои недостатки, тем более сей недостаток компенсировался мягкостью характера и некоторым чудачеством. Представляете, он верил в скорый приход Фрашкарда. Кажется, в этом году.
     - Я не осуждаю вас, - вымолвила пожилая женщина, и подумала, что фраза сказана не к месту.
     Осуждение? Какое уж там осуждение. В тайне каждый, наверно, хотел иметь такого родственника и соседа, который помогает церкви и оставляет небольшое наследство ничего неподозревающему дальнему родственнику. Думать так было непозволительно, словно она радовалась смерти господина Голдфилда. И чтобы отвлечься от кощунственных мыслей женщина спросила:
     - Скажите, пастор, он происхождением из этих краев?
     - Да. Он не приезжий. Несколько поколений Голдфилдов нашли последнее пристанище на нашем погосте.
     Они остановились у церкви.
     - Скажу больше, - продолжил пастор, - фамилия довольно известна в этих краях. Его далекие предки были владельцами полей, на которых они выращивали злаковые. В основном пшеницу и рожь. Кстати, отсюда и произошла родовая фамилия.
     Фамилия с историей - это понравилось Анне-Софии. Она представила, что поля, которые видела в окно скоростного поезда, уже подъезжая к пункту назначения, когда-то принадлежали Голдфилдам. Сейчас эти поля были ухоженными и зелеными на протяжении всего теплого периода, зимой они покрывались снегом, но очень-очень давно поля жили иной жизнью и ко времени сбора урожая меняли цвет, становясь желтыми. Анне почудилось, что она даже услышала шепот созревших колосьев и увидела, как ветер нагибает их, создавая золотые волны.
     Отдав последнюю дань родственнику, Анна-София вернулась. Молодой хозяин вызвался помочь ей. Он предложил доставить собранные вещи в ближайшее почтовое отделение у вокзала. Женщина благосклонно приняла помощь, да и помощь была естественной. 'Вы столько лет отдали нашему дому, моему отцу и матери, - напомнил молодой хозяин, - поэтому то, что я делаю сейчас само собой должно восприниматься естественно'. Бывшая гувернантка согласилась. Она прикрепила к сундуку ярлычок с адресом и даже не стала сопровождать ценный для нее груз. Анна-София была рада: теперь есть немного свободного времени и стоит позаботиться о билете на поезд. Она спокойно добралась до места, однако сундук так и не прибыл по адресу. Уже истекли все мыслимые сроки, и женщина даже не поверила своему предположению, что в тридцать первом веке возможна ошибка, что ее вещи могли из-за оплошности оказаться в другой точке пространства. Какая нелепая мысль, но мысль единственно верная.
     Анна-София зашла в сеть. Обращаться в полицию она не захотела, а вот нанять частного детектива, почему бы и нет. Так ей на глаза попалась анкета Майкла Стабза, который недавно зарегистрировался на портале услуг. Анкета сама выплыла на экране в разделе новых предложений, а то, что первое попадается на глаза, на том невольно задерживается взгляд. Тем более расценки Стабза оказались более чем приемлемыми.
     Пожилая женщина позвонила ему и рассказала, что случилось. На том конце Майкл задумчиво выдохнул и уверенно произнес:
     - Ваши вещи будут найдены. Обязательно. Считаю, это редкий случай халатности. Мы имеем дело с ошибкой в работе службы доставки.
     - Большое вам спасибо. Эти вещи - все, что у меня есть.
     - Не стоит благодарностей. Я пока ничего не сделал. - Стабз приложил смартфон к другому уху. - Госпожа Рот, давайте еще раз уточним. Вы не сопровождали сундук до почтового отделения?
     - Да. Не сопровождала.
     - Его вызвался доставить господин Моран? Молодой хозяин? Так сказать, посильная помощь?
     - Совершенно верно. Но не думаете ли вы...
     - Что вы, госпожа Рот. Вряд ли он украл ваши вещи. Это нонсенс. Он богаче, да и разница в возрасте, и разница в статусе. Сами понимаете.
     - Значит, ошиблось почтовое отделение?
     - Скорее всего. Возможно, оплошность совершил какой-нибудь молодой сотрудник. Молодой в плане, которого недавно наняли, и он еще плохо ориентируется. Вот и допустил ошибку. Хотя вы сказали, что прикрепили ярлык с адресом, куда следует доставить?
     - Да.
     - Оплату доставки кто взял на себя?
     - Молодой Моран.
     - А билет на поезд, чтобы доехать до нового места проживания, вы оплатили из своего кошелька?
     - Совершенно точно.
     - Еще вопрос. Я не собираюсь дознаваться о содержании сундука, но были ли в нем деньги, драгоценности, ценные бумаги?
     - Ну, что вы, нет, конечно. Господин Голдфилд кроме недвижимости оставил мне в наследство некоторую сумму, но ее я получу через банк, спустя три месяца согласно закону о наследовании.
     - Очень хорошо. Тогда у меня пока все. Я приступаю к работе. Мы обязательно или увидимся, или созвонимся. До свидания.
     - До свидания, господин Стабз.
     Анна-София вспомнила слова частного детектива: 'Он богаче, да и разница в возрасте, и разница в статусе'. Некрасиво напоминать женщине о ее возрасте и социальном положении, но госпожа Рот простила сыщику эту бестактность. Все-таки простота и прямота Стабза говорила о здоровом зерне. Он не манерничал по телефону, не играл роли полицейского гуру, а просто делал свое дело. Это обнадежило ее.
     Меж тем Майкл, особо не размышляя, ведь дело оказалось простым, направился в то злополучное почтовое отделение у вокзала, откуда личные вещи госпожи Рот ушли в неизвестном направлении. Он встретился с начальником и рассказал о цели своего визита. Начальник сделал удивленное лицо и произнес:
     - Господин Стабз, все, что вы мне поведали - невероятно. У нас никогда не было случаев, чтобы груз не дошел до адресата. Но напомните еще раз, когда это было? - Майкл назвал день доставки. - В тот день дежурил Константин. Я сейчас его вызову, и вы переговорите.
     Однако когда они прошли в курьерскую службу, Константин заверил детектива:
     - Никакой ошибки быть не может. Я помню тот день. Приехал молодой Моран на личном транспорте и принес сундук. К нему, кстати, был прикреплен ярлычок. Я переписал адрес с него, господин Моран сразу же расплатился и уехал.
     - Покажите регистрацию груза.
     - Да, конечно.
     Константин открыл базу и развернул монитор для детектива. Стабз изучил внимательно входные данные и адрес доставки. И тут его взгляд остановился на адресе доставки.
     - Простите, - вымолвил Майкл и посмотрел в упор на Константина. - У вас ошибка.
     - Быть не может.
     - Адрес доставки не верен.
     - Как не верен? - Константин развернул к себе монитор. - Уайтспринг, дом восемь.
     - Вот именно. Госпожа Рот теперь проживает по адресу Уайтспринг, дом шесть.
     - Но я...
     - У вас остался тот ярлычок?
     - К счастью я его не выбросил, - радостно заметил Константин и стал рыться в ящике своего служебного стола. - Это единственное доказательство, что я все сделал правильно. А, вот он. Держите.
     Стабз взял небольшой кусок плотного картона и повертел его в пальцах. Картон, видимо, вырезали маникюрными ножницами из коробки для обуви. На ярлыке действительно был указан адрес: 'Уайтспринг, дом восемь'.
     - Я его забираю, - предупредил Майкл.
     - Пожалуйста.
     - Почему вы не выкинули картонку?
     - Не знаю. - Константин пожал плечами. - Возможно, поблизости не оказалось мусорного ведра, и я бросил ярлык в стол, собираясь выкинуть позже, да забыл.
     - Доступ к ящику вашего стола кроме вас никто не имеет?
     - Только начальник.
     - Большое спасибо, - задумчиво произнес Стабз и направился к выходу. - До свидания.
     - Погодите, - удивился Константин. Майкл задержался у двери. - Так что вы решили, господин Стабз?
     - Я считаю, ваша служба безупречна, вы не совершили ошибки, но вы понадобитесь мне потом в качестве свидетеля. Еще раз до свидания.
     И Стабз покинул отделение. Он вышел на платформу и сел на скамейку. На линии стоял скоростной поезд, ожидая минуты до отправления.
     Майкл понял, что дело о пропажи сундука госпожи Анны-Софии приняло новый поворот. Теперь следовало отправиться по адресу Уайтспринг, дом восемь и узнать почему, если груз туда все-таки пришел, никто не удосужился возмутиться ошибке почтовой службы. Тем более, владелица сундука жила на той же улице, и она не могла не заметить возмущенных соседей. Ладно, если бы это случилось в многомиллионном мегаполисе, но это был тихий провинциальный городок с числом не более тысяч жителей.
     Поезд тронулся в путь. Вначале он чуть приподнялся над уровнем платформы, а затем, набирая скорость, стал бесшумно скользить на магнитной подушке. Стабз машинально провожал вагоны взглядом, и тут он заметил в окне одного из них знакомые лица: господина Анатолия Всеволодовича Аира и человека, которого Аир предположительно убил два с половиной года назад.

Глава 15. Когда дверей не нужно

     Принцип нумерации домов по улице Уайтспринг был английским. Не русским, когда улица делила дома на две группы с четными и нечетными номерами. Шла сплошная нумерация по одной стороне, доходила до конца улицы, а с противоположной стороны продолжалась. Тем самым, дом с номером '1' смотрел на своего соседа с последним возможным номером.
     Стабз, шагал не торопясь, иногда оглядывался. Дома отстояли друг от друга в основном на расстоянии тридцати футов. Ширина улицы была примерно такой же. Порой заросли черемухи и дикой вишни заполняли пространства между постройками.
     Майкл остановился перед домом номер восемь. Его удивила табличка, небрежно повешенная на штакетник. 'Продается. For Sale' - гласила надпись. Стабз подошел ближе, чтобы окончательно убедиться. Надпись черной краской на толстой фанере появилась сравнительно недавно. Он мог сказать, что неделю или две недели назад точно. Дожди слегка размыли буквы, но они остались читаемыми.
     Майкл шагнул к калитке и, остановившись, осмотрелся. Сад оказался запущенным, трава не стрижена, дорожка, выложенная искусственным камнем, давно не обновлялась: фрагменты плитки потерты, на некоторых заметны трещины и сколы, между стыков пробивались растения. Стабз открыл калитку и прошел по дорожке. Обычно такие дома - дома на продажу - не закрывались, поскольку красть нечего: все вещи и мебель вынесены.
     Майкл остановился перед входной дверью и обернулся. На той части штакетника, где висела информационная табличка о продаже, находился еще один фанерный прямоугольник с десятизначным номером телефона агентства недвижимости.
     Стабз вошел в коридор. Впереди - пара низких широких ступеней и в конце короткого лестничного пролета стоял небольшой сундук. 'Сундук госпожи Анны-Софии', - решил Майкл. Только ему здесь и быть. Стабз поднялся по ступеням и внимательно осмотрел сундук. Следов грубого взлома не обнаружилось, но маленький навесной замок-щелкун можно открыть за минуту. Даже неопытный вор справится с подобной задачей. Но кому взбрело в голову похищать сундук, в котором нет ничего ценного?
     Майкл вынул из кармана ярлычок с адресом, достал небольшую лупу с диодной подсветкой и изучил адрес. Он был явно переправлен. 'Шестерку' исправили на 'восьмерку'. Цвет чернил одинаковый, но легко будет доказать, что имеется позднее исправление. И Стабза осенило: никто не похищал сундук госпожи Рот, то есть его, конечно, похитили, но использовали для перевозки более ценного груза. Ценнее чем скромный набор личных вещей пожилой женщины. Кто знал о сундуке? Во-первых, служба доставки. Во-вторых, молодой хозяин дома Чарльз Моран. Загадочная мозаика сложилась сама собой.
     Майкл, достав телефон, набрал старого знакомого по полицейской службе и попросил скинуть анкету на Чарльза Морана.
     - Чарльз Моран? Ты уверен? - удивился знакомый.
     - Уверен.
     - Предполагаем, что его убили, но тело пока нашли.
     - Убили?
     - Ты что не слышал новостей?
     - Я же не работаю в полиции.
     - Громкое дело о похищении ценных банковских бумаг на круглую сумму.
     - Насколько она круглая?
     - Миллион рублей золотом.
     Стабз присвистнул:
     - Ого, кто-то решил обеспечить себе старость?
     - Подозревается, что старость решил обеспечить себе Датчсон - коллега Морана по банковскому делу. У Датчсона во время обыска нашли часть ценных бумаг, но он все отрицает. Говорит, ему подбросили.
     - Не хочу тебя разочаровывать, друг, но Датчсона вам придется со временем отпустить. Он не причастен к краже.
     - Не говори загадками. Есть версия, что Моран уличил в краже Датчсона, но не обратился в полицию, а пытался шантажировать коллегу, за что Датчсон и убил Морана, а большую часть ценных бумаг успел перепрятать.
     - А вот теперь стоп, - произнес Майкл и бросил взгляд на сундук. - У меня есть другая версия.
     На том конце линии замолчали в нетерпении.
     - Ну. Я жду, - не выдержал старый знакомый.
     - Кражу совершил Моран. Один. Незначительную часть ценных бумаг он подбросил Датчсону. Как? Не знаю. Вы сами разберетесь. Бумаги оказались на руках у Моран дома. Он прекрасно знал, что к нему придут в дом с обыском и рано или поздно все вскроется. Как незаметно вынести бумаги из дома?
     - В дипломате. Моран ходит с ним на службу.
     - Это вызвало бы подозрения. Лучше покинуть дом налегке.
     - А бумаги? Это довольно объемная и тяжелая стопка.
     - У Моранов работает, точнее, работала госпожа Анна-София Рот. Гувернантка. Внезапно она получает наследство от дальнего родственника и решает рассчитаться. Уйти на пенсию. У Анны-Софии есть сундук. Она складывает в него свои скромные пожитки и совершает путешествие на могилу дальнего родственника почтить его память. Сундук остается в доме Моранов. Молодой Моран проникает в комнату прислуги, аккуратно вскрывает сундук и подкладывает в него ценные бумаги. По возращении хозяйки сундука, он помогает ей с отправкой, попутно меняя адрес на бирке. Моран исправляет номер дома. Дорисовывает 'шестерку' до 'восьмерки'.
     - Погоди. Ты сейчас где?
     - В городке Скайэнд, улица Уайтспринг, дом восемь. Ко мне обратилась госпожа Рот. Пропали ее личные вещи. Сундук. Вначале я решил, что дело выведенного яйца не стоит: курьерская служба ошиблась с адресом. И все. Короче, сейчас передо мной стоит тот самый сундук. Думаю, отпечатков Морана, как и ценных бумаг внутри нет.
     - Оставайся там. Я к тебе подъеду.
     - Дом ты легко найдешь. Он выставлен на продажу. Нумерация домов английская. Но я советую объявить в розыск Морана. Возможно, он изменил внешность.
     - Тебя понял. Жди.
     Нет ничего хуже, чем ожидать и нагонять. Но Стабзу ничего не оставалось делать. Хорошо, что все прояснилось. Видимо, как только Моран доставил сундук госпожи Рот на вокзал и передал курьерам, тут же отправился в Скайэнд. В доме номер восемь он изменил внешность и убрал информационную табличку о продаже. Когда курьер приехал с сундуком, Моран забрал его, расписался, внес в коридор и в спокойной обстановке открыл и забрал ценные бумаги.
     Майкл набрал Константина и выяснил, что Олег, который непосредственно и доставил сундук, передал его пожилой женщине.
     - Уточни у Олега. Он ничего примечательного во внешности пожилой женщины не заметил?
     - Он говорит, что госпожа Рот была одета странно. То есть вуалетка, на руках перчатки, а на лице чересчур много косметики.
     - Вот черт!
     - Что?
     - Я говорю, спасибо, Константин. Ты мне очень помог. До свидания.
     Константин попрощался.
     Майкл перезвонил знакомому и предположил, что Моран может быть переодет женщиной. И когда знакомый прибыл, они нашли настоящую госпожу Анну-Софию Рот и пригласили ее вместе с понятыми в дом номер восемь по Уайтспринг. Сундук бывшая гувернантка открыла ключом и осмотрела вещи. Не доставало одного платья и пару предметом нижнего белья.
     - Он точно переоделся женщиной, - произнес Стабз и, обратившись к госпоже Рот, продолжил: - К сожалению, сундук с личными вещами полиция не сможет вам отдать сейчас. Это улика.
     Анна-София понимающе кивнула.
     Знакомый Майкла, составив протокол и получив подписи понятых, позвонил коллегам и подтвердил, что следует досматривать также и женщин. Вскоре, Моран был пойман. В его вещах обнаружили недостающую часть ценных бумаг.
     - Дело закрыто, - облегченно выдохнул знакомый. - Но, Майк, как ты догадался? Ты, конечно, всегда удивлял нас. Но... Что? Какая деталь?
     - Сундук госпожи Рот.
     - Сундук? Тебе не кажется, что Моран пошел по длинному пути? Зачем усложнять кражу? Приплетать посторонних людей: гувернантку?
     - Понимаешь. - Стабз улыбнулся. - Моран мог вынести незаметно из дома ценные бумаги? Наверно, мог. Но ему нужно замести следы, и сбить вас с верной дороги. Понадобился Датчсон в качестве козла отпущения и понадобился сундук с историей, так сказать, с репутацией. Никто не заподозрит госпожу Рот, пожилую незаметную женщину. Я уверен, что курьерская служба согласно протоколу просветила груз, она заметила бумаги, но никто не вскрыл сундук, потому что это был сундук гувернантки. Что интересного может лежать в сундуке простой гувернантки?
     - Только ценные бумаги на миллион рублей золотом, о которых она не знает.
     - Точно.
     Знакомый протянул руку. Майкл пожал ее в ответ.
     - Куда теперь?
     - Есть еще одно дело, - уклончиво сказал Стабз. - Дело господина Аира. Я его видел недавно. Хочу задать ему пару вопросов. Ему ведь нечего бояться.
     Стабз умолчал о живом Вальдмане, потому как до сих не верилось, что он видел именно Вальдамана.
     - Майкл, ты не меняешься. То дело об убийстве закрыто за недостаточностью улик. Я понимаю, для тебя это дело чести, и загадочная смерть Вальдмана и исчезновение его тела - единственное расследование, которое ты так и не довел до конца, но ниточки, ведущие к Аиру, были оборваны. Остались косвенные улики.
     - Я не забыл. У Аира была ссора с Вальдманом. Есть свидетели.
     - Тогда будь осторожен. Если что, я на связи.
     - Кстати, где сейчас Аир?
     - Срок давности таких дел, если они не раскрыты - три года. Срок еще не истек и Аира отслеживают.
     - А Вальдмана с ним случайно не видели?
     - Ты считаешь, он жив?
     - Только в качестве версии.
     - Насколько я помню ничего подозрительного за господином Аиром незамечено. Но погоди. - Знакомый, достав телефон, зашел в сеть и пролистал нужную информацию. - Ну, вот сейчас он проживает в Мерриберге. Поместье. Это Луганская область. Окраина Европы. Почти на границе с Сиберией.
     - Из Сиберии я знаю только Челябинскую область.
     - Я скину тебе местоположение Мерриберга. А почему только Челябинскую?
     - Родина Заратустры. Напомни, откуда у Аира поместье?
     - Наследство.
     - А, ну да.
     Знакомый улыбнулся. Он еще раз простился со Стабзом.
     Стабз покинул Скайэнд.
     Через день после завершения дела о пропавшем сундуке Анны-Софии Майкл отправился поездом, идущим до Луганской области. Пришлось ехать с пересадкой, так как прямого сообщения с Веселой Горой не было. Автобус проходил мимо и, не смотря на то, что остановка называлась Мерриберг, Майкл целых три мили прошагал пешком до самого поместья.
     Найти большой дом не составило труда. Он оказался единственным строением среди безлюдного пространства. Поля, заросли кустарников, одиноко стоящие деревья, холмистая местность - вот все что окружало Мерриберг.
     Стабз постучал в дверь. Открыли ему не сразу. Но, наконец-то, за дверью прозвучали нетерпеливые шаги, и на пороге оказались три человека: молодой мужчина, рыжеволосая девушка и мужчина зрелых лет. Двоих Майкл не знал, а третьего, зрелого мужчину, он с большим удивлением признал. Акио Накамура - известный японский писатель. 'Какая судьба занесла его сюда?' - удивился Стабз и произнес:
     - Я хотел бы видеть господина Аира.
     - А вы собственно кто? - спросил молодой человек.
     - Майкл Стабз. Капитан полиции в отставке. Сейчас - частный детектив.
     - Что-то случилось с господином Аиром? - спросила девушка.
     - Надеюсь, что нет.
     - У нас к нему накопилось много вопросов, - произнес господин Накамура.
     - Понимаю, - ответил Майкл. - Пройти можно. - Антон пропустил сыщика и закрыл входную дверь на ключ. - Господина Накамура я знаю. А вы кто?
     - Антон Ефремов, астроном.
     - Нина Минская, художник.
     - Интересный набор гостей.
     - Может, пройдем на кухню, - предложил Накамура, - и вы расскажите нам, господин Стабз, чем конкретно вас Анатолий Всеволодович заманил сюда.
     - Да собственно ничем, - сказал Майкл, когда все сели за кухонный стол.
     - То есть о 'Сказках Мерриберга' вы ничего не знаете? - спросила Нина.
     - Эту книгу господин Аир подарил мне два с половиной года назад в...
     - Погодите, погодите, - перебил Стабза Антон. - Аир мне сказал, что он нашел эту книгу здесь. В этом доме. Нина увидела сказки в квартире Анатолия Всеволодовича в городе. Господин Накамура утверждает, что книгу написал сам Аир, и она недавно издана. Где же истина? Я совсем запутался.
     - Можно, я все объясню? - сказал владелец Мерриберга.
     Все обернулись. В дверном проеме стоял господин Аир. За его спиной прятался мужчина, одетый щеголевато в ретро стиле.
     - Вы как вошли? Я же закрыл дверь на ключ, - испуганно произнес Ефремов.
     - А я и не открывал дверей, - загадочно улыбнувшись, вымолвил Анатолий Всеволодович. - Чтобы попасть в дом, не нужно дверей.
     - Я как вижу, Вальдман все-таки жив, и мне показалось. Или это его двойник? - спросил Стабз.
     Второй мужчина вышел вперед и, учтиво поклонившись, представился:
     - Генрик Вальдман.
     - Вальдман? - Нина пристально всмотрелась в гостя. - Вы Вальдман? Я, когда добиралась сюда на поезде, вы сидели напротив меня.
     - Совершенно верно, госпожа Минская.
     - Вы меня знаете? - в голосе Нины прозвучали нотки испуга.
     - Мы знаем вас давно. Можно сказать, с самого рождения.
     - Господин Аир, - строго произнес частный детектив, - давайте не будем играть в загадки.
     - Совершенно с вами согласен, капитан. Это бессмысленно. Поэтому. Во-первых, я должен принести всем вам извинения за доставленные неудобства. Во-вторых, расставить все точки над 'и'. И, в-третьих, опережая очевидный вопрос господина Стабза, отвечу: убийства Генрика Вальдмана не было. Это все инсценировка.
     - Вы так не шутите, - попросил Майкл. - Я прекрасно отличу живого человека от мертвеца. Тем более тогда у Вальдмана была свернута шея. Я это не только видел, но, извините за подробность, щупал.
     - Отсутствие дыхания и сердцебиения, трупное окоченение, свернутая шея, зрачки, не реагирующие на изменение освещенности, синеватая кожа - все инсценировка.
     - Но зачем?
     - Позвольте? - и Аир указал взглядом на свободные стулья.
     Стабз кивнул. Анатолий и Генрик сели за кухонный стол. Аир обвел гостей Мерриберга взглядом и сложил пальцы в замок, приготовившись к неспешному рассказу.

Глава 16. Все точки над "и"

     Отель 'Ледяной пик' находился в серверной части Европейской равнины и имел не очень удобное расположение. Это был частный отель и позиционировал себя как горнолыжный курорт, однако добраться до курорта возможно сухопутных путем и только по одной дороге. Она недаром носила неофициальное название бутылочного горлышка. Случается метель, пурга или сыплет густой снег, и дорога за пару часов погружается в белое безмолвие. Воздушным транспортом лететь к 'Ледяному пику' бессмысленно, ибо владельцы отеля то ли из жадности, то ли по халатности не предусмотрели взлетно-посадочных площадок, хотя хозяева гостиницы утверждали, что рельеф местности и почвы были не приспособлен для строительства подобной инфраструктуры. Отчасти это была правда. Конечно, службы экстренного реагирования доберутся, но Стабзу не было смысла спешить, поскольку преступление уже произошло. Майкл дождался благоприятной погоды, благо синоптики обещали, что снегопад с сильным ветром продлиться семь часов. Еще нужно было подождать, когда расчистят путь. Это заняло пару часов.
     Наконец-то, Стабз оказался на месте. На первый взгляд, дело виделось простым. Убит некто Генрик Вальдман. Причина смерти - смещение шейных позвонков, которое и повлекло смерть. Подозреваемый - Анатолий Всеволодович Аир. Двое из гостей отеля слышали, как Вальдман и Аир спорили на повышенных тонах. Но это косвенная улика. Если люди спорят или сильно ругаются, это не значит, что дойдет до убийства. Тем более, со слов невольных свидетелей явствовало, что угроз поквитаться не было. С другой стороны, больше не на кого подумать. Все посетители гостиницы были незнакомы с Аиром и Вальдманом до появления в 'Ледяном пике'.
     Совершая обыск в номере Анатолия Всеволодовича, Стабз нашел то ли книгу, то ли большой ежедневник.
     - Что это? - спросил Майкл.
     - Могу подарить, - равнодушно ответил Аир. - Это книга моих сказок.
     - 'Сказки Мерриберга'. Интересно, почему Мерриберга? Вы писатель?
     - Начинающий.
     Книга не имела отношения к делу, и Стабз взял ее себе. Вечером перед сном Майкл пролистал страницы от начала и до конца. Это были разношерстные легенды, кажется, случайно попавшие под одну обложку. Его внимание привлекла одна история.
      
     'Белое в черном'
      
     Их было трое в тюремной камере. Яркий свет от фонаря, проходя сквозь зарешеченное окно, бросал косые желтые квадраты на пол.
     Человек, сосредоточенно рассматривая их, вдруг сел и подался вперед. Он протянул руку к косым квадратам, будто пытался поймать световой рисунок. Затем стал водить над ним рукой, будто ворожил.
     Второй заключенный, свесив голову, удивленно спросил:
     - Ты чего там делаешь?
     - Играю.
     - Чего? Со светом играешь?
     - Да нет же. Представь, что это не косые квадраты, а черно-белое поле из клеток шахматной доски.
     - Делать тебе нечего, - недовольно отозвался третий. - Нас повязали сразу после турнира, обвинили в шпионаже, а ты тут играешь.
     - Ну, а что мы можем сделать?
     - Он прав, - поддержал второй.
     Наступила недолгая пауза. Первый заключенный лег, но, вновь обратив взор на косые квадраты света, задумчиво произнес:
     - Черное и белое. Скорей уж белое в черном. - Голос прозвучал жидко, не смотря на ночную тишину. - Слушайте, меня осенило. Давайте, в партию. Мысленно, а?
     - Тоже мне Капабланка, - недовольно пробурчал третий.
     Соседние нары скрипнули. Второй перевернулся на живот и тоскливо изрек:
     - Господа, а ведь это мы фигуры в шахматной игре. И, по-моему, пешки. Я опять сегодня не усну. Сначала перед турниром выкрал пару часов отдыха, теперь буду думать всю ночь, что дальше произойдет.
     - И почему нас арестовали? - спросил третий.
     - У нас фамилии неправильные, - пошутил первый.
     - Нашла коса на камень. Военная истерия, это называется, а не неправильные фамилии, - сделал вывод второй.
     - Господа, вы как? Сыграем партию? - вновь спросил первый.
     - Так нас трое.
     - Вы будете играть за один цвет, я - за другой.
     - Тогда ты белыми.
     - Решено.
     И началась магия. На время поблекли краски минувшего дня: турнир, арест, глупые обвинения в шпионаже, тюрьма. Лишь царствовал правильный, стройный и логичный мир шахматной математики. Воображаемые фигуры стали реальными. Люди физически ощутили их гладкую и теплую поверхность на кончиках пальцев.
     Утром заключенных отвели к начальнику тюрьмы. Он извинился, вернул вещи и документы, пожелал успеха.
     Они вышли на свободу. Двери учреждения закрылись за ними. Люди осмотрелись. Обычный летний день. Почти такой же, как и год назад. Вот только мир сильно изменился за прошедшие сутки. Он поменял полюса, люди окрасились в черные и белые цвета. Началась Великая война тысяча девятьсот четырнадцатого года.
      
     ...
      
     'Почему девятьсот четырнадцатого года? - удивился Стабз. - Ведь Великая война, точнее Первая Мировая война, началась в две тысячи пятьсот сорок втором году'.
     Но это был праздный вопрос, о котором Майкл тут же забыл. Важнее было настоящее, а не прошлое. Но дело зашло в тупик, кроме всего прочего, тело жертвы, отнесенное временно в холодное помещение до прибытия судебно-медицинской экспертизы, исчезло.
     Аир, вновь окинув взглядом присутствующих за кухонным столом, произнес:
     - Итак, мы должны объяснить, во-первых, убийство, которого не было. Господин Вальдман сейчас все расскажет.
     - Я не понимаю только одного, - перебил Стабз. - Если все это инсценировка, то вы хотели чтобы Генрик исчез? Но он бы мог покинуть гостиницу до снегопада. Зачем псевдо убийство и исчезновение тела? К чему такие сложности?
     - Трудно объяснить, но я постараюсь, - сказал Аир. - Это как отвлечь внимание. Полиция должна была провести расследование, но не раскрывать нашего истинного статуса, о котором Вальдман сейчас расскажет.
     - Даже не знаю с чего начать, - засомневался Генрик.
     - Начните с главного, или с начала, - предложил Стабз.
     - Хорошо. Я и господин Аир являемся, так называемой, контактной двойкой.
     - Вы представители Марсианской конфедерации? - спросил Ефремов.
     - Мы с другой планеты. Проще говоря, мы пришельцы, хотя уже несколько тысячелетий живем среди вас. Чтобы вам была понятна наша функция здесь, скажу проще: мы наблюдатели. Ваши писатели, Стругацкие, придумали такое замечательное слово, как прогрессоры. Вот мы что-то вроде того, только не вмешиваемся в вашу историю, чтобы...
     - Но, кажется, кажется, мы повлияли на естественный ход событий на планете Земля. Как, не можем пока разобраться, - опять заговорил Аир. - По нашим расчетам учение Иисуса Христа должно было распространиться по всей планете. Христианство должно было стать ведущей религией, но стал зороастризм.
     - Чего? - удивился Антон. - Кто такой Иисус?
     - Основатель христианства, - сказал Накамура. - Несколько лет назад я изучал экзотические и редкие религии.
     - Понимаю, вы нам не верите, но... - произнес Анатолий Всеволодович.
     - Погоди, Аир, - перебил Вальдман. - Я все объясню. Самое важное: выслушайте меня, а дальше принимайте решение. Два с половиной года назад в 'Ледяном пике' созрело решение раскрыть собственное инкогнито. Гости отеля, я так посчитал, как нельзя лучше психологически подходили для формирования контактной группы землян. Однако у Аира было иное мнение. Он высказался в том ключе, что мы торопимся, что группа на самом деле не подходит для первого контакта. Мы даже поспорили. Дошло, к сожалению, до конфликта. Но на планете Земля кроме нас существуют и другие контактные двойки, поэтому принятие решения происходит совместно. Два с половиной года назад я был старшим в двойке, но остальные приняли решение исключить меня временно из контактной двойки. Я должен был покинуть гостиницу немедленно, но случился сильный снегопад. Для нас это не помеха, ибо материальность наших тел позволяет менять начальные условия биологического бытия. То есть я мог просто исчезнуть, но контактные двойки решили, что это будет выглядеть подозрительно, а поскольку надо было срочно покинуть 'Ледяной пик' да и прервать ненадолго физическое бытие на Земле, в данной ситуации приняли решение об убийстве. Как мне кажется, тогда не имелось все-таки единства мнений, поэтому, возможно, вам, господин Стабз, наше решение об инсценировке видится нелепым. Вот и все, что я хотел сказать.
     - Итог таков, - закончил Аир. - Старшим в контактной двойке стал я. Прошло два с половиной года, и вот принимается решение о раскрытии инкогнито и повторной попытке выхода на контакт. А то, что вы, господин Стабз, видели меня в окне вагона, уже не имело значения. Получилось скомкано и, возможно, неправдоподобно, но факт остается фактом: все, присутствующие здесь выбраны как члены контактной группы землян.
     - У меня пока три вопроса, - проговорил Стабз и с подозрением посмотрел на Вальдмана и Аира.
     - Задавайте, - откликнулся Анатолий Всеволодович.
     - Первое. Вы не похожи на пришельцев. Вы неотличимы от людей. Второе. Меня смущает состав контактной группы. Антон Ефремов - это понятно, но господин Накамура и Нина Минская? Они творческие люди и никакого отношения к космосу не имеют. Я с большой натяжкой мог сойти за представителя власти. Допустим. Третье. Если вы пришельцы, то цель вашего контакта?
     - Наша планета расположена в галактике М31, - произнес Вальдман. - Как известно она приближается к вашей галактике. То есть контакт цивилизаций случиться.
     - Ничего себе! Случится! - удивился Антон. - Через пару миллионов лет.
     - Не важно. Так вот, наша цель - подготовка землян психологически и технически к данному контакту.
     - А как вы сюда добрались? Где ваш космический корабль?
     - Антон, вы меня удивляете, - улыбнулся господин Аир. - Вы уж прекрасно должны понимать, чтобы преодолевать такие огромные расстояния, не нужны космические корабли, а нужна сила воли, энергия мысли. Извините за ходульные фразы, но ничего лучше не смог подобрать. Тем более наша материальность позволяет нам передвигаться со скоростью большей на множество порядков скорости света. И это я отвечаю на первый вопрос господина Стабза. На самом деле у нас нет формы в привычном для вас понимании. И да, господин Стабз, ответьте на вопрос: если вылить на пол стакан воды, что будет делать вода?
     - Растечется по полу.
     - Как долго она будет растекаться?
     - Ну, это известно даже школьнику. Пока сила сцепления молекул воды не уравновесится силой притяжение, правда, нужно учесть наклон пола, чистоту его поверхности, коэффициент смачиваемости.
     - Верно. Пока вода не придет в гармонию с окружающей средой. Вот и ваше физическое тело появилось в результате гармонизации с природой, поэтому мы и выглядим как современные homo sapiens, кроме того, нужно было скрывать до определенного времени свою истинную суть. Насчет членов контактной группы землян. Здесь, господин Стабз, вы ошиблись. Ни мирового правительства, ни правительства Марсианской конфедерации нам не нужно. Вы нам нужны как человек острого ума. О ваших заслугах перед полицией я в курсе. Тем более, последнее дело о пропаже сундука госпожи Рот. Вы легко догадались, что виноват Моран...
     - Откуда вы узнали? У вас есть осведомители?
     - Единое информационное поле существует. Оно надежный осведомитель.
     Аир сделал паузу и обратил внимание на Нину. Она, стараясь не шуметь, встала из-за стола, подошла к мойке, открыла навесной шкаф и достала стакан. Налив воды из-под крана, и опорожнив наполовину стакан, вернулась с ним к столу.
     - Да, - продолжил Анатолий, улыбнувшись. - Вернемся к контактной группе. На самом деле для контакта нужны еще и творческие люди, поэтому...
     - А власти?
     - Господин Стабз, - вмешался Вальдман. - Неужели вы думает, что для контакта с землянами пришельцы станут говорить с правительством? Это стереотип, навязанный вам киноиндустрией.
     Люди, увлеченные беседой, не поняли, что произошло в следующее мгновение. Все успели заметить только застывшую картину: Нина с вытянутой рукой, в руке - стакан, из стакана выплеснулось содержимое, и жидкость замерла в воздухе, словно время остановилось. Жидкость не долетела до Аира. Аир сосредоточенно посмотрел на воду и вымолвил:
     - Не понимаю, зачем вам нужны доказательства нашей инаковости? Госпожа Минская, поставьте стакан на стол. - Нина поставила. - Спасибо.
     Жидкость в воздухе собралась в водяную амебу, затем, приняв форму цилиндра, вернулась в стакан.
     - Нина, - тихо сказал Анатолий, - когда вам было семнадцать лет, вы что-то отмечали в кафе. Вы любите кофе. Но это неважно. Тогда в окне вы заметили подъехавший автомобиль, из которого вышел, как вы тогда выразились, 'брутально-конфетный тип'. Тип осмотрелся по сторонам...
     - Не может быть. - Нина испуганно всмотрелась в Аира. - Это вы? Это были вы? Да? Тот тип из автомобиля? Только вы были моложе. Кажется. Так вот почему я легко согласилась на ваше предложение.
     - Допустим, вы иные, - начал Накамура. - Что будет дальше?
     - Решение должно приниматься единогласно всеми двойками, - ответил Вальдман.
     - Антон, - обратился к Ефремову Аир. - Если решение будет положительным, вы сразу это поймете. А пока до встречи.
     Генрик Вальдман и Анатолий Всеволодович растворились в воздухе.
     - Лично я ничего не понял, - возмутился Накамура. - Контакт был, или только предстоит.
     Все промолчали.
     Нина с опаской взяла стакан, подошла с ним к раковине и, вылив воду, вернула мокрый стакан в навесной шкаф.
     Заиграла мелодия мобильного телефона. Антон, достав его, заторможено глянул на экран. Мелодия играла и играла. Звук ее показался чересчур громким среди полного молчания. Наконец Ефремов нажал на вызов.
     - Да. Что? Что с голосом? Да тут кое-чего случилось. Потом расскажу, как приеду. А у вас как дела? Серьезно? После стольких лет? Понятно. Почему я не рад? Я рад. Да, я не удивлен. Объясню позже, почему не удивлен. Да. Жди. - Антон убрал телефон. - Коллеги позвонили. Сказали, что обнаружен сигнал искусственного происхождения. Они дают сто процентов гарантии. - Ефремов, задумавшись, посмотрел на Нину, перевел взгляд на Стабза, затем на господина Накамура. - Сигнал еще подлежит расшифровки, но сомнений нет.
     - Двадцать седьмое июля три тысячи двадцать первый год от рождества пророка Заратустры, - выдохнул Накамура.
     - Что? - удивился Стабз, вернувшись к реальности.
     - Двадцать седьмого июля сего года случился первый контакт с инопланетной цивилизацией, но, похоже, мир этого не заметил, - заключил японский писатель. В его голосе прозвучала легкая ирония.
     Накамура встал из-за стола и покинул кухню. Ему захотелось вдохнуть полной грудью свежего воздуха.
     Он распахнул входную дверь. Солнце припекало, играя ажурными тенями на земле. Легкие и редкие облака плыли по небу. Накамура спустился по ступеням и прислушался к звукам. Шелестела листва, пели птицы, легкий ветер играл травами. Мир действительно не изменился. Он был таким же, как и минуту назад. Природа, как существовала миллионы лет назад безучастным свидетелем исторических событий, так и продолжала оставаться безучастной. Или это только иллюзия? Только внешняя оболочка, за которой скрывались еще неясные, но бесповоротные перемены?

Примечания
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"