Пышкин Евгений Анатольевич: другие произведения.

Разбудить цербера

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Цербер - инфернальная сущность, неосознанно призванная людьми в мир Земли. Его цель - не смотря ни на что уничтожить в смертоносной игре человечество, переступившее грань дозволенного.

Разбудить цербера

Annotation

     Цербер – инфернальная сущность, неосознанно призванная людьми в мир Земли. Его цель – не смотря ни на что уничтожить в смертоносной игре человечество, переступившее грань дозволенного.


Разбудить цербера

Уведомление

     Эти записи были обнаружены в развалинах старого здания, о предназначении которого мне не ведомо. Я спрашивал знакомых и людей сведущих, но никто из них не дал мне точного ответа на вопрос: какую роль играло строение? Кто-то сказал, что это хранилище информации, кто-то уверял, что ретрансляционный комплекс. Последнее кажется мне самым невероятным. В итоге, я перестал докапываться истины.
     Записи представляют собой разрозненные куски хроники мировой истории относящейся, судя по всему, к началу второй половины XXII века. Время окончания хроники не представляется определить, потому как последние куски ее настолько отрывочны, да и нет косвенных упоминаний дат, и каких-то ни было намеков на время.
     Самая сложная работа была для меня разложить все в хронологическом порядке. Если прибегать к образам, то время в записях видится мне штрихпунктирным. Есть отрывки длящиеся, есть фрагменты, что похожи на вырванные мгновения из потока времени.
     И последнее. Записи не стремятся быть документальными и однородными. Некоторые эпизоды весьма субъективные и личные, другие – явно страдают художественным вымыслом, но я все оставил нетронутым. Не выкинул и последний кусочек этой мозаики, хоть с его потерей ничего бы и не изменилось, собственно, это можно сказать и о других эпизодах.

1. Возмутитель спокойствия

     Он чуть замешкался у дверей лекционной и, неуверенной походкой пройдя к кафедре, окинул взглядом учащихся. Гул затих. Студенты с любопытством посмотрели на вошедшего мужчину. Он же, расположившись за кафедрой, надел очки в черной оправе отчего, казалось, стал моложе, и, поправив белокурые волосы, произнес:
     — Здравствуйте господа. Можно не вставать для приветствия. Спасибо. Как вас уже предупредили, меня зовут Анри Фарме. Я занимаю должность старшего преподавателя на кафедре философии в Сорбонне, но это формальность, чтоб где-то числиться. В основное время я – свободный художник, если можно так выразиться. Обычно под этим подразумевают писателей, живописцев, композиторов, скульпторов, архитекторов, способных полностью посвятить себя любимому занятию и не думать о хлебе насущном. Но я, как уже вам известно, философ. Наверно, многие знакомы с моими работами, опубликованными в сетевых журналах, да и сочинения на бумажных носителях широко распространены. Речь, правда, не об этом сегодня пойдет. Не о том, где и как я сумел издаться.
     Он сделал паузу, бросив короткий взгляд на распахнутое окно. Не по-весеннему прохладный ветер играл легкой шторой, принося в аудиторию запахи влажной земли.
     Фарме, шумно выдохнув, открыл папку и продолжил:
     — Ну-с, начнем. Руководство вашего института предложило выступить с популярным курсом лекций по моей философии. Я дал согласие. Чтения будут факультативными, для них отведут академические часы. Сегодня же — пробный шар. Посмотрим, как пойдет. Я, пожалуй, вначале сделаю обзорную лекцию.
     Господин Фарме, поправив очки, опустил взгляд на исписанные листы бумаги.
     — И, безусловно, дамы и господа… - Он вновь посмотрел на аудиторию. – Чтобы не загружать ваши головы ненужными терминами, я постараюсь изъясняться красиво и непринужденно, — лектор, сделав паузу, улыбнулся. — Все ради магистральных направлений моего нехитрого учения. Я хотел бы поведать вам о том, что волновало меня всю жизнь, о том неизменном интересе, пронесенном сквозь время. Были месяцы, и даже годы сомнений и терзаний по поводу правильности выбранного пути. Но каждый раз я возвращался к истокам, к тем живительным родникам, что дают силы, склоняя к единственной точке зрения: ты прав, Фарме, твой путь души верен, так не изменяй ему никогда. Сегодня начнем, пожалуй, с чего-нибудь незамысловатого. Я не особо люблю односторонних лекций, поэтому приступим к диалогу. Итак, не открою вам Америки, но в мире есть множество вещей, которые каждый человек способен совершить физически и его ничто не ограничивает. Казалось бы, да, но люди не делают этого. Почему? Прошу всех вспомнить для примера какое-нибудь действие. Я не хочу вдаваться сейчас в мотивацию тех телодвижений, в глубинные причины их, ибо мы запутаемся. Вопрос поставлен конкретно. Итак? Есть действия, на которые механически каждый способен, но не совершает?
     — Тут речь идет о запрете, — прозвучал неуверенный голос студента. — Существует закон, ограничивающий право на вседозволенность.
     — Совершенно верно, молодой человек. Только вы опять глубоко копаете, или, если хотите, взмываете к голубым вершинам, когда лекция читается здесь, на земле. Но вы абсолютно точно заметили, что есть законы, ограничивающие действия. Ни о какой вседозволенности не говорю в данный момент. Меня интересует не совокупность законов, а лишь некоторые из них, потому как время ограничено, и все мы не успеем рассмотреть. Я желаю сфокусировать ваше внимание только на паре примеров. И, чтобы продолжить наш диалог, приведите, пожалуйста, случаи запрета. Любые.
     — Нельзя ковыряться в носу.
     По аудиторию пробежал легкий смешок, растворившись на задних рядах. Господин Фарме, скривив рот в улыбке, произнес:
     — Хвалю за смелость, правда, не совсем удачный пример, но вы, барышня, сами напросились. Что ж, ковыряние в носу это серьезно. Давайте рассмотрит запрет. Почему нельзя ковырять в носу?
     — Не эстетично.
     — Но вам же никто не мешает ковыряться, скажем, в полном одиночестве, когда за вами никто не смотрит? Чисто механически вы на это способны? Способны. Давайте, как раз этот случай и рассмотрим. В принципе, что здесь такого? Сиди да ковыряй. Но, как правильно заметили, не эстетично выглядит со стороны, мерзко. Но я желаю сосредоточить ваше внимание не на самом пороке, назовем сие действие так, а на источнике запрета. Откуда он? Как он возник? Какова генеалогия?
     — Эта правила общественного поведения, так уж заведено, — голос с последних рядов.
     — Именно. Так и есть. Заведено. Традиция. Но ее осмысляли? Я не призываю сейчас оспаривать общественный уклад, ставить его под сомнения и, как следствие, публично совершать порочное действие. Я сейчас не касаюсь того умонастроения, возникшего еще в Древней Греции. Имеются в виду киники. Не об этом речь. Я хочу отвлечь вас от автоматического исполнения традиций и осмыслить их заново в свете новых знаний, ведь человечество не стоит на месте, оно развивается. Вы должны осмыслить традицию и тогда, исполняя ее осмысленно, вы будете понимать, где собака зарыта. Давайте, уйдем от данного примера и рассмотрим один момент… Поставим вопрос: традиция — это хорошо для общества?
     — Да.
     — Точно? В каких-то социальных формациях, я помню, была традиция кровной мести, и никто не осудил бы вас за убийство, если оно совершено в рамках законного воздаяния, однако шло время, и принцип «око за око» стал подвергаться сомнению, а затем и вовсе нетерпим. Тоже и со смертной казнью. Сначала посчитали, что справедливость должна восторжествовать в рамках закона, и вновь опять кто-то сказал: казнь казнью, но это убийство, как ни крути, правда, узаконенное. Да, человек виновен, но исправляем ли мы общество, приговаривая преступника к смерти? Становится ли существенно меньше тяжких преступлений? Практика показала, что нет. Кроме того, опять всплыл пресловутый процент судебной ошибки. Статистика вещь упрямая. Поспешно приговаривали человека, а оказывалось, он не виновен, а вернуть уже ничего нельзя. Казнь свершилась. Он мертв. Кроме того, наличие моратория на смертную казнь или его отсутствие никак не сказывалось на преступности. Ведь дело было еще и в эффективности исполнительного механизма. То есть, если человек знал наверняка, что, совершив преступление, он сможет избежать наказания, то какая разница дадут ли ему пожизненное или казнят. Вообще, дело не дойдет до этого, и даже если его засудят, он откупиться, выйдя на свободу.
     Фарме, замолчав, окинул взглядом аудиторию. Он поймал себя на ощущении, что уже был здесь. Конечно, помещение института напомнило одну из аудиторий Сорбонны: много дерева, преобладание мягких желто-коричневых тонов. Вдоль противоположной стены за последним рядом мест большие арочные окна.
     — Я привел эти два примера, право на месть и смертная казнь, лишь для того, чтобы показать: время идет, человечество меняется, а мораль, производная социальных нужд, тоже трансформируется, — продолжил Фарме. — И теперь я подвожу к основному вопросу в моей философии: что есть мораль? Я говорю о той морали, которую считают вечной и неизменной, сопровождающей нашу цивилизацию миллионы лет. Не является ли она предрассудком? Я прошу вас подумать над вопросом без горячности, без эмоций, взять и разложить все по полкам. Человечество не стоит на месте в своем развитии. Мы наследники старых устоев. Не пора ли пересмотреть их?
     Господин Фарме, опять сделав паузу, сложил листки в папку и, закрыв ее, произнес:
     — Еще не прозвенел звонок, но я закончил. Пожалуй, на сегодня хватит. Я желаю, чтоб у вас было больше времени для размышлений. Спасибо за внимание. На сегодня все. Надеюсь, ничего необычного или поражающего воображения я не изрек?
     Риторический вопрос остался без ответа, да никто и не подумал, что лекция произвела фурор. И, как говорят, грома среди ясного неба не случилось, а небо не упало на землю, но тишина, наставшая после ухода лектора, ясно сказала: речь господина Фарме все-таки затронула души студентов. Знать работы философа — одно, но понимать их — совсем другое. И уж совсем иное — непосредственно увидеть автора этих произведений.
     Каждый из учащихся был наслышан о магнетизме (или магизме) личности Анри Фарме. Никто не поверил бы в нее на слово, но, увидев этого человека, что-то произошло в их душах. Оказалось, что есть нечто в его внешности, взгляде и голосе, что перекрывало доводы рассудка. Фарме не сказал студентам ничего нового или захватывающего дух, только красной нитью обозначил основное направление своих мыслей. Но в этой небрежности, скольжении по поверхности было действительно нечто магическое.
     Хотя сколько раз Анри Фарме говорил всем, что он человек обыденный и не верит в мистическое, воспринимая мир лишь в одной плоскости. «Моему внутреннему зрению не присущ сквозящий реализм, — как-то произнес философ, останавливая восторг слишком эмоционального почитателя. — Я не разрезаю мир на сегменты и не рисую картины загробных царств. Эта вселенная существует для меня здесь и сейчас, в данной точке пространства и времени, и вы ошибаетесь, приписывая мне то, что несвойственно моему складу ума».
     Есть события, требующие осмысления. Именно это событие и произошло. Студенты покинули аудиторию, будто оглушенные личностью Анри Фарме. Они не говорили о нем. Они молчали о нем. Каждый из них нарисовал свой образ французского философа. Он стал многолик, он поселился в каждом доме, который называют разумом.
     Водоплавающее, измученное нехваткой кислорода, всегда поднимается наверх, желая заглотнуть свежего воздуха. Именно в этот момент путаются мысли, мир обрастает причудливыми узорами и не воспринимается как реальность, как целостность. Нечто подобное случилось и с учащимися.
     Лишь один студент не был задет личностью Фарме. Слова философа не коснулись струн его души. Струны молчали. Студент отправился к кафедре философии. Ему казалось, голова легка и мысли ясны, и только он знает цену лекции господина Фарме, а магнетизм лектора — заблуждение.
     Чеканные слова, как магические руны, были выжжены в сознании этого студента: «Все, что сказано здесь, в аудитории этого института будет иметь судьбоносное значение для Земли». Слова то всплывали, то тонули в небытии. Студент повторил их несколько раз как мантру, прежде чем приотворить дверь.
     На него устремились взгляды двух человек: господина Фарме и старшего преподавателя.
     — Здравствуйте… — робкий голос.
     — Здравствуйте, молодой человек, — произнес преподаватель. — Вы что-то хотели?
     — Да. Поблагодарить господина Фарме за увлекательную лекцию.
     — Я польщен вашим вниманием. Кстати, как вас зовут? — спросил философ.
     — Габриель Санчес.
     — Конечно, господин Санчес, все это общие слова, формальность. Я сейчас о вашей благодарности. Понимаю, что за ней скрыто нечто большее. Обычно люди странно реагируют на мои курсы лекций. Они или отмалчиваются, или вступают в горячую полемику. Я увидел первое. Но это лишь начало чтений. По нему не судят. Надеюсь, мы продолжим?
     — Я тоже надеюсь, — рассеянно произнес Габриель.
     Он понял, что стал лишним здесь и, сказав еще раз спасибо, ушел с кафедры.
     Странные мысли замельтешили в его голове, словно он побывал под взглядом удава, и теперь куски сознания беспокойными зверьками заметались, не находя себе места. Все рассыпалось. Какая-то каша в голове. «Душевная размагниченность» — такой ярлык Габриель присвоил состоянию. Скоро все прекратилось. Мысли пришли в порядок. Но Габриель не изменил себе. Габриель продолжал верить: учение французского философа значимо для земной цивилизации. Именно, не просто новомодная игрушка интеллектуалов, а необходимая доктрина. И пусть это прозвучало с пафосом.
     Позже он узнал, что большинство студентов саботировало лекции господина Фарме. Учащиеся не пришли на следующее чтение. Поэтому, когда Габриель поднялся на пятый этаж и, дойдя до нужной аудитории, открыл дверь, то остановился в недоумении. Места были пусты. Никого. Сменилось расписание? Он отправился на кафедру философии уточнить, где будут проходить лекции. Там и узнал, что они сорваны.
     У дверей кафедры собрались студенты. Они громко обсуждали господина Фарме. «Возмутитель спокойствия», «Он отравляет своими философскими сентенциями живую воду человеческой мысли», — слышались отдельные фразы собравшихся студентов. Тот, кто оставался в меньшинстве, в том числе и Габриель, пытались дознаться у большинства: в чем суть претензий? Однако все опять сводилось к вербальной эквилибристике до тех пор, пока меньшинство, наконец-то, не услышало хоть что-то похожее на довод.
     И довод опирался на тезис о степенях осмысленности человеческого бытия. Всего их три. Высшая степень выражается в понимании полной целесообразности жизни людей во всех проявлениях. Жизнь не ограничивается физическим существованием. Есть высший смысл, распространяющийся и на жизнь сейчас и на жизнь после смерти. На то он и высший смысл, чтобы охватывать все сущее. Вторая степень осмысленности: целесообразность, что распространяет свои корни только в пределах физического бытия. Жизни после смерти нет, ни в какой форме, а, значит, не следует искать смысла за пределами тела. Нет иных миров, тех, что окрестили раем и адом, и нет миров подобных им. Смысл сосредоточен здесь и сейчас. Наконец, третья степень. Ее можно обозначить коротко: полная бессмыслица. Все абсурдно, все живет по прихоти неведомого бога, называемого генератором случайностей. Мировой закон слеп, не стоит ждать от него высшего смысла. Он только функция. Поэтому в рамках философии полного абсурда глупо задумываться о смысле. Индивид, стремящийся наполнить свою жизнь целесообразностью, скорее всего, является трусом. Он боится признать факт бесполезности и бессмысленности бытия. Возможно и второе: индивид не трус, он осознает бессмысленность, но цепляется за иллюзии, противопоставляя натиску абсурда собственную волю и привнося в повседневность целесообразность, строя замки на песке. Но их смоет волной абсурда. В этом случае, человек обманывает себя и других. Есть короткое определение философии полного абсурда: жизнь надо принимать такой, какой видишь, не стоит ее углублять и расширять ложными построениями. Существует лишь ценность сего определения, все остальное – надумано.
     Именно об этом последнем миропредставлении и говорило большинство студентов. Они указывали на третью степень, проводя параллели между ней и философией господина Фарме. Она, эта самая философия, утверждали студенты, в итоге приведет к полной этической дезориентации человечества.
     Но страсти улеглись в мгновение, когда к кафедре подошел декан факультета. Он, мужчина преклонных лет, высокий, крупный, с грубыми чертами лица, смерил притихших учащихся бесстрастным взглядом и сказал, что заполнит образовавшееся по их вине «окно» и попросил следовать за ним.
     Декан собрал студентов в аудитории и произнес:
     — Я понимаю неоднозначность философии приглашенного чтеца, но это не повод срывать лекцию. Да, я знаю, он человек неординарный, безусловно, талантливый, обладающий даром красноречия, поэтому прошу вас проявить уважение к его личности. Дамы и господа! — в таком официальном обращении прозвучала назидательность. — Впредь так больше не делать. Я не хочу раскола в группе. Вот и все, что мне хотелось сказать. И давайте больше не возвращаться к этой теме.
     Он сделал паузу и, опустив взгляд на листы, продолжил более теплым тоном:
     — Перед каждым из вас на столе лежит схема, которая поможет при сдаче экзамена по философии. Считайте это шпаргалкой. Суть ее универсальна. Она охватывает весь курс лекций. В течение учебного года вы ознакомились с всевозможными философскими течениями и, чтобы в них не запутаться, вам и предлагается это. — Декан сделал паузу и поднял глаза на студентов. — Давайте, наконец-то рассмотрим. В центре вы видите круг. Надпись внутри — «субъект». Это тот, кто познает. Это каждый из нас. От него отходят четыре ветви, являющиеся базисными в философии, как науки, познающей космос. Рассмотрим первую ветвь. На конце ее вы видите слово в круге — «объект» — это то, что познается. От него три ветки. На их концах — три кружочка. «Человек» — это самопознание. «Общество» — люди, которых познают. «Природа» — в более широком смысле этого слова: все, что нас окружает. Конечно, эти три объекта взаимодействуют друг с другом и нельзя исключать влияние одного на другого. Философия лишь условно выделила человека и социум в отдельные категории. Все это: «человек», «общество» и «природа» объединены одним названием — космос. Наука же изучающая особенности взаимодействия между этими тремя объектами называется космологией. Итак, мы определились с объектами познания, но как мы будем их познавать? Какие принципы, методы и инструменты используются? Это проясняют остальные три ветви, отходящие от кружка «субъект». Первая ветвь — «принцип». На конце ее тоже три кружочка: «метафизический принцип», «диалектический принцип», «феноменологический принцип». По сути, они являются тремя ступенями одного процесса. Первый этап — метафизический. Он отвечает на вопрос «что познается?», то есть человек и общество, человек и природа, какие-нибудь процессы и так далее. Метафизический принцип позволяет нам четко определиться с предметом познания. Далее идет диалектический принцип. Он отвечает на вопрос «как?» Имеется в виду связи между объектами познания, как они взаимодействуют между собой. Последний в этой схеме принцип — феноменологический. Он отвечает на вопрос «зачем?» Вот тут я вам должен сказать, это самый сложный принцип, поскольку он задается вопросом не механики, ни как предметы познания взаимодействуют между собой, а для чего они это делают. В чем смысл взаимодействия? А теперь перейдем к следующей ветви. Она называется «инструмент». Ветвь для вашего понимания простая. Я думаю, что здесь не возникнет вопросов. Три кружочка — три класса инструмента. Первый — органы чувств человека и их продолжение, имеются в виду измерительные приборы, которые более чувствительны и могут обладать более широким спектром. Второй — мышление и эксперимент. Третий — внутренние органы чувств человека. Последнее иногда называют интуитивными органами, хотя я не согласен с такой формулировкой. Вернее всего стоит их обозначить, как духовные органы чувств. Вдохновение, озарение и так далее — есть следствие активности этих органов. Нам не следует отдавать приоритет тому или другому инструменту познания. Каждый из них важен, и каждый из них играет свою роль в зависимости от ситуации. Древние очень часто делали ошибки, отдавая предпочтение какому-то одному классу инструментов, называя другие ложными. Для нас же ясно, все они необходимы в познании космоса. Причем под космосом я подразумеваю не только нашу конечную вселенную, но и иные миры, с другим количеством пространственных и временных координат. Кстати говоря, если вам интересно, то вы можете подробнее узнать об этом из специальной литературы, или заглянуть на сайт нашего учебного заведения в соответствующий раздел. Вам необходимо найти пункт «геометрия Юровского». Там в доступной форме вы прочтете о классификации миров по количеству пространственных и временных координат. А теперь приступим к последней ветке — «метод». По сути, инструмент определяет и метод. Так органы чувств человека формируют сенсуативный метод. Как нестранно, но научные приборы, фиксирующие состояние среды, тоже относятся к чувственному методу, но это скорее исключение, чем правило. Обычно к научному методу причисляют такие инструменты, как эксперимент и мышление. Наконец, внутренние органы чувств используются в трансцендентном методе познания космоса. Его еще называют мифологическим методом.
     Декан опять сделал паузу и начал финальную речь:
     — Итак, что есть философия? Все, что выше изложено и есть характеристика современной философии. Как видите, история познания идет по спирали. В Древней Греции считали философию родоначальницей всех наук. Потом эти науки обрели самостоятельность, а какая-то одна из них объявила свои методы и инструменты истинными, а остальные называла ложными. Что из этого перегиба вышло, каждый из вас знает — разрушение первоначальной гармонии познавательной способности человека. Теперь мы вновь вернулись к старому. Сейчас материалистическая наука — лишь один из методов познания мира, искусство — также. Все они объединены в единую систему под названием философия. Итак, что же есть философия, если говорить кратко. Философия — это система принципов, методов и инструментов, созидаемых человеком на протяжении всей своей истории, ради познания космоса.
     Лекция кончилась, кончились и занятия.
     Наступили выходные.
     В эти дни Габриель не собирался ехать в дом родственников приемных родителей, но холодная весна сменилась долгожданным теплом, и он решил все-таки лететь, зная заранее, что не застанет хозяев на месте. Уединение — как раз то, что было ему нужно.

2. "Открытый путь"

     Не покидая общежития, Габриель заказал билет, и уже через час улетел в Лондон, оттуда добрался до Ливерпуля. Дальше — Саут-Йокшир. И вот, Вудхауз и долгожданное одиночество.
     Его встретили полумрак комнат, тишина и чужие запахи. Так всегда случалось, когда он оказывался в знакомых местах, спустя много-много лет. Резкие и незаметные, приятные и раздражающие, запахи создали настроение. Что-то неуютное прокралось в душу Габриеля. Он не ощутил враждебности, но насторожился. Все ли здесь так, как в детстве? Раньше дом был знаком, и ребенком он излазил его, знал, как свои пять пальцев, но время превратило приют детства в неясное воспоминание, словно посмотрел на него сквозь мутные стекла лет, прожитых на другом континенте. Душа успокоилась — дом принял Габриеля. Он поднялся в комнату, расположенную на втором этаже.
     В те года это была его комната. И Габриель почувствовал себя хозяином: вынул ноутбук, бросил сумку на кровать и сел за стол. Он сосредоточился на работе. Редактор журнала ждать не будет. Сроки поджимали. Ту пару слов, что выслал Габриель на электронную почту издательства месяц назад, приняли благосклонно. Теперь просили «расширить тезисы». Пальцы замелькали по клавишам.
     «…Христос говорил нам, что нет пророка в своем отечестве, и здесь он акцентировал внимание на одном психологическом парадоксе. Назовем его кастовым предрассудком. Если не брать во внимание все детали, то суть его заключается в следующем. Существует распространенное предубеждение в отношении некоторых явлений. Это похоже на психологическую установку. Самовнушение. Оно звучит так: в мире происходят удивительные явления, рождаются неординарные люди, все это случается не здесь и не с нами.
     Поразителен тот факт, что еврейство, готовясь к мессианству, определило рождение мессии у себя, но когда он явился миру, первые, кто не признал его избранность, были родные. Стоит сразу задуматься над этим противоречием: ожидали, но не признали. И подвергли сомнению богоизбранность Христа в первую очередь его родители. Определенные куски библии указывают на данный факт. Вспомним эпизод, когда к Марии прибежали люди, говоря, что Иисус вышел из себя, то есть сошел с ума. Здесь мы видим, что даже те, на глазах которых рос Спаситель, не поверили в его уникальность. Нам кажется, близкие наоборот должны отнестись более внимательно. Должна сработать родовая гордость, но не произошло этого. Почему? И тут мы переходим к механизму кастового предрассудка. Если каждый рисует идеальный образ мессии, то в яви он оказывается иным. Еврейство верило в приход великого учителя, но оно не думало, что бедная социальная среда, где он и родился, есть то лоно, которое возрастит его. Синдром Моисея. Как мы помним, он был приемным сыном фараона. Он жил в роскоши, но оставался евреем, получил, безусловно, хорошее образование, что закрепило развитие лидерских качеств. Поэтому, наверно, еврейство ожидало нечто подобное.
     Во всем виновата, закрепленная на уровне подсознания, установка: все великое и невообразимое должно происходить и будет происходить где-то и тогда-то, но не здесь, не сейчас и не у нас.
     Так обстоит дело с талантом и гением. «Все эти заоблачные категории, из мест настолько удаленных от нашего будничного сознания, что рядом с тобой вряд ли живет и здравствует талантливый человек, а что уж говорить о гении», — так говорит повседневность, так рассуждает серость. Но со времен Христа прошло много столетий и к великому нашему счастью данный кастовый предрассудок преодолен.
     Но вернемся туда, откуда мы начали наше повествование. Обратим взор на личность Иуды. Появление его среди апостолов повергло великого учителя в смятение. Христос, как величайший психолог, сумел разглядеть в душе Иуды предпосылки будущего предательства. Именно с этого времени мы слышим заверения Спасителя о скорой смерти, и все это облекается в изречение: «один из вас предаст меня». Это не прозрение Иисуса, не проникновение в будущее, нет, Христос просто просчитал течение грядущих событий. Спаситель не бездействовал. Ученым теперь достоверно известно, что он проводил многочасовые беседы с Иудой. Сейчас бы это назвали психологическим тренингом. Назарей пытался вытравить из души апостола тот самый кастовый предрассудок, который принял гипертрофированную форму. Из-за него разум Иуды наполнился опасными противоречиями. Заблуждение породило конфликт идеального и реального. В душе апостола столкнулись в смертельной схватке две противоположности. Иуда желал видеть во Христе царя из царей, что-то вроде добродушного, благородного и справедливого предводителя, который освободит от римского ига еврейский народ и, когда это свершится, Иисус займет трон. Ни образный, ни духовный трон, а самый настоящий. Таков был идеал Иуды, но идеал столкнулся с реальностью. Явился не царь, а простой человек из Назарета, который вовсе не жаждал земной власти. Другими словами, Иисус своей личностью разрушил идеал Иуды о справедливом господине. Надежды рухнули. Все обратилось в прах. Для апостола Спаситель стал разрушителем. Почему же Иуда не мог помыслить иное? А все потому, что он не решился выйти за рамки кастового предрассудка. Ведь так приятно находиться внутри собственного невежества. Там тепло и уютно, а реальность непонятна. Никакие ухищрения Христа не помогли. Внутренний психологический конфликт не был разрешен. И речь здесь идет не о богоизбранности назарея. В этом Иуда не сомневался, ведь будущий правитель должен быть осенен перстом свыше, но равнодушие Иисуса к земной власти убило мечты Иуды-обывателя о справедливом властителе.
     Предательство явилось самым легким выходом. Тридцать серебряников — мотив жадности — лишь маска, скрывающая истинные причины. Иуда просто стремился отомстить Спасителю, как человеку, который разрушил его идеал, но с другой стороны, физическая смерть Иисуса перечеркнула все надежды апостола на встречу с идеалом. Исправить ничего нельзя. Последний поступок несчастного: избавление от тридцати серебряников — шаг бессмысленный, проистекающий от полного отчаяния человеческой души, от безысходности. Мир рушится. Смыслов нет. Надежду на идеал он убил собственными руками. Депрессия и самоубийство.
     Иуда так и не смог преодолеть свой предрассудок, выпутаться из плена лжи и понять: его представление о царе царей есть не более чем сказка, придуманная ограниченным умом.
     Так зададимся вопросом. Тот, кто приходит в наш мир и разрушает идеалы — злодей? Или наши ограниченные идеалы — зло?»
     Габриель встал из-за стола и, подойдя к окну, невидящим взглядом посмотрел на улицу. Там ходили люди, но перед его мысленным взором стоял ноутбук и последний абзац психологического этюда об Искариоте. Знак вопроса в конце предложения вспух, словно ужаленный ядовитым насекомым, расплылся и заплясал на противоположной стороне улицы. Габриель очнулся. Он сел за стол и отправил текстовой файл редактору журнала. Ответ пришел быстро. Редактор попросил выйти на видеосвязь.
     На экране появился человек лет пятидесяти. Круглое маленькое лицо с пухлыми губами приятно улыбнулось.
     — Здравствуйте, я главный редактор журнала «Наука и жизнь» Борис Карев.
     Он говорил на английском языке.
     — Габриель Санчес.
     — Я прочел психологический этюд. Весьма неплохо. Мы издадим его в сетевой версии журнала. Лично у меня возникла интересная мысль, а что если издать этюд отдельной книгой, доработав художественно. Взять драгоценные крупицы мыслей и инкрустировать их в литературный текст?
     — Стоит подумать.
     — Да, чуть не забыл. Хотелось уточнить ваши биографические данные. Вы не указали в письме дату рождения.
     — Пятнадцатое июня две тысячи сто двадцать первого года.
     — Отец и мать?
     — Приемные.
     — Ага. Настоящие родители неизвестны?
     — Нет. До сих пор не имею о них сведений. Появился я на свет в роддоме города Джексонвилл.
     ­— Судя по коду связи, вы находитесь сейчас в Англии?
     — Верно. Это дом родственников моих приемных родителей. Он как нельзя лучше подошел для уединения. Постоянно проживаю в Мехико.
     — Спасибо. Мое предложение остается в силе. Подумайте над книгой. Скажу даже в каком направлении двигаться. Язык постарайтесь облегчить. Уж больно он костоломный. Название этюда «Последние дни Христа» весьма многообещающее, но не верное. О Спасителе упоминается вскользь, а я бы хотел увидеть его и Иуду равновеликими личностями. Изобразите их противостояние. Нам нужен конфликт. Надеюсь, вы не против такого изменения?
     — Нет, ну, что вы.
     — Вот и хорошо. Работайте. Если очень постараться, то можно претендовать и на бумажное издание. До свидания.
     Габриель закрыл окно видеосвязи и устремился на просторы Интернета, погрузившись в поиск. Первая вещь нашлась сразу — «Геометрия Юровского». Габриель рассмотрел рисунки, являющиеся моделями нульмерного, одномерного, двухмерного, трехмерного пространства. Вплоть до шестимерного. Суть изображений пояснялась текстом. Вся ошибка заключалась в традиционном представлении людей о пространстве. Юровский отступал от привычных моделей. В древние времена, пояснял автор, трехмерное пространство представляли в виде трех осей: «x», «y» и «z», которые перпендикулярны относительно друг друга. Теперь же правильно было бы сделать их параллельными прямыми. Трехмерное пространство становилось призмой с треугольным сечением. Объекты, расположенные внутри нее, можно описать тремя координатами, являются треугольниками. Такая ориентация осей координат, по мнению Юровского, отвечает на вопрос, почему нульмерные, двухмерные объекты не видны в нашем мире, а объекты с большей пространственной мерностью воспринимаются искаженно. Далее фантазия автора разрослась буйным цветом, не заботясь о научности. Юровский предположил, что «черные дыры» и объекты сродни им не трехмерны. Автор провел четкое разграничение понятий: количество координат у пространства и количество координат у объекта, находящегося внутри этого пространства. Он высказал смелую гипотезу, что человек имеет большее количество координат. Другими словами, три фиксированные координаты в трехмерном пространстве — это физическое тело, а все остальные координаты находят свою привязку в других пространствах, но автор объяснил это положение мимоходом, будто замалчивая о чем-то. Также Юровский разобрал время. На Земле оно одномерно, но существуют миры, где время движется параллельными потоками разного ритма. Объект в таком мире обычно ощущает себя проживающем несколько жизней сразу. И опять Юровский ушел далеко в своих измышлениях. Он предположил, что «где-то, а точнее нигде в привычном представлении» находится пространственно-временная дыра, где нет ни времени, ни протяженности, но есть жизнь. Тут автор задался вопросом: «А что есть вечность? Это бесконечно текущее время или его отсутствие?»
     Габриель отложил чтение. Все это завораживало и будоражило фантазию, но казалось невероятным. Следующий предмет, интересующий его, была аффективная философия. Термин ввел румынский мыслитель и социолог прошлого века.
     Он объяснил: аффект — идейное ядро многих мировоззрений. Под ним понимается какое-то одно умонастроение человеческой психики. Жизнь людей соткана из смены настроений. Аффективная философия брала одно из них, и продлевала во времени. Оно становилось жизненным движителем. Так уныние порождало философию уныния, стремление к удовольствию дало повод к появлению эпикурейства и так далее. В электронном учебнике приводилось множество примеров. Румынский философ прошелся по ницшеанству, экзистенцианализму, он находил отголоски аффективной философии в буддизме, исламе и в иных религиях. Но Габриеля привлекли внимание следующие строки: «Аффективная философия стоит на страже человеческих слабостей, она потакает им. Тем самым, любомудрие тех времен превратилось в удобную игрушку. Любомудрие оправдывало слабости, что недопустимо для современной философии. Мы должны изгнать эмоцию из умозаключений. Надо мыслить здраво. Философия чистого разума — вот приемлемое будущее для человечества».
     Габриель задумался. Ему показалось, что в этих словах есть доля истины. Неясные мысли завертелись в голове Габриеля, но так и не оформились в четкие фразы. Он представил свою будущую книгу «Последние дни Христа». Ее идейные очертания проступили сквозь мутную воду догадок. Почему-то после размышлений румынского философа мысль заработала четче. Вся предстоящая работа не виделась невыполнимой.
     Габриель создал текстовой файл и набросал план. «Хорошо. Дальше», — произнес он. Книга обрела плоть. Он увидел ее обложку, толщину, шрифт, бисер строчек, вообразил запах типографской краски. Перед взором предстали страницы. Их идеальная белизна была подобна айсбергу, плывшему среди черных вод.
     
     …
     
     И действительно, «Последние дни Христа» холодным айсбергом выплыли из тумана неопределенности на суд публики. Книга по объему получилась небольшая, но оригинальное евангелие заслужило должное внимание. Много противоречивых критических разборов. Кто-то негативно отнесся к выходу книги. Кто-то похвалил. Кто-то остался в стороне, осторожно высказывая свое мнение и делая экивоки в сторону известного французского мыслителя Анри Фарме. Те последние утверждали: «Габриель Санчес как никто другой проникся духом свободы, веющим со страниц сочинений господина Фарме. Надо быть слепым, чтоб утверждать обратное. Да, автор «благой вести» не копирует выше упомянутого философа, но разве вы не слышите в истории об Иисусе и Иуде знакомых нот?»
     Габриеля пригласили на телевиденье, где он открестился от подобных заявлений: «Я не продолжаю, и не копирую известного ученого. А то, что господин Фарме в одном из интервью назвал меня своим приемником, то связано это, скорее всего, с тем коротким разговором, что был с ним в институте. Господин Фарме, я думаю, неверно истолковал его. Я лишь высказывался за продолжение лекций, но не давал положительных оценок мировоззрению ученого, также и не был против умозаключений о социальных предрассудках, но я бы поставил большой знак вопроса в конце, ибо желаю разобраться в философии Анри Фарме».
     Но время шло и скоро страсти вокруг «Последних дней Христа» улеглись. Габриель уединился в своем загородном доме. Он вновь перерабатывал книгу. Погружаясь в атмосферу мифов и легенд о назарянине, он чувствовал себя спиритуалистом, блуждающим в царстве мертвых, в мире, покрытым патиной веков. Но Христос ускользал от его мысленного взора. Нащупав суть, Габриель готов был уже ухватиться за нее, но она каким-то чудом ускользала от его цепкого ума. Пересиливая себя, Габриель за три дня создал новую редакцию «Последних дней Христа», но остался неудовлетворенным. Стоило бы отдохнуть, решил Санчес.
     Он вышел в сад. Вдохнул вечерний воздух, наполненный ароматами цветов и трав. Хотел отрешиться от мыслей, но мысли заскреблись в сознании, не давая покоя. Опять всплыли проклятые буквы, знакомые слова и речевые обороты из книги. Вновь закружились они в рваном плясе. Душно. Дышать невозможно. Лучше скорее покончить с этим, впасть в забвение, перечеркнуть все к черту! Габриель ощутил горечь: сочинил историю, но назарянин подобно призраку выскользнул из цепких лап разума. Иисус не хотел жить на страницах нового мифа, оставаясь бледной тенью. Сам миф казался мертвым, а персонажи картонными. И Габриель понял: он придумал плохую легенду. Ее главный герой остался неразгаданным. «К дьяволу! Уничтожить! Стереть!», — разбушевались мысли.
     Габриель прошел в беседку, сел и закрыл глаза, но, разомкнув веки, решил, что померещилось. Беседка наполнилась светом. Огненный столб, вырывавшийся из пола и, ударившийся в потолок, рассыпался фонтаном искр. Огромные внимательные глаза возникли напротив. Они изучали его, они ждали ответного хода. Он почувствовал, что странное видение чего-то ждет.
     — Кто ты? — спросил Габриель.
     — А кто ты? — спросили глаза. — Разве не знаешь, кто ты? И кто он, а кто я? Неужели в твоей душе нет ответа на все эти вопросы?
     — Да знаю я, кто назарянин, но я чувствую себя блуждающим в темноте, ответы на вопросы где-то поблизости, но я не вижу их. Я не могу дотянуться до них. Они будто плоды на древе запрета висят высоко.
     — Плоды? Но ведь поэтому ты здесь. Ты пришел за плодами. Теперь же слушай, что я тебе скажу.
     И глаза начали вещать. Их голос зазвучал внутри Габриеля.
     — Я видел твои метания, но безмолвствовал. Ты думаешь, что я жесток? Вовсе нет. Я жалел тебя, но молчал, хоть и видел все. Сейчас же говорю тебе, все не напрасно. Не напрасны твои мучения и бесприютность. Ты чувствовал в себе силы великие, многогранный талант свой и добродетели. Ты вопрошал ко мне. Знай, слова дошли до сердца моего. Ты произнес: «Раз даны дары мне эти, значит, жизнь моя имеет высший смысл?» «Да», — отвечаю тебе. «Кто я?» - задал ты себя вопрос. Ты сравним с ним, который жил в земле палестинской, но если так, то где он, где место его? Неужели он был первым и последним? Вот, что мучило тебя. В этом ты боялся признаться. Соразмерим ли он и ты? Нет, скажу я, все ложь. Ты понял и пришел сюда, чтобы окончательно испытать веру свою в него. Я говорю истину: он не тот, за кого себя выдавал. Слышу твой вопрос: не являлся ли человек, умерший на кресте, самозванцем? Вовсе нет. Он великий учитель и не более этого, не сын он мне, но ты — сын мой истинный. Ты — единственный продолжатель дел моих на Земле. Вот что должен был ты понять, вот почему на мгновение обезумел ты, поколебалась вера, сомнения, как голодные хищники, растерзали тебя. Я же утверждаю столп новой веры.
     Габриель приподнялся со скамейки, и мысли его стали легки. Он произнес:
     — Так и есть, господи. Ты отец мой. Говори и я исполню завет твой. Как смешон я, наверно, в минуту помешательства. Затмение нашло на меня и, как безумный повторял: нет, нет, не было его, не рождался он от девы непорочной, не случалось чудес и проповедей, никто не видел воскрешения, умер он. Умер, сгнил в гробнице как простой смертный.
     — Да, сын мой, да. А теперь ступай домой и пусть успокоится душа твоя, но помни, ты должен принести людям благоденствие — вот цель жизни твоей.
     — Да, я все понял. Тот, умерший на кресте, хотел быть исправителем человечества, он хотел объединить его добром. Я же буду утешителем человечества и объединю его благами.
     — Иди, сын мой, и укажи всем открытый путь к благоденствию.
     Габриель вернулся в дом. Сон сморил его, но на утро он поднялся полный сил и приступил к великому труду. Уединившись на месяц, Габриель, купаясь в потоке неиссякаемого вдохновения, создал книгу о великом пути, ведущем к процветанию.
     Когда труд был закончен, он обозрел его и удивился: «Я ли это сочинил?» Но сомнения отпали. Он вспомнил там, во сне, стоял в беседке и губы шептали: «Ни хлебом единым жив человек. Нет одного хлеба, которым можно накормить пять тысяч страждущих. Это утопия. Я принесу людям много хлеба и для каждого. Всякий человек неповторим, поэтому каждый получит свой хлеб, и они возблагодарят меня, они принесут самое опасное к ногам моим — свободу. Ее в обмен на хлеб. Они скажут: «Возьми ее, но накорми нас». Я не смогу отказать им, ибо я добрый и все прощающий. Щедрой рукой стану я раздавать блага, и они преклонятся предо мной. Будет всеобщее преклонение. У людей не будет идолов, кроме меня. Раньше люди склоняли головы перед богом, теперь же я его наместник на Земле. Раньше у них был Христос, теперь я пришел после него. Я второй после Иисуса, но я совершенней его. Я — Христос, что приходит после. Раньше у людей были деньги, но я разобью золотого тельца. Не надо будет унижаться перед человеком, который богаче. Теперь хватит всем всего, в достатке и поровну. Раньше люди вели войны за идолов, но я разрушу их, и не станет кровопролития. Также не хочу, чтобы кипели битвы во имя мое, поскольку спокойствие людей дороже. Спокойствие в обмен на свободу. Самое дорогое и страшное слово — свобода. Оно приносит муки. Свобода всегда сопровождает человека на пути познания добра и зла. Я же не хочу этого. В райском саду когда-то жили Адам и Ева, не зная добра и зла, пока не вкусили плодов с дерева познания. Поэтому они были изгнаны из рая. Я возвращаю людей в райский сад, я желаю им счастья. Свобода — ответственность. Я хочу перенести эту ответственность на свои плечи. Я хочу отвечать за человечество. Пусть оно живет в довольствии и благоденствии. Я же буду последней этической инстанцией для всех. Вы думаете, что это не возможно? Как мало веры в руках ваших. Вы не верите в чудо? А я верю. В жизни должно быть место чуду. Ваши старые идолы слишком скупы на волшебство. Даже ваши деньги не так всемогущи, как кажется вам. Я покажу такие чудеса, которые не знала Земля с самых древних времен и до наших дней. Что же я попрошу взамен чуда? Ничего, только дайте накормить вас хлебом. И тогда настанет день всемирного благоденствия, и будет власть единого и всеблагого кесаря, и вложит кесарь меч в ножны свои, ибо царство всемирного спокойствия настает».

3. Суета вокруг конгресса

     В пригласительном билете, присланном на электронную почту, значилось: «Заседание состоится в десять утра по местному времени. Всех, получивших данное уведомление, просьба не опаздывать». А далее шел перечень тем, которые по мере возможности будут затронуты. Среди прочего получатель мог увидеть в первом пункте книгу Габриеля Санчеса «Открытый путь».
     Книга многократно обсуждалась и, не смотря на это, страсти вокруг нее не улеглись. Публичные разборы, критические заметки на форумах, рецензии в сетевых журналах выплескивались до сих пор, удивляя разнообразием мнений. Отзывы читателей возникали в сети волнами: то затихали, то – новая россыпь статей. Это было похоже на перманентный шторм, что, ненадолго ослабевая, принимался с новой силой. Не удивительно, даже ленивый отписался парой слов об этом труде, и, естественно, «Открытый путь» не прошел незамеченным мимо Всемирного Конгресса, и Конгресс включил сочинение в список первым пунктом. Члены его пожелали скорее обсудить труд господина Санчеса и, в конце концов, поставить точку.
     Габриель был приглашен на заседание, но он не ощущал себя школьником на экзамене. Душу не будоражил внутренний трепет, о котором он слышал от счастливчиков, чьи работы удостаивались внимания конгрессменов. Душа была спокойна и тиха, как гладь лесного озера, и поначалу ему показалось это странным. Совсем уж не человеческая реакция. Да, интерес присутствовал. Любопытство, как у ребенка в ожидании нового подарка от родителей, было. Но трепет? Он вновь заглянул в душу. Она мерцала прозрачностью и спокойствием. Действительно, озеро, затаившееся в глубине леса в ожидании восхода.
     Габриель пришел на заседание Всемирного Конгресса рано, заняв место в средних рядах. Он машинально осмотрел интерьер. Сдержанное величие зала, выдержанное в бело-зеленых тонах настраивало на спокойствие и сосредоточенность. Затем Санчес оглядел присутствующих, ища знакомые лица. Ему показалось, где-то сзади ближе к выходу, среди немногочисленных гостей чуть левее мелькнуло знакомое лицо. Анри Фарме. Габриель присмотрелся, но взгляд не смог вновь выловить известного философа. Скорее всего, Фарме сел так, что его закрыл кто-то из присутствующих.
     Наконец, места заполнились, и председатель – грузный мужчина лет шестидесяти, чуть полысевший, но без седины – вышел, не торопясь, на трибуну и объявил об открытии:
     — Здравствуйте, дамы и господа. Сейчас в Дели десять часов утра, и я объявляю открытие очередного заседания Всемирного Конгресса. – Он машинально пригладил волосы. – Итак. По протоколу. Конгрессмены изъявили желание начать с книги «Открытый путь» господина Санчеса. Но прежде хочу напомнить. Если кто-то еще не знает, то за неделю до означенного срока автор данной книги был выдвинут на должность председателя. Сие событие случилось восьмого сентября две тысячи сто пятьдесят первого года. Кому интересно, те могут сейчас заглянуть в сеть, где ознакомятся с электронной копией документа. Сам господин Санчес по поводу своего избрания просил слово. Мы его и предоставляем. Господин Габриель Санчес, прошу.
     Несколько секунд – и Габриель стоял перед слушателями.
     — Огромное спасибо за оказанное доверие, — начал он. — Не буду лукавить, не было для меня неожиданностью выдвижение на пост председателя Всемирного Конгресса, ибо следует учитывать тот резонанс, что произведен книгой «Открытый путь». Безусловно, этого следовало ожидать, и, безусловно, это польстило мое самолюбие, чего греха таить. Но я взошел на сию трибуну не ради благосклонного принятия поздравлений по случаю делегирования мне прав и обязанностей председателя. Вовсе нет. Каждый из вас знаком с моим трудом. Каждый из вас вчитался в тезисы книги и размышлял над ними. Вы ясно осознали, скажу без ложной скромности, тот исполинский размах идей, ту смелость, тот потенциал, что заложены в сочинении. Если он будет реализован в жизни, то затронет всех землян. Но хочу сказать, не смотря на многогранность произведения, труд мой не настолько глубок, как хотелось бы мне, и как показалось вам. Я признаю энциклопедичность книги, но не ее универсальность. К сожалению, должен отметить сей печальный факт. Важно понять, это два различных термина: «энциклопедичность» и «универсальность». Ведь что есть энциклопедия? В древние времена — толстая книга, дающая короткие и ясные ответы на вопросы по всем сферам человеческого бытия, правда, не погружаясь в детали, не заостряя внимания на сути. Триста с лишним страниц «Открытого пути» — это справочник. Он не содержит исчерпывающих определений. Универсальность — есть глубина мысли. Если хотите, считайте ее вертикальным взглядом, пронизывающим вселенную от верхов и до самых низов. Моя же книга — скольжение по поверхности жизни. Я думаю, еще не прошла волна эйфории по поводу «Открытого пути», и как следствие труд мой горячо восприняли, поэтому и посчитали его сигналом к действию по дальнейшему мироустройству. И вот, когда я предположил это, все стало на свои места, разум мой успокоился, увидев четкую картину. Стало ясно, как очутился я сначала в конгрессменах, затем в кандидатах на пост председателя, и наконец-то выдвинут на эту должность. — Габриель, сделав паузу, что-то обдумал. Его взгляд скользнул по слушателям. Он попытался представить в какой части зала сидит Анри Фарме, чтобы направить туда всю силу своего убеждения. — Возможно, вы будете спорить со мной, но я утверждаю: лишь сам автор способен осознать до всей глубины собственное творение. И это не эгоизм. И это не странный тезис. Может, заблуждаюсь, но пусть я останусь при своем мнении. Посему, пользуясь правом избранника, я, пока не началось голосование, снимаю свою кандидатуру. Официальная причина отказа — невозможность выполнять в полном объеме обязанности, возлагаемые на председателя в соответствии с уставом Всемирного Конгресса. Большое спасибо за внимание.
     Отказ не был неожиданностью, ибо уже бродили слухи, что господин Санчес сделает самоотвод. Такое не раз случалось в истории Всемирного Конгресса. Да, сначала Габриель откажется, но пройдет время, и он все же выдвинет свою кандидатуру. Дальше — голосование, он станет председателем и через месяц: интронизация и вручение полномочий. Однако господин Санчес умолчал о своей дальнейшей судьбе. Сказав «А», он проглотил «Б». Подпитывая слухи о своем отказе бросанием случайных фраз, Габриель, когда наконец-таки все произошло, не обмолвился и словом, что собирается делать дальше. Останется ли он членом Конгресса? Будет ли баллотироваться? Его молчание означало: из возможных претендентов на пост председателя он не устранял себя, и в тоже время ничего не говорил о том, в каком качестве видел себя во Всемирном Конгрессе.
     Пройдут три года, и он будет участвовать в выборах – так решило про себя большинство. Так решил и один господин, незаметно занявший дальнее место в партере и наблюдающий за спектаклем, разыгранным Габриелем. Он, тот господин, был уверен — случилось представление. «Кто же по своей воле отказывается от выгодных предложений? Либо он дурак, либо бессребреник, что, собственно, одно и то же, но господин Санчес не первое и не второе. Он хитер. В его поступке, конечно, присутствует корыстный умысел», — решил гость Всемирного Конгресса и покинул зал, когда заседание закончилось. Гость не стал задерживаться. Ему были безразличны люди, разбившиеся теперь на отдельные группы. Они начали обсуждать результаты встречи. Гость посчитал, что он единственный понял смысл «фортеля» господина Санчеса и что за этим кроется.
     Габриеля уже не было в зале. Он давно покинул его, а незнакомец последовал за ним, держась на расстоянии. Он не желал догнать несостоявшегося председателя, лишь хотел оказаться с ним тет-а-тет. Такая возможность могла случиться не где-то на улицах Дели, не за столиком одного из открытых кафе, не в людском гаме, и даже не в ажурной тени деревьев парка, а в тихом номере.
     Габриель снял такой номер на время Конгресса вместе со своим секретарем. Комнаты были оборудованы так, что создавалось впечатление: вы сначала оказывались в приемной — небольшое помещение, а затем могли пройти в просторный кабинет.
     Незнакомец вошел в приемную и произнес:
     — Здравствуйте, я хотел бы видеть господина Санчеса. Он у себя?
     — У себя. – Секретарь внимательно изучил посетителя. – Как о вас доложить? – Гость представился. – Хорошо. Подождите минутку.
     Секретарь по коммутатору отправил текстовое сообщение. Тут же пришел ответ. Секретарь указал на дверь.
     — Благодарю, — ответил гость.
     Габриель глянул на вошедшего человека и расплылся в улыбке:
     — Да, я вас знаю, точнее, слышал о вас, господин Морган. Вы… Банкир?
     — Верно. Правильнее сказать финансист, но да ладно.
     — Не удивляйтесь, я вас ждал, хоть наша встреча не была запланирована.
     — Вы интригуете.
     — Садитесь, пожалуйста.
     Господин Морган занял кресло и внимательно рассмотрел Габриеля Санчеса. Финансист бы не сказал, что перед ним латиноамериканец. Конечно, смуглость и иссиня-черные вьющиеся волосы — признаки той этнической группы, но были еле уловимые черты и других рас. Если приглядеться внимательней, то каждый найдет в особом разрезе глаза восточного человека, в мягком контуре лица — европейца, в очертании губ — африканца. И еще, на что обратил Морган, это холеная кожа без единой морщинки, как с фотографий глянцевых журналов.
     Габриель соединил в своей внешности признаки всех народов мира. Но странно, лицо его не казалось маской, а уж тем более уродливым. Удивительно, но смешение всех рас и этнических групп земного шара породило на свет самое красивое создание. Да, подумалось гостю, Санчес достоин кисти портретиста и пера писателя, вот если бы не стальной блеск темных глаз. В них присутствовал потусторонний холод, даже когда Габриель улыбался.
     — Вы, господин Морган, хотели меня видеть? Верно? Что же привело вас?
     — Начну без скучных вступлений. Я предлагаю вам поддержку.
     — И какого свойства? И почему я стал предметом такого внимания?
     — Это будут инвестиции в вашу деятельность, когда вы вступите в должность председателя Всемирного Конгресса. А мы, финансовая элита, уверены в вашем будущем. И не умаляйте своих заслуг перед обществом. Не смотря на то, что произнесли вы несколько часов назад, все прекрасно осознают что есть «Открытый путь». Это величайшая книга. Да, да, не спорьте. Выскажу свою точку зрения. До вашего труда цивилизация Земли дремала, но пришли вы и разворошили уснувший улей. Только о вас и говорят. Эйфория схлынет, безусловно. Волна почитания откатит, обнажив берег, но он будет другим. Вам ведом закон природы: нельзя войти дважды в одну реку, потому как она течет и в следующую секунду уже иная. Так и берег океана меняется постоянно. Воды накатывают и подмывают сушу, и ваш труд подобен этому движению, изменяющему облик Земли.
     — Вы красиво излагаете, и, черт побери, соблазнительно. Даже странно слышать это из уст финансиста, из уст человека прагматичного. Хочется протянуть вам руку и пожать ее, скрепив наше будущее сотрудничество, но… У меня есть время подумать? – Габриель улыбнулся. И что означала эта улыбка, Морган не понял.
     — Безусловно. Есть три года. Как раз до будущего Конгресса.
     — Прекрасно. Так и сделаем. Ваше предложение остается в силе, и мы еще встретимся и поговорим на данную тему, господин Морган.
     Когда финансист покинул номер, Габриель вышел в приемную.
     — Бенджамин Морган? — спросил секретарь – Я слышал, он…
     — Он самый, Франц, он самый…
     — Зачем приходил?
     — Еще одна попытка остаться в истории человечества. Последний шанс на бессмертие. Нынешняя действительность отличается от социально-экономической ситуации двадцать первого века, когда финансовые титаны диктовали свои условия. Теперь их роль ничтожна. Вот и господин Морган понимает непрестижность банковской сферы, ведь их считают низшим классом, обслугой, у которой авторитет ниже, чем у технической интеллигенции. Он предложил помощь. Финансовую. Я не отказал. Не хотел расстраивать его.
     — Но он ведь прекрасно понимает, что если даже изберут вас в председатели, он не сможет влиять на мировую политику. Ведь его потуги, как слону укус комара.
     — Попытка — не пытка, как говориться. С него не убудет, если он прощупает почву.
     Габриель задумался, даже не представляя, что собирается делать в дальнейшем господин Морган. Уверенность в своих силах Санчеса была такова, что он сразу решил: Франц прав, это укус комара. Отмахнуться от него или прихлопнуть?
     – Да и мечты, грезы о былом величии. Знаешь, Франц, последний шанс всегда заманчив. Это как прыгнуть на подножку уходящего поезда. И пусть прошли времена пиратов…
     — А это здесь причем? – удивился секретарь.
     — А ты как думал. Морган ведет свой род от пиратов семнадцатого века. Они нажили свои несметные богатства грабежом.
     — Хм, господин Морган — морской разбойник.
     — Ну, Франц, полегче. Он порядочный человек, а его предложение расценивай как зов крови. Ведь он связан кармически со своими предками. Их голос взывает о реванше.
     — Я не понял. Значит, вы все-таки согласились?
     — Я не отказал и не согласился. Как тебе пояснить… Главное – выждать. Время, Франц, время. Наша встреча случится спустя три года, но толку, думаю, будет мало. Я предвижу события. Пойми, три года — большой срок, и многое изменится. Я уверен. Это раньше, в двадцатом веке деньги решали все, но уже тогда в горячих головах зародились мысли об иллюзорности некоторых аспектов экономики. Знаешь, Франц, есть такая притча. Один странствующий мудрец повстречал человека. Человек, зная о прозорливости пилигрима, рассказал ему о своих проблемах. Старец выслушал, не перебивая, ибо был мудр, а когда тот закончил, произнес: «У меня есть для тебя две новости. Плохая и хорошая». «Начни с хорошей новости, — попросил человек, — и тогда плохую новость будет легче принять». Мудрец произнес: «Хорошая весть такая: все твои проблемы — иллюзия. Плохая же новость — ты тоже иллюзия». И пилигрим отправился в путь. Мне кажется, господин Морган опасается стать иллюзией.
     
     …
     
     Финансист не ведал об истинном отношении господина Санчеса к нему. Странно то, что прагматик Морган и не предполагал сего. Только смутные догадки тревожили ум, но он отбросил их. «Ибо, что есть пренебрежительный взгляд Санчеса в сравнении с будущими перспективами? Важнее первым вступить в бой, поставив все на карту, и выиграть первый кон. Психологический момент. Важно завладеть инициативой», — наверно так подумал Морган, когда добрался до вокзала и сел в скоростной поезд.
     Цепкий взгляд финансиста заметил Анри Фарме, который исчез в дверях соседнего вагона. Знаменитый философ нырнул по проходу к забронированному месту и расположился у окна. Напротив сидел молодой мужчина.
     Он явно проявил интерес к господину Фарме, время от времени бросая любопытные взгляды на французского мыслителя.
     — Простите, вы господин Фарме? Анри Фарме?
     — Да. А почему сомнения?
     — Да нет, скорее жест вежливости. Не хочу тревожить вас. Думаю, вам надоели постоянные узнавания.
     — Отчасти да, но все зависит от собеседника, молодой человек.
     — Понимаю. Вы были на Конгрессе?
     — Да.
     — А ведь можно посмотреть его и on line?
     — Безусловно, но согласитесь вживую лучше? Картинка не передает атмосферы, делая лишь бездушный слепок с реальности. Быть внутри действа куда приятнее.
     — Я понимаю, вы приехали из-за Габриеля Санчеса, вашего ученика.
     — О, это приевшаяся байка, — и Фарме рассмеялся. Ему понравился молодой человек. — Поверьте, только при поверхностном взгляде создается такое впечатление, а если узреть детали, то сами нонимаете.
     — Да, пожалуй. Вы правы. Есть между вами и господином Санчесом различия.
     — Думаю, он пойдет далеко. У него своя дорога, а у меня — своя. Возможно, мы идейно сейчас вместе, и так кажется многим, но минет время, и все переменится, поверьте. Так что на Конгресс я прибыл, считайте, из любопытства, а вот вы… Простите, так и не спросил вашего имени.
     — Йозеф.
     — Так вот, Йозеф, как вы здесь оказались?
     — Я из Германии, а оказался здесь из-за своего хобби. Занимаюсь расследованием.
     — Очень интересно. А именно?
     — Восстанавливаю некоторые периоды жизни Христа. Это увлекательно. Похоже на детектив. И в этом виноват господин Санчес и его произведение. Когда впервые прочел захватывающий сюжет о противостоянии Иуды и Спасителя, я и не заметил, как погрузился в поиски информации о назарянине. Кроме того, дело это новое, ведь специальность у меня техническая и до выхода «Последних дней Христа» особо и не вникал в историю религий. Да и вообще, к религии был равнодушен. А тут такое поле для деятельности открылось. Как говорит пословица: «у каждого свои крысы на чердаке живут». Вот и прибыл на Конгресс, чтоб воочию увидеть автора.
     — И как впечатления?
     — Пожалуй, он — психократ.
     — Простите, что?
     — Ну, раньше о таких людях говорили — человек с харизмой. Если отбросить общие слова, что произнес господин Санчес на заседании, согласитесь, он может подчинять чужую волю. Причем, так незаметно, играючи, исподволь. Ты легко подпадаешь под обаяние его личности, и трудно понять, твои симпатии это результат самостоятельного выбора или навязанного мнения?
     — Да. Не удивлюсь, что на будущем Конгрессе в Токио его изберут в председатели.
     — И здесь кроется опасность.
     — Для кого?
     — Для всего человечества.
     — Право, Йозеф, я не считаю себя глупым человеком, но все ж не говорите загадками.
     — Все просто. «Открытый путь». Это книга о всемирном благоденствии, так? Но в конце этого пути человечество ждет тьма.
     — Я понимаю, вы аллегорически? Да?
     — Нет, нет, нет, — горячо запротестовал Йозеф.
     Господин Фарме ненадолго замолчал, обдумывая сказанное попутчиком, но не смог извлечь рационального зерна. Для него оказалось все туманным и надуманным, пожалуй, игрой со смыслами и метафорами.
     — Понимаете, Йозеф, я человек, который не верит в мистику.
     — Тут ее и вовсе нет. Здесь элементарный закон: благими начинаниями выложена дорога в ад. Знаете, в девятнадцатом веке человечество тоже не думало о своей гибели. Ну, если и были осторожные мысли, то они рождались в умах одиноких мыслителей, видящих опасность пути. Те мыслители не были против научно-технического прогресса, но и не хотели восторгаться могуществом человека без оглядки на этику. Банально звучит, но ученый несет ответственность за жизни людей, ведь он, человек от науки, приносит в мир плоды, а в них спят семена, из которых могут вырасти опасные идеи. Я принадлежу к технической интеллигенции, и, может, странно звучит это в моих устах, но все же… Минувшие столетия я привел для примера. Хочу сказать, что никто не знает, как будет осуществлена доктрина Открытого Пути, какими средствами, если, конечно, господин Санчес вознамерится воплотить ее в жизнь. Человечеству удалось не погибнуть в двадцатом веке. Оно выжило в двух мировых войнах, удалось избежать третьей войны.
     — Извините, что перебиваю. Ваша мысль понятна. Безусловно, вы, как и многие люди, боитесь повторения кровавого опыта. Это закономерно. Но, кажется, вы сгущаете краски. Неужели третья мировая война по-вашему замаячила на горизонте?
     — Господин Санчес не допустит войны, – и слова почему-то прозвучали с грустью. – Ни мировой, ни локальной. Но есть более страшные вещи, чем самые кровопролитные и опустошающие войны. Физическое истребление? Да, это опасно, но опаснее духовное уничтожение, и вот оно мне и видится в перспективе.
     — Непонятно одно, откуда вы извлекаете такие мысли?
     — Из «Открытого пути».
     — Удивительно.
     — А вы перечитайте книгу внимательней, когда вернетесь домой.

4. Йозеф и Анри

     Фарме вернулся домой, прошел в кабинет и, удобней устроившись в кресле, погрузился в размышления. Он скользнул не без иронии по поверхности диалога с Йозефом, припоминая каждую фразу, каждое слово, воскрешая интонацию. Голос собеседника в воспоминаниях звучал тревожно. Да, Анри ощутил инфернальный страх, которым была пропитана речь попутчика, но в который Фарме не верил. Не верил французский философ и в темные силы, и в мистику, и в существование потустороннего мира. Есть лишь безотчетный ужас, расшатывающий человеческую психику так, что мерещатся монстры и их унылые личины, парализующие здравомыслие.
     Фарме потянулся к старенькому мобильному телефону, лежащему на столе. Он вспомнил, в конце беседы Йозеф назвал свой номер. Они договорились созвониться и встретиться. Анри внес номер в записную книжку устройства: Мозес, Йозеф и ряд цифр. Хотел позвонить, но передумал, не стал тревожить Йозефа, решив, пусть поулягутся страсти, да и мысли Фарме сейчас блуждали вокруг «Открытого пути», и рука машинально взяла ту книгу. Она лежала на столе. Анри часто ее перечитывал.
     Он открыл на случайной странице.
     «Меня многие могут обвинить, и сие на первый взгляд справедливо, что я не уделяю внимания личности Иисуса Христа, будто умаляю его историческую роль. Но это не так, точнее ошибочна попытка обвинить в небрежности. Хочу предупредить о том, что мое намеренное пренебрежение сим историческим персонажем лежит не в плоскости сугубо интимной, не имеет источника среди неразрешенных комплексов, запрятанных в подсознании. Пренебрежение лежит исключительно в плоскости рассудка, а, значит, ничего тайного для читателя нет и не должно быть. Когда я вознамерился создать книгу «Открытый путь», я уже знал, что роль Спасителя в ней будет невелика, и все это по одной простой причине: не хотелось полоскать его имя. Ведь вспомните историю человечества от нашей эры и до недавних времен. Сколько зла и крови было пролито на Земле во имя его. Так отодвинем же Христа в сторону, не будем прикрываться им. Убирая его из философской системы координат моего произведения, я ставил одну цель: не порочить Христа и, кроме того, посмотреть в глаза реальности. Я сказал сам себе: «Уж если ты задумал продвигать в общество свое мировоззрение, то будь добр, не прикрывайся чужим именем и не надевай масок, и не важно, что это будут за маски – пророка Мухаммеда, Будды или Заратустры». Поэтому и только поэтому Иисус отсутствует на этих страницах».
     «Вполне здравая мысль, - подумал Фарме, - Санчес, конечно, многословен и велеречив, порой сумбурен, но рациональное зерно есть».
     Дверь в кабинет отворилась.
     - Здравствуй, милый. Уже приехал, а не сказался.
     - Здравствуй, Элен. Поезд летел, как сумасшедший, приехал рано. Не хотел тебя будить.
     Она увидела в его руке закрытую книгу и, узнав ее, спросила:
     - Тебя что-то беспокоит? Как прошел Конгресс?
     Элен проплыла к столу, бесшумно придвинула кресло и, заняв его, посмотрела на мужа.
     - Все в порядке. А заседание, как заседание. В этот раз, по-моему, даже скучновато было. Господин Санчес отказался от поста председателя до следующего раза, что многие и ожидали. Так что, без сенсаций. Кстати, когда ехал домой, в поезде познакомился с одним интересным человеком. Йозеф Мозес – его имя. Мы разговорились.
     - О чем?
     - Элен, ну, о чем могут беседовать две особи мужеского пола, разделенных тремя десятками лет и обремененных особым складом ума?
     - Неужели о рыбалке и охоте? – произнесла она, улыбнувшись.
     - Об «Открытом пути».
     - Ты слишком много об этом думаешь.
     Слова прозвучали четко, раздельно, прозвенев как стальные колокольчики. Вроде и не навязчиво, но посыл ясен.
     - Философия – моя профессия.
     - А кто против? Я говорю, хорошая книга у господина Санчеса вышла, но зачем зацикливаться?
     - Ладно, впредь буду осторожнее. – Он убрал в стол «Открытый путь».
     - О чем еще вы говорили?
     - Дальше болтали о всякой ерунде, а реактивный поезд стальной стрелой пронзал прохладный воздух России, мимо нас летели сибирские реки, Урал…
     - Не хочешь, не говори, но ты первый назвал Габриеля своим приемником.
     - А это здесь причем? Да, было дело, видать, я ошибся. Обрадовался, что просто появился еще один талантливый человек, и, конечно, на волне хорошего настроения решил: у нас с ним есть общие точки соприкосновения. Ну, это пока есть. Он еще в начале пути, а куда его колея выведет, кто знает. Кстати, Санчес отмежевался в одном интервью от меня, и вновь был повод для радости. Значит, у Габриеля самостоятельный ум. Думаю, правильно, что дистанцировался, а то людская молва насочиняет небылиц, приукрасит тайнами, раздует мыльные пузыри событий. А ведь все загадки – это домысливания. Прочтут поверхностно «Последние дни Христа» и заговорят: «А вы знаете…», но междустрочия рождаются в умах читателей. Это они приписывают автору то, что он и не предполагал. Извини, Элен, я утомил тебя?
     - Нет.
     Она замолчала, но что хотела сказать, он знал. Зачем говорить, если и так все ясно. Анри понимал, его работа, планы о выпусках новых книг лишь надводная часть айсберга, а, скрывающаяся под темной гладью, почти невидимая никому – важнее. Дом, семья, уже выросшие дети, маленькие внуки и внучки – тихая радость и надежная гавань на излете лет. Когда он был молодым, то виделся ему узкий круг друзей у родного очага. Он мечтал об этом мирке, но иногда второй голос нашептывал ему, что желание иметь семью это всего лишь одна из форм эгоизма. Особая форма, хитрая и коварная. И до сих пор так. Порой сомнения накатывали, и всплывал вопрос: «А что я сделал в жизни?» Семья – дань социальным традициям. Она порой невыносима, порой приятна, но необходима. Без поддержки никуда. Ну, а кроме этого? Анри показалось, что должно существовать нечто важное и великое. Он не оспаривал прилюдно ценности близких отношений, но его всегда беспокоил сумрачный ангел странствий, бередивший душу фразой: «Не сиди на месте, двигайся, иди дальше, прыгай выше, ныряй глубже». Словно кто-то стоял за спиной и говорил ласкающие слух слова о странах за горизонтом, о великих океанах, метущихся на бирюзовом просторе. Но на самом деле Анри был тем самым океаном. Безбрежным. Неуемным. Ветер поднимал соленые воды, и жемчужная волна ударяла о берег. Фарме почудилось на мгновение, что вся его жизни – волны. Он пытается выйти за пределы самого себя. Теперь нет сомнений. Анри – океан. И вдруг вспыхнула в сознании очевидная мысль: «Габриель Санчес не думает о своих книгах. Он просто их пишет с холодной настойчивостью. Безразличие автора «Открытого пути» к продуктам своего творчества есть признак того, что Санчес имеет ясную цель. Он ее видит, идет вперед, оставляя за собой книги, как покоренные города».
     Элен ушла, сказав, что через полчаса она ждет его к завтраку. Он набрал номер.
     - Здравствуйте, Йозеф.
     - Господин Фарме? Приятно, очень приятно. Не ожидал, что вы так скоро позвоните.
     - Да, Йозеф. Хотел с вами поделиться. - И Анри решил соврать: - я перечитал «Открытый путь».
     - И?
     - Ничего не нашел, кроме Христа, точнее он вынесен за пределы книги.
     - Вот видите.
     - Мне это ни о чем не говорит, но я звоню по другому поводу. Я еще больше заинтересовался господином Санчесом, и вспомнил, что не знаю его биографии.
     - Удивительно, но в нашу информационную эру о нем мало сведений. А знаете что, господин Фарме, встретимся в выходные? Вы как?
     - Не возражаю.
     - В узком семейном кругу. – Фарме представил, как Йозеф улыбается на том конце.
     - Ваши предложения?
     - Пусть это будет альпийский горнолыжный курорт. Согласны?
     - Конечно.
     - Я позже перезвоню и сообщу подробности.
     - Передаю себя в ваше полное распоряжение, и буду ждать звонка.
     И через два дня Йозеф перезвонил и разрекламировал Церматт:
     - Отличный курортный город в Швейцарии у подножья пика Маттерхорн. Снег круглый год. Великолепная природа. Холодное молчание горных склонов и теплый прием туристическая фирма гарантирует. Кстати говоря, Церматт – консервативное место, в том смысле, что они ревностно хранят традиции – никаких двигателей внутреннего сгорания, никаких выбросов в окружающую среду, только электромобили и конные экипажи. Так что, нас доставят в Тэше, а дальше вы знаете, надеюсь.
     - Да-да, помню. Фешенебельный большой курорт. Правда, современный, там целый город, я слышал.
     - Сразу видно, вы давно не бывали. А я видел, что Церматт восстановил свою историческую часть, когда он был обычной альпийской деревней. Так что номера можно снять там.
     - Ну что ж, посмотрим.
     
     …
     
     И Фарме увидел, когда прибыл на место. Деревянные дома словно были из прошлых веков, и оттого больше походили на жилища сказочных существ.
     В конце улицы располагалось большое строение – одновременно и столовая и место отдыха для любителей тесных компаний. На первом этаже столик у окна заняли господин Фарме с женой и Йозеф с девушкой по имени Мари.
     Подошедший официант, предложил начать с горячительных напитков. Это было кстати. После покорения снежных склонов приятную усталость лучше растворить в глинтвейне, например. Йозеф заказал его, и все согласились с выбором.
     - Пожалуй, начать лучше мне, - произнес Йозеф после паузы. – Поговорим начистоту. – Он улыбнулся. – Я хотел побеседовать о биографии господин Санчеса, точнее о неясных ее моментах.
     И Йозеф, не спеша, рассказал. Он не особо коснулся детства, ведь время, проведенное в приюте, более или менее известно по отрывочным историям. Лоскуты разноцветного рисунка можно было хоть как-то сложить в цельную картину, но что закономерно, эта картина не возбуждала интереса – обычное детство обычного ребенка. Габриель не отличался особой непоседливостью, что могла стать головной болью взрослых, не был он и тихоней, не проявились у него и лидерские качества хоть в чем-то. «Крепкий середнячок» - так, по заверению Йозефа, сказал воспитатель выпускной группы.
     Йозеф заглянул в прошлое на тридцать с лишним лет назад, в тот момент времени, когда родился господин Санчес. Существовала только одна история, похожая на легенду, рассказанная водителем Николасом Торром. Для пущей достоверности Йозеф начал повествование от первого лица. Это удивило Фарме, но он, промолчав, добродушно кивнул.
      - Ну да, интересная история, - отозвалась Элен, когда рассказчик закончил. – Не вижу в ней ничего примечательного. Сколь бы вы, Йозеф, не нагнетали атмосферу, у вас не вышло.
     - Это еще не все. Точнее, историю-то я поведал, а вот некоторые детали намеренно опустил. Дело в том, что неясные кусочки мозаики беспомощно болтаются в воздухе, требуя объяснений. Я не могу определить им место, чтобы все выглядело логично.
     - Уверен, недоразумения легко разъяснятся, - произнес Фарме.
     - Пожалуйста. На следующий день после того, как Лилит Мейдан родила, она покинула роддом. Больше ее никто не видел.
     - А документы при ней были?
     - Да, конечно. Она исчезла, естественно, вместе с документами, но вот как она незаметно смогла их забрать, никто не смог объяснить. Словно Лилит стала невидимой. Руководство роддома подало заявление в полицию, но девушку так и не обнаружили. Ребенок остался сиротой, затем его усыновила семья Санчесов.
     – И что, точно никаких следов? - спросил Фарме. - Ведь пойми, Йозеф, такого в принципе не может быть.
     - У нее брали анализ крови и прочие анализы, но с ее исчезновением и они испарились.
     - Невероятно. И все же я скажу: не может быть. Кстати, о полиции. Ведь медперсонал описал ее внешность.
     - Да, был объявлен розыск, но дело – глухо.
     - Здесь я могу объяснить только невероятным стечением обстоятельств или халатностью полицейских.
     - Но не кажется ли вам, господин Фарме, что недостаточность деталей указывает на что-то.
     - На что? Йозеф, ты пытаешься подвести меня к неверному выводу. Я, конечно, не следователь, не профессиональный детектив, но ничего мистического здесь не вижу, если ты об этом. Желаешь толкнуть меня в омут непознанного? Поверь, там, куда ты направляешь мой ум, открывается чистое и ясно поле без единого секрета. Перед нами не непроходимый таинственный лес, а открытое пространство.
     - Йозеф, ты не обо всех деталях истории упомянул, - упрекнула Мари.
     - Ну, вот же! – обрадовался Фарме.
     - Не ликуйте в предчувствии скорой победы, - остановил его Йозеф. – Дело в том, что те детали ничего вам не дадут. Они – пустышка. Я выкинул их из рассказа, ибо они не нужны на мой взгляд. Во-первых, Лилит Мейдан, была «слишком красива». Это со слов Николаса Торра, водителя, который подвез ее до роддома. Он в своих показаниях это подчеркнул. Но от ее красоты не веяло женским обаянием. Оно, если так можно сказать, было со знаком минус. Представьте снежную королеву из сказок Андерсена. То есть красота без обаяния. Во-вторых, от роженицы сильно пахло морем, так словно она недавно пришла с купания. Те, кто всю жизнь, или очень долго, провели рядом с морем, поймут меня. Это особый влажный горько-соленый аромат.
     - Морем? – удивился Фарме. – Это, могла быть парфюмерия. Уже тогда специалисты были способны синтезировать любой запах и делать его устойчивым длительное время. Ну, а если насчет красоты без обаяния, так это только личные впечатления водителя. Здесь все очень субъективно.
     - Возможно. – Йозеф задумался. – Кстати, не думаете ли вы, что Лилит Мейдан, когда была на сносях, решила подушиться? Это звучит странно.
     - Должна же быть в женщине загадка? Ну, и в итоге, Йозеф, ты окончательно запутал дело.
     Йозеф улыбнулся:
     - Это не я, это лишние детали. Они сбивают с толку.
     - Вообще-то странная история, - заключила Элен. – Но если говорить о самом господине Санчесе, то никакой загадочности вокруг его личности нет. Он – карьерист. Книга «Открытый путь» - только средство достижения целей. Каких? Не знаю. Мне кажется, он и не верит в собственную философию, изложенную на трехстах страницах.
     - А вот наш юный друг, - с сарказмом начал Фарме, - считает, дело обстоит куда сложнее. Он хотел подвести меня к выводу, что Габриель Санчес есть некое существо.
     - Существо?
     Йозеф растерялся. Это короткое и емкое слово, похожее на заклинание он еще раз повторил про себя: «Существо». Йозеф увидел иную картину. Фотография господина Санчеса, которая примелькалась на страницах Интернета, исчезла и вместо нее всплыла угловатая уродливая тень человека или неведомого животного. Слово «существо», как крючок выудило из глубин сознания пугающий образ то ли мутанта, то ли хищного зверя, приготовившегося к броску. Но это длилось мгновение. Это было разыгравшееся воображение, решил Йозефа.
     - Ну, у вас и фантазия, господин Фарме. Существо? Что вы имели ввиду?
     - Ни мужчину, ни женщину, а так. - Французский философ явно подтрунивал над собеседником. И Йозеф догадался, на какое существо тот намекал. Имя этого монстра родилось в лоне христианского мифа. Антихрист – так звали этого урода.
     - Допустим. Но давайте прикончим тему.
     - Наконец-то, первая здравая мысль! – обрадовался Фарме. – Действительно, хватит. Пора оторваться от наших земных забот. Встретимся через час на горнолыжной базе. Договорились?
     Все согласились.
     Они оторвались от земных забот: дышали наэлектризованным свежестью воздухом, купались в белизне пейзажей и веселом искрении снегов. Действительно, если отстраниться от счастливого гама туристов, то у подножья пика Маттерхорн царствовала девственная тишина. Та тишина, которая, пожалуй, и стояла в мире, когда до рождения человечества на планете были еще тысячелетия и тысячелетия.
     Они вновь катались с гор. Откуда взялись силы – неизвестно. Но усталость все же обволокла их теплой волной, и это была та приятная усталость, что обостряет ощущение радости, когда опускаешься в объятья теплой ванны, а затем переносишь ноющее тело в пахнущую чистотой постель.
     Позже, через час, Фарме напросился в номер к Йозефу. Тот предложил одеться теплее и выйти на террасу.
     - Ладно, Йозеф, бросьте вы думать о Габриеле, - улыбаясь, произнес Фарме. – Если вам нравится говорить на серьезные темы, то говорите, а лучше получайте удовольствие. Наслаждайтесь тишиной и красотой вдали от шумных городов. Жизнь нам все-таки для удовольствий дана. Пусть эти удовольствия маленькие и ненадолго. Мы ведь почти на вершине мира. Там внизу идут люди, те же лыжники, а солнце над их головами яркое и чистое, будто его вымыли. – Фарме ненадолго замолчал, удобнее устраиваясь в шезлонге. – Йозеф, можете не обращать на мою лирику. Просто у меня сегодня хорошее настроение. Даже трудно поверить, что я здесь. Будто не со мной происходит. Жизнь – удивительная штука. Вот, например, мегаполисы. Мы здесь сидим с вами, а люди спешат-торопятся в далеких городах. Я тоже боюсь чего-то не успеть, но не сейчас. Похоже, это место так влияет. И ты задумываешься, а к чему суета? Может, все блага цивилизации есть не более чем предрассудок? Не все, конечно, но возможно, человечество на своем горбу тянет непосильный груз и от части груза стоит избавиться? Кто знает, может, смыл эволюции в избавлении от этой части? Вы как считаете, Йозеф?
     Йозеф, подняв воротник свитера, проговорил:
     – Наверно, смысл эволюции в стирании различий между субъектом и объектом.
     - А вы идеалист.
     - Да неужели!
     - Не злитесь.
     - А я и не злюсь.
     - Ну, и замечательно. И все ж, вы считаете, если говорить упрощенно, эволюция направлена от материального к идеальному?
     - Нет. Насколько вам известно, материализм и идеализм это лишь инструменты познания мира. А я думаю так: эволюция человечества есть движение от нарушенной гармонии к полному ее восстановлению посредством преодоления разрыва между субъектом и объектом.
     - И все ж вы идеалист. Разве такое возможно?
     - Ну, с нами этого не произойдет, можете не переживать на этот счет, а вот с будущими поколениями, не знаю.
     - Будущее, - растягивая слово, вымолвил Фарме. – Йозеф, вы случайно не захватили красного вина? А то я боюсь за свое будущее. Опасаюсь простудиться.
     - Ну, как вам сказать? - лукаво произнес Йозеф, осторожно выкатывая на террасу низкий столик. – Дело в том, что я уже обо всем позаботился в отличие от вас. Вы как гость почему-то пришли с пустыми руками. – Он водрузил на столешницу два стакана и как фокусник извлек откуда-то уже открытую бутылку и разлил вино.
     - Господин Мозес, вы поступили плохо, скрыв такое будущее.
     - Теперь вы точно не простудитесь. Еще до покорения снежных склонов я отправил бутылку в калорифер. Она чуть теплая. Ну, а что касаемо будущего, то его не существует. – Он протянул господину Фарме наполненный стакан. – Да, его нет. Есть только наши представления о нем, что сконструированы по аналогиям с прошлым и настоящим. Еще есть, правда, узловые точки в море неопределенностей. Это те события, которые, как ни крути, все равно произойдут. То есть имеется «сейчас» и следующая точка, а между ними траектория неведома.
     - Что ж, это прекрасно, Йозеф. Давайте выпьем за неизвестность. – Прозвучал тихий звон стаканов. – Ведь что выходит? Если я узловая точка, то мое рождение предопределено эволюцией, предопределено естественным течением времени. Значит, миллион лет назад уже существовало в планах матушки-природы мое «я»?
     - Выходит так.
     - Попахивает фатализмом. А это не умаляет моей свободы?
     - Что вы, господин Фарме. Во-первых, вы можете в это не верить. Во-вторых, человеческая свобода ограничивается лишь творческими способностями. Ведь вы можете выдумывать себе на перспективу узловые точки? Можете. Своими делами, своим отношением к жизни вы их и создаете.
     - Это я уже где-то слышал. По-моему называется кармой.
     - Пожалуй. Как сказал один мыслитель, к сожалению, не помню фамилии, будущее создается сегодня, а великое будущее уже создано.
     Настроение Йозефа изменилось. Он почувствовал, как приятная лень теплой волной растеклась по телу. Казалось, радость альпийского солнца, свежесть и чистота снегов игриво танцевали в вине. У господина Фарме еще больше развязался язык. Он болтал о всякой ерунде, пересыпая шутками в адрес человечества, говорил о людских странностях, об абсурдном взгляде на жизнь некоторых индивидуумов, не называя их по фамилиям, утверждал, что они не понимают очевидных истин.
     Йозеф тяжело встал, забирая с собой стаканы.
     - Вы куда? – лениво спросил Фарме.
     - Пора. Отдохнуть бы не мешало.
     - Ах, ну да, - спохватился Фарме, словно что-то припоминая. – Пойду к себе, но не отдыхать. Появились интересные мысли. Надо их взять на заметку. Короче, собираюсь творить будущее.

5. Мутные воды

     Господин Морган с интересом и неподдельным удивлением следил за происходящим. Порой со стороны это могло выглядеть забавным: ты оказался внутри представления. Вот только Морган, находясь внутри, не участвовал в нем. Он был пассивным участником – присутствовал, наблюдал и продолжал удивляться, а удивляться было чему. Совсем недавно члены Всемирного Конгресса единодушно продвигали Санчеса на пост председателя, но, спустя короткое время, они же, находясь во власти непонятных сомнений, каждый на свой лад просили действующего главу Конгресса не спешить с избранием. Вот не люди, подумал Морган, а флюгеры. Ветер переменился, видимо, ветер в головах, и мысли полетели в другую сторону.
     А если всерьез подойти к вопросу?
     Но финансиста не интересовала такая перемена, ему был любопытен ветер: откуда подул он, где причины? Морган причин не нашел, точнее не видел, не ощутил их шестым чувством, и все же интуиция послала слабый сигнал. Запульсировал маячок: кто-то внутри Конгресса радикально настроен против Санчеса.
     Виновник же торжества – Габриель – вел себя спокойно и уверенно, будто и не о нем говорят. Он оставался безучастным и прекрасно знал о предстоящем незапланированном съезде. Санчес был приглашен на него, но послал официальный отказ. Журналисты, осаждавшие его вопросами, уходили ни с чем. Санчес, устав от их напора, все больше отмалчивался, но иногда скупо отвечал им примерно следующее:
     - Не стоит обращать внимания на тех, кто баламутит воду. Да, баламуты. Приношу извинения у всех членов Конгресса за нелицеприятное высказывание, но считаю, нужно подождать следующего заседания, подчеркну, планового заседания, а не стараться решать вопросы впопыхах, находясь во власти эмоций. Нам нужно спокойствие, нужна рассудительность. Спасибо, у меня все. Еще раз приношу извинения.
     И Габриель запирался от служителей четвертой власти, не желая комментировать и давать пищу слухам.
     Жил он в загородном доме своих приемных родителей и часто долгими вечерами сидел у окна, вглядываясь в темнеющий простор небес. Он представлял себе, что его взгляд свободен, что скользит он по воли разума, лишенный тела, туда, вдаль, за горизонт, за черту. Нет ничего, что мешало бы мысленному взгляду. Нет туч, нет домов, нет деревьев. Свобода и простор.
     Так однажды, погруженный в созерцание пейзажа за окном, Габриель задремал и ему приснился сон: будто незримо присутствовал он на Всемирном Конгрессе. Но это было не повторение прошлого. Фантазия нарисовала тот самый незапланированный съезд. Рассудок во власти сна вдруг понял, что это не совсем сон, что на самом деле именно сейчас где-то происходит незапланированная встреча. Где? Выяснять не было возможностей. Габриель словно оказался запертым в том здании. А с другой стороны, зачем знать где? Что это изменит?
     Итак, Габриель увидел все, как наяву. Слишком четок оказался сон, слишком велика полнота ощущений. Много мелких деталей, что в обычном сновидении ускользают от внимания. Это не сон, это реальность.
     Вот фасад здания, вот главный вход. Строение напоминает дом культуры какого-то крупного города – это все, что успел Габриель увидеть, а дальше он невидимым призраком скользнул внутрь и рассмотрел незнакомый интерьер. Он не знал этого зала, а множество деталей, что поймал его взгляд, не прояснили картины, а наоборот только все запутали. Габриель бросил бесперспективное занятие – узнать, наконец, что же это за место. Он сосредоточил внимание на людях. И как только Санчес сделал это, будто прибавили звук. Вся палитра его, казалось, ворвалась в мозг и готова была разорвать черепную коробку. Стало больно смотреть, видение задрожало. Габриель чуть рассредоточил внимание. Он словно настраивался на частоту телевизионного сигнала. И вот, привычное восприятие вернулось. Он увидел председателя.
     Председатель, поднявшись на трибуну, попытался успокоить всех:
     - Хорошо, хорошо! Я все понимаю, но не стоит так напирать. Успокойтесь, господа, успокойтесь! В этом нет смысла по одной простой причине: наша встреча незаконна.
     Голос председателя ворвался в мозг Габриеля подобно смерчу. Опять слишком громко. Габриель мысленно представил, что чуть прикрыл ладонями уши. Звук стал тише.
     - Прошу тишины! – жестко проговорил председатель.
     Люди затихли.
     - Ну, вот, другое дело, а то шумим без толку. Да, господа, да. Незаконна, - продолжил Лао-Джи-Цы. Последнее слово он произнес по слогам и чуть громче. – Я поясню. Дело в том, что господин Санчес был приглашен сюда, но отказался присутствовать по личным мотивам, а сие означает, мы не имеем права лишать его членства, как некоторые вдруг захотели. Так и не имеем права лишать других, если они не участвуют при этом. Только в исключительных случаях мы имеем право так поступать. Наш случай не исключительный. Кроме того, это внеплановое заседание. Проведение подобных заседаний, конечно, оговорено в уставе Всемирного Конгресса, но, согласно перечню, наш случай не подпадает под юрисдикцию.
     - Господин Санчес специально так сделал. Он же знает назубок устав Конгресса, - прозвучал голос из зала.
     - Безусловно, - ответил председатель. – Он также понимает незаконность наших действий, но я созвал вас только для того, чтобы разрядить атмосферу, а не сводить счеты, не сгущать красок. Да, и еще. Рекомендую не подавать голоса с мест, а выступить. – Он окинул взглядом аудиторию. – Может, кто хочет? Тогда прошу.
     Лао-Джи-Цы покинул трибуну.
     «Словопрение, - с иронией подумал Санчес, - весьма и весьма подходит к данной ситуации. «Словопрение» похоже на «суесловие». «Словопрение» состоит из двух корней: «слово» и «преть». Действительно, речи выпревают, теряя смысловую нагрузку. Словопрение – больше никак этот балаган не назовешь».
     Появился молодой человек невысокого роста с нервными движениями. Он, влетев на трибуну, поправил микрофон и произнес:
     - Ганс Вилькен. Австрия. Спасибо, что дали слово. Мои аргументы в пользу лишения господина Санчеса членства в Конгрессе покажутся вам смешными. Да, да, я помню, мы не обсуждаем это, но позвольте высказаться. Итак. Если я назову аргументы, вы так и заявите: это не повод. Но все же считаю, его труд под названием «Открытый путь» весьма вредным для земной цивилизации. Я не могу сейчас пускаться в пространные разъяснения подводных камней, которыми напичкана сия книга. Даже если бы начал хоть что-то излагать, вряд ли нашел поддержку большинства. Но я попробую. Вначале, правда, хочу объявить протест по поводу отдельных умонастроений. Некоторые из вас вычленили из «Открытого пути» ряд тезисов, превратив их в пункты программы по социальному благоустройству планеты. Я заявляю протест. Вырывание из контекста недопустимо, не только для этого произведения, а в целом для любого сочинения. Я против спекуляций. Труд господина Санчеса следует обозреть, как говорили раньше, целокупно. Так сказать, окинуть все пространство от сих мест и до горизонта.
     «А он интересный, - подумал Санчес, - немного нервный, и мысли его бегают, но есть в нем способность быть лидером».
     Габриель почувствовал мысли оратора. Они были как раскаленные живые камни. Живые потому что, казалось, подпрыгивали на металлической решетке, производя грохот. Снизу решетки полыхал огонь эмоций.
     Ганс Вилькен, разложив перед собой листы, исписанные крупным неровным подчерком, продолжил:
     - Конечно, вы потребуете конкретных примеров. Будут вам примеры. Хотя сама книга является одним большим аргументом. Все-таки, переходя к частностям, мне не нравится идея всеобщего спокойствия, высказанная в «Открытом пути». Сама идея прекрасна, если взять ее изолированно от особенностей исторического пути Земли. Язык не повернется назвать мысль вредной. Но она замечательна лишь для тех, кто скользит по поверхности, не разбирая сути вопроса. Во-первых, где вы видели, чтобы человечество жило спокойно. Да, случались мирные периоды, но девять десятых времени люди проводили в войнах. Данный исторический период, в котором всем нам выпало счастье жить, является эпохой мирного сосуществования, но, как мне кажется, это хоть и закономерное, но все-таки исключение. Исключение, подтверждающее правило о выше сказанных девяти десятых. Похоже, вы подумали, что я призываю к войне, к взаимной ненависти и самоуничтожению? Нет. Падения в хаос я тоже боюсь. Своим радикальным красноречием я пытаюсь достучаться до вас, пытаюсь показать опасность «Открытого пути». Наверно, вы удивлены? Сказал, ничего не объяснив. Тогда так. Зададимся прямым вопросом. Не кажется ли вам, что господин Санчес своей идеей всемирного спокойствия пытается усыпить наше внимание? Не мыслится ли вам, что приход всеобщего спокойствия, как неумолимая химическая реакция в социуме, повлечет за собой и физическую лень? Пресыщенность. Инфантильность людей не только как биологического вида, но и как культурно-исторической единицы, если смотреть с цивилизационной точки зрения. Да, господа, лень тела родит и лень духа, снижает пассионарность. И это не в границах одного государства, это в масштабах целой планеты. Всеобъемлющая апатия и меланхолия. Эдакий свинцовый шар, образно говоря, который расплющит нашу цивилизацию. Я бы желал, чтобы вы взглянули под этим углом. Спасибо. У меня все.
     Ганс Вилькен покинул трибуну. Через пару секунд ее занял другой человек с точеными и красивыми чертами лица, спокойный и открытый взгляд которого уже сам по себе говорил собравшимся: все будет хорошо, беспокойство излишне, я держу руку на пульсе событий.
     - Майкл Хейнни. Соединенные Штаты Америки. Благодарю господина Лао-Джи-Цы, что направил заседание в данное русло. Постараюсь быть кратким. Я не согласен с господином Вилькеном, не во всем, но скажу так: он не привел ясных аргументов. Его речь – одна большая риторическая фигура. Я не сомневаюсь, что с его точки зрения все понято и причины очевидны, исходя из которых, не стоит использовать тезисы «Открытого пути» в программах будущего мироустройства, ибо пресловутый контекст. Но господин Вилькен раздувает из мухи слона. Он пугает нас чеховскими Ионычами, но в масштабе всей планеты. Я, конечно, не высказываюсь за мировоззренческий инфантилизм. Я против индифферентности общества. Моя точка зрения лишь в том, что он неверно истолковывает тезисы господина Санчеса. Говоря о всеобщем спокойствии, следует понимать всемирную отрешенность от экономических потрясений и войн. И только так, и ни шагу в сторону от красной линии. Кроме того, надо читать рассудком «Открытый путь», а не эмоциями. Вербальные красивости, их я считаю существенным недостатком книги, нужно отсеять, убрать в тень. Нужно сбросить яркую мишуру и увидеть за ней, что голода и кровопролитий больше не будет. А идея о братстве всех религиозных течений? Разве это плохо? Нет, господа как-то глупо критиковать «Открытый путь» с точки зрения господина Вилькена. У меня все. Спасибо Конгрессу за внимание.
     «Нет, не интересно. Такое впечатление, что собрались просто так, без причин. Побалагурить. Или как там? Поточить лясы», - съязвил Санчес.
     Он увидел, как притихшая публика зашевелилась на местах, когда Хейнни вернулся на место. Что обсуждали люди, не было слышно. Все слилось в тревожный гул. Стало ясно, члены Конгресса так и не пришли к согласию. Это понял и председатель. Он вновь, решив прекратить раскачивание лодки, вышел на трибуну.
     - Господа, тише! Пожалуйста, тише! И минуточку внимания. – Лао-Джи-Цы щелкнул пальцем по микрофону, чтобы привлечь внимание. – Сегодня странный день. Никогда я не видел наш Конгресс таким возбужденным. – Председатель изобразил улыбку. – Как уже сказано, это заседание ничего не решает. И поскольку вы, извините за атавизм, выпустили пар, мне кажется, что выпустили, да? Поэтому прошу успокоиться. Лично я увидел, что наши рассуждения зашли в тупик. Я выслушал внимательно обоих. И господина Вилькена, и господина Хейнни. Что же я почувствовал? Стену, выросшую между ними. Каждый из них желал утвердиться. Все было довольно субъективно. Поэтому предлагаю закрыть наше неофициальное заседание и отложить решение данного вопроса. Через год состоится Всемирный Конгресс в Токио. Там, думаю, и разрешаться назревшие противоречия. Ни у кого нет возражений? – Конгрессмены промолчали. – Вот и хорошо. Прошу считать внеплановый съезд членов Всемирного Конгресса завершенным.
     «Вот и правильно. Закрывайте лавочку, - мысленно улыбнулся Санчес, - а если честно, то все это – мутные воды. Ничего хорошего. И в чем смысл? Зачем тратили столько времени?»
     Габриель, очнувшись у окна, вновь улыбнулся: ничего существенного не произошло, пока все шло как надо.

6. В новом теле

     Габриелю захотелось побывать там, где снизошло озарение, показавшее открытый путь для человечества. Его неодолимо потянуло в те места, и, когда родственники опять уехали, он не преминул воспользоваться их отсутствием.
     Габриель пересек океан и оказался в знакомых местах. Но на этот раз полного одиночества не хотелось, а хотелось, чтобы рядом была живая душа. То ли от неуверенности в себе, решил Санчес, то ли от предчувствия. Откуда неуверенность? И что за предчувствие? Он оставил вопросы без ответов.
     Габриель вспомнил беседку и видение – глаза, говорящие с ним. На душе стало жутко.
     Санчес прилетел самолетом вместе с секретарем и по прибытии сообщил ему, чтобы в ближайшие часы его не беспокоили. Франц кивнул в ответ, понимая, что не стоит задавать лишних вопросов.
     Габриель вошел в старый сад и увидел преобразившуюся природу. Стоял тот краткий и чудесный миг, который называют золотой осенью. На удивление было сухо – дождей не предвещали еще пару дней. Солнечно и не по сезону тепло. Небесная синь, словно умытая, навеяла спокойствие.
     Санчес вспомнил тот день. В первый раз, когда он еще не узрел глаза, умом владели смутные мысли, нельзя было понять, что несут они. Сомнения. Колебания. Но теперь-то все иначе. Теперь-то он ясно видит цель. Вот как сейчас он видит сквозь голые ветки синь неба.
     Габриель тихо посмеялся над собой: «Как я мог быть таким наивным тогда? Как? Даже не верится. Как я мог быть малодушным? Не верил в собственную избранность? Ведь санкция свыше, что всегда довлела надо мной, в тот день осенила меня». Габриель воскресил в памяти то мгновение экстаза. И только оно было реальностью, а все остальное – прах. Все остальное – мутный сон, и не стоит предавать ему значения.
     Погруженный в себя, он, покинув сад, прогулялся по тропинке до оврага. Остановился у его края. Глянул вниз. Один неосторожный шаг и ты сорвешься и погибнешь. Воспоминания опять нахлынули. В тот день он был в шаге от бездны, но «Открытый путь» спас.
     Габриель повернул обратно и зашел в беседку. Это случилось здесь: фонтан белого огня, глаза и проникновенный голос, вещающий о грядущем. Картины вновь ожили, воспоминания захлестнули, будто теплые волны то ли света, то ли морских вод.
     Он закрыл глаза и начал созерцать себя, представив, как щупальце сознания белесым шнуром вырвалось из мозга. Конец шнура пророс сотней тонких чувствительных волосков, образуя лохматую кисточку. Она, повелевая щупальцем, заставляла летать шнур вокруг тела беспокойной змеей. Волоски шевелились, сканируя внутренние органы.
     Габриель отключился от внешнего мира и почти поверил тому, что белесый канат вовсе не фантазия, а на самом деле существует физически. Габриель побоялся открыть глаза. Он испугался, что если откроет, то никакого щупальца не увидит.
     Разобраться полностью с новыми ощущениями помешал голос.
     - Габриель, - голос прозвучал требовательно.
     Габриель, вздрогнув, открыл глаза и осмотрелся. Беседка была пуста. Значит, показалось?
     - Габриель, - снова тот же настойчивый голос. Да, именно тот голос. Не узнать его не возможно.
     - Да. Я слушаю тебя.
     - Почему не откликнулся в первый раз?
     - Я решил, что показалось.
     - Показалось? Это как понимать? Неужели твоя вера еще слаба? А я ведь пришел к тебе сказать: готовься к великим делам. Ты ведь чувствуешь это?
     - Да, – ответил Габриель, не догадываясь, о чем пойдет речь.
     - Через год состоится заседание Всемирного Конгресса. Тебя изберут в председатели. Так будет. Они проголосуют за тебя, даже если и не захотят этого. Почему изберут? Потому что они слабы душой и сомневаются в твоей избранности. Они находятся во власти представлений, которые внушают им отсрочить твое председательство, но рок выше их суеты, рок сильнее их, ибо этот рок – ты. Ты станешь председателем Всемирного Конгресса вопреки метанию слабых людей. Запомни мои слова: то, что случится на будущем заседании в Токио – лишь начало пути к земному величию.
     - Да, я все понял. Я полностью вручаю свою жизнь тебе.
     - Веришь мне?
     - Да.
     - Закрой глаза. Молодец. А теперь вопрос. – В наступившей тишине Габриель услышал, как тяжело бьется его сердце. – Готов ли ты испытать веру?
     - Готов.
     - Ты недавно был у оврага. Видел пропасть. Прыгни в нее.
     Габриель, открыв глаза, осмотрелся, и ему показалось, что мир стал другим. Не изменилась физическая оболочка, нет, природа осталась природой: то же самое небо и та же земля, тот же теплый воздух. Что-то произошло внутри. Какой-то механизм, работавший до сего момента по одним законам, вдруг замер на мгновение и продолжил движение, но маленькие шестерни завертелись иначе.
     Габриель вышел из беседки и направился к оврагу. Что происходило с природой, он не смог бы объяснить человеческим языком. Однако мир менялся, он знал это точно. Будто невидимое цунами вскоре поглотит природу. Габриель шестым чувством ощутил вибрирующий гул безжалостной стихии. Он усилился, и вот свет померк. Все окрасилось лиловыми сумерками. Цунами накрыло сознание. Это длилось пару секунд. Когда же полумрак рассеялся, предметы выглядели по-другому. Они стали прозрачными. Как только Габриель фокусировал внимание на каком-нибудь объекте, тот сразу внешняя оболочка исчезала, обнажая внутренности. Но самое восхитительное открытие ждало мгновение спустя.
     Вот дерево, еще украшенное редкими листьями, и Санчес зрением проник в древесину. Он даже остановился ненадолго, с удивлением рассматривая текущие соки жизни, и понимая, что усилием воли сможет прервать жизнь. Так просто, как разорвать тонкую нить. Вот в поле зрения попало насекомое. Оно хотело выбраться на солнцепек. Габриель ненадолго усомнился, что смог заметить его, но в следующую секунду осознал: таково действие дара. Санчес увидел маленькую жизнь жука, подвластную воли человека. Его воли. Аура насекомого пульсировала ярко-алым пятнышком на золотистом фоне. Санчес приказал ауре погаснуть, и она погасла. Насекомое сорвалось с листка и упало в траву. «Но что жизнь жука, - подумал Габриель, подходя к оврагу. - Можно сделать тоже и с человеком – оборвать тонкую нить жизни. Мановение воли – и небытие. Но это насекомое, оно слабо, а человек? Он же сильнее. Смогу ли я убить человека на расстоянии?»
     Он остановился в нерешительности перед обрывом. Прыгнуть, закрыв глаза, решил Габриель. Нет, если встречать судьбу, то с открытыми глазами. Он осмотрелся: нет ли людей поблизости? Нет. И прыгнул.
     Он не понял, что случилось. На мгновение испугался, но, прогнав страх, глянул вниз. Внизу – дно оврага, а Габриель завис над ним, будто не распространялись теперь на него универсальные законы природы. Сила тяжести бездействовала. И все ж было жутко смотреть в пропасть. Он загородился ладонью, но пропасть осталась. Габриель в испуге глянул на руку. Ладонь оказалась прозрачной. Через минуту, она вернула себе привычную плотность, затем опять стала проницаемой. Он внутренне рассмеялся: «Так вот ты какой дар!»
     Глубокий вдох. Сладостный выдох. Вдох… И выдох… Как легко теперь стало дышать. Нет тела, и есть оно. Габриеля не покинули тактильные ощущения. Он почувствовал сухость кожи, облизнул губы – и ощутил влагу на губах, но он был прозрачным, бесплотным. Габриель прислушался к себе и обнаружил внутри какофонию чужих голосов. Это звучали жизни землян. Мысли каждого человека эхом отозвались в его существе. Он, отгородившись от голосов, мысленно направил тело в сторону дома. Тело истончилось, стало почти невидимым. Габриель, ускоряясь, пролетел сквозь заросли кустов и деревьев, не тревожа их и не обращая внимания на иные препятствия.
      Никем незамеченный он вернулся домой: пронзил стену, взлетел в свою комнату и только тогда вернул телу первоначальную плотность.
     Габриель лег в постель и, смотря в потолок, попытался прогнать возбуждение. Дар! Это был он! Невероятно! Мозг захлебнулся от нахлынувшего открытия. Как стремительно, будто вспышка молнии раскрылись способности, лишь уголком сознания он понял, что они просто дремали в нем, ждали рокового часа. И он настал. И ничего неожиданного не оказалось в этом громокипящем даре. Все закономерно. С момента рождения, нет, еще за несколько реинкарнаций до этого дня судьба предопределилась. Много сотен веков назад в промежутках между земными воплощениями среди кесарей Рима, инквизиторов и великих тиранов, душа его была погружена в подобие летаргического сна. И в вещем сне ему являлись картины будущей жизни в качестве Габриеля Санчеса. Теперь сон стал явью.
     Только опять потревожили голоса. Они прозвучали глухо, как сквозь стену, стихли. И вновь потекла неясная речь. Да, действительно, голоса снаружи, а не внутри. Он прислушался и различил знакомый тембр Франца, утопающий в какофонии чужих слов. «Интересно кто? Журналисты?» – удивился Габриель. Он привычно выкинул ментальное щупальце и глазами секретаря ясно увидел трех незнакомцев. Это были журналисты.
     Спускаясь вниз к выходу, Габриель услышал:
     - Господина Санчеса нет дома, - настаивал Франц.
     - Но мы знаем, что он здесь.
     - Да, но господин Санчес пожелал, чтобы его не беспокоили. Он ушел прогуляться в сад и до сих пор не вернулся.
     - В чем дело, Франц? – прозвучал спокойный голос Габриеля.
     Ненадолго голоса стихли. Секретарь, обернувшись, удивленно посмотрел на хозяина. Испуг длился мгновение, а затем мозг Франца заработал, пытаясь вычислить собственный промах: когда господин Санчес успел вернуться незамеченным? Но мозг, выстукивая раз за разом один и тот же вопрос, в ответ получал молчание.
     - Но… Но вы, вроде, не... – Уголки губ нервно дрогнули.
     - Нет, Франц, я вернулся. Ты просто не заметил. Я вижу, господа журналисты пытаются взломать дверь? – добродушно спросил Габриель, выпуская ментальный скан. – И я даже знаю, по какому поводу вы нарушили мой покой.
     - Неужели? - сказал смущенно один из журналистов, почувствовав как умиротворение, непонятно откуда взявшееся, заполнило душу.
     - Конечно.
     Габриель, лизнув холодным языком скана сознание гостей, удовлетворенно заключил: «Ага, я так и думал» и продолжил, не меняя тона:
     - Вы опять о Всемирном Конгрессе?
     - Да, внеплановое заседание.
     - Я уже говорил по этому поводу, а теперь, когда оно закончилось, что интересует вас?
     - Откуда вы знаете? Ах, да вы же были приглашены.
     - Но в приглашение не указывалась дата. Она еще не была тогда определена.
     - Тогда откуда вы узнали, что оно недавно закончилось?
     - Мир тесен. Так что вы хотели спросить?
     Журналист внимательно посмотрел на Санчеса, и, вроде, это был он, автор «Открытого пути», но в то же время почти неуловимое изменение в лице и голосе насторожило. Если бы сознание корреспондента не было так затуманено, то он обязательно сказал о нечеловеческой и даже надмирной мощи, исходящий от личности Габриеля.
     - Господин Санчес, вы не против эфира? – осторожно поинтересовался журналист.
     - Прямо здесь и сейчас? Нет, не возражаю. Я готов.
     Как по волшебству появилась камера, направив стеклянный глаз на Габриеля.
     - Вопрос у нас только один. Как вы прокомментируете внеплановое заседание Всемирного Конгресса?
     - Да никак. Дело в том, что оно юридически противоречит уставу Конгресса, значит, не имеет силы. Об этом я уже не единожды говорил. Думаю, стоит дождаться токийского заседания.
     - И вы уверены в чистоплотности его членов и председателя?
     - Речь на внеплановом заседании шла обо мне. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, но я все-таки полностью полагаюсь на благоразумие членов Конгресса. И председателя.
     - Что ж, большое спасибо.
     Габриель пожал плечами: не на чем.
     Этот эфир транслировался на всю планету. Каждый землянин, который увидел его, заметил перемену во внешности господина Санчеса, вот только не возможно было человеческими словами передать и объяснить метаморфозу. Все тот же магнетизм личности, только умноженный в несколько раз, способный в мгновение поработить волю каждого человека. Но это до всей глубины не смог осознать ни один житель Земли.
     Лишь непрошеные гости ушли, Франц осторожно заметил:
     - Вы себя плохо чувствуете. Вам стоит отдохнуть.
     - А что со мной не так? – удивился Габриель, и тут же ужалила мысль: «Нежели заметил? Или гипноз на него не действует?»
     - У вас на лице усталость. Будто вы прожили в одну секунду несколько жизней, и груз опыта…
     - Погоди-погоди, тебе показалась. – Ментальное щупальце лишь дернулось, но ничего не стало менять в сознании Франца.
     - Может, вы и правы, господин Санчес.
     - Хотя приход журналистов, признаюсь, выбил из колеи. Хотел отдохнуть, а тут они и свалились, как снег на голову. Знаешь что, Франц, покой видимо нам не светит. Закажи-ка два билета. Мы возвращаемся в Америку.
     Минут через двадцать Габриель и секретарь выехали в сторону аэропорта. Франц удивился, заметив, что Санчес не взял с собой никакого багажа. Небольшое портмоне – не в счет.
     - Решили больше не брать вещей? – уточнил секретарь, когда они заняли места в салоне самолета.
     - Ну, бумаги, «электронку» я оставил тебе, а вот остальное хозяйство пусть храниться у родственников. – Габриель махнул рукой и закрыл глаза. – Да и не такие там важные вещи.
     Он захотел немного вздремнуть, но понял, что желание существует только на волне привычек и потребностей тела. У него теперь нет тела. То есть оно иное. Внешне похоже на человеческое тело, но почти не нуждающееся в отдыхе. Оно способно принимать пищу, способно имитировать физиологические реакции, но Габриелю достаточно принять спокойное положение, закрыть глаза и заглянуть внутрь себя, чтобы восстановить силы. Он так и сделал. И там, в глубине сознания оказалась черная бездна, маслянистая и пульсирующая, будто зыбкая нефтяная пленка. Из этого темного колодца он и начал черпать силы.
     Габриель отчетливо различал звуки салона. Значит, не спал. На их фоне маслянистая пропасть пульсировала, как аорта и по невидимой пуповине передавала часть своих сил. На мгновение Санчес увидел темно-фиолетовый океан, занявший все пространство, а у горизонта светились глаза. Те самые, что видел он в беседке. Они неотрывно следили за ним.
     - Господин Санчес, – неожиданно вонзился в мозг голос секретаря, что Габриель невольно вздрогнул и открыл глаза. – Извините.
     - Все в порядке.
     - Мы подлетаем. Я хотел бы у вас отпроситься.
     - А да, помню, ты говорил. Конечно, Франц, можно.
     - Я покину вас аэропорту, хорошо?
     - Без вопросов.
     Самолет совершил посадку. Габриель и Франц прошли через терминал. Франц пожал на прощание руку, а Габриель направился в туалет. Там, скрытый от человеческих глаз, он изменил свое тело, истончил его так, что стал невидимым. Он только сейчас заметил, что и ближайшая материальная реальность подстроилась под метаморфозу: одежда, не часть тела, но безвольная она подчинилась трансформации. Как он этого не заметил в первый раз?
     Пролетая здание аэропорта невидимым призраком, он уже не испытал той эйфории. Рассудок вытеснил эмоции. Цель маяком замерцала внутри. Габриель вспомнил время, проведенное в утробе матери, и тайный зов крови увлек на морское побережье.
     Он вернул себе плотное тело, стоя на обочине в том самом месте, где водитель Николас Торр подобрал его мать. Фантомы прошлого воскресли, обретя ясные очертания. Санчес прокрутил несколько раз как кинопленку один и тот же сюжет: машина остановилась, Лилит Мейдан села, и авто умчалось вдаль. Габриель повернулся спиной к дороге и направился к морю. Он выловил из воздуха зов матери. Она где-то рядом.
     И вот волны, накатывая на берег и плюя жемчужной пеной, расступились, пропуская мать, словно Афродиту.
     Лилит такая же, как и тридцать с лишним лет назад, только не беременная и в другой одежде.
     Ровный золотистый загар приковал внимание. Фривольный наряд, обнажающий и подчеркивающий безупречное телосложение. Габриель, повинуясь человеческому рефлексу, осмотрелся. Никого. Да и не мог хоть кто-то находиться здесь. Его сознание невольно разлило на сотни метров фантомы беспричинного страха. Теперь никто из смертных не сможет сунуться сюда.
     Лилит остановилась в шаге от Габриеля. Затем еще один, будто в нерешительности, полушаг. Она протянула руку и, нежно касаясь, провела пальцем от мочки уха к подбородку. Невинное движение вызвало взрыв вожделения. Габриель с трудом сдержался. Он перехватил теплые пальцы, пахнущие морем, и поцеловал ладонь. Затем запястье. Изгиб локтя. Ожерелье тонких рук легло ему на плечи. Лилит приблизила лицо, и сильнее пахнуло морем. Стало душно, и невозможно терпеть этот аромат. Голова закружилась. Габриель обхватил ладонями лицо Лилит и впился в губы. Он почувствовал, как ее горячие пальцы скользнули от лопаток вниз и застыли. Даже сквозь одежду он почувствовал жар ее тела, словно был обнажен. Его губы поцеловали шею. Глубокий вдох. Он захотел заполнить легкие ароматом моря, испить до конца, до самого дна, чтобы больше он не беспокоил, но влажный дурман усилился. Вожделение неудержимым потоком хлынуло в душу и показалось, что больше нет в теле ни единой клеточки, которую не затронуло бы оно. Теперь он обнажен. Или все-таки одет? Сознание спуталось. Напившись и опьянев, он отстранил Лилит и поймал ее льдистый, равнодушный и в то же время вожделеющий взгляд.
     - В чем дело? – спросил Габриель.
     - Сын, я посланница того, с которым ты уже говорил в беседке, - голос точно разорвал шум прибоя в клочья. Остался лишь этот утробно-бархатный тембр. – Я пришла к тебе ненадолго, но скоро я буду с тобой всегда, только утверди свое царство.
     - Зачем ты явилась? Ты вывернула меня наизнанку. После тебя все женщины станут сиюминутной забавой. Они покажутся мне пресным хлебом, которым можно насытиться, но нельзя удовлетвориться. Я ощутил сейчас, как черный цветок вожделения расцвел внутри.
     - Тише, Габриель, тише. Да, ты прав, но не надо эмоций. Я их не люблю. Будь холоден, как лед даже в минуту плотских наслаждений. Наслаждение станет для тебя в будущем еще одним источником пополнения сил. Ну, а я приду к тебе, чтобы скрасить твой досуг, ибо верно ты заметил: ни одна земная женщина не способна сравниться со мной, - произнесла Лилит, улыбнувшись.
     И все было в этой улыбке, все, ради чего можно плюнуть на этот мир, заложить душу самой бездне. И Габриель нырнул в бездну, но, вернувшись к реальности, спросил мать:
     - Но не только же для этого ты явилась? Чего хочешь?
     - Бермудский треугольник.
     - Что? – удивился Санчес. – Мне послышалось?
     - Нет, - заиграли нотки лукавства. - Не послышалось. Ты оживишь его. Вдохнешь новую жизнь. Он как бы заиграет новыми красками. Мы используем легенду о Бермудском треугольнике, откроем в небе над ним дверь в иной мир. Тогда начнется экспансия новой расы.
     - Почему ты замолчала?
     - Будешь много знать, то состаришься до срока. – Опять эта улыбка, обжигающая льдом.
     - Я бессмертен.
     - Да, мой мальчик, да. Просто сделай, как я скажу.
     - Но почему он, почему Бермудский треугольник, а не другое место на планете?
     - Так хочет он, истинный господин этого мира.
     - Господин этого мира?
     - Да. Мир лежит во зле – так говорят люди. Понимаешь, что за господин? А теперь, до встречи. Увидимся.
     Лилит быстро растворилась в воздухе, оставив на губах Габриеля вкус моря, а в душе – опустошенность.
     Он снова стал невидимым и молнией метнулся в тот аэропорт, где недавно расстался с Францем. Габриель захотел вернуть себе плотное тело и пройти путь как обычный человек, но передумал, ибо мысли не дали покоя. Они забурлили, их было слишком много, и каждая пыталась заявить свое право на жизнь.
     Габриель пролетел вдоль шоссе, направляясь от аэропорта к дому, влетел в родной город и, наконец-то оказавшись в своей квартире, обрел привычное тело.
     К этому моменту он уже успокоился, план действий сложился, и рука уверенно потянулась к мобильному телефону.
     - Господин Морган?
     - Да. Слушаю.
     - Габриель Санчес.
     - Вы уже надумали?
     - Можно сказать, да. Но я позвонил не для этого. В залог наших будущих отношений не могли бы вы частично спонсировать научно-исследовательскую экспедицию?
     - А куда направиться эта экспедиция?
     - В Бермудский треугольник.
     Морган согласился быть спонсором.
     Габриель, закончив разговор, закрыл глаза, облегченно выдохнул. Ледяное спокойствие сочеталось в его душе с неиссякаемым гейзером идей.

7. Йозеф и Мари

     Море похоже на ласкового щенка, который играет на побережье. Щенок нежится под лучами солнца, лижет песок, сверкая и переливаясь мокрой шкурой. Щенок забавен, кажется наивным. Он готов играть самозабвенно и бесконечно, ему не нужен зритель, а нужен только бесконечный простор и ветер, но сегодня есть зрители – два человека отдыхали у моря. Это Йозеф и Мари.
     Они сняли уютную и старомодную комнату в летнем домике. Хозяйка жила одна, сама следила за домом, готовила еду, и только стоило удивиться ее проворности. Йозефу и Мари почудилось, что она существует одновременно во всех уголках скромного жилища, будто и не женщина вовсе, а добрый дух – хранитель очага.
     Он и она закончили купание, вышли на берег. Нежные волны, отороченные пеной, шептали на своем непонятном языке. Солнце, подобно жемчужине инкрустированной в лазурь, не было жгучим. Оно – живое существо, которое все чувствует и понимает. Понимает, что там внизу живут люди, и поэтому золотые лучи бережно рисуют загар на коже и переливаются, рассыпаясь миллионом искр, в желтом песке.
     Йозеф и Мари легли под сень дерева и долго молчали, прислушиваясь к песне прибоя, прислушиваясь к вечности и неизменности морского пейзажа – так им показалось в эти хрупкие минуты. И пусть прошли сотни тысяч лет, и природа, следуя неизменно своим законам, меняла очертания океанов и направления рек, в сравнении с мигом человеческой жизни эти изменения не заметны людскому глазу.
     - О чем ты думаешь сейчас? – спросила Мари.
     - Стараюсь ни о чем не думать, - ответил Йозеф.
     - Так же не бывает.
     - Почему? Ну, бродят какие-то обрывки мыслей на краю сознания, но понять до конца их нельзя. Это как корабли на горизонте. Они малы в сравнении с горизонтом. Корабли плывут по линии, которой нет, корабли живут в том мире, которого нет. Ведь горизонт – иллюзия.
     - Это странно. Ты в последнее время только и думал об «Открытом пути» и о господин Вилькене. А сейчас говоришь иначе.
     - Мари не начинай, не надо разрушать этот рай. Но если хочешь знать о господине Вилькене больше, загляни в Интернет. Мне же он просто непонятен, это и настораживает. Когда ясно, тогда не страшно, а он какой-то неопределенный, словно контуры его натуры размыты. Кто-то говорит, что он демон, кто-то утверждает, что он человек с понятными целями. – Йозеф замолчал и, посмотрев на Мари, поправил ей упавшую на лоб прядь волос. – Знаешь что, давай поболтаем о нас. Это сейчас более реально.
     - Да-да, но судьба Вилькена как-то связана с нашей судьбой.
     - Ну, наверно. Не исключаю, - лениво растягивая слова, сказал Йозеф.
     Он посмотрел сосредоточенно на Мари и в тоже время сквозь нее, пытаясь поймать смыслы, что бледными тенями бродили на периферии сознания.
     - А твой выбор? – вернула к реальности Мари.
     - Я не разделяю методов господина Вилькена. Он находится в контрах с Габриелем Санчесом. Я бы сказал так: Вилькен был прав, когда противопоставил себя «Открытому пути», но сразу оказался неправым, когда предложил радикальное решение.
     Йозеф откинулся на спину и закрыл глаза. Опять молчание. Опять морские песни, и сквозь тонкую кожу век пробивается солнце.
     - Йозеф, ты не подумай, я не такая зануда. Я просто хотела сказать, что мы всегда будем вместе.
     - А, так вот к чему этот разговор о господине Вилькене? - Он улыбнулся то ли Мари, то ли солнечному свету, приятно щекотавшему опущенные веки.
     - Да ну тебя! Стараешься понять его, заглянуть в душу.
     - Сейчас важнее всего то, что мы навсегда вместе. Да, так и будет. Мир летит. Куда? В бездну? Никто не ведает. Но мы будем вечны. Смерти нет.
     Он почувствовал, как горячая рука любимой легла ему на грудь. Йозеф замер, представив, что это бабочка. Он задышал осторожно, боясь спугнуть ее.
     Да, смерти нет. Когда они покинут это место и вновь окунутся в дела, это море, солнце, побережье и летний домик продолжат бытие, не смотря ни на что. Пройдут года, века, тысячелетия и, кажется, что солнечные лучи также будут ласкать песок, а солнце не единожды взойдет над морем, совершая привычный путь по небосводу. Йозеф и Мари покинут этот свет, земная память о них сотрется, как исчезает след на морском песке, но они родятся опять в ином мире, где все так же, как и сейчас. И новое море покажется им до боли в сердце знакомым. Они решат, что это когда-то с ними было.
     - Представь, - вдруг сказал Йозеф, - что миллионы лет назад то, что происходит с нами в данное мгновение, уже случалось. Я лежал на золотистом песке, а рядом со мной была женщина.
     - Я буду ревновать.
     - А если я скажу, что это была ты?
     - Ладно, уговорил. Это я тогда с тобой лежала рядом. Допустим.
     Мари понравилась странная игра. Она решила, что все, что окружает ее сейчас, родилось в их сердцах: море, солнце, песок – да весь мир рожден по воле их сердец одним простым движением, похожим на выдох. Как боги вдыхают жизнь в скудельный сосуд – так и они.
     Когда-то на заре этого мира, когда еще не было Земли такой, какой мы привыкли видеть, уже существовала идея о жизни человеческой. Тонкие контуры этой идеи – небесный чертеж – так можно назвать его, возник в чьем-то сознании. Может, это их сознание? Это был только эскиз, легкие очертания райского сада. Земного. Выдуманного, но в тоже время реального. Это была вторая реальность. Это случилось давно, миллионы лет назад, и память о минувшем почти стерлась, превратившись в манящий призрак, в тоску об эдеме. Тихий мерцающий огонек подсознания порой разгорался, порой угасал. Они знали, что в идеи о мире было уготовано место для них и для каждого. Не существовало лишних людей, ибо, что это за рай для избранных? Не имелось ключей, потому как не было ворот. Сам мир оказался огромными воротами и в тоже время ступенью к неведомому. «Когда вы уйдете, - прошептало море, - жаль вы не сможете рассказать о рае, откуда вышли все».
     Йозеф и Мари еще раз искупались и отправились домой. Он обнял ее за плечи. Она посмотрела не него. Взгляд Йозефа сказал: «Все будет хорошо, поверь». И не надо было никаких слов. Зачем осквернять природу звуками речи?
     По петлистой тропке, уходящей вверх, они прошли в молчании.
     Домик, в котором Йозеф и Мари снимали комнату, построен удачно. Мари назвала его ласточкиным гнездом, и это было верное наблюдение, так как дом стоял на холме. Он, подобный белому кораблю, поднимался над зелеными волнами деревьев и кустарников. Большинство окон обращены к морю. Окна их комнаты – тоже. Мари иногда распахивала створки и замирала, прислушиваясь к звукам.
     Поднявшись по ступеням, Йозеф сказал:
     - Я загляну к хозяйке.
     Мари кивнула, проходя дальше.
     Он задержался у приоткрытой двери. Госпожа Хэмиш была дома: слышно, как работал телевизор. Похоже, в эфире шла какая-то научно-популярная передача, решил Йозеф.
     - Йозеф, вы здесь? – окликнула хозяйка. – Что ж вы стоите в дверях.
     Он вошел.
     - Я только хотел предупредить, что мы завтра уезжаем.
     - Жаль. – Она провела худыми пальцами по седым волосам и о чем-то задумалась. – Жаль. Очень жаль. Не останетесь еще на пару дней?
     - Нет. Все уже решено.
     - Да что вы стоите. Сядьте, - спохватилась госпожа Хэмиш, указав на свободный стул.
     Нависла тишина. Йозефу не хотелось уезжать отсюда, но признаться в этом прямо в глаза хозяйке не решился. С чего-то вдруг он испытал неловкость и чувство вины перед гостеприимством пожилой женщины. Он, блуждая взглядом, остановил внимание на телевизоре.
     Действительно, шла научно-популярная передача, посвященная тайне Бермудского треугольника. Йозеф удивился, узнав в кресле гостей Габриеля Санчеса. Он пытался убедить ведущего:
     - Понимаете, я хочу положить конец Бермудскому треугольнику. Это, конечно, не единственная моя цель. Вокруг треугольника существовало, да и существует до сих пор столько загадок, что по пальцам не перечтешь. Некоторые из них имеют под собой реальную научную основу, другие – суеверия, игра воображения. После того, как мы совершим экспедицию к пресловутому треугольнику, думаю, результатом изысканий станет вывод. Простой и ясный вывод, что ничего пугающего в Бермудах нет, и не было. Например, это может быть электромагнитная аномалия, или аномалия гравитационных волн. Вполне вероятно.
     - То есть, алогичность легенд, возникших вокруг треугольника, анормальность поведения людей тех, кто побывал в зоне и вернулся, объяснится простыми причинами? – настаивал ведущий.
     - Конечно! – воодушевился Габриель. – К сожалению, это будет первая экспедиция, и ее цель: собрать как можно больше данных, систематизировать и объяснить. Более глубокий анализ нас ждет позже.
     - То есть пока все останется тайной?
     - Да, можно и так сказать, но я не вижу в слове «тайна» мистической подоплеки. Для меня тайна – это то, что еще предстоит раскрыть, обосновать научно, и поверьте, научное обоснование найдется. Уж сколько раз в истории человечества так было. Вот вы, я слышал, родом из России?
     - Верно.
     - Значит, о легенде перевала Дятлова знаете?
     - Да, странная гибель группы молодых людей.
     - Но оказалось, как ни загадочна была их смерть, она нашла научное объяснение. Как только человечество раскрыло тайну шаровой молнии, все встало на места. Причина гибели людей оказалась она. Шаровая молния. Если вам интересно, то можете прочитать старую статью Елкина Федора Ивановича. Вы ее легко найдете в сети. В ней господин Елкин в доступной форме излагает теорию.
      - То есть, ждем конкретных результатов? – уточнил ведущий.
     - Совершенно верно. И работники Новосибирских научно-исследовательских лабораторий скоро удовлетворят наше любопытство. Вот тогда и наступит триумф.
     - Ваш?
     - Нет, не мой, а нашей всепланетной технической интеллигенции. Извините, что так неуклюже прозвучало. С сожалением отмечу, в последние десятилетия ее значение, технической интеллигенции, для землян резко упало, но мы не должны забывать о ней. Кто знает, может результаты наших исследований дадут новый толчок техническому прогрессу. Более осмысленному прогрессу, совершаемому в этических рамках.
     Госпожа Хэмиш убавила звук.
     - Вам здесь не нравится? – вдруг спросила она.
     - Ну, что вы! Как вы могли подумать! - удивился Йозеф. – Мы бы здесь остались навсегда, но вот наш дом, сами понимаете, в другом месте. Мы не можем его бросить, тем более нас уже ждут. Завтра улетаем утренним рейсом в семь часов.
     - Остались бы навсегда? Именно в этом доме? Спорить не буду, мой дом самый лучший. – Хозяйка ненадолго задумалась. – Вам что-нибудь дать в дорогу?
     - Конечно! – радостно ответил Йозеф.
     И это было не фальшивое восклицание. Он ничуть не слукавил. Домашняя выпечка у госпожи Хэмиш пальчики оближешь. Да и не только выпечка. К чему бы ни прикоснулись ее ловкие пальцы, из-под них выходила волшебная снедь. Именно – снедь – это самое подходящее слово. Снедь, как показалось Йозефу, слово, впитавшее волшебство и доброту. Есть лекарства, но есть и зелья. Есть просто еда для утоления голода, а есть снедь и яства. Супы, гарниры, десерты, салаты и так далее – все эти простые рецепты обретали умопомрачительный вкус, будто знала хозяйка летнего домика ту изюминку, тот философский камень кулинарии. Ни Йозеф, ни Мари так и не смогли разгадать секрета.
     Госпожа Хэмиш выключила телевизор и, поднявшись с места, произнесла:
     - Что ж придется скашеварить чего-нибудь для вас. – И фраза прозвучала как всегда с нотами укора.
     Йозеф не раз ее слышал, ведь не впервые он с Мари отдыхал здесь. И было смешно и грустно на душе. Грустно, потому что скоро покидать гостеприимный дом. Смешно оттого, что реплика слово в слово повторялась в каждый отъезд, как заклинание. Оно действовало безотказно – они вновь и вновь возвращались именно сюда.
     Йозеф прошел в комнату. Мари паковала вещи, чтобы утром не думать о сборах. Он залюбовался ее движениями.
     - Йозеф?
     - Да. Может, тебе помочь?
     - Нет-нет. Я уж сама. Ты так смотришь, будто хочешь что-то сказать.
     - Госпожа Хэмиш вновь произнесла ритуальную фразу о том, что нужно приготовить нам чего-нибудь в дорогу.
     - Ага, значит, в багаже надо оставить свободное место, - деловито заметила Мари. – Что на этот раз будет? Пирожки с рыбой или котлеты из индейки?
     Йозеф рассмеялся.
     - Ты чего?
     - Все в порядке. Мне нравится за тобой наблюдать. А вот что дадут в дорогу, не знаю. На ужин, кстати, будет жареная камбала и сухое белое вино.
     - Угу, - ловко застегнув небольшой чемодан, сказала Мари. – Значит, камбала?
     - Да. Госпожа Хэмиш так и сказала: «Ну, большая такая рыбешка, плоская и с удивленными глазами».
     - Теперь твоя очередь, Йозеф. Поставь чемоданы у двери.
     Пока он расставлял багаж, послышался голос хозяйки:
     - Госпожа Мари, Йозеф у вас!?
     - А где ж ему быть! – крикнула удивленно Мари, приотворив дверь.
     - Так вот, через пятнадцать минут жду вас обоих к ужину. Таки прошу вас не опаздывать, ибо рыба ждать не будет.
     - Надеюсь, она не уплывет?
     - Уплыть-то не уплывет, а вот остыть сможет. Холодная камбала не так вкусна.
     - Большое спасибо, госпожа Хэмиш!
     Снизу прозвучал голос хозяйки, но что она произнесла напоследок – не разобрать. Послышались легкие шаги, и все стихло.
     И когда пришло время ужина, они ели молча. Не хотелось разбивать тишину напрасными словами, хотелось пить молчание большими глотками, словно напиток, который никак не может утолить жажду.
     Затем, вернувшись в комнату, Йозеф вымолвил:
     - По-моему, это волшебный вечер.
     - Не знаю, - рассеяно произнесла Мари, посмотрев на него. – Самый обычный вечер, таких вечеров случалось множество. И хорошо, что молчали. Помнишь, в позапрошлый раз госпожа Хэмиш завела беспредметную и расплывчатую беседу.
     - Ну, это понятно. Место такое, убаюкивающее сознание.
     - Тебя тогда сильно убаюкало: стихотворение сочинил.
     - Помню. Баловство, конечно, но приятное.
     И Йозеф прочитал его по памяти:
     
     В огненном сиянии заката
     Блещет море. Влага губ
     Солона и горечью распята.
     Не прочесть словами вдруг.
     
     И не завязать
     Память о тебе.
     Я всего лишь странник
     В звездном колесе.
     «Не забудь меня, –
     Я тебя прошу, -
     Пусть с морской волной
     В памяти воскреснет
     Взгляд туманный твой».
     
     - Может, ты в стол стихи пишешь? – спросила Мари.
     - Нет, это единственное написанное. Я стихов не сочиняю. Больше люблю мифы.
     Мари знала об этом. Однажды он рассказал одну из своих любимых легенд, предваряя словами о том, что человек в основном пользуются привычными чувствами: зрением, обонянием, слухом, вкусом, осязанием. С помощью них он и создает представления об окружающем мире, но это работают физические органы, а есть еще и метафизические. Как они выглядят – не известно. Иногда они проявляют себя, и сознание касается тех законов мироздания, которые и возможно ощутить только с помощью метафизики. Тогда рождаются сказки, мифы, саги и легенды. Одна из любимых Йозефом – «Притча об ангеле смерти».
     
     …
     
     Когда это случилось и где, не важно. Ангел смерти прилетел к пожилому мужчине и сказал ему:
     - Здравствуй. Ты понимаешь, почему я здесь?
     - Вполне, - ответил грустно мужчина.
     - Вот именно. У тебя старое тело, и срок подошел. Пора сбросить его и лететь в иной мир. Я сопровожу тебя.
     - А можно повременить?
     - Что? Повременить? Даже и не мечтай! – Ангел растворился в воздухе и тут же появился вновь. Теперь на его лице было раздражение. – Послушай, человек, таких как ты множество. Знаешь, сколько я проводил душ в мир иной? Тысячи и тысячи. И вдруг нашелся один – ты, что готов поспорить с вселенским законом. Смешно даже слушать. Поэтому и не мечтай. Пришло время. Я прочитал твое имя в книге судеб.
     - Да я знаю об этом.
     - Так в чем же дело? – Раздражение улетучилось, и ангел удивленно посмотрел в глаза старика.
     - Не мог бы ты исполнить одну мою просьбу?
     - Просьбу? Это что-то новенькое! – Ангелу стало весело. – Чего же ты желаешь? По-моему, на твоем веку всего было в достатке: известность, богатство и прочее. Что же нужно тебе еще?
      - Любви.
     Ангел смерти рассмеялся сухим и визгливым смехом, будто железные крючья заскоблили о стекло.
     - Любви, человек?! Позабавил ты меня, позабавил. В твоей жизни столько женщин любили тебя, со счету можно сбиться!
     - Но я не одну из них не любил.
     - А-а, так вот в чем дело. Ну, это было твое упущение. Твои проблемы. Ты сам виноват.
     - Знаю.
     - А теперь хочешь на закате жизни испытать настоящую любовь?
     - Да.
     - Я – ангел смерти. Мне подвластна смерть, но не любовь. Извини, но просьбу твою я не могу исполнить. Я не в силах зажечь в сердце любовь.
     - А я и не прошу об этом. Найди мне женщину с такой же судьбой как у меня.
     Ангел задумался и погрустнел, но все же согласился:
     - Ну, хорошо. Хорошо. Будет сделано. Вот только сомнение гложет: если ты увидишь эту женщину, полюбишь ее?
     - Полюблю. Ведь все зависит сейчас только от меня, правда? Подойди ко мне.
     - Зачем? – Ангел смерти насторожился. Он знал, люди порой бывают непредсказуемыми в своих желаниях и действиях.
     - Я шепну тебе на ухо слова, которые ты передашь женщине.
     - Но я не посыльный, - удивился ангел. – Ладно, говори.
     И мужчина нашептал заветные слова.
     Ангел смерти кивнул и исчез. Он недолго искал нужную женщину, ведь книга судеб была с ним. Когда же нашел, предстал перед ней.
     - Здравствуй. Я – ангел смерти.
     - Значит, пора уходить. Что ж, я готова, - обреченно сказала женщина.
     - Я прилетел не за твоей душой, а сказать, что один мужчина любит тебя. Он всегда любил тебя. Всю жизнь.
     - Я его знаю?
     - Нет.
     - Но как это возможно: любить, не зная?
     - Сегодня все возможно, - произнес ангел и невольно улыбнулся: все-таки люди странные существа. – Не теряя времени, садись на меня.
     И они полетели. Ангел несся по воздуху быстро, и женщина сбилась со счету: неизвестно, сколько городов оставили позади, сколько рек, морей и озер, но, наконец-то, были на месте.
     - Вот он, - сказал ангел. – Говори с ним, не мешкая, ибо нить его жизни сейчас в моих руках.
     Мужчина и женщина стали говорить. Шло время: час, второй, а они не прекращали беседы. Ангел смерти начал нервничать.
     - Да ваша любовь выше звезд! – возмутился он. – Что вам еще нужно?! Хватит, прекратите болтать! Я хочу тишины! - взмолился ангел.
     Но они говорили. Пришла усталость, и сон смежил их веки, но бесконечный диалог, как бесконечная мелодия жизни, продолжила звучать меж ними.
     Уже ангел смерти поднял мужчину и женщину на крыльях, уже земля стала призраком. Они летели выше деревьев, домов, выше гор, облаков и звезд, но продолжили беседу.
     - Смотрите, я был прав! Ваша любовь выше звезд! - расхохотался ангел смерти, указывая на холодный блеск ночных светил и унося в неизведанные края две души.
     Но они не обратили внимания на ангела ни разу. Они продолжили говорить.
     А там внизу, у моря, которое похоже на ласкового щенка, отдыхали два человека. Он и она. Они сейчас сидели дома и смотрели в ночное небо. Вот по черному бархату пролетела яркая звезда – это ангел смерти нес на крыльях две души.

8. Бермуды

     Штиль и чистое небо.
     Корабль, управляемый ИИ, оставляет за собой зыбкий след, что, спустя время, исчезает. Два человека в рубке, увлеченно спорящие, замолчали и посмотрели недоверчиво друг на друга.
     - Ты пойми, - заговорил первый, - мы столкнемся с тем же, что и на острове. Забыл как он языке аборигенов называется?
     - Не важно. На их языке, вроде, Неприступный.
     - Точно. Неприступный. Вначале была загадка. Дрон, патрулируя остров, фотографировал с завидным постоянством тигра-альбиноса примерно в одной зоне обитания, а на самом деле хищник оказался оптической иллюзией.
     - Хорошо, согласен. Мистер Глэсс, смотритель заповедника на том острове, тоже видел животное. Многие видели и многие посчитали иллюзию реальностью, пока не собрали неопровержимые факты.
     - Так и о чем мы спорим? О Бермудах? О загадке? Когда фактов нет! – Человек бросил взгляд на виртуальную карту, синхронизированную с движением исследовательского судна. – Кстати, мы уже на месте.
     - Пойду еще раз проверю снаряжение. Мало ли.
     
     …
     
     Не было ничего прекраснее этого вида простирающегося под ногами, хотя глагол «простираться» не совсем точен, потому как внизу пустынно, и, кажется, и нечему простираться по дну. Да, ничего не было, кроме пирамиды, утонувшей в илистом грунте. Пирамида почти сливалась с сине-зеленой поверхностью дна, и только черный треугольник таинственного входа не давал потерять небольшое сооружение из вида.
     Течение оказалось спокойным и теплым. Аквалангист почти не ощущал его, и умиротворение, разлитое вокруг убаюкивало. Подводных жителей – разнообразных морских гадов – не наблюдалось.
     Толща океана хрустальна, а солнечные лучи, почти достигающие дна, высвечивали ее как-то по-особенному, даря ощущение волшебства. «Да нет, что за бредовые мысли, - окоротил себя аквалангист, - солнце и вода здесь не причем, они самые обыкновенные, все дело в этом месте, точнее дело в пирамиде». Она перевертывала реальность с ног на голову, отсюда и появилось ожидание чуда и ощущение сопричастности тайне.
     - Ты там умер что ли? – прозвучал нетерпеливый голос. – Прием!
     - Прием. Живой я, живой. Тут такое. Пирамиду видишь?
     - Да, вижу, - тот же задумчивый голос, но более строгий и холодный.
     Аквалангист услышал, как второй ныряльщик осторожно выдохнул в динамик и продолжил:
     – Вижу, вижу. Мы спускаемся. Не пропадай, а то уплыл вперед группы, могли бы и потерять тебя.
     Этого не стоило говорить, не настолько он глуп и уже не так кружилась голова от неожиданного открытия. Эйфория первых минут прошла. Она оказалась вспышкой, радостью человека, достигшего заветной вершины. Аквалангист спокойно созерцал и пытался анализировать: интересно, что за пирамида? Каково ее происхождение? А предназначение? Почему раньше никто не обнаружил?
     Он медленно поплыл вниз.
     - Макс, будь осторожен, - предупредил тот же голос.
     - Все нормально. Тут дверь, похоже. – Максиму не ответили. – Даниель?
     - Слышу.
     Максим задержался перед входом в пирамиду. Треугольная ниша, видимо, была щедро украшена фигурами, вырезанными в камне, а теперь трудно определить, как они выглядели раньше. Все заросло мелкими водорослями. Есть крупные сколы.
     Проход уходил внутрь пирамиды на полметра и заканчивался дверью. Ручка – в виде массивного железного кольца. Максим взялся за него и потянул на себя. Как ни странно дверь легко поддалась.
     - Макс! Сколько раз я тебе говорил не уходить от группы?
     Даниель и еще двое аквалангистов оказались рядом.
     - Спокойно, ты же видишь.
     - Я вижу, ты пренебрегаешь инструкциями, отбился от группы. Кто тебя будет страховать, а? Тем более сам знаешь, что.
     - Тем более Бермудский треугольник. Я понял, старший по группе, - закончил Макс, приложив пальцы к виску.
     - Не ерничай. И Бермуды здесь не причем. Я хотел сказать: подумай, прежде чем делать следующий шаг. Проявишь инициативу, то в следующее погружение останешься на судне. В сторону, - холодно произнес Даниель, отстраняя Максима и берясь за ручку-кольцо. – Там что-то светится.
     Даниель приоткрыл дверь шире.
     Дальше их ждал узкий туннель, уходящий вниз. Они это поняли, ибо стены прохода действительно светились тусклым зеленым цветом. Такое освещение выглядело необычно и навеяло тревогу.
     - Что это, Мигель? – спросил старший группы.
     Мигель провел скребком по стене – осталась темная полоса, а конец инструмента светился.
     - Ничего таинственного. Биолюминесценция. Микроорганизмы, животные или растения, не знаю. Не такая уж экзотика. Думаю, не опасно, но лучше не касаться их.
     Люди проплыли в светящийся туннель.
     Даниель сказал, что если через пятнадцать минут он никуда не приведет, то следует повернуть назад – запас воздуха максимум на сорок минут. Вскоре проход резко оборвался. Наступила кромешная тьма, тревожимая лишь светом фонарей. Трудно было определить, что за место, но все-таки ныряльщики сошлись на мнение, что тоннель вывел их на дно небольшой котловины.
     - Это невероятно, - сказал Даниель.
     - А почему бы и нет? – спросил Мигель, но Даниель не отозвался.
     - А что там наверху? – спросил Дик, который до сих пор молчал.
     - Может, глубоководные рыбы? – предположил Максим. – Желтый свет. Очень похоже. Хотя нет, светящиеся рыбы перемещались бы, а огни стоят на месте.
     - Они просто напоминают факелы, - произнес Дик.
     - Фантазер, - упрекнул Даниель.
     Но группа решила все-таки проплыть вверх. Люди выплыли на поверхность подземного озера. Дик был прав. Факелы, вмурованные в стену, освещали небольшую пещеру. Даниель, оказавшись на берегу, снял маску. Задержав дыхание, посмотрел на анализатор газов, что был прикреплен к предплечью. Анализатор не сигнализировал об угрозе – дышать можно. Даниель шумно выдохнул и произнес:
     - Не может быть.
     - Что не может быть? – спросил Дик. Он встал в полный рост и осмотрелся. – Не верите в существование естественной воздушной камеры под дном океана? Кстати, как давление?
     - В верхней границе нормы, - отозвался Мигель, глянув на запястье.
     - А вон и выход из пещеры, - произнес Макс, указывая на черное пятно в стене. – Интересно, как долго существует это место?
     - Тихо! – приказал Даниель. – Слышите?
     - Ничего мы не слышим.
     - Движение воздуха разве не чувствуете?
     Команда ныряльщиков вслушалась в тишину.
     - Погодите. - Дик присел и стал настороженно озираться, будто ища чужака, спрятавшегося в пещере. – Это проход. Оттуда нагнетается воздух. Наверно, искусственно.
     - Почему? – удивился Макс.
     - Я сейчас свяжусь с кораблем, - произнес Даниель, но связь не работала. – Твою мать! Нам нужно возвращаться. Связи нет.
     - Может, все-таки попробуем посмотреть, что там? – спросил Мигель, кивнув в сторону таинственного выхода.
     - Ничего хорошего там нет, - устало выдохнул Макс. – Наверно, подземный лабиринт. Мы будем бродить по нему до посинения.
     - А если, - начал Дик.
     - Ладно, - отрезал Даниель. – Идем, проверим.
     Аквалангисты сняли снаряжение и направились в сторону выхода.
     Берег подземного озера был узким. Он походил на низкий парапет, будто искусственно созданный, и когда закралась такая мысль, померещилось, что чей-то холодный взгляд коснулся людей. Мрачная пещера. Они ощутили себя Тесеями в лабиринте, а где-то в одном из его тупиков ожидает голодный минотавр.
     На парапете не могли разойтись два человека, поэтому группа прошла друг за другом к выходу.
     Никакого лабиринта не оказалось. Только короткий метров десять туннель, заканчивающийся вертикальной шахтой. Металлические скобы, вбитые в камень, указывали путь наверх.
     - Ну, что дальше? - спросил Даниель у команды.
     - Бесполезно, - ответил Максим. – Там океан.
     - Погоди. – Мигель посветил вверх. – Люк. Но не думаю, что эта вертикальная шахта куда-то ведет. Макс прав. Если поднимемся на эту высоту, как раз окажемся под океаном. Это тупик.
     - Стоит проверить. Оставайтесь здесь. – Даниель ловко поднялся по скобам, исчезнув в темноте шахты. – Не хочу вас пугать, но дверь поддается, значит, давлением воды ее не держит.
     Прозвучал грохот – Даниель откинул крышку люка. Сверху полился яркий свет и, как показалось, поток теплого воздуха заполнил проход. Люди насторожились: теплый воздух нагнетался из помещения сверху. Они решили двигаться дальше.
     Поднявшись, ныряльщики очутились в странном помещении, хотя язык не поворачивался назвать окружающий интерьер таким безликим словом. Скорей уж, императорский зал. Роскошь его одновременно очаровывала и пугала. Блеск золота и серебра угнетал. Красные и черные цвета в убранстве преобладали. Люди так и не смогли понять, откуда вообще взялся зал. По их расчетам, да и приборы показывали, они должны оказаться в океане, но, может, ошибка?
     Мозаичный пол изображал морских чудовищ и сражающихся с ними воинов, закованных в золотые доспехи и вооруженных мечами, копьями и луками. Окон в зале не было, но потолок, светящийся молочно-белым, вполне побеждал мрачность и торжественность.
     - Этого быть не может! – произнес Даниель. – Точно. – Он глянул на запястье. – Глубиномер показывает, что мы должны оказаться в океане.
     - В каком океане? – раскатисто прозвучал женский голос. Он был низким, грудным и в нем одновременно присутствовали ноты тепла и ледяного презрения.
     Ныряльщики обернулись на звук.
     – О чем вы говорите? И кто вы? – Тот же женский голос. – И откуда вы знаете наш язык?
     Женщина в золотисто-алом наряде подошла к людям и окинула их холодным взглядом.
     - Мы ныряльщики, - осторожно ответил Даниель.
     Женщина перевела взгляд на говорившего. Водянистые, почти бесцветные глаза, словно две мертвые рыбы, застыли перед Даниелем. Головной убор незнакомки, отдаленно напоминающий гребень морского чудовища, чуть качнулся. Взгляд женщины ожил. Искра любопытства и недоумения мелькнула в зрачках.
     - Ныряльщики? За жемчугом? – уточнила она.
     - Нет. - Даниель замолчал, но собравшись с мыслями, рассказал, что с ними случилось.
     - Ты что-то путаешь, чужеземец. На ныряльщиков вы не похожи. Мы не можем сейчас находиться под дном океана. Это чушь, ибо это Бермудская империя. Самая величайшая империя из ныне существующих империй. Она вечна, и не может уйти на дно океана, или погибнуть. - Женщина прищурилась. - Стража!
     - Погодите! Стойте! – испугался Даниель.
     - Я вижу, ты старший. Так вот, что я тебе скажу. Мы ведем войну с Атлантической империей, а вы их шпионы.
     - Нет.
     - Не смей перебивать царицу Бермудской империи! Вы – шпионы.
     - Но мы не похожи на атлантов, - нашелся Даниель.
     - Да? – Царица презрительно фыркнула. – У атлантов в наемниках много чужеземцев, так что цвет кожи и необычность одежды меня не собьет с толку.
     Появились стражники – пять крепких высоких мужчин, вооруженных алебардами. К поясам воинов были пристегнуты короткие мечи. Один из солдат мрачно осмотрел шпионов и крикнул:
     - Руки вперед выставить! – И связал туго запястья пленникам. – А теперь шевелитесь, ублюдки! Вперед, и не думайте сбежать!
     - Что происходит? Даниель, это похоже на дурной сон, - прошептал Максим.
     - Я вам пошепчусь, уроды! – гаркнул солдат и ткнул тупым концом древка пленника в спину.
     «Действительно, кошмар продолжается, а ты не можешь его остановить, не можешь проснуться», - обреченно подумал Максим. Он почувствовал, как его голова готова была расколоться. То ли невидимый железный обруч сдавил ее, то ли сила изнутри старалась разорвать череп. «Давление, - решил Максим, - мы же на глубине находимся». И тут липким ужасом, будто пиявка, присосалась мысль: может, ничего этого нет, может, мы сейчас лежим на дне океана без сознания, прикованные давлением воды, и скоро закончился воздух, а царица Бермудской империи – агония умирающего мозга?
     - Шевели ногами! – крикнул стражник, выведя из задумчивости Максима.
     Людей провели сумрачными коридорами. Огней не было. Камень стен сам светился бирюзовым светом.
     Пленников провели вниз. Стало темнее. Только пляшущий огонь факелов осветил щербатые ступени. Дальше еще один коридор, идущий вдоль стальных решеток. Максим разглядел внимательные и уставшие глаза узников. Они с обреченностью во взгляде провожали новых пленников. Никто не стонал. Нависла тишина – ожидание скорой смерти. И не скажешь, что в темницах томятся живые люди. Всего лишь бесчувственные физические оболочки прилипли к прутьям. Не люди, а тени людей. Максиму это напомнило коллекцию энтомолога. За тонким стеклом – распятые тельца насекомых, но вместо стекла здесь решетки, а вместо насекомых – люди.
     - Ваши покои, ребята, - хмыкнул солдат, открыв камеру. – Не стесняемся, проходим, располагаемся.
     Руки им не освободили.
     - Что происходит? – спросил Дик, когда солдаты ушли.
     В голосе не было удивления, а только отчаяние и растерянность.
     - Надо проснуться, слышите, ребята, надо проснуться, этого не может быть, - безумно прошептал Мигель. – Всего лишь сон. Не может же быть, что мы на дне океана. Ведь это морок, да? Магия. Колдовство. Ведь ты же сам сказал, Даниель, воздуха в баллонах достаточно, правда? А все это иллюзия.
     - Ах, если бы, - произнес незнакомец из камеры напротив. – Это реальность. Вы кто такие, ребята?
     - Да никто! – взорвался Дик.
     - Молчи! – приказал Даниель. – Он все равно ничего не поймет.
     - Да, теперь вы точно никто, - философски заметил незнакомец напротив. Он прильнул лицом к решетке и, схватив пальцами прутья, лизнул металл и сплюнул на пол. – Все мы никто. Я был ремесленником. Меня сосед сдал, гнида конская. Позавидовал успеху, а сам бездельник каких свет не видывал. В шпионаже обвинили.
     - Ну, не начинай, а, - кто-то застонал в темноте.
     - Ладно, молчу. Так кто вы? За что вас?
     - Нас посчитали лазутчиками, - спокойно ответил Даниель.
     Максим поморщился. Он ощутил головную боль. Может, действительно это агония мозга? И ничего нет?
     - Ну, а кто вы? То есть, кем были?
     - Ныряльщики.
     - За жемчугом?
     - Нет, просто ныряльщики, - раздраженно произнес Даниель.
     - А из какой вы страны?
     - В смысле?
     - Ты так хорошо болтаешь по-нашему.
     - Я из Германии. А остальные: Испания, Россия, Америка.
     - Первый раз слышу. Бро. Бро мое имя. Я бермудец. Ремесленник.
     - Бред какой-то! – рассмеялся Максим. Он провел ладонью по лицу. – Нет такой национальности – бермудец. Нет. И вообще выпустите меня отсюда. Разве вы не видите, это же спектакль, представление. Выпустите меня! – Он закричал и, вцепившись в прутья решетки, решил выдрать их.
     Мигель и Дик попыталась его оттащить. Связанными руками это сложно сделать, но в какое-то мгновение Максим ослабил схватку, и три человека упали. Максим ударился затылком о камень и увидел разноцветный сноп искр. Мир поплыл перед глазами, деформировался, разорвался на куски. И без того тусклый свет в темницы померк, звуки смазались.
     - Что вы тут устроили, уроды! – гаркнул стражник.
     Его голос прозвучал гулко.
     - Макс, очнись, Макс, - произнес Даниель. – Не уходи, слышишь? – Жгучие удары по щекам. Не больно, лишь неприятно. – Макс!
     - Что?! – Он очнулся. – Что происходит? – Огляделся. Он лежал на палубе. Члены группы склонились над ним. – Вы чего, а?
     Максим попытался приподняться.
     - Не двигайся. Лежи.
     - Говорил же тебе не отрываться от коллектива? Говорил. Не послушал. Ты сознание потерял, когда у пирамиды оказался. Да еще начались проблемы со связью.
     - Пирамида? – удивился Максим. – И что там в пирамиде? – Мигель, Дик и Даниель посмотрели на него как на умалишенного. – Там ничего нет? Там был императорский зал.
     - Там ничего нет, Макс, если не считать гравитационной аномалии и еще кое-чего. Пока не удалось расшифровать. Странно другое, почему только ты вырубился, а с нами все в порядке.

9. Токио

     Господин Лао-Джи-Цы переехал в Токио раньше всех, поселившись ближе к месту проведения будущего Конгресса. На то были причины. В последнее время он чувствовал усталость, приходившую волнами. Она возникала неизвестно откуда, и также неожиданно отпускала. И вот, когда очередной приступ слабости, что длился неделю, отхлынул, он отправился в Японию. Поселившись в гостинице, Лао-Джи-Цы ждал нового приступа, но болезнь затаилась. Председатель недобрым словом вспомнил врачей, которых посетил в Европе. Они уверили, что все в порядке, что резервы организма есть, и, в конце концов, беспомощно развели руками: ничего не можем знать, анализы в норме, следовательно, и нет причин для беспокойства.
     Но то слово было за европейской медициной. Восточная же медицина говорила о движении потоков энергии, о том, что мешает этому движению, о балансе энергий. Все верно, решил Лао-Джи-Цы, но причины? Дыма без огня не бывает, вспомнил он старую поговорку. Чтобы не говорили местные эскулапы, а он с трудом носил собственное тело. Он порой жаловался своему секретарю не ради того, чтобы проявили больше внимания к нему, а будто хотел убедиться в реальности болезни. Секретарь, конечно, все понимал. Он был невольным свидетелем приступов болезни и бессилия врачей.
     Лао-Джи-Цы как-то высказал мнение: «Возможно, атмосфера города негативно влияет на организм, ведь большую часть времени из-за своих обязанностей я провожу в городах». Секретарь на это лишь недоуменно пожал плечами. Ведь к середине двадцать второго века человечеству удалось справиться с большей частью экологических проблем, присущих мегаполисам. «Можно утверждать, господин председатель, что мы оказались в лучших условиях, чем наши предки из двадцать первого века», - произнес секретарь. Лао-Джи-Цы согласился, но все-таки, сняв номер в загородной гостинице, скептически подумал: «Странная предосторожность. Она ничего не изменит. Приступы останутся».
     Председатель ограничил контакты с прессой, погрузившись с головой в подготовку к будущему Конгрессу. Часть рутины он переложил на плечи секретаря.
     Тихими вечерами господину Лао-Джи-Цы виделось, что он созерцает время, оставаясь безучастным наблюдателем. Следит за тем, как оно тает подобно снегу под лучами весеннего солнца. Он видит, как съезжаются участники Конгресса – утренняя корреспонденция с неумолимостью метронома четко фиксировала прибытие каждого участника. Вот один вчера прилетел, вот сегодня трое. И так далее. Последним прибывшим оказался Габриель Санчес.
     Габриель до последнего дня гулял по ночным улицам, днем отсыпался, вечером читал развлекательную литературу и не думал о грядущем заседании. И, будто очнувшись и вспомнив о долге конгрессмена, за несколько часов до начала заседания прилетел в Токио. На душе Санчеса было спокойно. Он прекрасно знал: неважно, что случиться на Конгрессе, все пойдет ему на пользу. Он увидел перед собой поле – гладкое, в черно-белую клетку. По нему двигались фигуры, но законы движения каждой из фигур Габриель мог предугадать.
     Токийское заседание было расширенным. На него пригласили отцов церквей. Смогли приехать римский папа Петр, патриарх православной церкви Иоанн, глава протестантской церкви Герман, верховный муфтий Мухаммед и целая коллегия от буддистов, начиная с историков-медиевистов и заканчивая монахами.
     За пятнадцать минут до официального начала Габриель Санчес поднялся на трибуну.
     - Здравствуйте, господа.
     Все обратили внимание на него, но шум не прекратился. Наоборот он трансформировался в неодобрительный гул, прокатившись от задних рядов к передним. Это было нарушением регламента, ибо первое слово всегда за председателем, однако Лао-Джи-Цы так и не появился на собрании.
     - Господа! Господа, прошу минуту внимания! - вновь начал Габриель, но тишины не было. – Я понимаю, что сломал все правила и традиции. Приношу извинения, но имею важную новость. Ее необходимо сообщить. Она касается господина председателя.
     И в мгновение все замолчали.
     - Господин Лао-Джи-Цы не придет на заседание. Он умер.
     Габриель не увидел внимательных глаз, да и что увидишь в этой каше? Он даже не почувствовал взглядов людей, а ощутил, как приливной волной вновь от задних рядов к первым прокатились на этот раз эмоции удивления, смятения и беспомощного страха. Санчес мог бы внушить им благодать – осторожно ментальным щупальцем заморозить чувства, опустошить сознания и водворить покой, но не сделал этого. Еще не пришел тот час, решил он.
     Габриель окинул взглядом собравшихся, сканируя зал. Вот затеплился опасный огонек ненависти в одной группе конгрессменов, примкнувших к Вилькену. Господин Вилькен в последнее время на дух не переносил Санчеса, но молчал об этом. Можно решить, что он завидовал славе автора «Открытого пути», славе такой стремительной и, с точки зрения Вилькена, незаслуженной.
     - Умер? Поясните, пожалуйста! – громкий голос из зала.
     - Мне позвонил секретарь господина Лао-Джи-Цы.
     - Но почему именно вам? - прервал недовольный голос.
     - Прошу прощения. Ответить на данный вопрос не могу. Я сам в растерянности, но секретарь председателя Всемирного Конгресса уже прибыл. Надеюсь, он даст разъяснения. Освобождаю ему трибуну.
     Наконец, поднялся человек невысокого роста, коренастый. Взгляд уставший, темные круги под глазами. Я принес вам плохие новости, можно было прочитать во взгляде.
     - Господа, - тихо начал секретарь. – Председатель Лао-Джи-Цы умер, как вам уже сообщили. – И ни единого звука в ответ, и от этого стало еще тяжелее говорившему. – Прошу меня простить, что эта новость держалась в тайне до последнего момента. Того требовали чрезвычайные обстоятельства.
     Секретарь замолк, понимая, что теряется и вместо привычных живых слов в сознании родились канцеляризмы.
     По залу пролетел ропот недоумения. Санчес почувствовал его и замер. Он превратился в бездушное изваяние: ни одного лишнего движения и ни одной эмоции на лице. Никто не должен видеть и не должен знать о чувствах, охвативших его сейчас. А завладело им ощущение скорой победы. Конгрессмены недоумевали: что за бессвязную речь произнес секретарь Лао-Джи-Цы?
     - Дело касается завещания господина председателя. Вот здесь находятся ответы на все ваши вопросы. – Говоривший неуверенно поднял запечатанный конверт. – В конверте чип с видеообращением господина Лао-Джи-Цы. При себе я имею письмо, которое он передал мне вчера вечером. Я прочитал его и спросил: «Что это значит?» «Ты все поймешь утром», - ответил он. А утром он умер. Прошу наших специалистов провести графологическую экспертизу и убедиться, что написанное от руки принадлежит господину Лао-Джи-Цы, что никого я не обманываю. Нашему оператору передаю чип для демонстрации.
     Оператор забрал чип и вставил в устройство. Начался показ на большом экране. Все увидели кабинет председателя. В центре кадра находились стол и пустующее кресло. Через пару секунд господин Лао-Джи-Цы сел в кресло. Съемка оказалась непрофессиональной. Видимо, горела не попавшая в кадр настольная лампа, что неравномерно освещала комнату, отчего лицо председателя попадало иногда в тень.
     - Здравствуйте, господа, - начал председатель. – Я делаю эту запись за сутки до Всемирного Конгресса. Вы наслышаны о моем здоровье, да и врачи особо не скрывали моего, скажем так, странного состояния, поэтому я и решил обратиться к вам. – Лао-Джи-Цы задумался. – Да, человек живет и плотской жизнью. Можно пожалеть об этом. Но человек существо двойственное. Есть тело, и есть дух. Так вот, дух говорит, что мне осталось жить немного. Интуиция? Предчувствие смерти? Возможно. И в последние минуты жизни хочу поделиться самыми сокровенными мыслями. Они касаются судьбы Конгресса и, соответственно, судьбы человечества. Исходя из устава заседания, тот, кто желает стать председателем должен выдвинуть свою кандидатуру. В истории было, что и действующий глава баллотируется, но я снимаю заранее свою кандидатуру, оставляя исполняющим обязанности Габриеля Санчеса. Такова моя воля. Данное решение принято было с трудом, но, поразмыслив, считаю из всевозможных кандидатов его самым перспективным. Вот и все, что я хотел передать вам.
     Господин Лао-Джи-Цы вышел из кадра, а несколько секунд спустя, запись кончилась.
     В зале воцарилась вязкая тишина. Секретарь сосредоточенно всмотрелся в зал в ожидании, однако ответной реакции не последовало.
     - Я понимаю, - осторожно проговорил он. – Понимаю. Вы испытали удивление, как и я, когда впервые посмотрел запись. Ведь Лао-Джи-Цы до сего момента ни официально, ни кулуарно не обмолвился о господине Санчесе.
     - Что случилось с председателем? – прозвучал голос из зала.
     - Не понимаю вопроса. Я только что сказал, что он умер, - неуверенно вымолвил секретарь.
     - Это была естественная смерть? – перехватил инициативу господин Вилькен.
     - Как вы могли так подумать? Врачи определили причину смерти – сердечная недостаточность, обширный инфаркт. Но вам нужен подробный медицинский отсчет?
     - Он вовсе не требуется, - сухо прервал Вилькен.
     - Тогда, раз господина Санчеса назначили временно исполняющим обязанности, прошу его на трибуну.
     - Хочу предупредить сразу, - произнес Габриель, заняв место на трибуне. – Для меня все произошедшее также является неожиданностью. Если так можно сказать, я не по своей воле оказался в дамках. Я растерян. Но голосование за кандидатов на пост председателя никто не отменял. Думаю те, кто хочет высказаться, должны это сделать прежде, чем начнется процедура. Поэтому, прошу.
     Габриель занял место в зале, с интересом следя за происходящим. Он решил отпустить корабль человеческой мысли в свободное плавание. Куда он направится? Ему стало любопытно.
     Что будет происходить в следующие минуты, Санчес, конечно, знал, но азарт охотника невольно возобладал над холодным расчетом. Габриель захотел понаблюдать, давая мнимую свободу будущей жертве и внешне оставаясь спокойным и безучастным.
     На трибуну поднялся господин Хейнни.
     - Я не понимаю, зачем исполняющий обязанности председателя тянет время? - Хейнни отыскал взглядом секретаря Лао-Джи-Цы. – Но я хочу уточнить. Никаких иных документов господин Лао не оставлял? – Секретарь отрицательно покачал головой. – Тогда следует начать голосование.
     После Хейнни никто не пожелал выступить. Габриель поднялся на трибуну лишь для того, чтобы назначить ответственного за проведение выборов. Им стал секретарь Лао-Джи-Цы.
     - Тогда прошу всех включить мониторы на своих местах, - начал тот. – Для новичков сообщаю: синий квадрат – зона идентификации личности. Приложите указательный палец к ней. Далее появится главное меню. Найдете раздел «голосование» - и действуйте.
     Тем временем за спиной секретаря засветился демонстрационный экран с фамилиями претендентов на пост председателя. Слева от них – количество голосов.
     Процедура заняла меньше минуты.
     - Завершено, - произнес секретарь. – Главой Конгресса выбран Габриель Санчес. По сложившейся традиции прошу его на трибуну. Ваше первое слово, господин Санчес.
     Зазвучали официальные аплодисменты, которыми всегда встречали вновь избранных. На этот шум Габриель не обратил внимания. Он выпустил ментальное щупальце, сканируя зал. Идя не спеша к трибуне, Санчес выудил и неподдельную радость, и недоумение, и безразличие, но, заняв место председателя и повернувшись к публике, он почувствовал жгучую ненависть, что заглушила все эмоции, прошив их насквозь подобно ядовитому жалу. Разъедающее негодование исходило от Ганса Вилькена и сидевших рядом с ним сторонников.
     Аплодисменты стихли. Вилькен поднял с места руку, что уже было необычно. Он решил сразу привлечь к себе внимание, отказавшись от коммуникатора, не собираясь посылать запрос председателю.
     - Да? – произнес Габриель. – Вы хотите выступить?
     - Конечно, - сказал Вилькен, встав. – Но с места.
     - Говорите.
     - Господа, я знаю, что результаты нельзя опротестовать, да и не собираюсь этого делать. Еще кулуарно и не только я пытался убедить оппонентов в опасности «Открытого пути» для человечества. Особо для неподготовленных душ. Свои доводы излагать не собираюсь. Бесполезно, ибо видно из голосования. Доводы не были услышаны. Поэтому я выхожу из состава Всемирного Конгресса в одностороннем порядке.
     Господин Вилькен и его сторонники покинули заседание в полной тишине. Ни ропота, ни тихого обсуждения не было. Некогда существовавшее единство Конгресса расползлось по швам. Кто-то понимающим взглядом проводил людей. Кто-то сочувствовал, кто-то удивлялся, кто-то осуждал. Каждый из присутствующих покосился на соседа, улавливая настроение, должное отразиться в мимике, но сосед сидел неподвижно, погруженный в себя. Участники заседания, объединенные пространством зала, оказались далеки друг от друга. Это почувствовал Габриель.
     - Продолжайте, господин Санчес, - робкий голос секретаря.
     - Да я, собственно, и не начинал, - пытаясь изобразить смущение, сказал председатель и продолжил, будто ничего и не случилось: - Я выражаю огромную благодарность всем. Особо тем, кто голосовал за мою кандидатуру. Не понаслышке также знаю, что каждый из вас изучил досконально мою книгу «Открытый путь» и выбрал ее в качестве программы действий, хоть там есть только общие тезисы. Находясь на посту председателя, считаю своей обязанностью раскрыть идеи, заложенные в моем труде для тех, кто будет руководствоваться им. Прошу обращаться ко мне за разъяснениями, ибо не допускаю интерпретаций «Открытого пути». Можно сказать, что я буду последней инстанцией по разрешению споров вокруг книги, чтобы поставить точки над «i». Установить истину.
     Патриарх Иоанн обеспокоился. Он скользнул взглядом по конгрессменам и сосредоточил взор на Мухаммеде. Тот был бледен и похож на мраморное изваяние. Угольки зрачков потухли, от них повеяло холодом. Можно подумать верховный муфтий умер, если бы не узловатые пальцы, перебирающие четки.
     - Господин Санчес, вы произнесли слово «истина», - начал Иоанн. – Но истина принадлежит богу, а не человеку. Вы это должны понимать. Человек приходит к истине, то бишь к богу, через спасителя нашего Иисуса Христа.
     - Отец Иоанн, вы вводите себя в заблуждение. Я произнес «истина» не в философском, а тем более не в религиозном смысле. Я говорил в обывательской интерпретации сего термина. Кроме того, имя Христа я нарочно не упомянул, ибо оно часто говорится всуе.
     Габриель окунулся в тревожный взгляд Иоанна и понял, что перед ним человек, понимающий, что за красивым фасадом фраз стоят иные смыслы. Был ли Иоанн эмпатом, не ясно. Санчес метальным сканом не уловил этого, но способность патриарха православной церкви чувствовать больше, видеть зорче, слышать подтекст была очевидной. Это разозлило Габриеля. Впервые он столкнулся с человеком, оказывающим сопротивление. Такую душу невозможно подчинить простым излиянием волн благодати. Черный вихрь поднялся в душе. Дыхание перехватило. Звериная злоба впилась в мозг, но тут же отступила. Габриель сдержался, досадуя на то, что один человек прочел его как книгу. В затылке завибрировал голос: «Они не верят в благодать, лежащую на тебе, сын мой, но уверуют в чудо, покажи им чудо».
     Санчес окинул взглядом зал, давая волю ментальному скану, разбрасывая щупальца повсюду. Не сдерживаясь, он вытащил нити сознаний членов Конгресса, связал их в тугой узел и потянул мысленно на себя. Зрителям показалось, что на мгновение, светящийся волшебный туман заполнил все вокруг. Видение очаровало.
     - Я знаю, вы не верите в мои начинания, - холодно проговорил Габриель. – Вы не верите в меня, но вы уверуете! Вам нужны доказательства?! Они будут!
     И вновь светящийся живой туман заполнил зал. Послышалась божественная музыка, и каждый узрел прекрасный лик. Это святой дух вечной женственности снизошел, решили присутствующие. Санчесу только не удалось пробить ментальный кокон, созданный отцами церкви. Они тоже увидели женский образ, но остались безучастны. Волны благодати беспомощно ударились о кокон, как море, что набегает на сушу, но не способное затопить материк. «Обойдусь без них!» - злобно подумал Габриель.
     Видение исчезло. Гром оваций разорвал тишину. В эту минуту экстаза никто и не заметил когда глава протестантской церкви Герман, верховный муфтий Мухаммед, патриарх Иоанн, папа римский Петр и представители от буддизма покинули зал.

10. Новосибирск

     - Простой вопрос. Что измеряют часы? И неважно какие, а любые. И те, что у тебя дома и те, что в коммуникаторе, и даже то, что на работе. - Павел кивнул на настенные часы. – Что они измеряют? Ну?
     - Время, - неуверенно сказал собеседник, понимая, что в вопросе есть тот самый подводный камень, который не заметишь сразу.
     - Ответ неверный.
     - Я так и думал. Вопрос с секретом? Да, а какое отношение часы имеют к Бермудам?
     Но Павел решил не раскрывать карт сразу, а откинулся на спинку кресла, самодовольно улыбнулся и произнес:
     - Я тоже раньше считал, что часы измеряют время, но время дано нам в ощущениях. Оно субъективно. Например, просыпаясь рано утром, я знаю, время идет быстрее. К полудню невидимые стрелки замедляются, а к вечеру – вновь темп ускоряется. Скажу больше, во сне иное ощущение времени.
     - Как это утром время идет быстрее? – удивился Денис.
     - Просыпаюсь и пытаюсь угадать: вот сейчас по ощущениям прошла минута. Сверяюсь с часами. Нет. Пять минут пролетело.
     -А-а. Так ты о внутреннем времени. Знаешь, Паш, это не совсем то. Теперь я понимаю, для чего ты приплел Бермуды. Участнику экспедиции лишь почудилась Бермудская империя с ее застенками. Без сознания он находился минут пять, а ему показалось, что прошло несколько часов. Проще говоря, ему приснился сон.
     - Возможно. – Павел посмотрел на настенные часы. Точка, отделяющая часы от минут, таинственно мигала. – Нам, как ты знаешь, не удалось до конца объяснить некоторые аномалии Бермудского треугольника. У меня есть гипотеза, что в том районе существует пространственно-временной провал. Правда, никаких доказательств.
     - Вилами на воде писано. Это я понимаю.
     - Соглашусь. Но, например, будильник измеряет все-таки сам себя, а не время. – Павел вновь бросил взгляд на часы. – Обед к концу подходит, кстати.
     «И к чему этот разговор, эта таинственность? – удивился Денис, - дело о Бермудах закрыто. Институт сделал заключения и перенаправил полный отчет другому институту: Информатики и Телекоммуникаций».
     Разговор забылся быстро, но о нем пришлось вспомнить. К концу рабочего дня коммуникатор проиграл мелодию.
     - Слушаю, - сказал Денис, не отвлекаясь от просмотра документов на экране.
     - Это Столетов Григорий из Новосибирского института Информатики и Телекоммуникаций.
     - Да-да. Я оставлял свой контакт. Говорите.
     - Не сильно отвлекаю?
     - Не.
     - Если коротко, то надо встретиться.
     - А по телефону?
     - Не желательно.
     Страницы на экране перестали двигаться. Денис уставился в одну точку, стараясь сосредоточиться на разговоре.
     - Вы могли бы выслать электронку?
     - Нет. Да и зачем, тут недалеко, - ответил Столетов. В его голосе прозвучал металл. – Нужна личная встреча. Я настаиваю.
     Денис удивился. Он взглядом направил курсор в угол экрана и закрыл документ.
     - Я не совсем понимаю, господин Столетов.
     Денису не терпелось закончить разговор. Он взял световое стило и нервно завертел его в пальцах.
     - Я ознакомился с вашими выводами по Бермудам. Есть мысли.
     - Хорошо-хорошо, назначьте место встречи, - нетерпеливо проговорил Денис.
     И Столетов назвал адрес кафе. Денис в воздухе начертил его. Монитор продублировал манипуляцию и автоматически сохранил ее.
     Смешанное чувство завладело Денисом. Он был рад, что с отчетом институт не тянул. Отчет уже просмотрели, хотя бы по диагонали, но что же в нем такого нашлось, что насторожило Столетова? И почему неофициально? Будто криминал. Почему не оформили, как полагается замечания и предложения?
     Эти мысли, порой возникая, беспокоили Дениса до конца рабочего дня.
     Наконец, день закончился. Он вышел на улицу. Кожу обдало противным теплым воздухом.
     А Денис любил прохладную погоду и прохладный ветер. Это успокаивало. Лето не любил.
     У него была своя градация. Температура выше плюса двадцати по Цельсию – жарко. Где-то от десяти до двадцати – тепло. До нуля – прохладно. От нуля до минуса десяти – легкий мороз и так далее.
     Осень в этом году, по его ощущениям, оказалась аномально жаркой. А тем более в городе, где солнце отражалось многократно от зеркальных стекол зданий и тепло накапливалось. Оно будто запутывалось среди многоэтажных домов, и к концу рабочего дня приходила духота. Электрокары, ползущие как черепахи, людское столпотворение и теснота на главных улицах усиливали ощущение духоты. Сознание терялось среди множества машин и миллионов жителей. И не верилось, что это Новосибирск, скорей уж город походил на мегаполис из центральной России.
     Денис, выехав на улицу Кирова, попал в пробку. Он осмотрелся. Автомобилей на это отрезке дороги немного, но ползут, ползут, ползут. Где-то, видимо, образовалось «бутылочное горлышко». Как раз проезжая мимо института Информатики и Телекоммуникаций он увидел аварию. У электрокара бежевого цвета расколот пластиковый бампер – ничего серьезного, но полицейские, отгородив место происшествия, не спешили и о чем-то беседовали с группой врачей.
     Денис, проехав улицу Кирова на пешеходной скорости, свернул к кафе и с трудом припарковался. Столетова на месте не оказалось. Если он выехал от института, решил Денис, то должен, не смотря на пробку, приехать раньше, надо перезвонить.
     - Да, алло, - ответил тревожно незнакомый голос.
     - Господина Столетова позовите, пожалуйста, – попросил Денис.
     - Он не сможет подойти. – Голос прозвучал натянуто. То ли незнакомцу было некогда, то ли беседа его тяготила.
     - А когда?
     - Господин Столетов умер. А вы кто? – Денис назвал себя. – Господин Молев? Я Каурин. Работал вместе со Столетовым. Значит, Григорий с вами разговаривал полчаса назад?
     - Видимо, да. Назначил встречу. Погодите, но все было в порядке. Вы меня не разыгрываете?
     - Это была бы глупая шутка. Господин Столетов погиб в ДТП.
     Денис испуганно застыл. Холод пробежал от поясницы к шее. Мороз будто вгрызся в позвонки так, что затылок раскололо от боли. Мерзкое ощущение длилось пару секунд. Денис машинально обернулся. Ему почудилось, что не просто наблюдают за ним, а пытаются залезть в мысли, уловить все движения души.
     Есть люди, обладающие пронзительным взглядом, сверлящим, как обычно говорят о таком взгляде, но завсегдатаи кафе к такой категории явно не относились. Денис осмотрел людей за столиками. Каждый был занят своим делом. Да нет, паранойя, вызванная жарой, решил Денис.
     - Вы меня слышите? Алло! – прозвучал голос на том конце.
     - Да.
     - Все очень странно. Электрокар Столетова только бампер повредил.
     - Бежевый?
     - Что?
     - Электрокар у Столетова бежевого цвета?
     - Да, но откуда вы знаете? Я бы хотел с вами встретиться и поговорить. Тем более полиция интересуется последними звонками господина Столетова. Подъезжайте к нашему институту. Ну, вы знаете. Я буду ждать.
     Денис вышел из прохладного кафе и вновь окунулся в противный и теплый воздух улицы. Он бросил взгляд на автомобиль. Нет, решил Денис, не поеду, тут недалеко – пройдусь пешком. Снова садиться за руль, ползти как черепаха, искать место для стоянки – ему не понравилось такое продолжение вечера.
     Он вышел на электронную страницу городского эвакуатора. «Первые сутки бесплатно» - завлекал клиентов рекламный баннер сайта. Денис только набрал государственный номер электрокара. Остальное дело техники – машину найдут по спутнику и отправят на ближайшую парковку. Адрес ее местонахождения позднее вышлют ему на коммуникатор.
     Хороших войн не существует, считал Денис, идя к институту. А если и говорят так, то лицемерят. Любая война – есть смерть и страдания миллионов. Даже освободительная война. Она дает небеспочвенную надежду на справедливый конец, но все же остается войной. Те, кто зарабатывает на чужой крови, скажут: хорошая война, а человек здравомыслящий не согласится.
     Денис не понял, почему такие неуместные мысли посетили его, но, прогнав их, вспомнил старый афоризм: «День начинается малой войной». Война в этом высказывании лишь метафора. Денис воевал с мегаполисом. Двадцать минут пешком оказались тем самым метафизическим сражением тела с городской духотой.
     Добравшись до института, он еще издалека заметил двух человек. Один из них следователь, мимоходом стал угадывать Денис, а другой, видимо, должен быть Каурином. И он угадал.
     Следователь, сыпавший вопросами, хотел услышать от Дениса больше, чем тот знал. И тогда Денис вновь и вновь повторял показания, не понимая, чего от него хотят. Следователь остался недовольным. Он задумчиво произнес: «Картина загадочная. Господин Столетов хотел что-то поведать вам касаемо Бермуд – особое мнение, так сказать, но попал в ДТП, а умер в автомобиле во время аварии. Медики подтвердили. Это было кровоизлияние в мозг. Но ДТП не могло спровоцировать кровоизлияние. Или мы чего-то не знаем о здоровье Столетова. Меня это настораживает. Слишком много совпадений». Следователь, рассуждая, поглядывал то на Дениса, то на Каурина.
     - Слишком много неясного, - повторил следователь, пристально посмотрев на Дениса. – Спасибо.
     - Какой-то он подозрительный, - сказал Каурин, когда ушел следователь.
     - Работа. Сами понимаете. Тем более, он нарочно рассуждал вслух – хотел проследить нашу реакцию. Да еще засыпал вопросами. Хотел на чем-то поймать. Но я его, господина Столетова, даже в глаза не видел.
     - Ладно, не оправдывайтесь. – Каурин улыбнулся. – Я не следователь.
     - Честно говоря, я растерялся.
     - Я тоже. Такая неожиданная смерть.
     Каурин отстранил взгляд и задумался.
     - Так о чем вы хотели со мной поговорить?
     - К сожалению… - Каурин вытер пот со лба. – Вам придется поверить мне на слово. Григорий не задокументировал свои предложения и замечания. Он просмотрел отчет вашего института. Я спросил его, так сказать, о первых впечатлениях, а он задал мне вопрос: «Каково предназначение моста через реку?» Вот вы бы, Денис, как ответили?
     - Предназначение – переправа.
     - Верно. Мост и существует для того, чтобы пересечь реку посуху. А теперь представьте, что вы рыба. Какова целесообразность моста с точки зрения рыбы?
     - Ну, чтобы рыба не думала, она не сможет постичь истинного предназначения моста. Она, скорее всего, выдвинет гипотезу о предназначении, но гипотеза не совпадет с реальностью.
     - Именно, – произнес Каурин. – Я также ответил на вопрос. Так вот, Григорий пояснил дальше, что аномальные отклонения в Бермудском треугольнике это как бы предвестники строительства моста между нашим миром и миром иным. Параллельным миром.
     «Интересно, а как близко он был знаком со Столетовым?» - мелькнула мысль у Дениса.
     - Допустим. Но нужны доказательства.
     - А вот доказать факт строительства моста мы не сможем, потому что мы рыбы. Мы не знаем, для чего нужен он. Реально мы не знаем о его предназначении, - рассуждал Каурин.
     - Мы рыбы, - как эхо повторил Денис.
     - Точно.
     - Все это заманчивая гипотеза. Но вы не одиноки. Такие мысли посещали и нас, то есть мысли о мосте между мирами, но в заключении мы не отразили их.
     - Нет доказательств.
     - Да. Что-нибудь еще, господин Каурин?
     - Нет.
     Опять вилами на воде писано. Опять замки на песке. Сравнение людей с рыбами. Или можно предположить, что кто-то хочет, чтобы люди стали рыбами. Интересная гипотеза, замешенная на теории заговора: кто-то что-то хочет скрыть от нас. Кто и что? А это уже не чистая наука, а детективная история. Пальцем в небо.
     Денису не хотелось допустить крайних мыслей. Мыслей о заговоре. Но они все-таки настойчиво вползли в сознание. Нет, отмахнулся Денис, это тогда не наука, это пахнет мистикой, магией, волшебством, чем угодно, но не точным знанием.
     - Тогда я вас не понимаю, - произнес Денис.
     - Жаль. Мне казалось, что это важно. Важно, чтобы вы услышали. – Каурин смутился.
     - Может, мы встретимся еще раз? Поговорим не на ходу, а в другой, более располагающей обстановке?
     - Конечно. - Живой огонек затеплился в зрачках собеседника и тут же погас. – Нет, не стоит. Прощайте.
     Каурин побледнел и вытер пот.
     «Испугался?» - удивился Денис, стоя на лестничном марше в одиночестве.

11. Женщина Габриеля

     «Бред… Нет, правильнее сказать – абсурд. Я чересчур заигрался, и меня не туда понесло», - решил Габриель.
     Он, прервав ментальную связь с Новосибирском, улыбнулся. Все же было забавно наблюдать за людьми, наблюдать за тем, как они мечутся в поисках разрешения загадки, подобно животным в клетке, что пытаются вырваться на свободу. Санчес выставлял приманку – иллюзию разгадки тайны Бермуд – а затем обрывал связи. Со стороны это выглядело как колдовство. Старый и хитрый шаман, держащий в руках магические нити, дергает за эти нити подобно колдуну, манипулирующему жертвами. Он не боится возмездия духов, ибо он и их подчинил.
     Габриелю важно было знать состояние дел, поэтому и послал экспедицию в Бермуды. Боялся ли он разоблачения? Нет. Но если и боялся, то не настолько, чтобы лихорадочно заметать следы. Он мог движением мысли уничтожить человечество, но это было скучно. Человечество еще пригодиться. Во-первых, пусть оно подготовит почву для экспансии расы из параллельного мира. Во-вторых, поиграть с душами куда приятнее, чем насильно обрывать их связь с телами.
     Санчес не покинул Токио.
     Он стоял у окна и наблюдал за движением мира. Отстранившись от городской суеты, как от назойливого монотонного шума, прислушиваясь к себе и окружающей объективности, он сосредоточился на дыхании чужих мыслей. Ему привиделась шевелящаяся ментальная пленка человеческих помыслов, страхов, радостей, надежд и прочего, что можно назвать одним словом. «Ноосфера», - вспомнил Габриель термин. Вот волны тревоги забродили по пленке, будто ветер пошевелил ее. Он знал, причина была в его выступлении на Всемирном Конгрессе.
     Люди, обладающие острым умом и чуткой душой, уловили, что время сделало крутой вираж, изогнувшись дугой, и полетело в ином направлении. Мир оставался прежним, как и пару часов назад, но неуловимая грань пройдена. Отсюда и произросла тревога. Она еще бесформенная и, не обладающая волей, оказалась бельмом для внутреннего взгляда. Оказалась занозой, бередящей душу и отравляющей спокойствие дней. Ничего, решил Габриель, скоро все успокоятся, я же обещал им царство спокойствия.
     Тех людей насторожила смерть господина Лао-Джи-Цы, насторожило завещание старого председателя. Это видео, показанное по всем телеканалам Земли, воспринялось искусной подделкой, хоть и не было повода усомниться в подлинности. Нарочитая публичность обесценила интимность части человеческого бытия, называемого смертью. Все на показ, все на продажу. А еще решили те люди, что не мог господин Лао передать должность Санчесу, не соответствовало это ни натуре председателя, ни его устремлениям. Характер Лао-Джи-Цы – вот, что могли предложить в качестве контраргумента, но факты упрямо сказали об ином.
     Пусть Лао почувствовал приближение смерти, но даже ее близость не смогла поколебать бы внутренний стержень, примешать в холодный расчет сиюминутную эмоцию – страх. Не было этого, утверждали одни, а фаталисты лишь развели руками: что случилось, то и случилось.
     - Не мог передать полномочия, - равнодушно повторил Габриель осколок чей-то мысли.
     Конечно, не мог, но члены конгресса стали равнодушными. Они превратились в снежную пустыню – бесконечную и мертвую по отношению к человечеству. Почему? Потому что Габриель подчинил волю Конгресса себе, словно внедрил в мозги конгрессменов кусочек своего я. И теперь, где бы они ни были, Габриель отыщет их. Да даже искать не придется. Конгрессмены на крючке, на самом надежном крючке – ментальном, даже деньги никогда не обладали такой силой и властью, как этот крючок.
     «Правда, есть те, кто покинули зал. Ганс Вилькен, например. Тот оказался изворотливым, как угорь, но его излишняя импульсивность и непоследовательность, если я правильно расшифровал образы сознания, на руку мне. Да, это сослужит хорошую службу: отвлечет внимание миллионов людей на Вилькена, пока я буду заниматься своими делами. Вряд ли он обладает хорошей ментальной защитой. Я смогу его контролировать. Куда опаснее отцы церкви», - ледяное течение мыслей прервал телефонный звонок.
     - Слушаю.
     - Здравствуйте, господин Санчес.
     - Господин Морган? Вы не поврите, но я ждал вашего звонка! - радостно сказал Габриель.
     - Это означает, что вы не передумали?
     - Нет, не передумал. Финансовая помощь будет не лишней. Это мое окончательное решение.
     - Давайте, встретимся.
     - Сейчас? Где?
     - Насколько я знаю, вблизи от вас есть кафе.
     - Да-да, есть. Через десять минут буду.
     Кафе под открытым небом носило название «Белый лотос». Габриель еще издалека увидел молочного цвета столы и стулья из пластика, тенты – такого же цвета, но никаким восточным колоритом от них не веяло. Подобные забегаловки по Европе и Азии рассыпаны как горох тысячами.
     Господин Морган был на месте. Он привстал в поклоне и протянул руку.
     - Еще раз здравствуйте.
     Они обменяли рукопожатиями.
     - Что-нибудь закажите?
     - О, нет, спасибо, - сказал Санчес.
     Он сосредоточенно посмотрел на финансиста. Встреча, случившаяся три года назад, немного выветрилась из памяти, и внешность Моргана до сего момента была как в тумане. Санчес разглядел черты собеседника. На самом деле Габриелю был не интересен этот человек. Оставлять три года назад ментальный крючок в сознании Моргана не имело смысла.
     Еще один короткий взгляд, брошенный на собеседника. Он одет в темный изысканный костюм, сверху накинут макинтош темно-кремового цвета. Приятное лицо с учтивой полуулыбкой, застывшей на устах, высокий без морщин лоб, ежик русых волос, а взгляд спрятан за зеркальными стеклами очков.
     - Три года назад, господин Морган, вы предложили материальную помощь. Раз это ваша инициатива, вам и начинать разговор. То, что я попросил средства для экспедиции в Бермудский треугольник – не в счет. Мне хотелось бы знать ваши планы. Как мы собираемся сотрудничать? Расскажите о вашем виденье.
     - На самом деле все зависит от вас. Какую экономическую политику вы предложите. Я читал «Открытый путь», но там ни слова об этом. Понимаю, философский труд, и все-таки.
     Габриель почувствовал, как Морган чуть прищурился. Это был не хитрый прищур, а скорее прищур хищной птицы, выслеживающей добычу.
     - Честно скажу, господин Морган, не знаю. Я не обдумывал деталей, но надеюсь на вашу консультацию.
     - Приятно слышать. Пока опустим подробности. Хотелось бы услышать вашу точку зрения, чтобы было отчего отталкиваться.
     - Мои действия будут просты, эффективны и справедливы по отношению ко всем. Никто не уйдет обиженным. Изучая историю предшественников, заметил одно их свойство: пренебрежительное отношение к технической интеллигенции. Считаю ее нужно выдвинуть на первый план, не в ущерб гуманитариям. Хотелось бы увидеть сбалансированность в мире. Не только гуманитарные науки могут облагодетельствовать человечество, но и технические науки. Такова социально-экономическая концепция: баланс этих двух направлений. Гуманитарии не могут обойтись без техники, как и технари пользуются порой методами, разработанными в гуманитарной сфере. Понимаете? – Морган кивнул. - Нужна сильная финансовая поддержка технической интеллигенции. Это в общих чертах.
     - Я вас слушаю, и ловлю на мысли, что вы мечтаете о гегемонии технарей.
     - Вовсе нет. Тем более Конгресс вряд ли допустит такое. Хоть я и его глава, но, в некотором смысле, мои руки связаны.
     Морган опять кивнул: «Намек понят».
     - Ваша концепция, как бы вам сказать, до конца не оформлена, но это не беда.
     - Надеюсь, у меня есть время подумать? - произнес Габриель, запуская ментальное щупальце в сознание Моргана.
     - Да, пожалуй, - неуверенно сказал тот. – Хотя мы могли переговорить об этом по телефону.
     Моргану на пару секунд показалось, что лицо Санчеса раздвоилось. Правда, фантом оказался не человеческим лицом, а собачьей мордой.
     - Это не тот случай, когда говорят по телефону, - медленно проговорил Габриель, убирая щупальце.
     - Согласен.
     - Подумайте, над моим предложением о поддержке технической интеллигенции. Может, у вас возникнет какой-то свой план. Как говорится, карты вам в руки. Я тоже не останусь в стороне. Буду готов помочь.
     - Конечно. До свидания.
     Габриель долго смотрел в спину уходящему собеседнику. Морган скрылся в толпе, но его ауру Санчес легко выловил среди прочих аур.
     Габриель подумал о Всемирном Конгрессе. Он раскинул ментальную сеть, ощупывая сканом Землю: далеко ли ушли души членов Конгресса. Санчес сделал так, чтобы они сильно не разлетелись, натянув ментальные поводки.
     «Гегемония технарей – неплохую, кстати, идею подкинул Морган, - решил Габриель, - но сначала надо придумать речь-оправдание, для чего же я, не посоветовавшись с Конгрессом, встретился с Морганом».
     И оправдание родилось:
     «Я знаю, что двадцать второй век отличается от двадцатого, что земляне добились-таки потрясающих успехов в организации своего общества. Теперь существует такой строй, который окупает сам себя, если так можно выразиться. Из истории мы помним, в двадцатом веке люди считали экономику базисом социума, нам удалось невозможное: сделать культуру основой человеческих отношений, а экономику превратить в инструмент, в сферу обслуживания. Встретившись с господином Морганом, я не желал реставрации старых времен. Я хотел того, что и вы. Я хотел оставить финансовую сферу сферой обслуживания, только чтобы она еще и обслуживала техническую интеллигенцию. Ей мало уделяется внимания в наше время. Я не предупредил вас заранее не из-за того, что что-то замыслил против и в обход решению Конгресса, а из-за желания не кормить пустыми надеждами. Кто знал, может, господин Морган откажет. Из простой человеческой слабости – преподнести всем подарок – я и смолчал. Не думайте, меня волнует не только мой авторитет, как председателя, но и авторитет Конгресса».
     «Последние предложения, кстати, корявы и неправдоподобны», - подумал Габриель, попросив официанта принести зеленого чая. Но это не обеспокоило, ведь участники заседания будут под его полной властью. Для особо ретивых, чтобы окончательно им запудрить мозги, он решил сделать пояснительную записку, где подробно изложит в полемической и беллетризованной форме свои мысли. Тут же родилось название записки: «Гармоничный человек».
      «Гармоничный человек – носитель высокой духовности, но в то же время он должен обладать и техническим инструментом. Первый шаг к этому – обратить взоры на техническую интеллигенцию, которая почти сто лет находилась на задворках истории. Миссия Всемирного Конгресса по отношению к ней – проникнуться ее духом. Узнать, чем живет она, чем дышит, какие тайные мысли бродят в головах ее лучших представителей. Проявить участие. И все это ради того, чтобы гармонизировать человеческую натуру, а с другой стороны, одухотворить техническую интеллигенцию».
     Габриель прикинул план записки, и ему представилось, что она легко прорастет новым сочинением, которое будет носить тоже название.
     Тревожная мысль сверкнула в уголке сознания, словно кто-то подал сигнал бедствия. Санчес вернулся к реальности, отпил из чашки и отыскал едва различимое мерцание ауры Моргана. Тонкая белесая нить в воображении натянулась между ним и финансистом, и часть личности Моргана навсегда затерялась во внутреннем мире Габриеля. Теперь он знал о каждом его шаге.
     Например, сейчас господин Морган направился в аэропорт. Понимая, что миссия его выполнена, он с приятным чувством наконец-то улыбнувшейся удачи поднялся по трапу и занял свое место. Рядом сидел пожилой человек. Гладкое со здоровым румянцем лицо, кожа, которой чуть коснулись морщины, живой взгляд, могли создать ложное впечатление, что соседу лет сорок или сорок пять, однако благородная седина говорила о почтенном возрасте. Морган знал этого человека, но сделал вид, что впервые видит.
     - Что ж, так и будем молчать? - обратился незнакомец.
     - Уж кого угодно я готов был встретить, но не представителей Управления.
     - Так сошлись звезды.
     Морган хмыкнул. Он не верил в предопределенность, судьбу, в мистику, верил лишь в свою интуицию, зиждущуюся на прагматизме. И интуиция подсказала, что внимание со стороны Управления есть тревожный сигнал.
     - Как прошли переговоры с господином Санчесом?
     - Согласился с нами сотрудничать. А что, у руководства были сомнения? Габриель и три года назад не особо артачился.
     - Мне не нравится ваше безрассудство, Морган. Говорили, что вы прагматичный человек. Поэтому сами должны помнить, что много лет назад Всемирный Конгресс выбил из-под нас почву, и пока не один его председатель не повелся на наши посулы. И вот, Габриель Санчес. Он оказался либеральных взглядов, более демократичным. Не стоит же упускать шанс.
     - Я помню, демократия – это власть денег. – Финансист сделал паузу. – Просто удивило такое внимание. Можно подумать, что Управление не доверяет мне.
     - Ну, почему ж. – Сосед глянул в иллюминатор и вновь обратился к Моргану: - Управление перестраховывается. Я же объяснил, если рыбка сорвется с крючка, то придется ждать еще несколько лет.
     «Это еще посмотрим, кто у кого на крючке», - решил Габриель.
     - Значит, вы следили за мной? – уточнил Морган.
     - Безусловно. Но, как видите, все прошло гладко. Если бы наверху решили поменять план действий, вы бы получили иные инструкции.
     - Управление могло и предупредить заранее о своих действиях.
     - Могло, но не стало.
     - Значит, оно все-таки не доверяет мне.
     - Да бросьте, Морган. Не стройте абсурдных предположений. – Сосед опять посмотрел в иллюминатор. Самолет, набрав скорость, поднялся в воздух. – Управление всегда так делает. Как говорит пословица: доверяй, но проверяй.
     Разговор на этом закончился. Сосед, надев солнцезащитные очки, откинулся на спинку кресла. Казалось, он уснул. Морган, прикрыв глаза, прокручивал в голове по нескольку раз план действий на сегодня.
     В аэропорту дороги Моргана и человека из Управления разошлись. Морган так и не вспомнил имени соседа, хоть лицо давно примелькалось. Много раз он видел его на деловых встречах.
     От аэровокзала Морган взял такси. По пути он решил заглянуть к личному психологу.
     Тот встретил его на пороге дома, как старого друга:
     - Бен, старина, проходи! Как давно с тобой мы не виделись?
     - Очень давно. Миллион лет.
     - Ну, как дела? – Серые близко посаженные глаза сосредоточенно посмотрели на Моргана. Казалось, что они глядели из иного мира. – Я же знаю, ты не так прост. – И серый холодный взгляд коснулся души.
     - Есть вопрос. Как раз по твоей части. Что ты скажешь о повторяющихся сновидениях?
     - Ну, как сказать, - задумался друг. – Насколько я помню, у тебя не было проблем со сном. Но говори без предисловий. Что конкретно беспокоит?
     - Последнюю неделю мне снится одно и то же. Затем я просыпаюсь в странной тревоге. Во всякую мистику-эзотерику я не верю, так что нужно объяснить сон научно.
     - То есть, я должен успокоить тебя?
     - Типа того.
     - Ну, я не толкователь сновидений, но спрошу сразу: есть ли у тебя предположения? С чем или с кем это связано?
     - Габриель Санчес.
     - Почему?
     - В этом сне он присутствует.
     - Не факт. - Друг задумался. Серые глаза его забегали с интересом и, в конце концов, остановились на Моргане. – Расскажи.
     Все начиналось так, как и начинался обыкновенный рабочий день: Морган приезжал в учреждение, открывал кабинет, и на этом реальность заканчивалась. Начиналась фантасмагория.
     За дверью был другой мир. Бен оказывался в иной обстановке. Просторную комнату занимал длинный стол, уставленный яствами. За столом пировали незнакомые люди. Один из них, что сидел в середине, вставал и приветствовал Моргана:
     - Вина дорогому гостю!
     Бен узнавал в хозяине пира Габриеля Санчеса. Тот, протягивая руку в сторону, ожидал, когда в нее вложат полный кубок, затем вино через хмельных людей передавали гостю. Морган отпивал и ставил на стол сосуд.
     - Нет-нет, так не пойдет, - укорял Габриель. – Дело надо доводить до конца.
     Санчес подходил к Моргану, возвращая ему допитое вино, и подводил Бена к женскому портрету, висящему на стене.
     - Но прежде чем мы завершим ритуал, - продолжал Санчес, - предлагаю полюбоваться портретом.
     Морган узнавал картину. Это была Джоконда Леонардо да Винчи. Всегда Санчес подводил к этому портрету и спрашивал:
     - Как она вам?
     - Мне никогда не нравилась эта девушка. Что-то недоброе во взгляде.
     - Но красивая, согласитесь? Хотя в реальности она еще красивее, чем на портрете.
     - Вы хотите сказать, что у нее был реальный прототип? – скептически ухмылялся Морган.
     - Я даже видел ее вживую, как вас сейчас. Она моя давняя знакомая, и господин да Винчи сделал большую услугу мне, нарисовав ее.
     - Вы знакомы и с Леонардо? – еще больше скепсиса звучало в голосе Бена.
     - А что? – зло спрашивал Габриель и тут же продолжал, будто ничего не было: - Ну, да знаком. Правда, в конце его жизни я с ним разругался. Представляете, прихожу как-то утром, а у него гостит странный тип в светлых одеждах и так презрительно свысока сообщает мне, мол, убирайся, он не нуждается в твоих услугах. Он, то есть Леонардо. Пришлось уйти.
     - А вы хитрец, господин Санчес. Не было никакого гостя в белых одеждах. Вы поссорились с художником из-за женщины. Ну, из-за этой, - Морган кивал на портрет, - с кого писали.
     - А вы как будто знаете, что это была за женщина?
     - По сути, все женщины одинаковы.
     - Прекратите! Слышите, прекратите! – Угрожающе кричал Габриель. - Если бы вы знали, что Джоконда, это не она, а оно.
     - Хватит морочить голову!
     - Да что вы! Оно существо из иного мира, внешне похожее на земных женщин, но несущее другую функцию. Женщина, говорите? - презрительно проговаривал слова Габриель. - Да таких женщин никогда не было, нет, и не будет на планете Земля.

12. Свой путь

     Они прибыли рано и им пока не хотелось заходить в здание. Три человека – гости Всемирного Конгресса – решили прогуляться, и невзначай, а, может, и специально один из них завел речь о недавней экспедиции в Бермудский треугольник. Двое остальных заинтересовались и проявили терпение. Решили выслушать до конца. Они пожелали узнать новую версию событий, но рассказ оказался «полным бредом». Так историю коротко окрестил один из слушателей, когда она была окончена.
     Каждый знал о путешествии исследовательского судна в самый центр тайны – в сердце Бермуд, и к счастью судно вернулось невредимым, принеся с собой записи о гравитационных аномалиях, о странном радиоизлучении. И только. Сухие цифры отчетов, бесстрастное фиксирование изменений среды, но не того ждали люди. Сенсационного разоблачения не получилось. Скорей получился превосходный материал для желтой прессы и для тех псевдонаучных телепередач, слепленных из назойливых картинок, бодрого закадрового монолога, перемежающегося пустопорожней болтовней как бы жрецов от науки.
     Итак, один из гостей Конгресса рассказал историю о фантастическом путешествии под дно океана. О том, как ныряльщикам явилась царица Бермудской империи, что воевала с Атлантидой.
     - Я же говорю, бред! – произнес первый собеседник. – Нет, оно понятно, что это действия излучения или, скорей всего, ведение возникло из-за кислородного голодания. Но принимать галлюцинацию за реальность можно, когда ты не отдаешь себе отчета в своих действиях.
     - А мне понравилась история. Пусть и бред, но понравилась, - ответил второй.
     - Ну, да. Отличный материал как раз для псевдонаучных программ, которые до сих пор существуют в сети. Я понимаю, если бы сейчас был двадцатый или двадцатый первый век. Да, такое б восприняли в тех темных веках всерьез. Не удивлюсь. По статистики в те времена тридцать процентов людей считали, что Солнце вращается вокруг Земли. Но воспринимать галлюцинацию – мракобесие.
     - Погоди, - вмешался третий. – А не связан ли бред с подсознанием?
     - Если да, тогда это случай из психиатрии, - ответил первый. - Кто-нибудь силен в психиатрии? В толковании видений и сновидений? Вижу, что нет. Меня волнует иное. Не кажется ли вам, что результаты бермудских исследований фальсифицированы?
     - Не понял? - удивился третий.
     - Невозможно, - предположил второй. – Такой объем информации, вмещающий научную глубину и детализацию трудно сфабриковать. Для этого нужно быть гением. Допустим, ты сфабриковал и тщательно замел следы, но обязательно где-нибудь проколешься. Инициатором экспедиции был председатель. Думаешь, он способен разбираться во всех тонкостях дела? Считаешь Санчеса энциклопедистом?
     - А почему бы и нет? Насколько мне известно, раньше не фиксировали гравитационных и радио аномалий, а тут они ни с того ни с другого возникли.
     - Не скажи.
     - Мы сейчас о Бермудах говорим. И только. А в Бермудах, по-моему, не фиксировали, а то, что якобы находили раньше, оказывалось ложью.
     - Возможно, аномалии проявились недавно.
     - Я не могу вам объяснить своих ощущений, но от отчета разит за милю фальшивкой.
     Второй заметил, что они, болтая, машинально направились к парадному входу в здание. Он глянул на часы: что ж, скоро начнется заседание Конгресса.
     Территория Московского кремля была открыта для всех желающий весь год, однако когда проходили заседания Всемирного Конгресса, безмятежность и тишину нарушала человеческая суета. Электрокары заполняли парковочные места у кремлевских стен. Длинный двухэтажный автобус привозил гостей, и все участники направлялись через арочный вход к означенному месту. Единственное отличие на этот раз было в том, что Конгресс считался нелегальным, хотя организаторы собрания говорили иначе. Они назвали себя истинным Всемирным Конгрессом, не признавая власти нового председателя. Они не таились, а сам Габриель, за глаза окрестивший их закоперщиками, не воспринимал всерьез. Вездесущие журналисты интересовались: «Как вы, господин Санчес, допускаете подобное?» Санчес ответил вяло, ссылаясь на демократические ценности, на свободу слова и собраний. Он вел себя спокойно, но внутренне был настороже. Только не показывал вида, что ждет событие, о котором узнал, ментально сканируя участников альтернативного Конгресса.
     Внутри Конгресса есть разногласия. Возможен раскол, и причиной раскола станет Ганс Вилькен. Его радикальное умонастроение было по нутру не всем. Противники Вилькена затаились, ожидая лучшего момента. Габриель знал, этот момент уже назрел. Новый Конгресс и есть спусковой крючок раскола. Очередного раскола. Вначале нового председателя не признали отцы церкви и Вилькен с компанией. Так случился первый раскол. А скоро случится второй. «Все хорошо, - мысленно улыбнулся Габриель, - разделяй и властвуй».
     Санчес, чуть смежив веки, выпустил ментальные щупальца. Невидимые змеи скана оплели Москву. Габриель увидел богатый зал, сияющий белизной и золотом.
     На трибуну поднялся господин Вилькен.
     - Здравствуйте господа, - начал он. – В последнее время все как-то быстро завертелось-закружилось и мне, к сожалению, не удалось взять слово, но сегодня такая возможность представилась. Начну издалека, поэтому не удивляйтесь, если покажется, что я говорю о вещах, не относящихся к делу. – Вилькен сделал паузу, глянув на планшет, лежащим перед ним. – Итак, в двадцатом веке люди думали о третьей мировой войне, о ее возможности. Я имею в виду Карибский кризис и другие события. Тогда казалось, что еще чуть-чуть и случится. Человечество прекратит свое существование как историческое явление. Конечно, ни о какой полномасштабной войне речи не шло. Произошел бы обмен ядерными ударами, которые похоронили бы под радиоактивным пеплом девять десятых населения Земли. Одна десятая выжила, но влачила бы жалкое существование под землей, отброшенное в развитии чуть ли не к каменному веку. И пока на поверхности радиационный фон не пришел бы в норму, ни о каком прогрессе речи не возникло бы. Так виделось нашим предкам. Ужасная картина. Но мы тем и отличаемся от людей двадцатого века, что прекрасно осознаем: никакая третья мировая война не смогла бы произойти, ибо ей противостояли две силы. Мы их знаем. Это бог и сатана. С богом все ясно. Силы света не заинтересованы в человеческих страданиях. А сатана? Почему он тоже против? На первый взгляд странно: нет ли здесь элементарного заблуждения? Ведь силы тьмы питаются страданиями? Да. Третья мировая война принесет жирные блюда на кровавое пиршество демонов? Да. Так почему же сатана предотвратил мировую бойню? В планы противобога входит построение на Земле абсолютной, то есть всемирной тирании, а вследствие ядерных ударов население уменьшилось бы и разобщилось. О какой уж тут глобальной деспотии может идти речь? Поэтому ни в двадцатом веке, ни сейчас война невозможна. Сатане нужен только проводник его идей. Антихрист – вот его имя в христианской мифологии. Не следует считать, что он – персонаж страшилок, рассказанных темными людьми начала монотеистической эры. Основу знания об этом исчадии ада заложил святой Иоанн Богослов в книге «Откровение». Антихрист, кто он? Это не сатана. Это личность, и в тоже время сумма личностей. Он есть темная гирлянда воплощений и опытов, почерпнутых из жизней величайших тиранов человечества. Мы помним, те периоды в истории государств, когда тираническая тенденция достигала максимума. Христианство в начале новой эры, юное и еще не закостеневшее в догмах, получило откровение о законе исторического развития: все идет по спирали. И тираническая тенденция также подчиняется этому закону. Не существует одного Антихриста. Их множество. И дьявол для этого множества придумал жестокую игру, правило которой звучало просто: кто окажется из вас кровожаднее, кто замучает больше народа, кто будет изощреннее во зле, тот и станет нареченным Антихристом. Началось все с Римской империи. Так что все эти безумцы от Нерона и до Домициана – лишь инструмент в руках тьмы. Две тысячи лет дьявол оттачивал свой инструмент. Две тысячи лет он сталкивал тиранов различных стран, отсеивал слабых и в итоге в финал темной игры вышили двое: Гитлер и Сталин. Столкнув их в смертельной схватке, он выяснил, что последний злее, а первый слишком уж человечный. По крайней мере, к своему народу. По-своему, но он любил его. Поэтому Гитлер и проиграл, пустив себе пулю в висок. Поэтому вновь и вновь, отвечая на заданный ранее вопрос о возможности мировой войны, говорю уверенно: нет, не возможно. Она бы перечеркнула бы все планы касающиеся Антихриста. И вы знаете настоящего Антихриста. Его имя Габриель Санчес. И я умоляю, нет, настаиваю и прошу Конгресс принять во внимание мои слова, как бы безумны они не были. Я прошу всех использовать любые средства борьбы против господина председателя, пока он не вошел в силу.
     Габриель улыбнулся. Ментальный скан застыл под потолком. Если бы его могли видеть заседавшие, то они узрели бы белую орхидею. Санчес не пытался закрепостить сознание людей. Не сейчас. Нужна свобода выбора, чем больше людей перейдет на сторону Ганс Вилькена, тем лучше. Габриель решил только прислушиваться к потокам сознаний.
     - Как мы понимаем, - произнес спокойным голосом Иоанн, - Третья война не случится. Тогда о каких средствах идет речь? Поясните, пожалуйста.
     Иоанн посмотрел тем отстраненным взглядом на Вилькена, о котором говорят: взгляд поверх голов.
     Габриель на мгновение прислушался к себе, желая найти ответ на вопрос: а не видит ли патриарх церкви «орхидею»? Нет, видеть ее он не мог, но вот ощутить присутствие скрытого взгляда, вполне. Казалось, Иоанн и почувствовал, внимание его раздвоилось. Он будто мысленно смотрел в потолок, где плавал невидимый скан, но физический взгляд устремил на Вилькена.
     - Средства? Любые средства, - ответил Вилькен, наклонившись к микрофону и пожав плечами. – По-моему, очевидно.
     - И военные действия? – уточнил Иоанн.
     - Не исключаю.
     - Но тем самым вы противоречите самому себе. – Голос патриарха был тверд.
     - Вовсе нет. Я же не сказал о полномасштабных действиях.
     - Вы не поняли меня. Насилие запрещено уставом Всемирного Конгресса. Насилие в любых формах, и неважно, ради каких целей оно применяется. Это раз. Второе. Тем самым вы помогаете Антихристу, уж если вы считаете господина Санчеса Антихристом. Я прекрасно понимаю, что мы не Конгресс, но есть этические нормы, распространяющиеся на всех. Они есть фундамент общества и, нарушая их, вы разрушаете социум. Представьте, вы начали военные действия, то рано или поздно в противостоянии Антихристу вы столкнетесь со всем человечеством.
     - В войне с исчадием ада все средства хороши.
     - Мы не слышим друг друга.
     - Я поддерживаю отца Иоанна, - вмешался пастор Герман.
     - Не понимаю вас, отец Иоанн! – возмутился Вилькен. – Ну, хорошо. Ваше слово. Прошу. – И он уступил место патриарху православной церкви.
     - Я хотел бы поспорить с господином Вилькеном, - начал Иоанн. – Существует множество способов противостоять злу, и не обязательно, что они носят агрессивный характер. Почему я не исповедую радикальные методы? Потому что суть истории в ее счастливом конце. Как бы ни извивист путь человечества, все закончится хорошо. Говоря проще, я – оптимист. И вы, господин Вилькен, прекрасно знаете, о чем я. Об оптимистическом взгляде на историю. Суть подобного мировоззрения основывается на тезисе об ущербности зла, о том, что оно потерпит поражение. Все равно, как бы этот змей не извивался, он погибнет. Это, конечно, не значит, что сиди, сложив руки, и все случится само собой. Я только призываю выбирать правильные способы борьбы со злом. Тут вопрос целей и средств. Наша цель – победа добра.
     - По-моему, вы начали говорить о чем-то другом? – прервал с места Вилькен.
     - Возможно. - Отец Иоанн на секунду задумался. – Я хочу показать всю цепочку моих рассуждений, приведших к пониманию неприемлемости войны против Антихриста. Наш мир – динамическое равновесие между добром и злом, но оно будет нарушено, то есть мир имеет начало и конец. Во вселенной в условиях бесконечно текущего времени миры, подобные нашему миру, существуют мгновения. Значит, они редки. Мы исключение, чем правило. Обычно есть миры вечного разрушения, это состояние подобно неизлечимой холере, но со временем силы зла покидают их, ибо нечем им там питаться и тогда случается возрождение. Есть миры вечного рождения, где силы света шаг за шагом одерживают победу. Я хочу сказать, что онтологически итог бытия разумных существ – победа добра. А вы, господин Вилькен, предлагаете нам военное противостояние Антихристу, а значит, предлагаете отодвинуть в далекое будущее победу добра.
     - Все ваши измышления – туманны. Они – гипотеза, не более. Вы предлагаете нам стать рыцарями духа и только. А как же деятельное добро?
     - Добро? Вы предлагаете убивать? Кого?
     - Антихриста.
     - Прежде чем вы до него доберетесь, убьете множество невиновных людей. Они и знать-то не будут, что стояли на страже темных сил.
     - Но мы должны чем-то жертвовать?
     - Нет.
     - Извините, отец Иоанн, но я останусь при своем мнении.
     - Сразу видно, что цель у нас одна, а средства разные, - вмешался лама. Он произнес слова, растягивая, будто с ленцой, но в монгольских глазах блеснул огонек тревоги. – Мне же кажется, Габриель Санчес, которого господин Вилькен назвал Антихристом, находится в плену заблуждений. Демоны иллюзий этого мира захватили его разум. Санчес словно взошел на вершину и, взирая на мир, разговаривает сам с собой, не слыша чужих голосов: «Вот Земля, она как на ладони, я выше и мне виднее». У любого голова закружится.
     - Дело не в кружении головы, - саркастически заметил Вилькен.
     - Господа, - тяжело выдохнул верховный муфтий. – Предлагаю кончить миром.
     Иоанн сосредоточенно всмотрелся в лицо Мухаммеда и покинул место оратора. Вилькен жадным взглядом впился в опустевшую кафедру. Затем чуть прищурил веки, будто что-то задумал, но не сдвинулся с места и не произнес ни слова.
     Верховный муфтий занял трибуну.
     - Я думаю, нужно решить все миром, - повторился он, плавно опустив ладонь на полированное дерево, словно впечатывая фразу. – Мы можем утонуть во взаимных упреках и непонимании. Предлагаю соломоново решение: каждый выберет свой путь. Кто-то пойдет за господином Вилькеном, а кто-то – нет. - Он посмотрел в уставшие глаза отца Иоанна.
     Патриарх православной церкви лишь незаметно кивнул, и в этом движении головы было все: и надежда, что можно что-то еще исправить, и не допустить раскола среди конгрессменов, и понимание реальности, что механизм запущен, шестеренки медленно вращаются и обратить процесс невозможно.
     - А кто-то останется с нами, - закончил муфтий.
     Последние слова нехотя слетели с губ, словно оратор не был уверен до конца.

13. Социальный миф

     Серый язык шоссе, петляя в свете фар, был похож на гигантскую змею. Змея пыталась выскользнуть из-под колес. Индикатор уровня заряда показывал ноль, однако не светился тревожным оранжевым светом. Бен постучал по нему – глухо. Он прекрасно знал: только что, пару минут назад выехал с АЗС. Поломка индикатора, видимо, случилась в пути, Бен даже и не заметил в какой момент. Однако обнулившиеся цифры почему-то начали раздражать. Он еще раз нетерпеливо постучал, скорее машинально, чем действительно веря, что маленькое табло оживет.
     - Вот черт!
     В свете фар что-то мелькнуло. Взвизгнули шины. Кот. На дороге замер большой рыжий кот, уставив на водителя большие желтые глаза.
     - А ну пошел с дороги! – опустив стекло, крикнул Бен.
     Животное не шевельнулось. Видимо, напугано и в ступоре.
     Бен вышел из машины. Кот не побежал, лишь подобно кролику, что загипнотизирован удавом, следил за человеком.
     - Я говорю тебе! Ну-ка! Кыш с дороги! Глупый котяра. Нашел место.
     Полуночный путешественник моргнул один глазом, но не сдвинулся с места. Бен заметил ошейник. Он поблескивал в свете фар металлическими пластинками. «Значит, не бездомный, но тогда откуда он взялся? Тут поблизости вроде и домов нет. Хотя откуда мне знать? Да какая разница, - решил Бен, вернувшись в машину. - Может, яркий свет так напугал кота?» Бен выключил фары, посигналил, опять зажег свет. Животное исчезло.
     Машина тронулась с места и, проехав пару десятков метров, повела себя странно. Показалось, что дорога, вдруг превратившись в серую скользкую массу, ловко выскользнула из-под колес. Бен даже различил мокрое шуршание, точно пресмыкающееся быстро пробирается сквозь густые влажные заросли. В следующее мгновение автомобиль оказался в воздухе. Вылетев в кювет, он перевернулся пару раз и встал на колеса.
     Бен с трудом выбрался наружу: дверь заклинило и пришлось вылезть через окно.
     Он проверил телефон и собирался позвонить, да так и застыл с трубкой у уха, ибо заметил на обочине человека, молчаливо стоящего и, кажется, сосредоточенно разглядывающего автомобиль. Бен дал отбой и посмотрел на незнакомца. «Лицо, - решил Бен, - где-то я его точно встречал, да, нет сомнений, хотя не может быть, но и силуэт тоже знакомый».
     - Простите, вы бы не могли мне помочь?
     - А зачем? – спокойно ответил человек, переведя взгляд на авто.
     «И голос знаком», - удивился Бен.
     Он выбрался на обочину и, оглядываясь, подошел к человеку. «А где его машина?» - мелькнула тревожная мысль.
     - Простите, что вы сказали?
     - Зачем вам помогать? – спросил незнакомец, отмеряя каждое слово точно на весах.
     Бен узнал его. Все сомнения отпали. Это был Габриель.
     - Господин Санчес?
     - Именно. И я не собираюсь вам помогать, потому что поздно, потому что вы умерли. Вы сломали себе шею. - И Габриель провел указательным пальцем под подбородком.
     - Но я жив! – фраза прозвучала неуверенно, отчего больше была похожа на вопрос. Ощущение холода и могильной сырости коснулось сознания. Бен удержался, чтобы вновь не осмотреться. Ему почудилось, что кто-то третий следит за ними по ту сторону жизни. Там, где вечный мрак, там, где смерть, спрятался невидимый наблюдатель, и он правил балом, а Габриель и Бен лишь персонажи драмы.
     Санчес расхохотался неестественно. Не было ничего человеческого в этом презрительном смехе. Только холод и смерть.
     - Вы, господин Морган, так же живы, как я мертв. Я убил вас. Я подстроил аварию. Неплохой сюжетец я придумал с котом? Да? Мелочь, а забавно. Правда?
     - Зачем? – вопрос по инерции. Не хотел Бен задавать его, но он сам слетел с губ.
     - О-о. Вы начинаете верить тому, что я сказал? Я чувствую, да, вы верите. Это хорошо. Мне нужен доступ к финансовой системе планеты, а вы, банкиры, или как вы себя называете? Финансисты? – Это слово Санчес будто выплюнул. – Да какая разница! Вы обречены, но зубами вцепились в остатки денег и пытаетесь управлять миром, хотите задержаться в нем, но я каждого, каждого из вас отправлю на тот свет! – В руке Габриеля сверкнул нож с длинным лезвием. – Каждого! – Крик не был похож на человеческий вопль. Звук глухой и грохочущий, похожий на камнепад. Казалось, животное, а не человек изрыгнуло угрозу. Пес, спавший до этого, проснулся, почуяв чужака, вторгшегося на его территорию.
     Габриель замахнулся. Морган машинально подставил руку. Санчес полоснул по ней. Запястье залило кровью.
     - Каждого! – Удар наугад в горло. Лезвие скользнуло, срезав кусок кожи. Темный ручеек полился за ворот рубашки. – Всех вас! – Удар в плечо. Бен почувствовал, как оно онемело. – Вы мне мешаете! Я даже не желаю подчинять вашу волю себе! Не желаю управлять вами! – Удар в левую часть груди – точно в сердце. – Примите, как должное вашу безвременную кончину, господин Морган.
     Последняя фраза оказалась нелепой и претенциозной, сказанной не к месту. Габриель, поняв это, вновь расхохотался. Тело убитого скатилось в кювет. Санчес выбросил нож и, хохоча, захлебываясь в истерике, опустился на колени. Он продолжал хохотать, но смех постепенно переродился в лай. Габриель встал на четвереньки и в мгновение превратился в лохматого трехголового пса. Зверь заурчал, принюхался, вылавливая из прохладного воздуха сладковатый запах крови. Зверь бросился на тело, стал рвать его. Сверкая глазами, животной оторвало первый кусок вместе с тканью рубашки и, с трудом глотая, пропихнуло сырое мясо в утробу.
     
     …
     
     Анри Фарме очнулся как от удара. Он испуганно осмотрелся. Трехголовый пес, отрывающий куски плоти от мертвеца, оказался всего лишь кошмаром.
     Уже стемнело. На столе, за которым уснул Фарме, продолжал работать ноутбук, а справа светился экраном планшет. Он был подключен к Интернету. Страница так и застыла на сайте какой-то газеты, рассказывающей о неумолимом роке, что постиг все семейство Морганов. Если пролистать газету, то ниже приводились примеры других несчастных случаев, настигших известные фамилии финансистов за последнюю пару лет.
     Фарме перевел внимание на ноутбук. Надо было внести последнюю правку в новую книгу, которая называлась «Социальный миф».
     
     «Человечество, как биологическое существо, прошло длинный путь от первобытнообщинного строя к современной формации. Биологическая эволюция оттачивала способность нашего организма к выживанию. В итоге мы являемся тем, кем являемся. Развитие продолжается и сейчас, только это скрыто от нас. Есть еще один важный аспект движения от диких времен к цивилизации – нравственность. Но здесь важно не войти в заблуждение и, как говориться, не построить социального мифа, ибо может сложиться неверная точка зрения: раз нравственность эволюционирует, значит, ее следует считать переменной величиной, что составляет человеческое бытие. Следовательно, нравственность относительна. Последние предложение мы и обозначит как маркер, который кратко формулирует понятие социального мифа.
     Говоря об эволюции нравственности, нужно подразумевать изменения человеческого менталитета по отношению к сфере морального. Как пример. Очень давно месть являлась разрешением нравственного конфликта, однако ментальность эволюционировала и месть теряла для некоторых людей значимость, то есть она не была уже разрешением внутреннего конфликта. Не несла в себе очищающего свойства. Как говорят в таких случаях: настала внутренняя пустота. Фраза банальная, но точно характеризующая состояние. Нравственный конфликт был разрешен формально, де-факто он остался. О чем говорит данный пример? О том, что со временем нравственная оптика менялась, нравственное зрение видело уже более мелкие детали, и поэтому месть перестала быть эффективной в плане разрешения психологического конфликта. Месть не целесообразна, она не достигала цели, отчего в отдельных случаях парадоксальный поступок стал реакцией. Например, не мстить, а простить врага. Тут можно указать несколько типичных случаев, они станут для нас…».
     
     Фарме отвлекся. Он прокрутил на три страницы дальше, но не смог сосредоточиться. Взгляд помимо воли скользнул к планшету. Статьи, статьи, статьи… Слова, одни слова. Интернет-газета в подробностях рассказывала об обстоятельствах смерти Морганов и других финансистов. Все было на поверхности, но открытость фактов не дала составить цельную картину, точнее заглянуть в первопричину – кто или что за этим стоит? Фарме листнул дальше. Единственное, что объединяло все несчастные случаи – они произошли с участием транспорта. Автомобиль, частный самолет, яхта.
     Фарме вспомнил кошмар. Обезумевший Габриель напал на Моргана с ножом. В реальности машина финансиста была искорежена как консервная банка под ударами гидравлического молота. Извлеченное тело походило на бифштекс. Множественные переломы и порезы, хотя трудно было назвать это порезами. Также повреждения внутренних органов, будто автомобиль упал с большой высоты.
     Фарме прогнал неприятное воспоминание и вернулся к книге.
     
     «Таким образом, форма неадекватной реакции: ответить добром на зло стала чаще встречаться в человеческом обществе. Мщение не приносит удовлетворения, а вот обескуражить неадекватностью, такой способ стал популярным.
     И еще раз повторяю, мораль сама по себе неизменна, меняется только наш взгляд на нее.
     Непротивление злу, как ни странно открыло перед человеком новые пути для разрешения нравственных конфликтов. Неадекватность, как переходный период, дала ростки новых идей, став еще одним толчком для человеческой эволюции. Мораль неизменна. Нравственность эволюционирует. Ведь нравы меняются. Открытие новых знаний во всевозможных сферах человеческого бытия расширяет психические горизонты общества, изощряет и совершенствует ум. Можно сказать, что человек, поступающий разумно, считается нравственным человеком. Верно и обратное. Человек безнравственный не может быть признан разумным».
     
     Фарме, перестав читать, задумался. Эти три абзаца ему не понравились, но он не захотел их переделывать. И прокрутил несколько страниц вниз.
     
     «Еще один социальный миф гнездится в человеческих умах. Он более древний, чем мы думаем, и связан с диалектической системой «добро-зло». Многие считают ее постоянной и смирились с тем, что добро неотделимо от зла. Это как если бы считать, что наше тело неотделимо от болезней. Да, болезни присутствуют в жизни, но мы же не считаем их за норму, мы по мере возможностей пытаемся излечиться, мы не опускаем рук, даже перед легким недугом – простуда, например. Это сродни тому, как человек, встретившись со злом, оказывает ему сопротивление, а не сдается ему на милость. Зло – это трудноизлечимое, но излечимое заболевание.
     В умах людей, опустивших руки перед болезнью, сидит опасный вирус, называемый: зло как данность. Он подтачивает психическое тело и болезнь, победив, приводит к духовному окостенению, депрессии и апатии. Происходит паралич светлой воли внутри человека. Если зло неизбежно, если мир лежит во зле, значит, от зла нельзя избавиться, а борьба с ним, следовательно, бессмыслена. Мы же отбросим эти вредные умонастроения и отделим добро от зла. Тогда все увидят мир без зла. Абсолютное добро. Безусловно, это будет система с иными координатами и законами развития. Система, где нет места нашему диалектическому миру. Тем самым, зло – есть болезнь, но бытие духовного тела не обретает своего смысла через болезнь. Тело лишь борется с ней и становится сильнее. Познание мира через недуг приемлемо для нашего мира, но там, где нет зла, этот принцип не действует, а там действует…».
     
     Он опять пролистнул вниз, сделав пометку на память, что последние предложения написаны невнятно, надо их переосмыслить.
     В голове зашипела заезженная пластинка: «Санчес, господин Санчес, глава Конгресса…». Фарме, вновь отвлекшись на планшет, пробежал статью глазами. Он не поверил в причастность Габриеля к веренице смертей финансистов, доказательств не было, но на периферии сознания возникла мысль. Вначале как поветрие, а затем ясно и просто обозначившись: «Санчесу выгодны смерти этих людей». Мысль выскочила как черт из табакерки, но Фарме поймал ее ловким движением ума и вернул в темный закоулок сознания. Пусть там и теплится и не мешает работать.
     Он выключил планшет и вернулся к записям.
     
     «Одно короткое слово по поводу социального мифа, называемого «плохое-хорошее». Изначально, мне бы так хотелось думать, что эти понятия категориально принадлежали к этической сфере. Но людям свойственно огрублять, то есть менять суть понятий и их ценностное наполнение. Так слова «плохой» и «хороший» привязываются к «полезный» и «вредный». Польза и вред из материального мира. Польза это там, где можно пользоваться, извлекать корысть. Вред – то, чем нельзя пользоваться, из чего нельзя получить выгоду. То есть понятия материальной стороны жизни притягиваются за уши к духовно-нравственному комплексу. В итоге мне видятся три критерия-заблуждения, определяющих то, что хорошо.
     То, что устойчиво в обществе – полезно, значит, хорошо. Это первое. Из данного высказывания я могу сделать вывод, что зло ну очень устойчиво в человеческом обществе. Следовательно, зло – это хорошо. То, что просто для восприятия – хорошо. И это второе заблуждение, потому как простое для восприятия очень часто обладает свойством безнравственности. Третье. То чему приносит человек жертвы чего-нибудь и стоит. Раз такие большие затраты, возможно оно и полезно для социума. Полезно, значит, хорошо. Жертва оправдана, но как заблуждается человек в своем безоглядном жертвоприношении. Не во всех, конечно, случаях жертвоприношения и…».
     
     Фарме опять проглядел текст с начала и до конца по диагонали. Надо вгрызаться в формулировки и править, уточнять, но мозг попросил об отдыхе. Фарме выключил ноутбук и, решив, что в спальню не пойдет, будить жену не хотелось, расстелил себе в кабинете. Лег и закрыл глаза. Перед мысленным взором возник не «Социальный миф», а статьи из Интернета. Философ, перевернувшись на другой бок, прогнал мысль о Санчесе.
     Фарме понял, что новая книга самая слабая из всего, что создано им, а так же понял, что он не может ничего с этим сделать. Странно, вдохновение ушло. Есть множество мыслей, но они свалены в кучу, и он, превозмогая отвращение, ворошит ее и нехотя собирает рисунок будущей книги. Понимание, что находишься в идейном тупике, не дало толчка к переосмыслению. Не было сил и желания. Он стоял перед стеной, тупо смотрел на нее и ничего не предпринимал. Нужно отступить назад, окинуть взглядом, повернуть в иную сторону, в конце концов, сделать хоть что-то осмысленное.
     «Социальный миф» - слабая книга. Фарме прекрасно видел те идейные хвосты, висящие в воздухе и ничем не подкрепленные. Не книга, не стройная философская концепция, а ошметки фраз или опара, которую трудно загнать в рамки. Вроде, подрежешь и отшлифуешь корпус идей, запихнешь кое-как в границы, но нет. Спустя время, она снова выпирает жирным безобразным телом. Опара? Если бы! Из этих кусков даже вкусных пирожков не испечешь. Не оставят они приятного воспоминания после прочтения. Не будет этого ощущения: я хорошо потрудился.

14. Беседы о Габриеле

     Новость, попавшую в сеть, не восприняли всерьез. Решили, что слухи и не более, но господин Санчес действительно решил построить мировую столицу. Столицу планеты Земля. Многим эта идея показалась как минимум странной. Зачем? Ведь не было необходимости. Для Всемирного Конгресса совершенно неважно, где быть, ибо эта мобильная организация, и незачем ей иметь постоянную резиденцию, а уж специально строить для Конгресса отдельный город – нерентабельно. Есть Вашингтон, Москва, Дели, Пекин, Тегеран, Берлин, Токио и многие прочие крупные города – столицы государств, что служат площадкой для встреч.
     Сам проект оказался грандиозным и не осуществимым. Но Габриеля это не испугало. В интервью он заявлял, что надо верить в мечту, ведь тот, кто не верит, тот и не способен ее воплотить. «Поэтому, - закончил Габриель, - новый город будущего, венец земной цивилизации, носящий имя Альбург, станет реальностью. А пока лишь идут подготовительные работы. Пока готов эскизный проект, он прошел утверждение». Но работы продвигались стремительно. Вот уже инженеры-геодезисты выехали в Альпы для рекогносцировки местности. Сверяясь с последними фотографиями со спутников, они набросали тонкую сеть проекта на виртуальный макет Альп. Горные инженеры приняли эстафету. Уже вскоре можно было говорить о закладке базы.
     Строительство города – огромные затраты, которые человечество могло себе позволить, но вот разумны ли они?
     Альбург стал главной новостью для всех, стал фетишом, а для кого-то идолом. Альбург и Габриель – два имя, что встали рядом друг с другом. Кто-то сравнил Санчеса с правителями древности, что увековечивали себя, возводя города и циклопические сооружения.
     Альбург. Название подобно гудящему колоколу зазвучало над Землей.
     Альбург. Слово оказалось живучим и настырным. Оно пробралось в каждый дом, в сознание каждого человека, смотрело на людей с экранов всех электронных устройств, навязло на зубах. И даже если не говорили о новом городе, то обязательно произносили имя председателя Всемирного Конгресса.
     Тоже случилось и с семейством Фарме, которое решило пригласить на званый ужин гостей, пока осень дарила теплые дни. Правда, это было чересчур громкое словосочетание: званый ужин. Интимный круг или интимный вечер – так правильнее назвать. Анри Фарме и его жена Элен – хозяева вечера, а гости – Йозеф Мозес и Мари. Вот и весь круг.
     Женская половина скромного ужина, который еще предстоял, занялась приготовлением разных вкусностей под неспешные разговоры.
      - Что же собирается делать Йозеф? – спросила Элен.
     - Похоже, - задумавшись, начала Мари, - он все-таки хочет присоединиться к Гансу Вилькену, не смотря на сомнения. Хотя я с трудом читаю его мысли, но знаю, он колеблется. Йозеф не решил до конца. Может, да. Может, нет.
     - Если все-таки да, то ничего хорошего не вижу в этом. – Элен неодобрительно посмотрела в ту стороны, куда ушли мужчины. Она вспомнила разговор с Анри о новом городе. Информационный шум вокруг Альбурга раздражал.
     - У меня двоякое чувство, - проговорила Мари. – С одной стороны я с тобой согласна, но господин Вилькен единственный человек, что посмел выступить против председателя Всемирного Конгресса и строительства мировой столицы. Я понимаю, что его методы это не выход, но все же Вилькен хотя бы действует.
     Элен застыла. Ее плечи опустились. Она сосредоточенно посмотрела на подругу взглядом старшей сестры, тем неодобрительным взглядом, который заставляет насторожиться. Но Мари сделала вид, что не заметила.
     - Вилькен назвал Санчеса Антихристом. – В голосе Элен прозвучала отстраненность, и Мари показалось, что она говорит не ей, а в пространство, будто пытается поделиться с пространством новостью. – Анри не разделяет этой мистики. Это легенда придумана на заре христианства, но в том-то и дело, что она легенда и только. – Элен продолжила нарезать овощи. – Я не хочу говорить на метафизические темы. Тем более, господин Вилькен мне не нравится.
     - Чем же?
     - Фанатичностью, - холодно проговорила хозяйка и бросила овощи в большое блюдо. Она вытерла руки. – Он слишком, как бы это сказать, слишком поклоняется своей ideafix. Он чересчур настойчив и в тоже время бездумен. Вспомни, что он сказал в последний раз: те, кто не признает председателя Конгресса, те к оружию. Он не понимает, что говорит. Это преступление: призывать к оружию. Вилькен верит в миф об Антихристе. Допустим. Но неужели он всерьез думает победить его физически? На самом деле нужно начинать с себя. Нужно победить в себе Антихриста.
     - Это тебе Анри говорил?
     - Да. Только другими словами, и я согласна с ним.
     - И что же я могу сказать Йозефу?
     - Скажи ему не брать оружия. Это же очевидно.
     - Я не могу.
     - Почему? – удивилась Элен.
     - Йозеф взрослый человек, и сам решает. Он сам должен сделать выбор.
     - Все верно, конечно. Но то, что ты сейчас сказала – детский лепет. Вы вместе сколько лет? Хорошо, не важно. Вы вместе, значит, и должны все решать сообща. А ты? Ты где? Где твой голос? – возмутилась Элен.
     Мари не понравилось, куда зашла беседа. Действительно, старшая сестра отчитывает за проступок младшую сестру. Мари хотела сказать банальную фразу о том, что она должна быть опорой мужу. Но и Йозеф, наверно парировала бы Элен, тоже должен быть опорой. Да, все построено на взаимности. Но Мари промолчала. «Это будет смешно и наивно», - решила она и сосредоточилась на приготовлении ужина.
     - Не понимаю, - после недолгой паузы произнесла Элен холодно.
     Она вошла в дом. Нужно было взять продукты из холодильника.
     А пока женщины примеряли на себя роли сестер, Анри Фарме и Йозеф прошли в сад под сень желтых листьев. Фарме предложил присесть на лавку.
     Заходящее солнце радовало последним теплом. Их беседа невольно завертелась вокруг Габриеля.
     - Председатель Всемирного Конгресса оказался ни тем, за кого себя выдавал, - задумчиво произнес французский философ, будто еще не неуверенный в сделанном выводе.
     - Почему вы так думаете? – спросил через пару секунд Йозеф.
     - Ну, а как же? Или ты думаешь по-иному?
     - Вы сами возложили те функции на него, на которые он и не собирался покушаться, насколько я помню.
     - Я на него ничего не возлагал. И все это длинные языки журналистов, это они пытались наводить мосты между мной и председателем Конгресса, но Санчес вовремя ушел в тень.
     - А как вам выпад Вилькена? Он назвал господина Санчеса Антихристом.
     - Антихрист? - ухмыльнулся Фарме. – Куда приятнее клеить ярлыки, чем реально анализировать. Вилькен поставил председателя на полочку с табличкой, говорящей о том, что Габриель персонаж из христианской мифологии. Но я не верю в мистику. Я привык рассуждать здраво, без флера таинственности. Йозеф, а сам ты, что об этом думаешь?
     - Антихрист, не Антихрист, не мне судить. – Йозеф пожалел, что поддержал разговор. – Нет у меня ни знаний достаточных, ни кругозора, но шестое чувство указывает, что господин Санчес на ложном пути. Он излишне сосредотачивается на технической стороне бытия, если так можно сказать.
     - Странно это слышать от тебя, но поддерживать техническую интеллигенцию – не преступление. Вопрос в деталях. Если это плохо, то должен пояснить себе, для кого плохо? Для тебя лично? Для человечества в целом?
     - Вспомните девятнадцатый век и двадцатый, а также не забудьте и двадцать первый. Знаете, к чему привел научно-технический прогресс?
     - Это присказку я слышал не раз. Две мировые войны? Да. Но объясни, что конкретно тебя настораживает в действиях председателя. Когда ты называешь проблему, или, как говорят, осмысленно проговариваешь ее, то становится проще. Есть от чего отталкиваться.
     - Все просто. Поддержка технической интеллигенции – первый шаг. Габриель хочет заручиться ее помощью для создания материальной базы.
     - Это мне понятно. Продолжай.
     - Дальше секс и власть.
     - Погоди, я не ослышался?
     - Нет.
     Господин Фарме улыбнулся. Он ненадолго замолчал. Его выражения лица изменилось, словно заглянул он внутрь себя и увидел призраки мыслей. Казалось, вот-вот они примут ясные очертание и станут осязаемыми.
     На лице господина Фарме проступила сосредоточенность.
     - Что-то непонятно? – спросил Йозеф.
     - Да, непонятно. Но продолжай.
     - Человек по природе двойственен. Это ясно и школьнику. Человек может тяготеть и к злу и к добру. Так вот. Господин Санчес сконцентрирует свои усилия на первом. На зле. И у зла есть две разрушительные силы: стремление к неограниченной власти и стремление к неограниченной сексуальной свободе. Я имею в виду иное понимание слова «свобода». Именно такое, как ее понимали люди двадцатого века и двадцать первого, то есть как неограниченность. Вседозволенность. Сексуальная свобода, значит, полное раскрепощение, разнуздание животных инстинктов. Неограниченная власть, значит, власть не несущая ответственности за свои поступки и признающая одного авторитета – себя.
     - Это верно. Но откуда ты знаешь, что господин Санчес понимает именно так свободу власти и свободу в интимных отношениях?
     - «Открытый путь». Он говорил, точнее, намекал в той книги, что желает переложить ответственность с плеч человеческих на свои плечи. Санчес освобождает людей от любой ответственности.
     - Есть в «Открытом пути» такой намек. Точно есть. Но только намек, а ты сию мысль сам додумал. Так мне кажется. Не рано ли судишь?
     - Судить я не имею права. Но все-таки согласитесь, что это так?
     В любое другое время господин Фарме принял бы вызов и завел долгую беседу о роли власти и секса в человеческом обществе. Он бы обязательно вспомнил Ницше и Фрейда. Он оседлал бы любимый конек – философию – и двигался в знакомой колее, но сегодня то ли физическая лень, то ли умственная апатия сковала мысли. Мысли лишь подавали признаки жизни.
     Фарме, не ответив на вопрос Йозефа, произнес:
     - Нельзя срывать полностью социальные оковы с плотского бытия. Это ты и сказал. Но не кажется ли тебе, что ты принимаешь желаемое за действительное?
     - Но вы же не будете отрицать влияния сферы подсознания?
     - Нет. Но причем здесь она?
     - Кроме того, я вижу нашу реальность, пронизанной миллионами нитей иных миров.
     - Так. Стоп. Мне это чуждо. Давай свернем эту тему. Понять ее я не смогу.
     - Понять очень просто. Природа дана нам в ощущениях, но они иллюзорны не в том смысле, что природа – мираж, нет, а в том, что они нас часто обманывают. Наше восприятие ограничивается в основном эстетическими ориентирами. Окружающий мир красив – и только. Так мы судим. Но природа является перекрестком множества миров, как темных, так и светлых, как добрых, так и враждебных по отношению к нам. Ощущать ее исключительно эстетически простительно для людей, скажем, девятнадцатого века, но мы должны видеть в природе создание мудрое и разумное, равное нам, и даже иногда превосходящее человека, но в тоже время и двойственное. Когда отрешишься от предрассудков древних, то смотришь на мир, на природу не только как эстет, но и как этик.
     - Ах, вот ты о чем! Это-то как раз понятно. Но ты повторяешься. Ты уже говорил о двойственности. Темное начало и светлое начало в природе, а человек часть природы. Природа эстетически прекрасна, но с другой стороны – законы взаимного пожирания, кровавая конкуренция. Это ясно, еще как ясно.
     Но на самом деле все эти слова для господина Фарме были пустым звуком, да и другие мысли беспокоили его. Он никогда не считал Габриеля своим идейным продолжателем. Но совершаемое Санчесом не вязалось с представлениями Фарме об идеальном руководителе. Сам того не заметив, Фарме впал в заблуждение Иуды: расхождение реального с ожидаемым. Порой он ловил себя на этой мысли, но не мог признать, что совершил такую очевидную ошибку. Он будто каждый раз спотыкался и падал. Он в злобе, возвращался назад в поисках причин неудачного падения, но был слеп. И книга «Социальный миф» оказалась тем спотыкание, той попыткой взгляда назад, идеологическим реверсом, поэтому она и не стала популярной среди землян, да и сам философ недолюбливал это произведение. Ничего нового Фарме не сказал на ее страницах, лишь повторил уже произнесенные кем-то и когда-то истины, правда, иными словами.
     Он убедил себя, что это логичный шаг назад. Реверс – это полезно. Надо отступить и осмотреться. И, оглядевшись, философ увидел не что иное, как круг, по которому бегали его мысли. Бессмысленно и бесцельно. «Социальный миф» оказался тем инструментом, что создал круг.
     Фарме продолжал ездить по миру и встречаться с единомышленниками. Его радушно принимали, он читал лекции спокойным и бархатным голосом ментора, но что-то, некогда подвижное и живое, застыло внутри. Словно гайка, накручиваемая на винт, сорвала резьбу и застопорилась. Ему показалось, что он умер, либо медленно умирает, как гаснет свеча, и приходит срок уступить тьме.

15. Другой оттенок зла

     Йозеф удивился, заметив у входа в здание человека в черной форме. Век или два века назад это было бы нормой. Теперь же электронные охранные системы прочно вошли в жизнь, заменив, так называемую, живую силу. Необходимость использовать человека отпала. Современные аппараты способны не только зафиксировать нарушителя и передать в мгновения ока сведения в полицию, но и порой задержать преступника. Но в следующее мгновение Йозеф понял: «Ну, конечно, Вилькен действует полулегально, поэтому лицензированные сервисные службы, специализирующиеся на электронной охране, побоялись работать с ним. Не пожелали иметь в будущем проблем. Пока Вилькен действует, вроде, в рамках закона, но как ляжет карта завтра, никто не решился бы предугадать».
     Охранник, метра два ростом, широкоплечий, вежливо преградил путь.
     - Извините, вы к кому? – спросил он.
     Йозеф назвал себя, сказав, что господин Вилькен назначил встречу.
     - Минутку. – Охранник посмотрел на идентификатор, закрепленный на запястье. На маленьком экране забегали цифры и буквы, всплыла фотография Йозефа. – Все верно. Проходите. Номер комнаты знаете?
     - Да. Она на шестом этаже?
     - Точно. Лучше воспользоваться левым лифтом.
     - Спасибо.
     Придя сюда, Йозеф все ж не был до конца уверен, правильно ли он поступил, приняв встречное предложение Вилькена. Вилькен сказал: «Приходите, побеседуем, сами все увидите». Йозеф ответил, что придет.
     В беседе с Мари о господине Вилькене он не разделял его методов. Слишком уж грубым инструментом, будто первобытный человек каменным топором, тот орудовал, но, с другой стороны, Вилькен единственный кто хоть что-то делал. И эта мысль успокоила. Она временно стушевала неуверенность.
     Вот и шестой этаж. Скоростной лифт доставил за пару секунд.
     Вилькен выбрал неприметное здание для встречи на окраине города. Он назвал Йозефу по телефону одно слово – штаб. Штаб-квартира? Наименование с претензией, но тихому и неширокому коридору с блеклой отделкой не шло это название.
     Йозеф быстро нашел комнату. Она оказалась в десяти шагах справа от лифта. Ее интерьер был более чем скромным. Чем выложен пол, Йозеф не заметил. Вроде, имитация паркета. Стены и потолок – в декоративной штукатурке – в глаза не бросались. Стулья в стиле техно-арт. Большой стол, покрытый грубой тканью, выглядел старомодно. Черный кожаный диван располагался у стены. Такое впечатление, что глава штаба перед самым приходом попросил занести мебель, впопыхах выбранную, и грузчики кое-как ее расставили.
     - Здравствуйте, Мозес, - поприветствовал Вилькен. – Я собирался уходить, но вы все-таки пришли. Не обессудьте уж, но пока вы на правах гостя, а не на правах полноценного участника. Садитесь.
     Йозеф, сев, спросил:
     - Я у входа заметил человека. Не доверяют, значит, вам охранные фирмы?
     - Скорее наоборот.
     - То есть? – удивился Йозеф.
     - Да, представьте, не доверяю электронной охране. – Вилькен сел за стол и задумчиво пробарабанил пальцами. – Пусть не покажется странным для вас, но я опасаюсь господина Санчеса.
     Эта фраза в иной ситуации прозвучала бы глупо, ибо председатель Всемирного Конгресса не имел права доступа к управлению электронными системами, да и с другой стороны, зачем ему это? Но Вилькен, видимо, допускал иной вариант развития будущих событий.
     - Господина Санчеса? Вы думаете, что он сюда сможет проникнуть?
     - Если б он был уверен в моих намерениях, если бы он вообще желал меня арестовать немедленно, то изыскал бы способ как это сделать. Я боюсь иного. Председатель может единолично взять управление охранными системами.
     - Это же смешно. Хотя, если только нелегально.
     - Поймите, Санчес умен. Он изобрел бы и легальный способ.
     - Например?
     Вилькен пожал плечами:
     - Не знаю. Вы можете не верить на слово, но береженного бог бережет.
     В первый раз Йозеф почувствовал не то чтобы фальшь в голосе, но была еле заметная наигранность. «Уж не страдает ли он манией преследования?» – спросил сам себя Йозеф.
     Сколько прошло времени, и как публично бы Вилькен не выступал против главы Конгресса, как бы ни очернял, тот смотрел на нападки сквозь пальцы, не замечал оппонента, будто оппонент был пустым местом. Поэтому и непонятна тактика господина председателя. Также неясны и опасения Вилькена. Его скованность и настороженность, будто вот-вот в дверь этой комнаты ворвутся агенты безопасности.
     - Ну, хорошо, - продолжил Йозеф. – Живая охрана. Но ее можно подкупить. Так?
     - Не исключено. – Вилькен погрузился в молчание. Эти долгие паузы начали раздражать Мозеса. – К черту все! Давайте закроем тему. Тем более, раз вы откликнулись на приглашение, значит, в чем-то разделяете мои взгляды и намерения. Честно сказать, охрана сейчас меня не так волнует как научно-технический скачок, который пытается санкционировать господин Санчес. Давайте поговорим об этом. Председатель привлекает все больше и больше к себе технической интеллигенции, дает им задания, смотрит, как они справляются, подсказывает. Такое впечатление, что он их готовит к чему-то более грандиозному, чем строительство Альбурга.
     - Вы думаете, что изобретут в итоге более мощное и смертоносное оружие, что нарушит мировой паритет?
     - Господин Мозес, - улыбнулся Вилькен и перевел взгляд в окно, будто обращаясь к невидимому суфлеру, который должен подсказать следующую фразу. – Я же не настолько наивен, чтобы верить в подобную чушь? – Холодный взгляд пронзил Йозефа. – Извините за резкость, но я смеюсь над теми тупицами, которые, дрожа от страха, ожидают очередную гонку вооружения. Очередную мировую бойню. Вас я считаю умным человеком, а значит, понимающим, что никакая даже самая кровопролитная, самая жестокая и изощренная в способах убийства миллионов граждан война не нужна Антихристу. Война разъединяет народы, а Санчесу нужно единство.
     - Согласен, - сухо ответил Йозеф, нетерпеливо ожидая продолжения.
     - Так вот, вся эта миротворческая бравада в устах Антихриста, все эти заверения о том, что «техника на службе человека» не пустой звук. НТП не более чем фундамент будущей мировой тирании. Самой изощренной и жестокой. Техническая революция, вы это замечаете, направлена не на создание нового оружия, а берет курс на тотальное НЛП. Нейролингвистическое программирование людей. Думаю, в будущем даже ваши мысли станут доступны системе тотального контроля. При этом все будет подаваться под соусом материальных удобств и личной безопасности.
     - Если выступить против материальных удобств, то ваш бунт провалиться сразу. Вряд ли кто вас поддержит. Отдельные личности – да, поддержат, но миллионы – нет. Я даже скажу за себя, электронные устройства полезны и удобны в повседневном использовании, не говоря уже о системах «умный дом» или «автономный дом». Порой они даже спасают человеческую жизнь, поэтому здесь я не вижу перспективы.
     - Погодите, погодите. – Вилькен поднял ладони, пытаясь остановить поток слов. – Погодите. Вы судите как простой обыватель. Для вас существует только одно зло. Очевидное зло. Но у него множество оттенков. Иногда зло прячется за полезными делами, а порой и злые поступки несут добро в мир. – Вилькен опустил ладони и разгладил ткань. – Я сейчас говорю о нашей стратегии активного вмешательства в дела председателя Всемирного Конгресса. Если грубее, то – вставлять ему палки в колеса. И я согласился увидеться с вами для того, чтобы спросить: готовы ли вы выступить на моей стороне, господин Мозес? Не удивляйтесь, что лично встретился с вами, я так делаю всегда. Мне важен каждый человек.
     - Но не совершаете ли вы явного зла? Вы же провоцируете Антихриста. Он под предлогом уберечь человечество от вас и установит систему тотального слежения. Или как там, всемирного единоличного диктата?
     - Йозеф, не будь таким наивным, - Находясь во власти своей идеей, Вилькен не заметил, как перешел на «ты». – Санчес выдумал бы иной повод. Если не я, то отыщется другая угроза. Наконец, ее можно изобрести искусственно. Согласен? – Йозеф кивнул. – Да, я есть зло, но я меньшее зло. Зло, которое направлено острием на большее зло. Ты же понимаешь, ни одна кровопролитная война не принесет столько урона человеческой психике, как система тотального контроля, нивелирующая личность. Система уничтожает человечность, или, если так можно сказать, замораживает ее. Люди зомбируются. Государство на самом деле есть зло. Разница лишь в оттенках зла: в формах насилия.
     - А как вы относитесь к идее всемирного братства? – спросил вдруг Йозеф.
     - Красивое словосочетание. Можно достичь в какой-то степени гармоничного социума, но любое государственное устройство будет нести в себе семя тирании, которое при благоприятных условиях прорастет. Поэтому я против демократии. Ведь что означает сей термин? Власть народа. Но народ неоднороден. Нет двух абсолютно одинаковых людей. Люди разные: есть злее, есть добрее, есть образованные, менее образованные, разный социальный статус, разные интересы. Власть народа из-за его неоднородности недопустима. Люди никогда не договорятся. Это приведет к разладу в обществе. А вот аристократия, как форма правления, приемлема. Аристократия – власть лучших. Это не тех, у кого тугой кошелек, а власть людей, которые имеют четкий духовный стержень в сочетании с внушительным интеллектуальным багажом. К сожалению, аристократия – утопия. Что-то я отвлекся. В общем, Йозеф, возможно перерождение государственной власти в аппарат насилия. Мы пытаемся этому помешать.
     - А судебная система, призванная пресекать насилие?
     - Суд? – в голосе прозвучало удивление, смешанное с иронией. – Скажу вещь парадоксальную, но преступники всех мастей – проводники государственной воли. Преступники прибегают к насилию над личностью, а этим и занимается государство. Но государство должно контролировать преступников, нужна система наказания, исходящая от государства. И государство убивает сразу двух зайцев: манипулирование инструментом, то есть преступниками и, второе, так оно оправдывается перед гражданами. Государство как бы говорит нам: «Смотрите, я выполняю свою функцию, я борюсь с преступностью». Но это все ложь. Многие тысячелетия судебная система была построена, чтобы плодить преступников. Даже сейчас она не избавилась от этого недуга. Ты посуди сам, Йозеф, неужели определяя степень вины и тяжесть наказания, мы искореняем преступность? Человек, прошедший через наказание, не избавляется от психологической травмы, от клейма преступника. Ну, а суд напоминает шоу. Судьи, присяжные, адвокаты, прокуроры – часть спектакля. Возьми хотя бы двойную систему адвокат и прокурор. Она аморальна, даже если исключить фактор подкупа. Качество наказания, проще говоря, номер статьи из кодекса определяется степенью красноречия этих двух юридических антагонистов. Кто сильней в вербальной схватке, тот и определит будущую жизнь подсудимого. И получается, что власть не лечит больной орган общества, а грубо отсекает.
     Йозеф, сосредоточенно посмотрев на замолчавшего Вилькена, произнес:
     - Не скажу, что удивили. У меня были подобные мысли и раньше. Я только их не пытался особо высказывать вслух – это, во-первых. Во-вторых, по-моему, мы отвлеклись. Ведь я хотел узнать о тактике и стратегии. Как вы, господин Вилькен, собираетесь действовать?
     - А-а, ну извини, Йозеф. Верно. Насчет тактики-стратегии. - Собеседник, замолчав, сделал красноречивый жест руками, говорящий: ты сам понимаешь каким образом. – Непротивлением злу, то есть игнорирование государственной власти.
     - Анархия?
     - Мать порядка, - улыбнувшись, закончил Вилькен. – Нет, ни в коем случае. Никакого хаоса, никаких беспорядков мы устраивать не будем, если нас не вынудят.
     - Но все-таки вы окажетесь преступником. Изгоем.
     - В лице нынешней системы – да, но с точки зрения морали – нет. Я так считаю. Если человек психически здоров, то ему не нужен царь вне себя, не нужен некий довлеющий орган контроля. Если у человека есть своя голова на плечах, то ему не нужно никаких авторитетов. Это не значит, что он не должен прислушиваться к чужим мнениям, советам.
     - Это утопия.
     - Да, пожалуй. Надо находиться на высоком этическом уровне, чтобы такое было возможно. Извини за ходульность фразы. Но с другой стороны это и не утопия. Стратегия – игнорирование зла. Она осуществима не сразу, но осуществима. А что касается тактики: Габриель строит Альбург. Научный Планетарный Центр. Наукоград, говоря по-старому. Он же место нахождения Всемирного Конгресса. Надо помешать строительству. Физически. Мирным путем мы ничего не добьемся. Я уверен, у Санчеса припасено множество тузов в рукаве. Да и рукавов не два, а больше. Он просчитал все юридические ходы. Если действовать не по правилам, игнорировать, как я сказал, действовать жестко.
     - Погодите, Вилькен. Вы только что сказали, что никакой анархии. Вы же спровоцируете председателя Всемирного Конгресса на военный конфликт. Это преступление. Будут жертвы.
     - Убийств не будет. Вы плохо обо мне думаете. Научный центр строится в Альпах, как вы знаете. Суббота и воскресение – те дни, когда на объекте не ведется работ. Людей нет в это время. Охрана электронная. Взломав ее и обезвредив, мы легко проникнем и делаем свое дело.
     План подобного рейда Йозефу не понравился, он не смог скрыть ироничной улыбки: «Детский сад. Ну, разрушат они объект. Строительство, конечно, временно приостановят, говоря сухим юридическим языком, до выяснения всех обстоятельств. Цель не будет достигнута. Габриель не испугается. А объект восстановят».
     - Чему улыбаетесь, Йозеф?
     - Я верю в ваши возможности, но ваш план – ребячество.
     - То есть вы решили не присоединяться к нам?
     - Я не сказал «нет».
     - Но и «да» - тоже, а мне нужен ясный ответ. Если не хотите сейчас обременять себя обязательствами, есть время подумать. Впереди выходные. Пара дней вас устроит?
     - Вполне.
     Но Йозеф уже принял предложение и два дня нужны были для очистки совести.
     А далее Вилькен ввел в курс, и новые поручения вырвали Мозеса из привычных ритмов. Он бывал то здесь, то там, в основном слушал, смотрел и вникал в детали будущей операции. Ее очертания проступили отчетливей и, наверно из-за этого, задуманное показалось, в конце концов, реальным.
     Цель – проникнуть на объект, минировать его и уйти. Незаметно и быстро. Организовали четыре группы саперов: северная, южная, восточная и западная – по количеству подъездов к Альбургу. Хватило бы и одной команды, но не стоило забывать и о подстраховки.
     Вилькен произнес:
     - Любой объект имеет слабые точки. Скажем у помещения, квартиры например, есть несущие конструкции. Своеобразные центры сил. Ударь по ним, и сооружение рассыплется подобно карточному домику. И для нас такие центры – инфраструктура. Нарушив ее, мы ликвидируем возможность проникновения на объект. Плюсом также является, что Альбург возводиться в труднодоступном районе. Вы, конечно, получите оружие, но использовать должны его только в крайнем случае.
     Йозеф удивился и спросил у одного из присутствующих:
     - Откуда у господина Вилькена оружие? Я знаю о международном моратории на производство оружия любого типа, включая вспомогательные устройства и оборудование для военных нужд. Неужели хоть одна из стран нарушила запрет?
     - Нарушений не было. Оружие запрещено, его утилизируют. Это факт. Но есть и исключения. Или вы не знали? Часть вооружения предназначается для военно-исторических музеев, небольшая часть уходит для спортивных и развлекательных мероприятий, не стоит забывать и о частных коллекционерах. Ну, и так далее. Есть множество юридических оговорок на запрет. Господин Вилькен просто воспользовался ими и сосредоточил небольшую часть, в основном огнестрельное оружие, у себя.
     Не мог не знать и не понимать Санчес для чего Вилькен собирает оружие, решил Йозеф, значит, председатель Всемирного Конгресса готовит ловушку для них? Этот вопрос Мозес и задал Вилькену, но тот только отмахнулся:
     - Не думайте, Йозеф, что мой план возник только вчера. Я давно над ним работаю, взвешивая все pro и contra. Я искал надежные источники финансирования и материальные базы, на которые можно положиться. Конечно, я тоже задавался вопросом: не готовит ли Антихрист ловушку? И я нашел ответ. Оказалось, что Санчес слишком уверен в себе и горд, чтобы обращать на меня внимание.
     «И это тоже звучит слишком самоуверенно», - подумал Йозеф, ничего не сказав в ответ. Но объяснить безразличие Санчеса к Вилькену Йозеф иначе не смог. Самоуверенность. Причем, самоуверенность с обеих сторон. Самоуверенность оппонентов ослепленных собственной правотой.

16. Прощание с иллюзиями

     Они ждали у западных ворот. Короткие секунды падали в вечность медленно, но, наконец-то, остальные группы, что только-только подходили к Альбургу, заняли позиции – каждая у своей стороны. Ворота были закрыты, но меньше чем через минуту электронную систему защиты взломали. Она приняла чужаков за строителей.
     Всех предупредили, что на объекте никого не будет и опасаться нечего, но нависшая тишина все-таки оказалась непривычной. Также непривычно было видеть оставленную на время выходных технику, замершую в ожидании хозяев. Агрегаты походили на неведомых животных. Минерам почудилось на мгновение, что вот недавно кипела жизнь, шла стройка, и вдруг, незадолго до их прихода, по непонятной причине все остановилось.
     Йозеф обратил внимание на песчаные гряды и горы грунта, смешанного с камнями и кусками ржавого железа. Он впервые так близко увидел машину, что называли строительным комплексом. Комплекс, конечно, был не последним словом в технике, но размеры его впечатлили. Он напоминал уродливую гигантскую гусеницу. В длину она была метров сорок. Застывший механизм, состоящий из трех вагонов подвижно сочлененных, мог работать автономно долгое время. Головная часть служила кабиной управления и тягловым механизмом. Внутри него, насколько знал Йозеф, должны работать десять человек. Они обслуживали железного исполина. Средняя часть несла на себе приспособления: пневмомолот, бурильную установку и большой кран. Третий вагон оказался утыканным, точно копьями, кранами разной грузоподъемности. Они выбрасывали стрелы из боковых частей, а в хвосте располагался алмазный бур похожий на тупое жало. Йозеф, обойдя комплекс вместе с группой, заметил с правой стороны головной части лифт. По нему и поднимался в кабину управления оператор и техники. Строительный агрегат был на гусеничном ходу.
     Включилась рация. Среди тишины голос, прозвучавший искаженно, показался слишком громким:
     - Западная группа на месте. К операции готов. Ждем остальных.
     И далее, словно эхо повторились другие голоса. Минеры заняли позиции, и началась закладка. Сам Йозеф, не принимал участия в минировании. Он только помогал старшему в группе, работал на подхвате.
     Сделав одну закладку, двинулись к другому месту.
     Видимо, от того, что Йозеф был сосредоточен на деле, он пропустил момент, когда началась неразбериха. Он словно очнулся, вернувшись к реальности. Йозеф понял, что сухой стрекот – это автоматная очередь, прозвучавшая вдалеке.
     Одна из групп наткнулась на засаду? – молчаливый вопрос на лицах.
     - Восточная группа, прием.
     - Прием!
     - Что у вас?
     - Нападение животных!
     - Повторите.
     - Нападение животных. Собаки. Они агрессивны. Еле отбились. Ожидаем повторной атаки.
     - Что за бред вы несет?! Восточная группа, как закладка?
     - Сделали!
     - Уходите.
     - Пытаемся! – Звук автоматной очереди. – Они вновь нападают!
     - Восточная группа! – Тишина в эфире. – Прием, восточная группа! – Но никто не ответил.
     - Уходим, - скомандовал старший по группе.
     - Смотрите! - произнес Йозеф, указывая в том направлении, откуда должна была выйти восточная группа.
     Вдалеке появилось серое пятно. Оно медленно вытянулось, и стало похожее на гигантский язык, облизывающий землю. Язык был живым. Он менял очертания и приближался. Все ближе и ближе. Серая масса уже напоминала селевой поток, который грязным и жирным мазком менял пейзаж.
     - Хватит пялиться! Уходим! – прозвучал приказ.
     Это была большая стая животных. Серые поджарые тела собак шли плотно друг к другу. Тысячи лап. Тысячи голов. Серая амеба из тел. Звери двигались в полном молчании, не отрывая взглядов от людей.
     Группа запрыгнула в фургон.
     Собаки не кинулись, не залаяли, не зарычали, словно им было все равно. Стая, перестроившись в клин, сменила направление и рванула к транспорту.
     Машина дернулась с места. Стая продолжила преследование. Показалось, что она скоро окружит грузовик и перевернет его своей массой.
     Йозеф увидел вожака стаи. Большой трехголовый пес, ощерив клыки, сверкнул слепыми глазами. Йозеф мог поклясться, что ему удалось рассмотреть мутные бельма вместо обычных зрачков, но от этого взгляд зверя был еще более пронзительным. Кипящая ненависть и уверенное превосходство собственной силы перед беспомощностью людей плескались в слепых глазах.
     Грузовик сильно тряхнуло. Йозефа подбросило вверх так, что он ударился о металлический скелет тента и потерял сознание.
     Очнулся Йозеф на бетонном полу, засыпанном строительным мусором. Где этот пол, в каком недостроенном здании, на каком этаже, он не разобрал. Вокруг лишь голые стены. Вместо окна – большой проем. Сквозь него виднелась часть неба и верхушка здания, ощетинившаяся стальными балками.
     Йозеф перевернулся на правый бок. Левую часть саднило, а мышцы гудели. Он с трудом встал на колени. Именно в этот момент среди вязкой тишины прозвучало частое дыхание. Смолкло на пару секунд и вновь проявилось где-то совсем близко. Знакомое дыхание. Так дышит собака, раскрыв пасть и вывалив розовый язык. Йозеф представил, как пес блуждает по строению, часто дыша, будто животное выбилось из сил в поисках. Кого? Его, был ответ. Конечно, его. Йозеф, забыв о боли, резко обернулся и увидел выход из помещения. В дверном проеме стоял адский зверь. Тот самый. Трехголовый. Слепые глаза уставились на Йозефа. Йозеф встал на ноги.
     - Даже не думай, - прохрипел пес.
     - Что?
     - Даже не думай, что сможешь меня победить. Ваш Вилькен идиот, а законы вселенной незыблемы. Это вы запустили обратный отсчет для человечества. Зачем переступили ту черту, за которой дремлют сторожевые псы вселенной? Зачем разбудили нас? Поймите, вы обречены. Открой свой разум и проснись. Тогда увидишь правду. Очнись! Слышишь, очнись, Йозеф!
     И Йозеф очнулся. Над ним склонилось лицо старшего по группе.
     - Где я?
     - Все там же, Йозеф. В фургоне. Здорово тебя припечатало.
     - А сколько времени?
     - Молчи, все в порядке. Все живы. Мы вырвались.
     Последние фразы прозвучали глухо, точно сквозь воду. Мир поплыл перед глазами, и Йозеф вновь нырнул в небытие.
     Очнулся он окончательно в больнице.
     С безразличием смотря в потолок, Йозеф, не до конца осознавая себя, почувствовал чье-то присутствие. Справа сидел человек.
     - Ну, как вы? – спросил незнакомец.
     - Да так, - неопределенно ответил Йозеф.
     Говорить ему не хотелось, думать – тоже. Кто этот неизвестный? Что он здесь делает? Может, врач? Может, нет. Что ему, в конце концов, здесь нужно? Йозефу было все равно. Будто из тела вынули скелет, оставив только мягкие ткани. Нечто подобное сотворили и с душой – извлекли стержень, на котором раньше держались все мысли и чувства. Они рассыпались, утратив стройность.
     В раннем детстве у Йозефа была пирамидка – толстая пластиковая палка с нанизанными на нее разноцветными блинами. Йозеф, так показалось ему, как раз и стал той бесхитростной игрушкой, лишенной оси.
     - О чем задумались? – продолжил расспрашивать незнакомец.
     - Никак не соображу. Мы где? В больнице?
     - Да.
     - А что за страна?
     - Шутите? Это хорошо. – Незнакомец глянул в окно. – Северная Германии, скажем так.
     Йозеф поморщился. Нет, тело не болело. Голова была тяжела, но это можно пережить. Мысль, вначале неясная, похожая на эхо, наконец, оформилась вопросом: «А я его где-то видел? Вот этого, который со мной пытается говорить?»
     Он припомнил, еще до наступления операции, когда обсуждали детали в так называемом штабе, это лицо мелькало среди сторонников Вилькена. Йозеф не жаловался на память, но память на лица порой подводила. Бывает, видишь знакомое лицо, но вспомнить человека не можешь.
     Но вот именно этого человека, сидящего справа, он видел вместе с Вилькеном. Да, видел. Неприятный холодок в душе заставил пристальнее вглядеться в черты собеседника.
     - Да, я вас слушаю. Вы что-то хотели спросить?
     - Я вас видел в штабе у Вилькена.
     - Верно. Но вас я не помню.
     - Что с нами будет?
     - Да ничего с нами уже не будет, – собеседник по-философски отрешенно произнес эту фразу. – Кстати, как вас?
     - Йозеф.
     - Так вот, Йозеф, я сломал голову, размышляя над простым, казалось бы, вопросом: что хочет от нас председатель Всемирного Конгресса, господин Габриель Санчес? Что с нами будет? Оказывается, ничего. Мы ему безразличны. Как только вас выпишут, можете идти на все четыре стороны.
     - Я не понял. Вы сейчас пошутили?
     - Отнюдь. Санчес помиловал всех участников диверсии, как он назвал нашу кампанию.
     - А Вилькена?
     - Насчет Вилькена ничего не знаю. Он исчез. Ни слуха, ни духа.
     - А что же случилось в Альбурге?
     - А черт его разберет. Да, скорее всего, именно он и разберет. Нападение бездомных псов во главе с трехголовым мутантом – отличная завязка для историй Лавкрафта. Но никаких стай бездомных собак на объекте не было. Радар их не поймал, следовательно, мы попали во власть галлюцинации.
     - Ладно, оставим это. – Йозеф почувствовал, что голова начинает болеть. – Что дальше? Мы будем продолжать борьбу?
     - А вы идеалист, - ухмыльнулся незнакомец. – Какая борьба, когда все разбежались по углам точно крысы? Никакой борьбы не будет. Извините.
     Последнее слово собеседник выплюнул с раздражением. Он поднялся с места и покинул Йозефа. «Может, я и идеалист», - подумал Йозеф.
     Мозг заволокло туманом. Думать не хотелось. Мысли заворочались, словно свинцовые грузы – медленно и нехотя.
     Возможно, он и был идеалистом, и у него имелись иные представления, как противостоять злу. Не так как задумывал Вилькен. Но он исчез, и будто почву выбили из-под ног. Закралась мысль: «А стоила ли эта операция хоть чего-то? Стоила ли она того краткого мига жизни, потраченного на нее? Не являлась ли она авантюрой, причем самой бессмысленной авантюрой?» Авантюра – то гнусное слово, что всем своим существованием подрезало на корню смысл произошедшего недавно с Йозефом. Авантюра – ярлык. А Йозеф хотел избавиться от ярлыков.
     Он ощутил себя застывшим между двух бездн. Между будущем и прошлым. Это, решил он, похоже на перепутье, нужно думать, куда двигаться дальше. Еще не ясно, какой путь впереди, но то, что это не путь Вилькена, Йозеф знал теперь точно. Разрушение – это дорога в никуда. Разрушение есть зло. Ну, да, меньшее зло, но все же зло, прикрывающееся благими намерениями. Убийца, хладнокровно лишающий кого-то жизни, всегда остается убийцей, чтобы он там не испытывал к своей жертве. Но и судья, подписывающий смертный приговор этому убийце никаким образом не лучше его. Судья тот же убийца. А Вилькен хотел быть судьей. Судья тоже соучастник преступления. Око за око и зуб за зуб – порочный круг. И палач, лишающий жизни преступника, палач, выполняющий предписание судьи, есть убийца. Все они повязаны кровью, и никто не хочет разорвать порочный круг.
     Йозеф отогнал навязчивые мысли, поняв, что в своем свободном кружении они ушли слишком далеко. Единственное, принесшее радость, это свобода мышления. Мысли скинули невидимые путы. Нечаянный собеседник, видимо, расшевелил их.
     Появление Мари обрадовало Йозефа.
     - Привет. Как твои дела? - спросила она.
     - Да в целом не плохо, как думалось, но и нет так хорошо, как хотелось, - попытался шутить он.
     Мари улыбнулась.
     - Главное, что ты жив, - сказала она. – Врачи говорят, ты шесть суток был без сознания. Все-таки ты зря дал согласие. Если сомневался, то зачем?
     - Сколько я был без сознания? Шесть дней?
     - Да.
     - А на седьмой день он почил от дел своих.
     - К чему этот сарказм?
     - В целом ты была права. Не стоило. Теперь вот лежи и думай: правильно ли я поступил?
     - В каком-то смысле ты правильно поступил, - ответила Мари.
     Йозеф, пытаясь сесть, заинтересованно посмотрел на жену.
     - То есть? Что ты хочешь сказать?
     - Не испытав, не поймешь.
     - Ах, ты в этом смысле?
     - Да, но вам повезло. Санчес помиловал вас.
     - Я в курсе. - И Йозеф осекся. Он поймал тревожный взгляд Мари, будто она захотела чем-то поделиться, но в последний момент не решилась. – В чем дело?
     - Я знаю, почему председатель Конгресса проявил милосердие. Такое событие.
     - Ну, не тяни, пожалуйста.
     - Господин Фарме умер.
     - Как умер? Он же здоров был. - Йозеф сглотнул, ощутив, как по всему телу пробежала волна слабости. Лоб покрылся испариной. Он машинально вытер ее. – Он же был абсолютно здоров. Или я чего-то не знал?
     - Он покончил собой. Извини.
     - Погоди, погоди.
     Йозеф вспомнил, как в одной из бесед Фарме упомянул вдруг, что у него в кабинете есть антикварная коллекция огнестрельного оружия начала двадцатого века. Йозеф не придал этой новости значения, ему был не интересен мир смертоносных механизмов, созданный людьми прошлого.
     - А причины? Какие причины? – отстраненно произнес Йозеф, вглядываясь внутрь себя, ища ответ, отчего вопрос, казалось, предназначался не для Мари, а для него.
     - Я сама не знаю. Хотя, вот. Прочти.
     Это было письмо от Анри Фарме, распечатанное из электронной почты.
     
     «Дорогой друг, здравствуй. На этот раз это мое последнее приветствие тебе, ибо я не намерен больше отправлять писем. Я послал его на электронный адрес Мари, узнав, что ты у Вилькена. Меня это насторожило, но я, надеюсь, ты одумаешься. Только не удивляйся, что я тебя назвал другом. Даже в приватной беседе я не позволял себе такого. И дело не в том, что в последнее время мы мало виделись, и что наши взгляды на одни и те же предметы не совпадали. Нет. Я просто считал слово «друг» слишком громким и ко многому обязывающее. Но сейчас, разреши мне назвать тебя так. Позволь мне эту слабость. И извини за довольно сумбурное вступление.
     Йозеф, существует один предмет в моей жизни, который для меня давно решен. Я хочу объяснить причины добровольного ухода из жизни. Не знаю, получится ли. Надеюсь, ты поймешь меня, а если нет, ну, тогда извини и забудь об этом письме, как о дурном сне. Постарайся сделать так, чтобы его не осталось в твоей жизни и памяти. Все мысли мои вертелись вокруг господина Санчеса. Ты спросишь о том, каким образом случилось, что он начал занимать все мое внутренне пространство? Я тоже задавался этим вопросом. И я нашел ответ.
     Господин Санчес тот человек, или полубог, или белокурая бестия, что обладает широким кругом знаний, вселенским охватом, а главное, он смело берется за решение любой проблемы. Именно такого человека я и ждал. Планета Земля, объединенная в одно государство, ждала достойного завершения. Венца эволюции. Это как возводить здание. Все начинается с фундамента, затем все выше и выше, наконец, верхушка строения коронуется последним элементом. Этот элемент – Габриель Санчес. До поры, до времени я так и думал, что именно он и является вершиной эволюции. Он лишит человечество последних предрассудков, и наступит эра благоденствия, но я принимал жабу за розу. Санчес не тот. Да, я заблуждался. Я не буду вдаваться в подробности, не буду рассказывать об эволюции своей мысли. Здесь этого не нужно.
     Вернемся к господину Санчесу. В первый раз, когда я увидел пылкого юношу, готового стать освободителем человечества, решил: да, это он! На первых порах так и случилось. Я во всеуслышание заявил, что Габриель мой последователь. Он открестился от этого. И был прав. В нем зародилось нечто, чего я не смогу описать простыми словами даже сейчас. Какой-то разворот в мировоззрении, но такой резкий. Кажется, не может этого случиться с простым человеком. Я желал бы ошибиться еще раз, но нет, господин Санчес катится в сторону всепланетной тирании. Последней каплей стало строительство города в Альпах. Этот будущий мегаполис развеял все мои сомнения. Председатель Всемирного Конгресса стремится к власти вместо того, чтобы бороться с этим предрассудком. Он не старается избегать ее соблазнов, он купается в них. В общем, ничего нового я не увидел. Все старо, как мир.
     Рассказывая о новом городе, господин Санчес апеллирует ко мне. Ты знаешь, может, читал его футурологическое эссе «Город Солнца». В этом произведении он ссылается на меня. Но нет ни одной детали, ни одной черты, ни одного высказывания в «Городе Солнца», которые бы сроднили Фарме-философа с Габриелем. Санчес изменился. Образ мыслей иной, даже внешность его, как ни странно, внушает священный трепет. Извини за два последних слова, они банальны, но мысли скачут, я не могу выражаться точнее. Если говорить проще, господин Санчес чужд мне по всем статьям.
     Поэтому решение родилось давно. Я лишь на протяжении нескольких лет видел подтверждения моим разочарованиям. Я ничего не могу изменить, а главное, человечество не в силах изменить тот путь, по которому пошло. Образно говоря, люди открыли ящик Пандоры и впустили убийц в свой мир. Я бы сказал и так: мы растревожили цербера. Сторожевого пса вселенной, что дремал до тех пор, пока мы, и я в том числе, мыслями и чувствами не разбудили монстра.
     Почему человечество не способно противостоять тому, кто сулит всемирную тиранию? Считаю, гениальность Габриеля несравнима со всей гениальностью человечества. Этот как сопоставлять силы лилипутов с силой одного Гулливера.
     
     P.S.
     
     Не думай, что я пытаюсь отсрочить роковое событие. Психологи, считают, самоубийцы пишут длинные письма-прощания ради того, чтобы отодвинуть дальше во времени акт добровольного ухода из жизни. Это так, но я не из таких людей. Это письмо будет положено в мой электронный ящик и с задержкой послано твоей жене. Оно придет, когда меня не станет. Почему твоей жене, спрашиваешь? Ты сейчас захвачен новой идеей, поэтому и не желаю лишний раз раздражать тебя. Когда она, эта идея, потеряет остроту, Мари передаст письмо. Она умная женщина, она поймет, в какой момент сделать это.
     
     Напоследок привожу список своих работ, которые тебя заинтересуют. Ты должен их прочесть обязательно, чтобы избежать тех ошибок, которые совершил я.
     
     «Рождение светы и тьмы. Из истории морали»;
     «Возрождение. Путь к гармонии»;
     «Персональный грех. Из истории христианства»;
     «Социальный догмат»;
     «Стыд как противоестественность»;
     «Каноническая власть. Истоки заблуждений»;
     «Персональная власть»;
     «Личность и стадо»;
     «Путем алмазных дорог. Возможные перспективы».
     
     Я благодарю тебя, что ты дочитал до конца письмо. А теперь прощай и прости».
     
     Йозеф остался в недоумении. Предсмертное послание, действительно, оказалось сумбурным, и он не смог выловить те крупицы смыслов, которые ясно бы указали на причину добровольного ухода. Фарме разочаровался в Габриеле? Очень странная причина. Надуманная причина, решил Йозеф. Ему показалось, что он уличил в недосказанности Анри Фарме.
     Йозеф представил, что в растерянности стоит на широкой дороге, наблюдая за тем, как французский философ удаляется от него. Вот он сделал первый шаг. Второй. Третий. Медленно, но верно. Все дальше и дальше. «Куда идешь?» - спрашивает Йозеф, но Фарме не отвечает. Он не оборачивается, не говорит ни о направлении, ни о цели. Куда? Для чего? Откуда?
     Quo vadis?
     Недосказанность. Она хороша в художественном произведении, ибо есть место для фантазии. Читатель может предположить, что угодно, достроить для себя сюжетные линии, довести, заполняя логические пробелы, все до конца. Но здесь не роман, здесь реальность.

17. Завещание Фарме

     Йозеф должен был приехать на похороны. Все-таки последняя дань человеку, который пусть и не совсем друг, а знакомый, да и человеческие приличия обязывали. Вдова философа еще добавила в конце телефонного разговора:
     - Вы должны быть там. Безусловно. И не только на похоронах, а и на оглашении завещания.
     - Завещания? - удивился Йозеф.
     - Да, завещания. Ждем вас.
     Йозеф прошелся по комнате в задумчивости. Мари поинтересовалась: «Что случилось?» Он рассказал. Мари, естественно, предположила, что в последней воле есть пункт, касающийся его. Конечно, Йозеф не сомневался теперь, раз нужно быть на оглашении завещании, значит, он вписан в него. Его только озадачила сама ситуация и безответный вопрос повис в воздухе: что Анри Фарме может оставить ему?
     Йозеф никогда не любил бывать на похоронах, никогда не любил вида мертвых тел, а особенно знакомых людей. Объяснить это суеверие, пожалуй, он и сам себе бы не смог до конца. Когда он видел человека в гробу, эту восковую маску, не верилось, что под саваном прячется настоящее человеческое тело. Он не верил, что вот оно было живым, ходило, разговаривало, думало, испытывало эмоции, а теперь вырван человек из потока времени, сбросили его на обочину бытия. Нет, это не сам человек. Он куда-то ушел навсегда, где-то живет полноценной жизнью, а вместо него подсунули в гроб куклу.
     Как Йозеф провел дни перед похоронами, он не помнил. Кажется, очнулся на кладбище и в поле зрения попали закрытый гроб, разверстая могила, люди. Йозеф решил молчать.
     Гроб опустили. Первые комья земли глухо ударились о крышку. Звук оказался, на удивление, сухим и раскатистым, будто внутри гроба никого не было. А, может, точно никого нет? Жил человек – была явь. Умер – и жизнь его стала сном.
     Йозеф не испытывал страха перед смертью. По крайней мере, сейчас, когда он был молод и чувствовал в себе силы. Смерть казалась очень далекой перспективой. Но он всегда ощущал биологическую, почти животную еле скрываемую неприязнь и брезгливость перед смертью. Смерть противоестественна, ее не должно быть. Она черным осколком вонзается в человеческую жизнь, деля ее на две неравные части. И, наверно, корни страха как раз кроются именно в этом ощущении противоестественности. «Смерть не так страшна, как ее неожиданный приход. Не помню, кто сказал, но видимо отчасти прав говоривший, - решил Йозеф, уходя с кладбища. – Даже можно добавить: противоестественный приход».
     Вот впереди показался дом семейства Фарме. Большой и старый, он, действительно напоминал чем-то всех предков французского философа.
     Как-то раз Анри показал Йозефу старые снимки, даже продемонстрировал два портрета написанных маслом. Портреты с годами потемнели, и краска на них высохла. Изображение покрылось частой паутиной, и Йозеф представил, что это паутина времени, сквозь которую он изучал чету Фарме. Физиономисты говорили, что каждый исторический отрезок оставляет на лицах современников черты, присущие только данному периоду и никакому иному. То есть, по лицам можно определить с точностью до десятилетия из какого времени человек. Йозеф отчасти согласился с учеными. И, разглядывая портреты, он мог с уверенностью сказать: «Конечно, они не из нашего времени, даже если не обращать внимания на покрой одежды, на манеру письма, все равно что-то в этих лицах есть чужеродное». Фарме пояснил, что портреты писаны еще до Великой Французской революции. Йозеф сосредоточенно всмотрелся и поймал себя на мысли, что люди, запечатленные на холсте, чем-то похожи на свое родовое гнездо. Именно внешне. Такое создалось впечатление. Мысль внезапно скользнула в собственное прошлое. Вот он маленький мальчик. Он, чтобы не умереть со скуки, достал старый фотоальбом, нашел черно-белую фотографию. На ней запечатлена прабабка. Еще юная. Она окружена подругами. Этот снимок был сделан перед второй мировой. И да, вновь лица. Лица особенные. Уникальные. Они разные, но причислить их к иному времени невозможно.
     Йозеф, вынырнув из воспоминаний, окинул взглядом большой дом. Взгляд остановился на человеке, ожидающем их у парадного входа.
     - Здравствуйте господа, - сказал незнакомец. – Приношу свои извинения за задержку. Меня зовут мсье Лерман. Я душеприказчик. Господин Фарме поручил мне огласить завещание.
     Господин Лерман поклонился.
     Это был высокий, под два метра ростом, сухощавый, но осанистый и элегантно одетый в черный костюм мужчина. Немного портило впечатление большая голова, будто по ошибке надетая на худое, но стройное тело. Цепкие глаза сразу выловили Йозефа и Мари.
     - Вы, если не ошибаюсь, господин Мозес с супругой? – спросил душеприказчик, пока они поднимались по лестнице.
     - Верно.
     Лерман только изящно кивнул. Вот этот человек, решил Йозеф, тоже из другого времени, будто сошел со старого портрета.
     Шел Лерман, не торопясь, делая, не смотря на большой рост, маленькие шаги. Движения его были плавными и изящными. Видимо, он так держался на людях – пластика размеренная и спокойная, словно Лерман плыл.
     Йозеф бросил на него короткий взгляд и решил, что он не из французов. По крайней мере, далекие предки точно не из этих мест. Не было в его точеном профиле той, если так можно сказать, «французскости», которую Йозеф заметил у местных жителей. Как оказалось, действительно, предки Лермана были англичанами.
     Когда люди заняли места за столом, душеприказчик, не спеша и четко произнося каждое слово, начал:
     - Итак, господа, давайте приступим. Хозяин сего дома выбрал меня в качестве человека, который должен огласить последнюю волю. При моем участии было составлено завещание в трех экземплярах. Первый – передается на вечное хранение вдове. Второй остается у меня, то бишь в нотариальной конторе. Третий – будет оцифрован и передан в соответствии с процессуальным законодательством на сервер международного архива документации. Да, кстати, напоминаю тем, кто еще не ведает всех тонкостей ведения подобных дел. Раньше, если инициатор завещания совершал добровольный уход из жизни, то завещание теряло юридическую силу. Теперь этот пункт убран.
     Йозефу показалось, что Лерман специально выбирает длинные фразы, смакуя каждое слово или желая, чтобы смысл их дошел до каждого человека.
     - …Господину Йозефу Мозесу… - Лерман сделал паузу и продолжил: - Господин Анри Фарме завещает рукопись. «На третий день по смерти моей передать конверт из плотной лощеной бумаги светло-зеленого цвета. Формат конверта – А4, на лицевой стороне которого имеется надпись черным перманентным маркером: “Страницы дневника Андрея Мокшаева”». – Конверт тут же был передан Йозефу. – Как можете убедиться, он не вскрывался. Прошу вас, господин Мозес, распечатать его при свидетелях. Хорошо. Я зачитываю дальше. «В конверте находится тетрадь того же формата. На задней обложке кириллицей указано, что это общая тетрадь объемом девяносто шесть листов. Бумага белого цвета в голубую клетку. На страницах имеется рукописный текст на русском языке. Второй предмет – перевод, указанного выше текста. Перевод отпечатан на принтере на листах писчей бумаги гарнитурой TimesNewRoman. Интервал – одинарный. Кегля – десять. Третий предмет – лист формата А4, сложенный вдвое. На листе моей рукой значится: “Господину Йозефу Мозесу от Анри Фарме”». Все верно?
     - Да.
     Йозеф был удивлен. Почему рукопись и ее перевод завещали ему? Почему Фарме не передал ее, скажем, в какое-нибудь издательство? Или в этом тексте заключались определенные ценности и смыслы, которые смог бы понять только он?
      Йозеф вспомнил рассказ русского писателя Чехова «Скрипка Ротшильда», в котором еврей завещал свою скрипку гробовщику. И это было странно. Зачем музыкальный инструмент гробовщику? Ведь он не умел играть. А еврей? Неужели не нашлось никого более близкого, кто смог бы принять такой посмертный подарок? Гробовщик даже не сумел бы оценить скрипку как материальный объект. Какая ему выгода? Он видел в дереве, в каждой свежеструганной доске последнюю колыбель человека, место упокоения. И тут Йозефа осенило: «Ну, конечно, скрипка – это маленький гроб, в нем лежит душа еврея. Так что ничего странного и противоречивого не было в этом поступке. Значит, в рукописи находится душа автора. А кроме? Чем-то все-таки был дорог господину Фарме данный текст?»
     Позже, когда Йозеф остался дома, он извлек из ящика большой конверт и разложил предметы на столе слева направо: общая тетрадь, перевод рукописи и короткая записка от Фарме. Внимательный взгляд скользнул от одного предмета к другому. Мозес попытался понять: а зачем ему это нужно? Ему самому и Фарме, зачем? Зачем философ завещал рукопись? Йозеф представил, что перед ним древняя тайнопись, которую необходимо разгадать, необходимо выудить суть, расшифровать смысл послания древних людей. Сначала рука взяла общую тетрадь. Йозеф быстро пролистал ее и, что удивительно, хвостик тайны показался. Наконец-то есть то, за что можно зацепиться. В середине тетради он обнаружил пожелтевшие листы, но тут же разочаровался – письма мало что прояснили.
     Это оказалась переписка одного из предков Фарме с Мокшаевым. Видимо, с родственником того самого Андрея Мокшаева. Йозеф заключил, что произошло это событие еще до информационной эпохи. Компьютеров и Интернета тогда еще не было. Предок французского философа отличалсяаккуратностью и бережливостью, раз даже сохранил черновики писем. Письма же Мокшаева были переведены и написаны красивым без помарок почерком. Оригиналы на русском тоже порадовали глаз: строчки ровные, а мелкие пухлые буквы смотрелись оригинально.
     
     Фарме – Мокшаеву.
     
     «Уважаемый Сергей Анатольевич, видимо, я застал вас врасплох своим первым письмом, ибо, как я могу судить, ответа я так и не получил. Не буду грешить на неудовлетворительную работу почтовой службы, потому как, имея дела в России, я исправно получаю оттуда корреспонденцию. Но ваше письмо, видимо, не задержалось, оно еще не написано. Верно? Не могу дождаться ответа, посему посылаю вам эту коротенькую эпистолу и прикладываю дагерротипы с рукописи Андрея Мокшаева. Мой вопрос остается прежним. Является ли вышеозначенный человек вашим родственником, а если все-таки да, то возможно ли такое, что он является автором этих записок?
     
     С уважением, Поль Фарме».
     
     Мокшаев – Фарме.
     
     «Здравствуйте, мсье Фарме. Спешу сообщить, что первое письмо, отправленное вами, я получил и, как вы правильно заметили, оно меня удивило. Я находился в растерянности, рассматривая конверт, и размышлял: не является ли это розыгрышем близких родственников. Они у меня с чувством юмора, знаете ли. Но, как позже я выведал – нет, это не розыгрыш. Письмо подлинное, а, следовательно, к нему стоит отнестись с глубоким вниманием. Пока суд да дело, пока я вчитывался в короткое послание, пришло ваше второе письмо с дагерротипами рукописи Андрея Мокшаева. Вот тут-то я понял насколько все серьезно, и хочу сообщить вам, что Мокшаев Андрей действительно есть мой дальний родственник, следы которого давно затерялись во времени, и что с ним случилось, неизвестно, осталась лишь легенда об этом. Говорят, будто он покинул Россию, уехав во Францию. Удивительно, легенда подтвердилась.
     Кроме всего прочего, я подтверждаю, что отрывки рукописи, вами посланные, подлинные. Рука принадлежит Андрею Мокшаеву. Дело в том, что в моем семейном архиве имеются и другие рукописные произведения моего родственника, и мне ничего не стоило, воспользовавшись услугами графолога, установить идентичность.
     Мсье Фарме, я не претендую на записки Мокшаева, оказавшиеся у вас велением рока, пусть они у вас и остаются, но не могли бы вы выслать на тот же адрес полную их копию.
     Жду с нетерпением вашего скорого ответа.
     
     С уважением, Сергей Мокшаев».
     
     Фарме – Мокшаеву.
     
     «Здравствуйте, Сергей Анатольевич. Получил ваше письмо и считаю, что ваша просьба о высылке полной версии записок на дагерротипах более чем скромная. На вашем месте, будь я родственником Андрея Мокшаева, потребовал бы оригинал, а копии выслал старому хозяину, но раз вы так решили, значит, пусть будет по-вашему. Дагерротипы придут к вам отдельной посылкой.
     И все же, Сергей Анатольевич, мне странна ваша позиция. Думаю, она продиктована семейными обстоятельствами, или деталями легенды об авторе рукописи. Не в моем праве вмешиваться в личное, конечно. У англичан есть такое понятие в повседневном этикете – privacy. В переводе означает – уединение, но на самом деле под этим термином подразумевается личное пространство человека, куда никто не имеет права вторгаться, даже самый близкий человек. Насколько я знаю русскому менталитету сие не свойственно. Могу ошибаться, ведь не раз слышал выражение от русских «не лезть в душу» и «чужая душа потемки». Означают ли они privacy, или иное? Вопрос риторический.
     Вы упомянули о том, что в вашем семейном архиве имеются еще сочинения Андрея Мокшаева. Я прочитал его записки, которые находятся у меня, и текст мне понравился, посему взял на себя смелость попросить у вас копии тех сочинений, которыми вы располагаете. Готовы ли вы на такую любезность? Я же со своей стороны готов составить письменное соглашение с вами по обмену интеллектуальной собственностью, извините за канцеляризм, ибо, считаю, авторские права священными.
     
     С уважением, Поль Фарме».
     
     Больше никаких писем Йозеф не нашел. Был ли заключен договор? Получил ли Фарме копии других рукописей Мокшаева? Неизвестно. Письма лишь немного прояснили историю записок, а вот почему Анри Фарме решил завещать их ему, не ясно.
     Йозеф, положив переписку в конец тетради, зашел в сеть на сайт мультимедийной библиотеки, но в разделе «Книги и иные тексты» не оказалось Андрея Мокшаева. То же результат дал поиск по фрагменту текста. Йозеф разочаровано посмотрел на первую страницу рукописи, затем обратил внимание на листы с переводом. «Что ж, - решил он, - может чтение что-нибудь прояснит?»
     И Йозеф начал читать.
     
     «Как ни крути, а если пишешь дневник, то никогда не будешь честным до конца даже перед собой. Странный феномен. Делаешь смелые шаги вперед, и вдруг последний из них становится невозможным. Будто натыкаешься на невидимую стену. Ну, что ж, стоит лишь беспомощно развести руками. И это не в силу того, что ты пусть и неосознанно собирался лицемерить, нет, а просто, хоть дневник вещь документальная, тебя так и подмывает что-нибудь приукрасить. Ты пытаешься натянуть маску. Другими словами, автор пишет художественное произведение. Он в этом волен и свободен. Свобода – это одиночество. И автор одинок, точнее он всегда наедине со своим творением.
     Да, к чему это я? А кто тому, что любое художественное произведение имеет эффектное начало. Должно, по крайней мере, иметь.
     Как-то, не помню при каких обстоятельствах, услышал фразу, которую привел выше: «Свобода – это одиночество», и подумал: “А что хорошее начало для моих записок, я бы даже сказал…”».

18. Голоса

     - Я бы даже сказал… Вы серьезно? – удивился Франц, пытаясь поймать взгляд Габриеля. Секретарь хотел выловить намек на шутку, легкую иронию, но в глазах не было ни капли лукавства. – Поразительно, - выдохнул Франц. – Или я старею, или мир изменился настолько круто.
     - Мир остался прежним, - ответил Габриель.
     Он придвинул стул ближе к столу секретаря и, сев напротив, продолжил:
     - Все в порядке Франц.
     - В порядке? Вы были уверены, что Вилькен совершит диверсию в Альбурге и не стали ему мешать?
     - Да.
     - Почему, господин Санчес?
     - Я бы хотел подобрать правильные слова, чтобы ты понял. - Габриель откинулся на спинку и замолчал ненадолго. – Молчаливо разрешив Вилькену, я тем самым пытался показать ему, что он действует неверно. Он выбрал ложный путь. Разрушение ни к чему не приведет. Строительство продолжится. А если он желает быть моим оппонентом, пожалуйста, пусть только возьмет на вооружение правильные инструменты для дискуссии. Пускать же в ход взрывчатку ошибочно. Но он не захотел мирным путем разрешить конфликт. Убедить его в беседе мне не удалось, хоть я был и готов пойти на уступки без каких-либо предварительных условий и оговорок.
     - Да, я в курсе. И все же, честно признаюсь, вы выбрали парадоксальный путь.
     - Возможно.
     - И дальше?
     - Судя по тому, что Вилькен затаился, делаю вывод: он осознал ошибку. – Габриель, встав, вернул стул на место. – Нам остается только ждать, что дальше предпримет он. А пока надо ликвидировать последствия диверсии, поэтому я вылетаю на объект. Так что, Франц, закажи самолет.
     Габриель прошел в кабинет, размышляя, что взять в дорогу. На глаза попался планшет. Да, решил Санчес, больше ничего и не нужно. Он подошел к окну. Оно оказалось запотевшим. Видимо, был дождь, и чуть похолодало. Габриель в задумчивости провел пальцами по стеклу. Пять дорожек, как пять линий чужой судьбы причудливо изгибались, но не пересекались. Интересовали Санчеса, конечно, не линии на стекле, а линии жизней тех, кто участвовал в диверсии. Теперь их дороги разошлись. Каждого человека он смог легко нащупать ментальным сканом, и пульсирующие точки их бытия двигались сквозь многоголосицу иных судеб под неусыпным вниманием Габриеля. Он мог, не отвлекаясь от обыденных дел, продолжать слежку, словно он сидел в кабине диспетчера и смотрел, не теряя бдительности, на все мониторы одновременно.
     Санчеса не интересовало местоположение Вилькена, хотя скан легко бы обнаружил главного заговорщика. Габриель удержался от соблазна. Неизвестность куда интереснее. Пусть он только выскочит, как грызун из норы, и можно использовать его как жупел, которым пугают человечество. Пусть Вилькен затаится, пусть почувствует себя в безопасности, пусть решит, что скрылся от всевидящего ока.
     Легкая тень улыбки скользнула по лицу Габриеля. Он вспомнил, как напугал диверсантов, внушив им образ песьей стаи, во главе которой бежал трехглавый зверь. Конечно, это был перебор, не стоило так забавляться. И пугало не то, что подумают на него, нет. Откуда? Разве в здравом уме кто-нибудь решит, что председатель Всемирного Конгресса, находясь в Южной Америке, способен внушить образы людям, живущим почти на другом конце света? Никто бы не поверил в такие телепатические способности. Тут иное. Это было просто озорством и расточительством. Не стоило, решил Санчес, тратить энергию.
     Он подошел к столу, взял планшет, положил его в чехол и замер – мысль царапнула сознание. Он понял, кто ему нужен. Нужен Йозеф Мозес. Вот интересная личность. Всегда сомневающийся, он все-таки согласился участвовать в Вилькенской авантюре. Мотивы остались не ясными, а фраза Йозефа, что «Вилькен хоть что-то делает», Габриеля не убедила.
     Санчес выловил среди бескрайнего множества человеческих сознаний Мозеса. Ментальное щупальце цепко впилось в чужие мысли.
     
     «…не может быть абсолютно одиноким, но, да, он свободен, есть в нем это стремление стать эгоистичной особью. Может, он и не стремится осознанно, но так выходит.
     Странная людская жизнь. Она способна преподнести тысячу сюрпризов, от которых станет тошно, а может стать скупой на дары, и дело вовсе не в счастье или несчастье каждого из нас, а в той монотонности, затягивающей душу в нескончаемый сон. Кто-то пытается вырваться из него, кто-то подчиняется обстоятельствам, кто-то создает миф из своей биографии, и потом пойди и проверь, где правда, а где ложь. У меня, похоже, получается последнее.
     Я, стараясь придерживаться принципа достоверности, все же, как мне кажется, впадаю в желание рассказать сладенькую сказочку на ночь, или что-нибудь иное, лишь опосредованно относящееся ко мне. Поэтому странны заверения об объективности. Не могу я придерживаться ее. В крайнем случае, постараемся не кривить душой, которая превратилась в устройство для регистрации событий. Будем рассказывать так, как бог на душу положит, не задумываясь о…»
     
     Мысли не Йозефа, хотя ментальный след, пойманный Габриелем, говорил о том, что ошибки нет. Это Йозеф. Санчес в следующее мгновение понял, в чем дело: Йозеф читал дневник Андрея Мокшаева, отчего в сознании и возникло странное ощущение, будто Мозес читал чужим голосом.
     - Самолет заказан, господин Санчес, - приоткрыв дверь, объявил Франц. – Можно отправляться через пятнадцать минут.
     - Спасибо.
     Франц ушел.
     Габриель взял планшет и вновь замер. Он увидел мир глазами Йозефа. Он рассмотрел часть обстановки: стол, стену, словно в тени располагался шкаф. На столе лежала раскрытая тетрадь – дневник Мокшаева, чуть левее – перевод.
     Габриель запрятал на край сознание картину, сохранив лишь ментальную связь с Йозефом. Голос его мыслей, точнее чужих мыслей, запечатленных на бумаге, зазвучал тихим эхом. Санчес следил за ним, слушал, как слушают аудиокнигу. Он удивился: «Интересно все же человек устроен. Он проявляет любопытство к таким странным вещам. Да даже я. Почему решил следить за Мозесом?»
     
     «…всегда испытываешь затруднение, когда начинаешь писать сначала. Неважно что. Пусть, например, выдуманная история, все равно, держать в голове идею недостаточно. Всегда нужно знать первую и последнюю фразы будущего сочинения. Я говорю сейчас только о себе. И когда эти ключевые фразы найдены, то заполнение пространства между ними не имеет особого значения. Чтобы соединить два конца, нужно выстроить логическую цепь. Ее строительство для меня дело импровизации, конечно, если ты владеешь слогом. Поэтому вопрос: “С чего начать?” всегда важнее. Пункт второй заключается в затруднениях собственного жизнеописания. Последовательное изложение фактов для меня вещь скучная. Мне кажется, что пересказ жизненных коллизий, пусть и громко это звучит, не несет смысловой нагрузки. Как же так?»
     
     Габриель, покинув кабинет, на ходу вызвал по телефону такси, чтобы доехать до частного аэропорта.
     
     «.., что человек, появившийся на поле твоей жизни, если он личность, может изменить мировоззрение, на худой конец, внести легкую черточку в характер. Каждый человек – личность. Я хочу так думать.
     Сейчас я говорю о своей личности. Это означает одно: внешне моя жизнь не меняется, но вот внутренне – все не так просто. Поэтому здесь следует говорить о фактах внутренней биографии.
     Я останавливаюсь в недоумении, пытаясь описать свою жизнь. Она полна мелкими событиями, которые я и не вспомню, но которые откладываются в моем подсознании. Следовательно, ничего не забыто. Эти события как подводные камни, на которые стоит иногда наткнуться.
     С чего бы я начал свою историю? Чтобы я рассказал? Кто я? Меня зовут Андрей Мокшаев, но имя и фамилия являются сами по себе пустым звуком. Свой рассказ начну традиционно: с рождения. Упомяну, что я родился в конце двадцатого века, а сейчас мне тридцать лет. Записав предыдущее предложение, так и не поверил цифрам. Неужели тридцать? Что значат эти цифры? Не стоит париться по этому поводу, поскольку биологический возраст не имеет значения. Он не определяет духовный опыт человека».
     
      Когда самолет оторвался от земли, Габриель набрал Франца, включив громкую связь.
     - Слушаю, господин Санчес.
     - Извини, Франц, что беспокою, но совсем забыл. Вызови главу министерства по чрезвычайным ситуациям.
     - Минутку.
     Санчес извлек планшет. Удобно расположив его на столе, подключился к спутникам. Погода сегодня оказалась безоблачной, и он легко рассмотрел строящийся Альбург из космоса, увеличив изображение.
     - Слушаю, господин председатель.
     - Как продвигается Альбург?
     - Комиссия по оценки ущерба уже на месте.
     - Хорошо, - растягивая слово, произнес Габриель и внимательно рассмотрел подъездные пути к объекту. – Вижу, что инфраструктура нарушена, но я хотел собственными глазами все изучить.
     - Да. Нарушена. К сожалению, по земле не добраться. Только на вертолете.
     - Тогда в ближайшие часы ждите меня.
     Габриель отключился.
     Человеческие привычки иногда все же брали верх. Он мог без технических средств дотянуться до Альбурга ментальным сканом и все увидеть, но по инерции взял планшет и установил связь со спутниками.
     Санчес вспомнил о давно существующей гипотезе, по которой все инопланетные цивилизации условно делились на два типа: техногенный и психогенный. Разница объяснялась на простом примере. Каждый из типов цивилизации решает проблему связи и перемещения по-своему. Техногенный тип – это почтовые дилижансы, затем телеграфы, потом телефония, радио и телевидение, в конце концов, появляется Интернет. Психогенный тип тоже начинается с дилижансов, развозящих письма, но заканчивается развитием у людей телепатии и созданием ментальной версии глобальной информационной сети. То есть «техногенники» совершенствуют технику, а «психогенники» себя. Та же разница и в покорении скоростей. Одни – от телег к сверхзвуковым самолетам и поездам, а другие – тоже начинают с лошадей, запряженных в повозки, но заканчивают левитацией и телепортацией, используя силу мысли.
     Опять ворвался в неспешный ход мыслей ментальный голос Йозефа.
     
     «…возвращаюсь после лирического отступления на несколько строк вверх: «мне тридцать лет». Если писать о себе, то не стоит излагать голые факты, злоупотреблять ими. Когда я задавался вопросом своего жизнеописания, то желаю, чтоб это не была анкета, то есть я, Иван Иваныч Иванов с утра родился без штанов в таком-то году и такого-то числа. Дальше: не был, не состоял, не привлекался. Ничего этого я не хочу. Говоря образно, меня подталкивает неведомая сила совершить крестовый поход против автобиографии.
     В самом начале я зарекся быть честным и все разложить по полочкам, но сейчас понял: это не для меня. Куда интереснее создать свою жизнь. Осуществить мистификацию. Начинить вереницу правдоподобных событий всевозможными отступлениями от заданной темы.
     Есть такая установка: если ты рассказываешь свою историю, то будь добр оставаться честным. Постараюсь, но не хочу. Мне кажется, что отклонение от темы – это самое важное. Во-первых, это интересно, потому что рассказчик вступает на неизведанную дорогу. Во-вторых, здесь прячется идея «абсолютного романа», которая заключается в том, чтобы рассказать больше положенного, выйдя за рамки жанра. В-третьих, случайные отклонения продиктованы подсознанием. В-четвертых, это просто отдых.
     Вы скажете, что в таком случае моя биография превращается не в документ, а в винегрет, напичканный всякой всячиной? А я отвечу: это хорошо. Биография будет похожа на художественное произведение. А если говорить сугубо о художественном произведении, то его цель не есть отражение действительности. Кому нужна еще одна копия этого мира? С моей точки зрения художественное произведение должно уводить человека из реальности, ставить его над ней, заставлять витать в облаках, даже если оно и написано в реалистических тонах».
     
     Дневник показался Габриелю сумбурным и непоследовательным. Мысль Мокшаева скакала, как блоха с первого на тридцать первое, не думая останавливать луч внимания на одной теме. Это стремление охватить все и сразу в рамках короткого текста не понравилась Габриелю. Он приглушил ментальную связь, решив, что вскоре вернется к Йозефу. Не так интересует меня он, убедил себя Санчес, сколько забавляет эта игра в подглядывание и подслушивание. Под мерный гул двигателей самолета Габриель вспомнил, что хотел организовать вскоре новую научную экспедицию. На этот раз в библейские места. В Палестину, где прошла земная жизнь Иисуса Христа.
     
     «Как говорил Ницше устами Заратустры: «Кто пишет кровью и притчами, тот хочет, чтоб его не читали, а заучивали наизусть». Я, конечно, не ставлю перед собой такой брутальной цели, но писать притчами для меня сподручней, ибо через нее можно сказать много больше и лучше, чем отчитаться фактами в лоб.
     «Иносказание» - мне нравится это слово. Оно состоит из двух слагаемых: «иное» и «сказание», то есть истории об ином, о потустороннем. Если брать в фокус художника и его творчество, то творчество оказывается мифом, обнажающим художника. Но миф не выдумка, ни то, чего нет, а иная реальность. Мне кажется, чтобы лучше узнать человека творящего, нужно обращаться не к фактам его биографии, а к продуктам творчества. Они расскажут лучше и больше. Творчество кажется нам игрой воображения. Мы ошибаемся. Это продукт субъективной реальности, а для меня реальности объективная и субъективная равнозначны. В христианстве есть одна замечательная вещь: если ты не согрешил, но подумал о грехе, то уже совершил грех. Мысль в субъективном мире приравнивается к действию в объективном мире.
     Поэтому пусть моя биография местами и выдумка, произведение не документальное, а художественное, меня это особо не волнует, ведь все сказанное здесь истинно».
     
     …
     
     «Четырнадцать ноль-ноль пополудни. Здравствуйте. В эфире новости часа…».
     
     Йозеф убавил звук радио, чтобы не отвлекал. Он включил навигатор и на сенсорной панели набрал адрес дома. Навигатор автономного такси женским голосом сообщил, что маршрут проложен и пожелал приятного пути. Электрокар тронулся с места.
     Йозеф погрузился в задумчивость. Он все-таки дочитал дневник Мокшаева, все-таки осилил это странное произведение, но так и не понял, зачем Фарме завещал ему это сочинение. Что французский философ в своем посмертном послании ему хотел сказать?
     Кстати, сочинение было, конечно, любительским и страдало многими огрехами. Мокшаев слишком растекался мыслью, первая тема цепляла вторую, вторая – третью и так далее. Рассказывая свою биографию, он часто делал отступления, причем длинные на пару страниц, будто забывал то, о чем говорил раньше. Сам язык изложения оказался колючим и неудобоваримым. Йозеф часто откладывал чтение, ибо сознание путалось. Ощущение от текста было таким: словно прослушал одновременно голоса разных радиостанций, и в голове осталась каша.
     Кстати, радио. Йозеф прибавил звук.
     
     «…представлял масштабы разрушения, и не мог не думать о самом худшем…».
     
     Радиоволна зашипела, заглушив речь. Сработала автонастройка.
     
     «…не один, конечно, не один. Случай, безусловно, беспрецедентный. Давно подобного не происходило, поэтому и пришлось создать комиссию, благо министерство по чрезвычайным…».
     
     Голос звучал негромко, порой даже вкрадчиво, но уверенно. Говоривший человек, это ясно стало с первых слов, чувствовал себя в теме, как рыба в воде.
     
     «…и прибыли сразу на место. Информация частично оказалась собранной, но я хотел взглянуть своими глазами. К счастью разрушения Альбурга не столь критичны, но инфраструктура…».
     
     Йозеф удивился: «Голос знакомый, но чей? Кому принадлежит? Господин Санчес?» В первую минуту он не узнал председателя Всемирного Конгресса. Сколько раз он краем уха слышал его выступления, но сейчас, кажется, интонация Габриеля изменилась, словно лишили голос человеческой теплоты, но притягательности он не потерял. Может, прав Вилькен, Санчес и есть Антихрист?
     
     «…в Альбурге разрушены ворота и подъездные пути. Это если говорить коротко. Я не хочу сейчас заниматься словоблудием и утомлять слушателей сухими цифрами, но кому интересно, прошу зайти на сайт МЧС. Отчет комиссии там уже есть».
     
     Йозеф волей-неволей вслушался в речь господина Санчеса. Насильно мил не будешь – есть такая пословица у русских, но здесь не было насилия. Сознание само окунулось в речь, оно купалось в звуках, плыло, как плывет корабль по воли волн. И не было страха. Другое чувство, которое удалось выловить, спустя мгновение, оказалось тревогой. Это уже случалось. Он слышал подобные речи. И дело не в тексте, не в его содержании или даже сути, а в междустрочии, в нюансах голоса Габриеля. Это едва различимые тихие ноты самоуверенности и снобизма, превосходства и ледяного спокойствия. Предложение за предложением – так рождается серый холодный камень, которому нечего терять. Он катится по своей дороге. Он холоден к миру, ибо никто и ничто не помешает ему.
     
     «…хочу сказать. Да. Город отстроят в короткие сроки. Я приложу все усилия, но, с другой стороны, не стану спешить. Альпы, хоть и живописное место, но трудное в смысле строительства. Тем более речь идет о научном центре и о городе для мирового правительства в одном флаконе. В какой-то из периодов, или как у нас принято называть понтификатов, Альбург раскроет весь свой потенциал. Не будем загадывать наперед. Вначале я тоже думал о нецелесообразности возведения такого мегаполиса и решил сослаться на традицию, когда мировая столица каждый раз переносится из одной страны в другую. Уже почти все крупные города побывали в этом статусе, а некоторые, как Москва и Дели, даже два раза становились мировыми центрами. Но я дерзнул нарушить традицию и закрепить статус главного города Земли за одним городом. И пусть этот город будет Альбург. Я не вижу преступления в том, чтобы мировая столица имела постоянный пункт прописки и…»
     
     Йозеф выключил радио.
     
     …
     
     Габриель оборвал невидимую нить, связующую его с Мозесом. Что Йозеф будет делать дальше и так известно: возьмет гостинцы для Мари и отправится к ней в «Дом матери и ребенка». Габриель перевел луч внимания на тот дом. Он предстал нечетко, будто смотришь на него сквозь заплаканное окно. Пульсирующие точки жизней светились несмелым красноватым огнем – это грудные младенцы. Свечения иных аур оказались более устойчивыми и уверенными. Это либо матери, либо медицинский персонал. Однако Габриель не смог отделаться от ощущения, что потусторонний присутствует в больнице. Ментально он не обнаруживался, но эхо его психики, тень голоса, как назвал странное явление Санчес, иногда пробивалась. Габриель уже знал, что так ведет себя ментал умирающего человека, или человека, находящегося в коме, но интуиция подсказала: нет, это не дыхание смерти. Тогда что? Призрак? Габриелю стало смешно, и он отбросил подобные мысли. Он сам подобен призраку, правда, большинство землян об этом не догадываются.

19. Время собирать камни

     Мари выглядела уставшей, и это, решил Йозефа, не удивительно, все-таки новое место, и нужно время обжиться. Хотя настроение ее изменилось. Она спокойна, даже расслаблена. По крайней мере, так увиделось Йозефу. Но он все равно забеспокоился, ибо пищу для тревоги дал врач, курирующий беременность Мари. Врача звали Чарльз Хорн. Он, прежде чем пустить Йозефа в палату, произнес:
     - После зайдите ко мне.
     - А что случилось?
     - Ничего. Все в порядке. Просто зайдите.
     - Хорошо, - по инерции ответил Йозеф.
     Вот этот короткий диалог перед дверью и зародил беспокойство.
     Мозес невольно посматривал на жену как бы исподтишка, желая, чтобы она не заметила, но она заметила, и уж тут отнекиваться было поздно. Йозеф рассказал.
     - Ну, Йозеф. – Она улыбнулась. – Все в порядке. Правда-правда. Я чувствую себя хорошо. Не так, конечно, как хотелось. Помнишь, эту свою фразу? И не надо испуганных взглядов. Не знаю, что ты там себе придумал.
     - Конечно, видимо, пустое, - ответил он уклончиво.
     Йозеф знал, что все в порядке. Причин для тревог нет. Хорн охарактеризовал состояние Мари на «отлично» по пятибалльной шкале, но тогда зачем еще одна беседа? Все это мнительность, решил Йозеф.
     После встречи с Мари он зашел в кабинет врача. Помещение оказалось небольшим и светлым. Пахло медикаментами и свежей бумагой. Слева от входа ближе к окну располагался стол, за которым и сидел Хорн. Он давно ждал Йозефа.
     - Проходите. Садитесь, - сказал врач.
     - О чем хотели вы беседовать? Что-то с Мари?
     - Нет. С вашей женой все в порядке, как я и говорил. Темабеседы будет иной. - Хорн, приподнявшись, начал искать что-то в карманах халата, но так и застыл в задумчивости. Затем, видимо вспомнив, облегченно выдохнул: – Наверно, я его оставил в столе. Да, разговор будет касаться не здоровья вашей жены. – Он открыл ящик и извлек браслет, положив его перед Йозефом. – Тема беседы будет специфической, так сказать. Это касается вашего будущего, ну, и, конечно, будущего близких вам людей.
     Хорн вновь сделал паузу, словно он не знал с чего начать разговор.
     Йозеф опустил взгляд на стол. Браслет оказался грубой имитацией цепочки из полудрагоценных камней. Скорее всего, пластик, решил Мозес. Врач расстегнул замочек и расправил скромное украшение.
     - Господин Мозес, можно вас называть по имени? – Йозеф кивнул. – Итак, Йозеф, вам знакомо слово «менталист»? Это термин из биопсихологии.
     - Слышал. Но могу ошибиться в значении, ведь насколько я знаю, сегодня под этим термином подразумевают что-то другое. А к чему вопрос?
     - Как вы считаете, Габриель Санчес – менталист? Ну, то есть тот, кто умеет управлять своим и чужими менталами.
     - Скорее всего, он психократ.
     - Я бы сказал психофаг. – Хорн улыбнулся, взял браслет и начал вдумчиво перебирать пальцами искусственные камни один за другим, будто искал символы, выгравированные на браслете. – Вы уж извините, что я виляю фразами, как лис хвостом, но еще один вопрос. Что вы слышали о подземниках?
     - Только на уровне слухов. О них даже в новостях почти ничего не сообщают.
     - Да, о нас мало говорят. И это понятно почему. Во-первых, председатель Конгресса не желает, чтобы о подземниках знали. Во-вторых, мы умеем прятаться.
     - Так вы подземник? Я думал, что это только легенды. Но как вы прячетесь?
     - Очень просто, Йозеф. Во главе нас стоят отцы церкви. Те самые, что покинули когда-то заседание Конгресса. Отцы – менталисты. Они создали защитный психический кокон, поэтому Габриель нас не в силах обнаружить. Я тоже менталист, слабый, правда, но мы сейчас с вами беседуем в безопасности. Господин Санчес видит вас и меня, понимает вашу причину, зачем вы здесь, но не слышит ни нашего разговора, ни ваших мыслей.
     Хорн, положив браслет, вновь его расправил.
     Йозеф прекрасно понял, к чему ведет подземник.
     - Вы предлагаете мне новую судьбу?
     - Именно, стать подземником.
     - Почему я?
     - Время собирать камни. И вы тот самый камень, выпавший из здания, построенного Вилькеном. Его авантюра не удалась. Где он сейчас, никто не знает, даже мы. Но, конечно, я не о Вилькене хотел говорить с вами, а о господине Санчесе. Последнее событие, встревожившее нас, это самоубийство Анри Фарме, заставило действовать быстрее. Вы знаете, что Вилькен назвал председателя Всемирного Конгресса Антихристом. Так вот, это не риторическая фигура речи, не желание оскорбить Габриеля, а правда. Вилькен тот человек, который всегда шел напролом, наплевав на чужое мнение. Он часто ошибался в суждениях, но не в этом случае.
     - Давайте, господин Хорн, не будем залезать в мистические дебри. Что вы от меня хотите? Принять или отклонить ваше предложение?
     - Да. Раз вы не верите в то, что Габриель Санчес тот самый Антихрист из книги «Откровение святого Иоанна Богослова», то хоть согласитесь, что деятельность Санчеса вредна для нашей цивилизации.
     - И если я соглашусь?
     - Мы дадим ментальную защиту вам, вашей жене, вашему будущему.
     - Это похоже на сделку, а не на предложение дружбы.
     - Главное, вы вольны выбирать.
     - А время на обдумывание?
     Хорн, подавшись вперед, вновь взял браслет. На этот раз он только повертел украшение в руках, будто решил убрать в стол, но передумал и вернул его на место. Это движение оказалось настолько простым и очевидным, что не требовало пояснений. Хорн был в сомнении: стоит ли продолжать?
     - Я понимаю, вы мне не верите. Это нормально в данной ситуации. Желательно, конечно, чтобы решение было принято здесь и сейчас. С другой стороны принуждение ни к чему хорошему не приведет. В-третьих, вы не связаны с подземниками никакими обязательствами. Но раз вам необходимо время, то наденьте вот этот браслет.
     - Зачем? – удивился Йозеф. Это уже походило на игру, и ничего забавного он в ней не видел. – Зачем надевать? Для защиты?
     - Да, угадали. Для защиты. Наденьте при мне. Вот. А теперь застегните замок. Покажите браслет. Я запомню эту картинку, буду ее мысленно держать в голове, ведь так легче создать защитный кокон вокруг вас.
     - И Габриель не прочтет моих мыслей?
     - Он не прочтет тех мыслей, которые будут касаться нас.
     Йозеф покинул Хорна.
     Доверял ли он Хорну? Вопрос, как выразился бы Йозеф, ни о чем. Мозес никогда не встречался с подземниками, как вести с ними, он не знал. Знал лишь, что они есть оппозиция Санчесу, но никаких заметных действий против председателя не предпринимают. Только вербуют людей в свои ряды. Хорн ничего не обещал, не опускался до конкретных предложений, предоставляя право выбора. А выбор был сложным. Йозеф один раз обжегся на Вилькене, зря потратил время, благо, что остался живым и на свободе.
     Свобода?
     Люди, лишенные свободы выбора, грезят о ней, не ведая, что принесет им эта свобода. Свобода выбора, оказавшись в руках страждущих, приносит растерянность и понимание: все намного сложнее, чем виделось. И начинаются ошибки, и свобода уже не та, точнее не то о чем говорилось вначале. Как хорошо прийти в магазин и, не думая, не выбирая, купить вещь и пользоваться безоглядно, но свобода не вещь. Она сложна. Она не дарует прав, она обременяет обязанностями.
     «Я смогу отказаться в любое время», - убедил себя Йозеф, покидая «Дом матери и ребенка». Эти главные слова стали залогом, или своеобразным кораблем, плывущим между Сциллой и Харибдой. Нет, он не ощутил себя плывущим между двух бездн, да и где эти две бездны? Габриель с каждым днем все дальше и дальше отдалялся от человечества, рисуя непонятные планы грядущего, и, пожалуй, являлся той единственной бездной, тем тревожным маяком. Не замечать его уже нельзя, а станешь закрывать глаза – погибнешь наверняка. А подземники – еще одна бездна? Вопрос остался без ответа.
     Пока Мари в «Доме матери и ребенка», было еще время взвесить «за» и «против», но время пролетело, как показалось Йозефу, слишком быстро. И он принял решение.
     Габриель наблюдал все движения Мозеса. Не только физические перемещения, но и характер мыслей – все они оказались предсказуемыми, но ощущение непрозрачности не покинуло Санчеса. Что-то осталось в тени, будто слепое пятно, с которым Йозеф пересекся в пространстве и времени, паразитом прилипло к его ауре. Габриель пытался убедить себя, что это не так, что показалось, что надумано, а интуиции не стоит доверять. Но интуиция, как нарочно, не подвела. Она посылала тревожный сигнал Габриелю и оказалась права.
     Однажды, Йозеф Мозес, его жена Мари и Чарльз Хорн исчезли. Ментальное щупальце в бешенстве зазмеилось вокруг «Дома матери и ребенка», но три человека словно канули в небытие. Габриеля захлестнула ненависть. Он заперся в кабинете, не отвечал на внешние раздражители: телефонные звонки и требовательный писк коммутатора. Мир потух. Земля уменьшилась до размеров елочной игрушки и стала такой же хрупкой. Габриель сидел в кресле и дремал. Веки его были чуть опущены. Спокойствие на лице, но внутри бурлил океан черной злобы, и ментальные щупальца нагло шарили по всей планете в поисках трех человек. Они исчезли. Габриель уже догадался, что люди ушли к подземникам под ментальное крыло отцов церкви, но по инерции, не веря в проигрыш, змеи скана обвили Землю подобно конечностям кракена, что хватают добычу.
     Проигрыш! Хоть маленький, но он, как назойливая мошка, больно укусил самолюбие. «Будь проклято человечество и эта уродская планета! Предчувствие! Интуиция! Надо было доверять им. Земляне! Это не люди, а порождение праха! Но скоро я покончу с человечеством. Они точно станут прахом. Не сейчас. Позже», - плевалась ненависть.
     Габриель вышел из транса.
     Коммутатор противно пищал, мерцая зеленым индикатором. Габриель глубоко вдохнул и произнес спокойно:
     - Слушаю.
     Аппарат идентифицировал голос председателя и соединил с секретарем.
     
     …
     
     Аудиозапись от 9-го апреля 2156 года.
     
     Участники разговора:
     Петр – представитель католической церкви;
     Мухаммед – верховный муфтий;
     О. Иоанн – патриарх православной церкви;
     Герман – представитель протестантской церкви;
     Ли Чжоу – представитель от буддизма;
     Хорн, Чарльз – информация утеряна;
     Мозес, Йозеф – информация утеряна.
     
     Владелец аудиозаписи:
     Гейман, Даниель – информация утеряна.
     
     ХОРН. Здравствуйте, господа. Надеюсь, я не задержал вас.
     ГЕРМАН. Вы как всегда во время, Чарльз.
     ХОРН. Прекрасно. Как я и обещал, знакомьтесь, господин Йозеф Мозес. Его жену я представлю вам позже.
     МОЗЕС. Здравствуйте.
     ХОРН. Моя миссия завершена, видимо. Я могу идти?
     ГЕРМАН. Конечно, Чарльз.
     ИОАНН. Хочу сразу предупредить вас, господин Мозес, есть еще шанс вернуться.
     МОЗЕС. Решение принято окончательно.
     ИОАНН. Тогда начнем с того, что не секрет, что происходит сейчас на планете Земля.
     ЛИ ЧЖОУ. Я бы не заявлял так безапелляционно.
     ПЕТР. Беседа предстоит быть долгой. Прошу садиться.
     ЛИ ЧЖОУ. Позвольте мне. Я продолжу свою мысль. Не все так определено. Вы, отец Иоанн, делаете экивоки на библию, в частности на «Апокалипсис», однако символизм данного произведения не дает мне однозначно трактовать его образы. Вы, господин Мозес, пожалуй, согласитесь?
     МОЗЕС. Конечно. Но я склонен думать, что Габриель Санчес более Антихрист, чем те, которых человечество награждало раньше этим эпитетом.
     ИОАНН. Извините, что перебиваю вас, но не могу согласиться с Чжоу-сан. Я прекрасно знаю, что за числом зверя прячется имя Нерона Цезаря, и в данном контексте, на первый взгляд, мы должны воспринимать «Откровение» как абсурдно-сюрреалистический памфлет против тирании Римской империи. Но если бы значения сочинения апостола исчерпывалось бы только этим, то со временем оно бы потеряло актуальность для христианства. Оно осталось в истории, конечно, но как апокриф или литературный курьез. В «Откровении» мы имеем нечто большее. Во-первых, Иоанн Богослов понял шестым чувством о существовании закона истории, о ее движении, о спиральности развития, а отсюда и родились пророчества о великом тиране. В рамках христианского мифа ему волей неволей пришлось назвать этого тирана Антихристом. По-моему, недооценивать значение «Апокалипсиса» глупо. Это также как недооценивать значение «Божественной комедии» Данте, считая ее памфлетом против папства и инквизиции.
     ПЕТР. Да-да, конечно. «Божественная комедия» - это духовидческое произведение. Но сейчас наша задача выслушать господина Мозеса и понять его мотивы.
     МОЗЕС. Собственно, говорить мне нечего. Вряд ли я изменю решения. Всем известно, что я участвовал в диверсии господина Вилькена. Диверсия лишь ненадолго приостановила строительство Альбурга. Считаю, Вилькен заменил понятие внутренней борьбы со злом на внешние атрибуты. То есть на активное физическое сопротивление.
     МУХАММЕД. Абсолютно с вами согласен. Когда-то террористы, прикрывающиеся религиозной риторикой из «Корана», утверждали джихад. Борьбу с неверными. Джихад и на самом деле война, только война внутренняя. Война души со злом. Как говорил Достоевский: душа человеческая – поле, а дьявол и бог ведут бесконечную битву за это поле.
     МОЗЕС. Вилькен всегда уходил от ответа на вопрос: кто такой господин Санчес? Вилькен приклеивал ярлык «Антихрист», и на этом все заканчивалось. Я не приемлю, именно сейчас не приемлю, насилия даже ради благих целей, но не знаю иных способов борьбы со злом. Кроме того, я согласен именовать председателя Конгресса Антихристом, но является ли этот термин верным?
     ГЕРМАН. Насчет Вилькена и Санчеса лучше скажет отец Иоанн.
     ИОАНН. Говорить нечего. Ясно, Вилькен творит зло, но Санчес совершает и совершит еще большее зло.
     МУХАММЕД. Тут неточность в формулировке. Творить зло невозможно. Зло – разрушение, а творчество подразумевает созидание. Так что созидать разрушение звучит абсурдно.
     ИОАНН. Мы можем скатиться в казуистику. Но в целом я согласен.
     МОЗЕС. В чем же вы, отец Иоанн, видите большее зло от Антихриста?
     ИОАНН. Понимаете, господин Мозес, кровопролитная война есть не самое страшное для человечества. Даже третья мировая не так пугает, если не потерян нравственный стержень. В Новом Завете сказано: «Кто соблазнит из малых сих, тому лучше жернов повесить на шею и утопить во глубине морской». Это о Санчесе. Он из тех, кто соблазняет малых сих. Ну, а существование Вилькена для Габриеля на руку. Если Вилькен опять себя проявит, Антихрист будет одной рукой бороться с ним, пресекая возможности военных столкновений, а другой рукой направлять человечество по ступеням духовного спуска.
     МОЗЕС. И мы не можем противостоять этому?
     ИОАНН. По мере своих скромных сил. Наша задача: вывести из-под власти председателя как можно больше людей.
     МОЗЕС. А сколько нас сейчас?
     ИОАНН. Около двенадцати тысяч.
     МОЗЕС. Но это мизер!
     ПЕТР. Йозеф, а сколько было последователей Иисуса? На три порядка меньше, но христианство дожило до наших дней.
     МОЗЕС. Наверно, нас могло быть больше?
     ЛИ ЧЖОУ. Конечно. Все дело в человеческой природе. Некоторые просто не хотят думать об этом. Они замкнулись в собственном мире, и их внимание не перетекает за пределы личных интересов. У них нет духовного иммунитета к гипнозу Антихриста. Они текут по течению событий. Другие наоборот принимают активное участие в истории, но заблуждаются, считая господина Санчеса государственным гением, и не видят, какую мрачную тень начинает отбрасывать его личность на цивилизацию. Почему не узрят? Все просто. Эти души появились в сансаре недавно. У них мало духовного опыта. Есть еще третьи, смутно догадывающиеся об истинной природе председателя Конгресса, но догадка не вызывает у них паники, потому что они в тайне желают установления власти Антихриста. Она им нужна для полной свободы. Для свободы сексуальной и беспредельной власти. В каждом человеке, даже я не являюсь исключением, дремлет тяготение к саморазрушению. Проще всего личность разрушить через половую сферу и через комплекс «воля к власти». Если к власти стремиться не каждый, не каждый способен, то полной сексуальной свободы, точнее распущенности, хочет каждый. В истории человечества были такие моменты, которые создавали условия для темных стремлений. Эти моменты назывались смутными временами. Но задача, стоящая перед Габриелем, не смутное время, а установление государственной идеологии, подпитывающей похоть и властолюбие. Сатанократия, так бы я назвал эту идеологию. Вот к чему стремиться Антихрист. Безусловно, есть люди, что осознают разрушительную способность сатанократии и оказывают ей сопротивление. Именно эти, четвертые, нам и нужны.
     МОЗЕС. И я один из них?
     ГЕРМАН. Верно.
     МОЗЕС. Но как вы смогли понять, что я принадлежу к четвертой группе?
     МУХАММЕД. Если вы оказались здесь, значит, можете сопротивляться. Иначе бы поддались на гипноз по радио.
     ПЕТР. Тут я хочу пояснить, господин Мозес, чтобы не возникло недоумений. Я прочитал на вашем лице вопрос и отвечу. Да, Антихрист способен на сильный гипноз без применения радиотехнических средств, но он еще не совсем уверен, или перестраховывается, не знаю, поэтому иногда использует телевидение, Интернет и радио, как своеобразный резонатор для гипноза. Но, как доступно объяснил вам Чжоу-сан, этого и не понадобится. Многие сознательно выберут путь предложенный Габриелем.
     ИОАНН. Кстати, мы чуть не забыли. Господин Мозес, вы никого не оставили на поверхности? Есть ли у вас близкие люди, кроме жены?
     МОЗЕС. Нет.
     ГЕРМАН. Давайте на этом закончим. Это не последняя беседа, у нас еще будет время поговорить.
     
     КОНЕЦ ЗАПИСИ.

20. Йозеф и Мари (письма)

     Мари – Йозефу
     
     Милый, за меня не беспокойся. У меня, слава богу, все в порядке.
     Я прекрасно помню, как ты раз пожаловался на плохое самочувствие. Тебя, ты говорил, подташнивало. Ничего удивительного! Ты, Йозеф, очень чувствителен и излишне переживаешь за мое здоровье. Ты этого не хотел, но внушил сам себе, наверно неосознанно, что должен забрать часть моих страданий себе. Так оно и случилось. Спасибо тебе. Часть моих физических ощущений во время беременности перешло тебе. Сейчас все позади. Долгие девять месяцев разрешились пятьюдесятью тремя сантиметрами при весе три тысячи двести грамм. Он похож на тебя, Йозеф.
     Странное ощущение держать на руках новорожденную жизнь. Да, это все происходило с тобой, но осталась какая-то тайна, недосказанность что ли? Я так и не разгадала секрета человеческой жизни, а главное, не поняла, откуда и как из этого теплого комочка получается личность. Но философию в сторону. Я теперь спокойна, собственно, как и до рождения. Я рада, что все хорошо. Йозеф, расскажи, пожалуйста, как прошла встреча с отцами церкви. Здесь в подземной больнице все замечательно, но не хватает тебя. Нет, я понимаю. Режим. Стерильность. Но прошу, пиши чаще.
     Да, и напоследок. Береги свое здоровье. Оно тебе пригодится. Мы же, я и твой сын, шлем тебе привет и ожидаем скорого ответа.
     
     Йозеф – Мари
     
     Солнце мое! Мой маленький теплый лучик. Ты согрела меня. Читаю твое электронное письмо и слышу твой голос. Жаль, что мы не живем в девятнадцатом веке, и нет сладости ожидания нового письма. Но это заменяет мне режим в больнице. Как ты предупредила ранее, тебя только раз в неделю допускают до локальной сети, чтобы ты отправила письмо.
     Оценил шутку насчет интоксикации моего организма во время твоей беременности. И знаешь, что я скажу: ты права. Оказывается, психологи давно-давно изучили этот феномен и подтвердили его достоверность. Так что мы, муж и жена, как люди душевно близкие волей-неволей должны проникать в суть друг друга. И физиологические реакции, извини за такую приземленность, в данном случае совпадают. Все правильно.
     Насчет отцов церкви. Да, я с ними встречался. Беседа получилась поверхностная, как мне кажется. Все, естественно, вертелось вокруг Габриеля Санчеса и высказывалось разное. Если вкратце, то председатель Всемирного Конгресса – Антихрист. Ну, и приводились аргументы. Если тебе интересна вся беседа, не проблема. Я добуду аудиозапись у господина Геймана.
     Так что не забивай себе голову. Отдыхай больше. Спи больше. Следи за сыном. Ты должна оттрубить свой срок у подземников в «Доме матери и ребенка» и выйти на свободу с чистыми анализами. Жители по поручению пастора Германа отвели нам квартиру. Так что переезжать будем вместе. Пока перекантуюсь в том углу, который мне любезно предоставили. Большего для себя я и не желаю.
     Готова ли ты увидеть свой новый дом? Пиши, то есть печатай. Жду ответа. Твой Йозеф.
     
     Мари – Йозефу
     
     Ты прекрасно знаешь, Йозеф, что я пойду за тобой куда угодно. Я не была против того, чтобы ты присоединился к Вилькену, не была против подземником. Рано или поздно бог указал бы тебе верный путь. Так и случилось. Я верю, что правильный выбор все равно совершится, пусть и неосознанно. Я верю, мы в подземелье сможем обрести душевное спокойствие. Может, оно будет относительным, пускай.
     Наверно, тебя удивили мои слова. Я вижу, как твои брови чуть приподнялись и на лице растерянность. Думаю, в этом виновато наше дитя, или обстановка в больнице, но я склоняюсь к первому варианту. Он только-только родился, и уже дарит нам надежду на будущее.
     Я сказала, что пойду за тобой? Я же хотела сказать: люблю тебя. Люблю тебя всего, такого, каков ты есть. Не подумай, любовь моя не слепа. Это не безбашенная влюбленность подростков, это сознательный выбор. Представляешь, я думала об этом, благо досуг неограничен, и пришла к выводу, что любовь ничего не имеет общего с эмоциями. С чувствами – да, но не с эмоциями. Любовь владеет сознанием. Только человек, достигший внутреннего спокойствия, когда все душевные страсти улеглись, способен на любовь. Влюбленность это не любовь. Не помню, кто сказал. По-моему, Блок. Любовь – производная разумности. А чувства могут сопровождать любовь. Если бы я искала ее в сфере иррационального, то запуталась бы. Она лежит в сфере рационального. И рациональность эта божественного толка. Она от бога.
     Извини, за философию, но, видимо, не хватает тебя, хоть ты меня и навещаешь. Я начинаю копировать тебя. Ты тоже любишь растечься мыслью по древу. Так что вот, твоя жена берет с тебя пример.
     Целую крепко, обнимаю ласково. Твоя Мари.
     
     Йозеф – Мари
     
     Кажется, я долго не получал от тебя письма. Хотя глянул на дату последнего и убедился: они приходят в срок. Просто удивительно. И с техникой не поспоришь. Подземники, конечно, молодцы. Они наладили собственную сеть, существующую автономно от Интернета.
     Ну, а сейчас я о себе немого расскажу.
     Ты не поверишь, но последние двое суток я ничего не делал. Так получилось. Поэтому скучал. Скучал по двум причинам. Во-первых, от безделья. Во-вторых, скучал по тебе. У меня все хорошо, но ощущаю ущербность, будто лишили чего-то, точнее кого-то. «Ампутированность себя» - так назвал я свое душевное состояние. Извини за корявость.
     Зашел в местную сеть, посерфинговал, наткнулся на «Всемирную Библиотеку». Скачал из нее все труды Анри Фарме. Хотел почитать, но не смог. Как порой кусок в горло не лезет, так и чужая мысль не желала отпечатываться в мозгу. Затем обратился к аналоговой библиотеке. Я тебе говорил раньше, что взял с собой бумажные издания, помнишь? Так вот, побродив взглядом, остановился на распечатке рукописи Андрея Мокшаева. Начал читать сначала и увлекся. Время прошло быстро, но вновь не понял, зачем Фарме завещал дневник Мокшаева мне?
     Вот так и прошли дни.
     Целую твои руки, целую тебя всю-всю. Жду письма. Твой Йо.
     
     Мари – Йозефу
     
     Здравствуй, милый. Извини за короткую записку. Да, сообщить нечего, но, с другой стороны, это и хорошо, потому как у меня все идет по-прежнему. День неспешен и ленив, и я невольно попала в плен его неспешности. Словно муха в меду: сладко и приторно, но вылезать не хочется. В общем, все превосходно. И желать себе лучшего даже странно. Куда уж лучше?
     Хотела сказать пару слов насчет сочинений Мокшаева. Я их читала и, кажется, есть общие черты между господином Фарме и ним. Так мне показалось. Особенно становится ясно во второй части записок. Возможно, ошибаюсь. Дело тут даже не в схожих чертах характера, а в жизненной философии.
     Все. Целую. Жду. Твоя Ма.
     
     Йозеф – Мари
     
     Милая Мари, не стал я ждать недели. Не утерпел. Решил напечатать несколько строк. Кажется мне, что ты скромно умалчиваешь о своем счастье. Ничего не говоришь о «Доме матери и ребенка». Я уверен, тебе там хорошо, потому что ты не одна. Дело даже не в нашем сыне, а во взрослом окружении. Ты среди женщин, вы находитесь на равных условиях – юные мамы – и тебе не скучно. В общем, не обращай внимания, Мари. Я брюзжу, и мои придирки ничего не значат, а источник их понятен: вас нет рядом.
     Кстати, на днях до меня дошло, почему я не смог читать Фарме в электронном виде. Нет ощущения историчности его произведений. Дело в том, что во мне засел стереотип: только напечатанная книга имеет значение, а электронка – так, баловство. Когда ты держишь настоящую книгу в руках, ощущаешь тяжесть, фактуру, рельефность оттиска на корках, запах и шелест страниц, тогда понимаешь, что перед тобой история. Оттого и внимание перекинул я на записки Мокшаева. Перечитав их, попытался представить портрет героя. Какова была внешность автора сочинения, о чем думал, что делал. Это сродни работе палеонтолога, только здесь по словесным останкам я пытаюсь восстановить историю прошедшего времени, сам не понимая, зачем это нужно.
     Насчет близости жизненных философий Фарме и Мокшаева? Не знаю. Я так бы не сказал. Дневник Мокшаева, если читать не о детстве, а об отрочестве, то он сверкает как новогоднее украшение иронией над собой и миром. Кажется, автор, забравшись повыше, незлобно подсмеивается над читателем.
     За сим – все. Жду письма. Целую. Скучаю. Радуюсь, что ты есть у меня. Йозеф.
     
     Мари – Йозефу
     
     В предыдущем письме ты сообщил, что скучаешь, и говорил, что у меня обстоит все намного лучше, ведь я нахожусь в окружении подобных себе. Спешу сообщить: я скучаю без дела. Досуг в «Доме матери и ребенка» резиновый, времени много. Но ты прав, окружают меня подруги. Они – новоиспеченные мамаши – болтают о разном. Всего не упомнишь. Хотела тебя перечислить темы разговоров, но решила – нет, письмо разрастется и станет утомительным.
     Странно, беседы не запоминаются полностью, а лишь отдельные слова и фразы отпечатываются в голове. Этот разноцветный рой обрывков витает в сознании, как рой насекомых – пестрых бабочек. Красиво. И, наблюдая за ними, не замечаешь, как проходит время.
     Поэтому я решила не утомлять тебя. Я вспомнила о недавней своей знакомой. Ее зовут Катрин. Она поклонница писателя Джона Фаулза. Жил такой автор в двадцатом веке. Я не стала особо расспрашивать о чем он пишет, о его биографии, не вникала в детали. Как будем вместе, мы обязательно ближе узнаем Фаулза. Очень хочется почитать что-нибудь у него, ибо Катрин так его разрекламировала. Она сказала, что он не выстраивает идеальных отношений между мужчиной и женщиной. Не все так радужно, не все так легко. Звучит, конечно, банально, но я просто стараюсь передать тебе суть разговоров с Катриной. Я еще тогда подумала: некоторые люди, возможно большинство, готовы претерпеть ряд неудач на пути к своему счастью, но только чтобы счастье было гарантированно. Не странно ли это? Я о том, что люди не знают предела своих сил. Они не могут определить границу, переступив которую, отчаиваются. И желание жить гаснет. Где предел прочности личности?
     Ну, вот и все, Йозеф.
     Перечитала абзац о Фаулзе и решила: Мари ты стала задумчивой. Наверно, это связано с ребенком, с нашим Эмилем.
      Забавно. Правда, Йозеф? Пиши. Жду ответа.
     
     Йозеф – Мари
     
     Здравствуй, милая!
     Пожалуй, забавно. Мне часто хочется обнять тебя и приласкать на груди, как маленького ребенка. Да, ты маленький ребенок, но в тоже время понимаю, что ты уже взрослая женщина и не хочется в это верить. А, может, ты – взрослый ребенок? Боже, не могу выразить словами! Ну и ладно, в конце концов, ты понимаешь, кем бы я ни был, какими бы языками не владел, но не один из них не способен выразить всю глубину мысли. Не только моей, а вообще человеческой.
     Кстати, о пределе прочности человека. Раньше она была разной. Не знаю, как сейчас. Не улыбайся. Скажем, во время второй мировой войны европеец, попавший в плен к фашистам, выдает своих. Потом он возвращается из плена, и родичи его понимают: его же пытали, он не мог выдержать боль, да и это неправильно – терпеть боль. Но с точки зрения русского менталитета он является предателем. С точки зрения русского ты обязан перетерпеть все, но не выдать своих. Честь выше физической боли. Наверно, я сейчас огрубил и утрировал.
     Твое письмо еще натолкнуло на одну мысль. Не помню кто, видимо какой-то литератор, говорил, что последний предел человеческой личности, ее потолок это homourgius (человек творящий), а гениальность, как высшая степень художественной одаренности, есть показатель того предела.
     Ну, а рассказать о себе? Да нет, не стоит. У меня все хорошо. Море спокойно. Небо чисто. Воздух прозрачен. Солнце светит ласково. Но в пейзаж закрался изъян: девушки по имени Мари там нет.
     Последнее. Тебе пришел с поверхности неожиданный привет от Элен Фарме. Я передам весточку коротким письмом чуть позже.
     Пока. До новых слов. Твой Йозеф.
     
     Мари – Йозефу
     
     Скоро мы встретимся, и хотелось бы начать это письмо как-то по-особому. Но не получается. Выходит банально, значит, сочинять я не умею. Ну, и ладно!
     Так что встречай. Я скоро выхожу. Врач, который курирует нашу палату, точно сказала, что нет причин для задержки, все отлично. Теперь думаю: а что потом? Что ждет впереди? Видимо характер у меня все-таки беспокойный. Я уже слышу твои упреки: «Мари, надо принимать все, как есть. Мы будем делать честно свое дело, и пусть будет то, что будет».
     Очень, очень, очень сильно по тебе скучаю. Не жду от тебя ответа, а жду только встречи. Знаешь, эта переписка не может продолжаться вечно. Возможно, я ошибаюсь, но не может электронный диалог длиться вечно. Нельзя только письмами удержать тонкую нить душевной связи. Как жили наши предки вдалеке друг от друга и писали настойчиво обо всем, чтобы не растворить в холоде расстояний человеческое тепло? Не представляю. Правда, у них не было глобальной сети. Эти технические средства сплошной самообман, ведь я вижу только твои слова на дисплее, но не держу в руках писем, хранящих тепло твоих рук, Йозеф.
     Жду встречи. ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ. Близкая и такая далекая Мари.
     
     Йозеф – Мари
     
     Здравствуй, моя хрупкая. Мой маленький лучик солнца.
     Хочу сообщить, что все в порядке. Твою электронную медицинскую карту я уже получил. Жди меня, я скоро прибуду. Не на белом коне, да и зачем он здесь? Зачем нам лишний рот? Не забудь собрать вещи, которые ты заберешь из «Дома матери и ребенка». Ну, вроде все. Нет! Еще. Это к делу не относится, но решил поделиться именно сейчас. Я случайно встретил здесь среди подземников потомка Андрея Мокшаева. Да-да, того самого. Его тоже зовут Андрей. Видел мельком, но если я не забуду, или ты напомнишь, мы обязательно познакомимся.
     Все. Жди. Скоро буду. Уже твой и намного близкий Йозеф.

21. Выбор

      Франц Ольмерт
     
     Вполне можно представить, как он выбирал меня. Странное дело, я увидел это четко не как фантазию, а как воспоминание, но воспоминание, конечно, чужое, будто залез к нему в мысли и разглядел перед собой чистый лист, на котором небрежно, видимо на скорую руку, набросаны имена и фамилии людей из секретариата Всемирного Конгресса. Такой неровный столбец без дополнительных сведений. Бумага не официальная – внизу нет ни печатей, ни подписей. Скорее, это информационная записка.
     - Франц Ольмерт. Что вы можете сказать о нем?
     - Мы, как я уже говорил, серьезно относимся к выбору кадров. Так что, господин Санчес, все работники секретариата достойны вашего выбора.
     Наверно так, ну, или почти так и произошел выбор. Думаю, все случилось еще намного прозаичнее.
     Габриель Санчес тогда являлся кандидатом в конгрессмены. Поводом такого назначения стал психологический этюд об Иуде и Христе, работа, которую сейчас помнят немногие. Возможно, о ней никто бы и не заговорил, если бы не главный редактор сетевого журнала «Наука и жизнь» Борис Карев. Он спровоцировал «утечку информации». Я привел это выражение в кавычках, ибо так сказал сам господин Карев. На самом деле была намеренная реклама небольшого труда господина Санчеса. Еще до публикации в журнале главный редактор разослал по электронной почте тот этюд своим непростым, то есть со связями, друзьям и знакомым. Друзья и знакомые подхватили эстафету. Так Карев рассказал о Габриеле Санчесе не только постоянным подписчикам «Науки и Жизни», но и всему миру. И это без преувеличения, иначе никакого нового кандидата в конгрессмены у Всемирного Конгресса в лице господина Санчеса не случилось бы.
     Думаю, Карев, когда еще говорил по видеосвязи с Санчесом, все решил заранее: надо разослать сочинение проверенным лицам. И это вполне объясняет возникшее, будто случайно, его предложение расширить психологический этюд до тоненькой книжки, акцентировав внимание на противостоянии двух личностей: Спасителя и Предателя. Карев, как говориться, смотрел в будущее. Санчес согласился переделать этюд. Он переписал его в короткие сроки и выслал сочинение главному редактору. Какими путями оно плавало в издательстве, мне не ведомо, но в итоге будущему уже конгрессмену предложили выбрать секретаря, чтобы он смог обработать и довести до ума небольшое сочинение. И Габриель выбрал меня.
     Я еще не успел встретиться с автором, как сочинение пришло на мою почту. Я по старой привычке распечатал его на принтере – стараюсь работать с бумагой, а не с планшетом – и, удобно расположившись в кресле, начал читать. Что я увидел сразу? Произведение было оформлено в виде безответного диалога. По форме это вполне соответствовало заданию редакции: показать противостояние. То есть шел перемежающийся фокал с небольшими перебивками. Есть кусок текста от имени Иуды и кусок текста от имени Иисуса. Это напоминало внутренний монолог то одного героя, то другого, что-то похожее на дневник, предполагающий конкретного читателя. У Иуды – Иисуса. И наоборот. Поэтому я назвал это безответным диалогом.
     
      Иуда Предатель
     
     Возможно, это началось в тот день. Может, я и ошибаюсь.
     Может, все началось и раньше, именно тогда, когда я его увидел впервые, и именно тогда поразил он меня. Я еще не успел с ним заговорить, а уже взор был прикован к нему. Я и раньше слышал об Иисусе, и удивлялся тому, с чего это люди превозносят его? Что в нем такого? Пророков и великих учителей, целителей было множество, но, увидев впервые Иисуса, я все осознал. Он действительно величественен. Величественен во всех смыслах. Не только образом, но и фигурой. Я заметил его на противоположной стороне улицы в окружении учеников, еще не зная, кто он. Потом я узнал, как зовут этого человека. Так вот, Иисус шел среди учеников. На группу, казалось, никто не обращал внимания. Но это странно. Назаретянин был на голову выше всех, не только своих учеников, но и всех. Я проводил его взглядом. Худая фигура. Вытянутое лицо в обрамлении длинных волос. Узкая борода с усами.
     Наверно, это началось на той улице. Я все время порывался найти ту улицу, найти то место, где я стоял и смотрел. Я желал начать все сначала. Но прошлого не вернуть. Наверно, да, не стоило мне видеть великого учителя.
     А теперь я хожу с ним, слушаю и смотрю.
     Так случилось и в тот день. Иисус куда-то исчез. Братья поговаривали, что решил он оказать честь каким-то своим родственникам, не знаю. Учитель предоставил нас самим себе. Мы нашли приют у одного богача, который был наслышан об Иисусе.
     Настал жаркий полдень, мы отдыхали в сени деревьев, и вяло упражнялись в благочестии, кроме меня. Я молчал и, закрыв глаза, лишь прислушивался к происходящему. Братья говорили мудрые слова, затем приступили к евхаристии. Именно в этот момент учитель вернулся. Я услышал его по уверенному, но мягкому шагу. Открыл глаза. Иисус проплыл к дереву и, облокотившись об него, с улыбкой наблюдал за евхаристией до тех пор, пока один из братьев не спросил:
     - Чему вы улыбаетесь, учитель?
     - Я не улыбаюсь, я смеюсь над происходящим здесь.
     - Вы смеетесь над нами? Над нашей евхаристией? Но то, что мы делаем – достойно.
     - Я не смеюсь над вами, или над тем, что вы делаете по своей воле. Это не смешно, но меня смешит то, что, совершая такой обряд, вы думаете получить благословение от вашего бога.
     И тут братья ожили. Они загудели, как растревоженный улей. Полдневная жара ничего не значила для них. Они перестали ее замечать. Это похоже на камень, брошенный в тихие воды. Камень оказался небольшим, но вызвал большое волнение на поверхности.
     Братья наперебой обвинили Иисуса в хуле, закончив вопросом:
     - Учитель, но ведь ты, ты ведь тоже как мы? Ты тоже произошел от бога нашего? Как же можно так говорить о благочинии, что свершалось здесь?
     Услышав сие, Иисус грустно замотал головой и присел под древом. Он опустил голову. Затем поднял взгляд и луч, будто исходящий из его глаз, прошелся по нам. Он словно жаждал ответа на вопрос.
     - А с чего вы решили, что вы меня знаете? – прозвучал голос учителя так просто, так обыденно, будто сейчас решалась задача, кто из нас идет на рынок за рыбой, хлебами и вином. – Почему вы так решили? – Братья молчали. – Я скажу вам одну истину. Никто из людей, ныне живущих, и даже из потомков этих людей не познает меня до конца. Никто и никогда.
     «Никто и никогда» - прозвучало как приговор.
     - Кто возьмет на себя смелость и предстанет передо мной и скажет кто я? Кто крепок духом? Ну? Я жду.
     Никто и никогда – так прозвучало в моей голове вновь. Прозвучало подобно удару молота. И этот молот заставил встать меня и подойти к учителю.
     - Я знаю, кто ты, - начал я робко. – Знаю. Я знаю тебя как человека. Я, конечно, слышал о тебе множество славословий еще до встречи с тобой. Наверно, большая часть из них выдумки, но что-то из этого является правдой. Я знаю, что ты из семьи плотника, и города Вифлеем и Назарет – твои родные города. Но все это прах. Я ведаю иное. Ты вышел из эона Барбело, бессмертного. И пославший тебя к нам – тот, чье имя я не достоин произнести.
     - Иуда, все, что ты сказал сейчас обо мне – отбрось. Забудь. Если хочешь, я расскажу тебе о таинстве царства истины, ибо ты можешь войти в него. Но я пока не буду рассказывать тебе о нем, потому как боюсь, что ты опечалишься.
     Ну, зачем он тогда в тот жаркий день произнес эти слова. Уж лучше бы промолчал, кивнул бы ненароком, и все братья решили: учитель, молча, согласился. Учитель все-таки именно от бога нашего, но он зачем, зачем свершил сие?
     Я тогда растерялся, и недолгое молчание витало в тени деревьев. Наконец, я вымолвил:
     - Хорошо. Тогда скажи, когда настанет тот день, в который ты расскажешь нам о себе.
     Иисус печально покачал головой:
     - Иуда, бедный Иуда. Ты опять ничего не понял. Я же сказал, никто из ныне живущих людей и их потомков не познает меня.
     И тут учитель встал и покинул нас.
     
      Иисус Спаситель
     
     Я забыл о том разговоре с Иудой, но вновь пришлось о нем вспомнить, когда Иуда предстал передо мной. Все началось с видения, точнее, со сновидения, которое испытали одновременно все братья.
     Они обратились ко мне:
     - Рабби, нам приснился сон, и мы не знаем, что означает он?
     Я невольно перевел взгляд на Иуду. Тот старался держаться в стороне и отвел взгляд, будто ему стыдно, что обсуждают братья.
     - Что за сон? – спросил я. – Расскажите.
     - Рабби, нам приснился огромный дом, в центре которого стоял жертвенник. Над жертвенником парили двенадцать человеческих фигур, а дом оказался заполненным людьми. Их было много. Они стояли вокруг жертвенника и приносили жертвы. Кто-то приносил в жертву животных, кто-то дев и мужчин, кто-то младенцев. Видели мы среди них и царей, как нам показалось, и простолюдинов. Мы не запомнили. Толпа оказалась пестрой.
     - Но что-то ее объединяло? – спросил я братьев, уже зная ответ.
     - Да. Что бы те люди ни делали вокруг жертвенника, грешили, каялись, или просто стояли в молчании, все произносили твое имя, Рабби. Кто в мыслях своих, кто вслух. Так скажи нам, что означает это видение?
     - Все же ясно, братья. Двенадцать фигур над жертвенником – вы, вознесенные в царство Его. Ну, а люди – это те, кто были, есть и будут в грядущих поколениях совершать гнусности, но прикрываться моими именем. Но все их старания тщетны, поверьте. Когда придет он – Господь, который над всеми – те люди будут посрамлены. Вот что я вам скажу, перестаньте приносить жертвы. Господь не требует их от вас. Я тоже не желаю. Да и нелепо, ведь жертвы возносятся выше звезд и ваших богов, выше вас, а вы остаетесь здесь. Это же смешно. Так же смешон хлебопек, что из кожи лезет вон, но пытается накормить все творения под небом. Ничего у него не выйдет. Все его благие намерения, все его жертвы потерпят неудачу. Перестаньте прикрываться моим именем, или бороться со мной. У каждого из вас есть своя звезда, вот и держитесь ее, не надо жертв. Пусть каждый встанет на свой путь и идет по нему. Путь этот приведет вас к поколению, которое не осквернит моего имени, да и потомства своего не осквернит, и будет пребывать во славе от века к веку.
     Я немного увлекся проповедью и не заметил, как Иуда заинтересовался словами. Огонь любопытства вспыхнул во взгляде. Он подошел ко мне и спросил:
     - Но скажи, Рабби, что это за поколение? По какому плоду мы узнаем его? Вот оно что-то совершает, и мы можем тогда сказать: вот то поколение, о котором говорил Рабби.
     Последнее слово мне не понравилось. Теперь оно не так раздражало, как вначале нашего знакомства, но каждый раз, слыша его из уст братьев, я внутренне резко отстранялся и сжимался. Так дотрагиваясь до чего-то горячего, рука человека волей-неволей одергивается.
     - Не называйте меня Рабби. Ну, а насчет плодов, Иуда, что можно сказать? Тут не важны плоды и семена дел не важны, ибо и благами делами совершается зло. Смотрите куда эти плоды и семена падают. Прежде всего, смотрите на это. Ведь если семя будет обронено на камень, то не прорастет, останется лежать бесплодно, и сгниет, и станет смердеть. А если упадет на подготовленную почву, то прорастет.

22. Противостояние

      Франц Ольмерт
     
     Тот легкий полет фантазии, который я принимал исключительно как полет фантазии, не находя в нем иных красок, не видя реального источника, оказался не выдумкой. Но лучше бы он остался выдумкой. Было б куда спокойней на душе, зная, что все есть вымысел, что выбор господина Санчеса – именно тот порядок событий, который мысленно представился мне – не имеет под собой основы. Но одно событие лишило спокойствия. Внешне, конечно, я остался бесстрастным, но та поездка…
     Вместе с господином Санчесом мы отправились на «старое место». Старым местом он называл дом своих родственников. Он достался ему по праву наследования, потом, будучи председателем Конгресса, Санчес продал его.
     Так вот, добравшись до места, он сообщил, что желает передохнуть после долгого перелета, хотя и не выглядел уставшим. Мне показалось, что он даже, если глаза не обманывали, выглядел отдохнувшим и набравшимся сил. Вначале я не обратил внимания на расхождение его слов с положением дел. Я воспринял это как должное. Слова Санчеса были формальностью, традицией, которую он должен соблюсти, ибо человек после долго перелета обязан отдохнуть. Я проводил Габриеля Санчеса взглядом. Он поднялся на второй этаж. Я остался на первом. Но не прошло и получаса, как Санчес вернулся и сказал:
     - Франц, пожалуй, мне стоит подышать свежим воздухом. – Он замолчал, будто обдумывал слова, а затем продолжил: - Пойду, прогуляться.
     - Да-да, господин Санчес.
     В это время я был занят разбором документом и, видимо изрядно углубившись в работу, вяло, даже не заинтересованно ответил ему.
     - Если будут спрашивать, я в саду или его окрестностях. – И сосредоточенно всмотрелся в меня.
     - Я все понял, господин Санчес.
     Он пытался поймать мой взгляд, что естественно, но помимо этого само собой разумеющегося желания я ощутил странный прилив энергии. Иначе свое чувство описать не могу. Причем прилив энергии оказался затаенным, словно призрак или эхо, исходящее от Санчеса. На мгновение мной завладело видение. Краткий миг я созерцал смутное свечение, исходящее от Габриеля. Я, если так можно сказать, ощутил мир, разделяющийся на две части. Нож, разрезающий тонкий кусок сливочного масла, отчего появляются два еще более тонких куска – две амальгамы, пропускающие свет. Я смотрю на них и замечаю первый рисунок, и сквозь первый проступает второй рисунок. И мир двоится. Да, это длилось мгновение, но каким-то чудом я рассмотрел сквозь физическую оболочку реальности еще один мир. Мир иной, живущий по своим законам, и мир сей сквозил чрез Санчеса. Он был его частью. Мир тот оказался непонятным и вызвал любопытство, смешенное с легкой тревогой. Я не успел испугаться, ибо все кончилось. Лишь одна мысль засела в мозгу: мир тот, он тоже реален, он не выдумка, просто вторая реальность, соприкоснувшаяся с этой реальностью.
     Санчес ушел, а я еще пару минут смотрел на закрытую дверь и обдумывал увиденное. Всплыла безумная мысль, что я обладаю телепатическими способностями, но я отбросил ее. С чего бы мне владеть даром? Ну да, я видел, как он выбирал себе секретаря, хоть я и не присутствовал при этом, и что? Так ясно сложилась картинка в голове, что, действительно, можно решить: это дар. Но картинка в голове это не повод думать именно в таком ключе, ведь она очевидна. А как еще должен происходить выбор секретаря? И кроме. Если я подсознательно убедил себя в чем-то, то в сознание может выплеснуться уже готовый сюжет: выбор секретаря председателем. В общем, всё – причуды человеческого мозга, не более. Затем меня захватила другая мысль: схожу с ума. Но в это не хотелось верить и потому от ее, от этой мысли, тоже избавился. Я вернулся к работе, стараясь отвлечься от иррационального чувства, что захватило врасплох несколько минут назад.
     И отвлечься удалось, пока не пришли журналисты. Они бесцеремонно ворвались в размеренный ход времени. Они пожелали видеть господина председателя. Я стоял в дверном проеме и загораживал им проход, объясняя, что при всем их нетерпении не смогу удовлетворить их желание. Тогда они засыпали вопросами, не говорил ли господин председатель, не упоминал ли ненароком внеплановый конгресс? И самое главное, как он относится к нему? Я ответил уклончиво, что господин Санчес знает о нелегальном собрании, но не поделился со мной мыслями по этому поводу, не дал оценки. Это было близко к истине. Санчес знал, но вяло прореагировал на данное событие. Я бы даже сказал, он никак не прореагировал: проглотил новость, как беззвучно проглатывают необходимое лекарство, прописанное врачом.
      Я что-то еще сообщил журналистам и вновь настоял на том, что господина Санчеса нет дома. И тут я вздрогнул, услышав его спокойный голос за спиной.
     Но как? Неужели я погрузился в работу настолько, что не заметил возращения господина председателя? Не услышал шагов?
     Меж тем он ответил на вопросы журналистов, проводил их за порог и спросил:
     - Что-то не так, Франц?
     - Нет, все в порядке.
     И опять это видение. Но на этот раз оно длилось дольше и имело иную окраску. Тревоги и любопытства не было. Стало спокойней на душе, и в то же время я понял, что спокойствие навязано. Я увидел, как белое щупальце выползло из головы Санчеса. На конце призрачного отростка выросла человеческая ладонь. Похоже, женская. Бледная, она оказалась миниатюрной с тонкими изящными пальцами. Ладонь коснулась моего лба, я ощутил бархатистый холодок. Затем все исчезло.
     Господин председатель отправился на второй этаж, но сказал перед этим, что покоя от вездесущих журналистов, видимо, не будет, и мы возвращаемся в привычную обстановку. Или нечто в этом роде. Я точно не помню. Я так был поражен видением, что совершенно дезориентировался. Словно ударили чем-то тяжелым по затылку. Теперь это был не призрак, не нечто расплывчатое и невнятное, как в первый раз, а четкое, реальное: белесый отросток, на конце которого находилась женская кисть.
     
      Иуда Предатель
     
     Учитель говорил с нами всеми. Он рассказывал, мы спрашивали, он отвечал. Но мне всегда хотелось остаться один на один с Рабби, потому как я желал знать, что он видит в моем лице? Какие мысли владеют им, когда учитель беседует. Я знаю, хоть он и мягок нравом, но не отгораживается стеной из слов. Многие живут и говорят, и их слова служат им, чтобы построить надежную изгородь, защитить себя. Учитель же не строил изгородей. Его слова подобны дарам, которые летят к ногам прохожих. Важно понять дары.
     И вот, однажды я спросил:
     - Рабби, ты выслушиваешь нас всех, так выслушай и меня отдельно.
     - Чего ты желаешь, Иуда, внимания?
     - Я видел великое видение.
     - Опять? Хорошо, рассказывай. Только я не понимаю, зачем ты задаешь эти головоломки. Ради чего? Испытать меня? Так что видение?
     - Я видел, как двенадцать братьев побивали меня, но я смог от них убежать. Они преследовали меня, но я скрылся. И, скрываясь, набрел я на большой дом. Он был воистину огромен, взор мой не мог его объять. Вокруг дома толпились люди. Очень много людей. Через какое-то время я понял, что они хотят попасть в большой дом, но кто-то невидимый не пускает их. Во мне взыграло любопытство, и я тоже пожелал войти в дом, и вдруг вошел в него. На этом видение закончилось.
     Учитель странно посмотрел. В его взгляде, я не могу точно описать, открылась бездна, но бездна чего, не знаю. Горнего ли мира? Или адских глубин? Затем в глазах учителя мелькнула теплота, и легкая улыбка коснулась губ.
     - Ты льстишь себе, Иуда, - вымолвил он, продолжая улыбаться. – Видение твое ввело тебя в заблуждение, ибо не одно порождение человеческое, смертное не способно войти в тот дом, который ты видел. И если ты видел себя входящим, то сон тебя обманул. Можешь так себе и сказать: и видел я сон, и сон ускользнул от меня. Пойми, тот дом – есть место, где не будут царствовать даже луна и солнце. Они будут пребывать там в вечности. А царствовать над ним станут только ангелы и святые. Дом – царство мое. Если хочешь, я повторю все те слова, что говорил тебе и братьям твоим о нем. И еще: Ты станешь тринадцатым и проклятым всеми поколениями людей. Ты будешь преодолевать проклятия. Люди станут кидать тебя вниз, а ты станешь подниматься вверх. И только через это обратишься к потомству святому.
     Я не знаю, зачем это сказал Рабби. Я промолчал. Тринадцатый, который проклят? Я не смог постичь сего, не смог именно в то время, когда выслушал его речь, но затем, намного позже, уже позабыв о той беседе с учителем, я неожиданно вернулся к словам его. И вернулся я не бездумным животным, а осознающим всю глубину откровения. Попервоначалу, конечно, я обиделся на назарея и опечалился, но только от непонимания, но, поняв, упокоился. Иисус говорил мне о моем проклятии и намекал на мое предательство. Он хотел уязвить меня? Нет. Он пророчествовал о судьбе Иуды? Нет. Он поручил мне великую тайну деяния: я должен предать его, римские солдаты закуют его в цепи, но он сбросит путы и явит свое величие. Учитель покажет истинного царя – себя.
     Вот, что говорил Рабби. Я должен сделать это. Это его просьба, не приказ. И я, Иуда из Коринфа, исполню.
     
      Иисус Спаситель
     
     Я не понимаю его. Точнее, осознаю, что он попал в плен заблуждения, как птица, попавшая в силки к птицелову, но не понимаю, почему Иуда не хочет бороться, чтобы разорвать силки. Братья его тоже не во всем разобрались, что я говорю, но это не страшно, вера не дается легко, это не знание, которое требует лишь усилия воли. Усилия воли, чтобы поверить недостаточно, нужно смотреть шире и глубже, преодолевая границы познанного.
     Я вижу, никто из братьев не одержим смутными идеями, а он – одержим. Печальные демоны владеют душой Иуды и ввергают ее в печаль. Я пытаюсь говорить с братом, иногда произношу парадоксальные вещи, чтобы разбудить и расшевелить его душу. Но Иуда спит и задает вопросы невпопад.
     Однажды он спросил: «Какая польза, что человек будет жить вечно?»
     Я глянул в его глаза. Короткого взгляда вполне хватило, чтобы догадаться каким бессмертием он интересовался. Да, это был интерес, простой приземленный человеческий интерес. Бессмертия тела, а не бессмертия души он желал. Я растерялся. По-моему, впервые мне стало неловко перед братом: он задал вопрос, а я не могу ответить ему. Сказать правду, значит, оскорбить, а сказать истину, значит, недоговорить, ибо истина не дается человеку во всей полноте. Можно приоткрыть дверь или указать на нее. А сказать в глаза правду, сказать: Иуда, это же глупо верить в такое бессмертие, у меня язык не повернулся. И тогда я произнес:
     - Я могу лишь указать дорогу в царство бессмертия. Путь ты выбираешь сам. Но в истинном бессмертии тебе не нужно тело.
     Иуда не ответил. Он отступился. Иуда о чем-то крепко задумался, и эти мысли обеспокоили меня. Принудить его силой не думать, я не мог, да и как можно запретить думать. Можно приказать замолчать, можно убить тело, но душу нельзя. Куда ты ее денешь? Мне никак не удается пробить тот кокон, которым оплел себя Иуда, да и он сам никак не стареется пробиться изнутри.
     
      Иуда Предатель
     
     Я проснулся в Гефсиманском саду от звука голоса. Рабби молился. Я не слышал слов молитвы, но по тону прекрасно понял, что это она. Невнятные слова лились напевно и вопрошающе, будто он пытался подбросить их в небо, чтобы они долетели. Это было самое прекрасное бормотание, если это позволено назвать бормотанием, которое я когда-либо слышал. Хорошо, что я лежал на боку и спиной к учителю, и он не заметил моих открытых глаз. А если б заметил, то увидел в них ужас конца. Я подумал: «Неужели, все это должно закончиться именно здесь и сейчас, в эту прекрасную минуту?»
     От безысходности перехватило дыхание. Я как можно незаметнее попытался сделать глубокий вдох и выдох. Но судорожно расширилась грудь. Заметил ли? Нет. Учитель не прервал молитвы, но голос его зазвучал призывнее. Голос, кажется, зазвенел, словно попытался победить тьму Гефсиманского сада. Неужели это конец?
     - Что же вы спите, когда мне так тяжело? – громко спросил Рабби, отчего проснулись братья.
     И в следующее мгновение я разглядел во тьме блуждающие огни факелов. Это приближался рок. Это появились римские солдаты. Они пришли и окружили нас полукольцом. Они встали в молчании, будто раздумывали, не обманулись ли в темноте? Возможно, вот эти люди не те, которые нужны нам?
     Молчаливое противостояние длилось долго. Я вцепился взглядом в профиль учителя, который рассматривал солдат. Что Рабби будет делать дальше? Его лицо в свете факелов стало неподвижным, почти мертвым, но я не поверил. Неужели все? Неужели здесь все и свершится? И слова, которые говорил учитель ранее – правда? Слова о проклятия, намеки на предательство, мое предназначение. Это правда?
     Лицо его ожило. Учитель краем глаза посмотрел на меня, затем вновь перевел взгляд на солдат. Но я все понял. Я вышел из толпы и подошел к Рабби.
     Конечно же, откуда солдаты могли знать Иисуса в лицо? Имелись неясные приметы, под которые мог подойти каждый из нас. И можно было сказать им, что среди нас нет того, кого вы ищите. Но я должен был исполнить свое предназначение. Я должен был исполнить его просьбу, набраться смелости и исполнить. Я не трус. Я смогу. И учитель будет рад и покоен, когда исполнится его просьба.
     - Радуйся, Рабби, - произнес я и поцеловал его.
     Солдаты не должны сомневаться. Они должны знать к кому я обратился, потому-то и поцеловал, указав на учителя.
     Дальнейшее произошло в одно мгновение. Так быстро, что я и сейчас сомневаюсь в последовательности действий.
     Итак, двое солдат быстро подошли к Иисусу и схватили его за плечи.
     Петр немыслимым движением выхватил меч у одного из солдат и замахнулся.
     «Малх, берегись!», - крикнул кто-то из солдат.
     Тот, кого назвали Малхом, видимо, успел увернуться. Петр лишь сумел поранить ему ухо. Это я запомнил хорошо: Малх, закрывающий ладонью ухо, и его пальцы испачканные собственной кровью.
     «Петр, прекрати!» - крикнул учитель.
     И тогда страх сковал меня. Я только-только осознал, кому предназначался следующий удар меча. Лезвие зависло над моей головой. Еще бы чуть-чуть и наступил бы конец.
     Петр с ненавистью посмотрел на меня. Он хотел бросить оружие на землю, но солдат выхватил меч. Учителя увели. Затем ушли и братья, а я все продолжал стоять и видеть перед собой застывшие в злобе глаза Петра и меч, занесенный для удара.

23. Скала в океане

      Август Сантуш
     
     Мой номер находился на третьем этаже гостиницы «Земляничная поляна».
     В тот день я, помню точно, сидя за письменным столом, пытался продолжить работу по бактериологии, то есть систематизировать ее согласно плану. Но что-то мешало. То ли звук отвлекал, то ли вертелась в голове не оформившаяся мысль. Сознание будто цеплялось за нее, но схватить не могла.
     Итак, проговорил я, тема исследования: стерилизация рабочего пространства. В этом направлении двигались ученые многих стран. Я перечитал вновь чужие статьи, чтобы освежить их в памяти и не повторяться в своей статье, поднял взгляд на монитор и застыл в нерешительности. Не сумел сосредоточиться. Что-то действительно мешало, и это не мысли. Это звук. Он доносился с улицы. Это еле слышная работа двигателя, голоса людей. Звуки проникли сквозь неплотно закрытое окно. Они были монотонными, их можно было и не замечать, но сознание, опираясь на них, нарисовало в воображении картину смерти.
     Я встал из-за стола и подошел к окну. Звук работающего мотора нельзя услышать. Тогда, может, это машинально происходит: слуховой образ известен, и он невольно возникает? Но голоса людей – не обман. Вот они стоят у кареты скорой помощи. Переговариваются. Через минуту вышли врачи. Они вынесли тело. И мне кажется это невероятным, что совсем недавно он был жив.
     По предварительному заключению Франц Ольмерт умер от остановки сердца. Сердечная недостаточность. Но я не поверил. Не то чтобы господин Ольмерт не признался мне, что в последнее время плохо себя чувствовал, нет, но просто он не производил впечатления больного человека. Выглядел мой недавний знакомый вполне здоровым. Иногда он жаловался на усталость, да, но остановка сердца?
     Разгадка тайны смерти Франца Ольмерта, думаю, кроется в следующем: он являлся до недавнего времени секретарем Габриеля Санчеса. Идея, безусловно, абсурдная, да и просто нелепая. Кажется, я стремлюсь окутать тайной сам факт смерти. Из-за того, что он стал для меня неожиданностью, я словно попытаюсь объяснить его через мистику.
     Хотя в феноменологии смерти ничего тайного нет.
     Автомобиль уже покинул территорию гостиницы, а я все стоял у окна. Мысли мои поплыли в другом направлении.
     Я знаю, что человек, как существо ментальное – сложная форма энергии. Но эта энергия никуда не девается, ибо есть универсальный закон ее сохранения. Она только меняет форму. Человек, умирая, отдает свой ментальный опыт вселенной. Если так можно сказать, его личность записывают в банк данных вселенной. Данные хранятся в замороженном состоянии, и когда находится иной носитель – физическое тело – ментал отправляют в него. Для чего это делается? Просто необходимость обновления до следующей версии, да и вселенная в результате этого акта развивается.
     Ну, а как же рай и ад? Тут все просто. Когда останавливается сердце, мозг человека еще живет примерно два часа. Точнее не живет. Агонизирует. В процессе агонии, активируются центры, отвечающие за страх. Субъективно умирающий воспринимает данный процесс как кошмар, то есть сон, в котором происходят ужасные сцены – это и есть ад. Но это сон. Субъективно он длится много лет, хотя в реальности может протекать в течение нескольких минут. Но в какое-то мгновение происходит отключение страха, нервные центры, отвечающие за него, отмирают, и наступает блаженство и успокоение. Человек видит прекрасный сон. Назовем его негой. Или раем. И вновь субъективно рай длится много лет. Наконец, когда мозг умирает окончательно, ментал обрывает связь с телом и уходит на покой в базу данных вселенной. Там с ним ничего не происходит.
     Иногда, когда ментал обретает новое тело, память о кошмарах и блаженстве умирающего мозга прорывается из подсознания – так появляются учения о рае и аде. Но если мозг умирает быстро в короткую секунду или того меньше, он не испытывает последних сновидений, в память ментала не записывается ни субъективный рай, ни субъективный ад. Так появляются в следующей жизни атеисты, агностики и просто люди маловерные.
     Я прекратил поток мыслей и, сев перед монитором, задался вопросом: а как все началось? Как я познакомился с Францем Ольмертом?
     Когда я прибыл, он уже был в гостинице. Я приехал вечером уставшим. Попросил ужин в номер. И в тот день не выходил из него. Мне хотелось отдохнуть, отключиться от мира на восемь сладких часов. В общем, после легкого ужина я заснул сразу и спал, как младенец.
     Сон густой пеленой окутал сознание. Он переместил меня в произошедшее пару суток назад. Я очутился вновь в многолюдном зале на конгрессе медиков. Был здесь и мой куратор. Учитель, как я называл его по-старинки. Он сидел в первых рядах задолго до начала. Он, в плане воспитания, из старой школы, так что более дисциплинированный, чем я. Взгляд учителя отрешенно блуждал по залу, и мысль его, похоже, вовсе не цеплялась за холодное великолепие экстерьера, за застывшую музыку голубых тонов.
     Во сне я собирался выступить на конгрессе. Свою работу по стерилизации жизненного пространства я будто бы закончил, и руководитель попытался почему-то отговорить меня от вынесения ее на суд публики. Что он говорил во сне, точно не помню. Я словно плавал в мире сновидений. Всё и вся было расплывчато, так и речи наставника прозвучали нечетко и, как показалось, надуманно. Я лишь удивился: почему я должен сделать шаг назад? Отступить? Ради чего, когда осталось пройти последний отрезок? Ведь список докладчиков утвержден, время между ними распределено и не следует отклоняться от плана.
     В конце концов, отказ лишает мою работу всякого смысла. Неприятно думать, что труд нескольких лет, труд полезный для всего человечества я в последний момент спрячу в стол. Стерилизация жизненного пространства человека не за счет сомнительной химии или бактерий, а за счет механитов – нанороботов, которых контролирует сам человек. Что может быть безопаснее? Да даже, если нарисовать невероятную картину того, что они вышли из-под контроля, то существует функция аннигиляции. Механиты отключаются, и начинается процесс их окисления. Они превращаются в безвредную пыль. Именно об этом я и сказал куратору во сне. Он неодобрительно покачал головой и промолчал.
     Я вышел к аудитории. Надев очки, окинул взглядом присутствующих. Каждое лицо, сосредоточенно смотрящее на меня, виделось четко и ясно, будто оптика сновидения специально приближала каждого, на ком останавливалось внимание.
     Я начал читать. Читал с паузами, неуверенно. Остановился. Снял очки. Аудитория превратилась в бесформенную кашу, уже не разглядеть лиц, уже трудно было понять, что передо мной, люди или нечто иное? Без очков мир мне понравился больше. Я убрал их в футляр и вновь окинул взглядом аудиторию: словно и нет никого, будто находишься не здесь, а дома и уверенно, не спеша, прочитываешь доклад для себя, репетируешь. Так, прочитав его, уступил место другому докладчику.
     Последним к кафедре вышел учитель. Он посвятил много времени теме стерилизации жизненного пространства, и не то чтобы раскритиковал, а разнес в пух и прах мое выступление. Он сказал о скороспелости, о молодости, о недальновидности, акцентировав внимание публики на экологическом аспекте. Вначале аргументы наставника имели конкретные очертания, были рельефными, но, мгновение спустя, они забылись, превратившись в неясное эхо памяти. И в итоге они оказались мыльными пузырями, такими же яркими и красивыми, но пустыми и недолговечными.
     После конгресса в банкетном зале учитель подошел и сказал:
     - Молодец, Август. Хороший доклад.
     - Хороший? – удивился я. – Да вы камня на камне не оставили.
     - Да, были замечания.
     - Замечания? – Я еще больше удивился. – Легче начать все заново.
     - Ну-ну-ну. - Он ласково похлопал меня по плечу. – Ты преувеличиваешь. Работа по стерилизации стоящая и нужная. Немного подкорректировать – и в путь. - Куратор сделал неопределенный жест ладонью, изобразив полет осеннего листа. – И все будет отлично.
     Я окончательно растерялся. Так и застыв с фужером игристого вина, попытался поймать его лукавый взгляд. Я был уверен, что в словах учителя спряталась ирония. Отнюдь. Он достал из внутреннего кармана небольшой конверт и, протянув его мне, серьезно произнес:
     - Здесь карта памяти с твоей работой, плюс мои замечания.
     Я проснулся.
     Нелогичный сон, ибо по правилам вначале черновик работы дают на критику куратору, или руководителю проекта, а уж затем проходит публичное слушание, а тут все перевернулось с ног на голову. Одним словом – сон.
     Я посмотрел на часы. Восемь утра. Пора идти к завтраку. Вышел из номера и тут же заметил, что через две двери от моей комнаты вышел индиец. Позже я узнал его имя. Иосаф Прасад. А вот каков был род его занятий, так и не выяснил. Сам себя он называл вольным художником.
     
      Иосаф Прасад
     
     Он прибыл на два дня раньше меня. Я сразу обратил на него внимание. Когда впервые промелькнуло его лицо среди гостей отеля, то взгляд непроизвольно зацепился, и память лихорадочно стала перебирать имена. Где-то я видел это лицо, где-то видел.
     В первый раз он прошел мимо меня, не поприветствовав, как предполагал этикет в таких случаях, но я не обиделся. Хотелось лишь остановить его и спросить об имени. Видимо, он куда-то спешил. Ко второй встрече я был готов, даже вспомнил имя и фамилию, и успел-таки сказать: «Здравствуйте, господин Ольмерт». Ольмерт остановился, сосредоточенно и удивленно посмотрел в глаза, но показалось, что это все машинальная учтивость. На самом деле не желал он вникать и разбираться, кто я. Его взгляд так и остался отстраненным, лишь морщинка пролегла над переносицей. Он выдавил из себя обычные слова приветствия и, извинившись, покинул меня. Я пожал плечами и отправился на прогулку. «Его, Франца Ольмерта – секретаря Габриеля Санчеса, что-то беспокоит», - решил я тогда, прогуливаясь по лесопарку.
     Лесопарк оказался местом живописным. На мой непредвзятый взгляд очень похож на русские парки, такая же природа: сдержанная, спокойная, молчаливая и таинственная. Возможно, я ошибаюсь и сходство ложно, ведь в России был только пару дней, и то не для того чтобы любоваться пейзажами, а для неформальной встречи на форуме писателей и поэтов. Сам тоже пишу, но это скорей хобби, чем серьезное занятие, ведь с моей-то чиновничьей деятельностью это никак не сопрягается. Я, как чиновник, могу позволить себе побаловаться искусством.
     Кстати, о России. Она не Индия. Она не хуже и не лучше других стран, она другая. И эта инаковость, видимо, определяется географией. Россия слишком вытянута с востока на запад. Ты едешь и едешь по ней и можешь бесконечно созерцать открытые пространства. Здесь нет замкнутости, взгляд упирается, образно говоря, не в соседа, а в горизонт. Вытянутость, скорее всего, и породила пестрый ковер наций. Россия на востоке иная, чем на западе. Удивительно, как существует такой неоднородный культурный монолит, но еще удивительней, как случилось то событие, которые историки окрестили паломничеством на Запад? Как народы Сибири обрели то духовное лидерство и начали движение в европейскую часть России? Как сумели обновить социум, дав толчок к развитию и изменив менталитет?
     Так размышляя, я шел по тропинке, пока человек, появившийся впереди, не вывел меня из задумчивости. Это был Франц Ольмерт.
     - Видимо, судьба, - сказал он, улыбнувшись. – Я уже в который раз вас встречаю вас. Простите, не узнал вашего имени.
     - Иоасаф. Просто Иосаф. И всего в третий раз мы встречаемся.
     - Франц Ольмерт.
     - Да, я узнал вас. – Мы повернули в сторону гостиницы. – А о какой судьбе вы говорили?
     - О той самой, о неизбежности, - неопределенно ответил он. – Кстати, хочу спросить: вы кто по вероисповедованию?
     - Я молод, чтобы думать на такие темы. А вы?
     - Немного буддист, немного христианин. Немного того, немного сего. Я – политеист.
     Стоило догадаться. Вера в разных богов, разных религий весьма распространена. Это не многобожье, это синтез пяти религий: христианство, буддизм, ислам, зороастризм и индуизм.
     - А к чему вопрос о вере? – спросил я.
     - Я бы хотел поделиться с вами мыслями. Нет, скорее, сведеньями. Надеюсь, вы поймете меня. Я бывший секретарь господин Санчеса.
     - Вас уволили?
     - Попросили. Разговор пойдет о новом секретаре.
     Я попытался понять какой резон выслушивать историю, да и зачем мне знать о ней? И, кроме того, какая связь между вероисповедованием и увольнением? Не по религиозным же убеждениям Ольмерта «попросили»?
     Председатель Всемирного Конгресса взял кого-то на должность секретаря. Если свое увольнение господин Ольмерт считает незаконным, была допущена юридическая ошибка, то постараюсь помочь, конечно. Хотя бы посоветовать хорошего адвоката.
     - Один вопрос. А кто сейчас новый секретарь у Санчеса? Что за человек?
     - Это не человек, - произнес Ольмерт и многозначительно замолк. – Она, но и не она…
     - Не понимаю.
     - Да, не человек, - не слушая меня, заговорил он уверенней. – Это оно, но женского пола. Внешне это женщина лет двадцати или сорока. Точно я не смог определить. Как будто без возраста. Она красива, но будто выточена из куска льда. Холодность так и сквозит во всем: во взгляде, в выражении лица, походке, даже в фигуре. Трудно подобрать сравнения. Представьте себе высокую красивую скалу, стоящую в открытом океане и манящую всех. Волны разбиваются об нее, корабли не могут причалить, скалолазы неспособны взобраться на ее вершину, а если и посмеют, то, не достигнув вершины, сорвутся в воду. В греческой мифологии только с сиренами можно сравнить ее.
     Я на мгновение запутался: о ком он? О скале? О сиренах? Или о новом секретаре?
     - Я, Иосаф, не обмолвился с ней и словом, - продолжил Ольмерт. – Только взглядом обменялся, когда господин Санчес представил ее. Она вызвала неприязнь. Ее, кстати, зовут Лили Мейдан.
     - Имя и фамилия мне ничего не говорит.
     - Мне тоже. Похоже, она его родственница. Есть внешнее сходство.
     - Родственница? Насколько я знаю, у господина Санчеса были приемные родители.
     - Все верно, - задумчиво сказал Ольмерт.
     Молчал он долго, казалось, припоминая встречу с Лили Мейдан.
     – Да, все верно, - наконец проговорил он. – Я вначале не придал значения сходству, но когда они встали рядом друг с другом, меня будто молнией поразило. Извините за банальные сравнения, но на мгновение действительно я был озадачен. Они как брат и сестра, хотя господин Санчес и словом не обмолвился о родственных связях.
     - Возможно, их и нет. Просто внешнее сходство. Думаю, человек неосознанно выбирает себе людей не только по близости интересов, характеров, но и по внешности. Ничего сверхъестественного в этом не вижу. Вы, верно, были поражены наружностью Мейдан, и на волне таких ощущений построили воздушный замок из предположений о том, что она не человек. Это, насколько я помню, называется эффектом близнецов. Человек привык видеть в своем окружении разные лица, а когда он встречается с двойниками, мистический голосок внутри оживает. Сознание по инерции привычки начинает считать, что здесь дело нечисто. Один из близнецов должен быть настоящим, а вот второй – обман.
     - Скорее всего, да. Вы правы. Но тогда я почти физически ощутил ее личность. Опять книжное слово. Простите.
     - Не стоит.
     - Она подавляет, даже когда молчит. Я провел наедине с ней, всего-то ничего, пять минут, но это оказались такие тягучие и холодные минуты.
     - Уж извините за бестактность, но к чему вы рассказываете эту историю?
     - Не поймите неправильно, я не завидую Мейдан и не уязвлен оттого, что она заняла мое место. Я найду работу. Просто решил поделиться с вами.

24. Последняя воля Ольмерта

      Франц Ольмерт
     
     Отрицать очевидные факты – сродни бегству от самого себя. И можно принять все за игру воображения, или даже посчитать себя сошедшим с ума, но это не принесет утешения, да и не является действительностью. Все на самом деле не так, как хотелось. Желаемое никогда не станет реальностью. А реальность проста: господин Санчес не тот, за кого себя выдает, хотя это было ясно и раньше. Я всегда его видел в ореоле странного свечения, да еще эта белое щупальце, извивающееся в поисках очередной жертвы. Это не образ. Я всегда видел его именно таким с того дня, когда он незаметно вернулся после прогулки. Его будто подменили, хоть внешне Габриель не изменился.
     Конечно, я сразу понял, кто господин Санчес. Понял и не поверил. Неужели легенды темных веков об Антихристе сбылись? Да даже если закрыть путь мыслям в этом направлении, все равно я ощутил психологическое давление со стороны Габриеля, словно меч завис надо мной, готовый ударить. Наконец в тот день, когда он привел ее, госпожу Мейдан, в воздухе возник молчаливый вопрос о моем будущем: собираюсь ли я работать в качестве секретаря? Ответ только один: я не смог бы работать. Я подал сразу заявление об уходе по собственному желанию. Далее привел документацию в порядок. В те последние дни, систематизируя дела, мне не удалось встретиться с Мейдан. По обыкновению я должен был передать ей, как говорят в таких случаях, должность, но она так и не появилась, а я особо и не беспокоился по поводу документов, шестым чувством уловив, что новому секретарю это и не нужно. Кабинет опустел. Как Мейдан будет работать? Все равно. Я сбежал не только от Габриеля, но и от нее.
     Именно это, все вышесказанное, и захотел донести до Иосафа. Я просто не смог промолчать. Загнанность, усталость не отпустили меня и в этом месте. Казалось, спокойное место, будто находящееся на краю света, но смертельно раненный зверь всегда думает о своих ранах. Ему плевать на окружающий мир. Так и мне.
     Иосаф, видимо, не был готов к подобному разговору. Тем более, он сам признался, что не загружал свой мозг вопросами веры. Он слишком еще молод для этого. Как посмотреть. Для древних он был бы пожилым человеком, даже стариком, но сейчас, когда столетний человек не редкость, то, конечно, да, он молод. Зря я мысленно обвинил его в поверхностности суждений, когда мы расстались у гостиницы.
     Я обещал ему, что мы продолжим беседу.
     
      Януш Горовиц
     
     Выезд в гостиницу «Земляничная поляна».
     Дело оказалось простым. По сути, я должен был приехать на место, ознакомится с медицинским заключением о смерти и опросить свидетелей.
     Его звали Франц Ольмерт. Место рождения – Израиль. Последнее место работы – секретарь председателя Всемирного Конгресса.
     Медики успели распечатать на принтере заключение. Я ознакомился с ним в карете скорой помощи. Франц Ольмерт умер от остановки сердца. Следов насильственной смерти на теле не обнаружено. Инородных примесей в крови не обнаружено. Биохимия организма в норме. Она соответствует возрасту и состоянию здоровью на момент последнего медицинского обследования. С электронной картой пациента я также ознакомился.
     Теперь свидетели.
     Первый – Август Сантуш. Медик-бактериолог из Анголы.
     - Вы знакомы с господином Ольмертом?
     - Я познакомился с ним в гостинице. Раньше не был знаком.
     - Знали о нем? Слышали?
     - Конечно, он часто мелькал в медиа.
     - Что-нибудь странное за господином Ольмертом не заметили.
     - Нет. Хотя его я не сразу узнал.
     - Почему?
     - Эффект неожиданности. Не думал встретить этого человека здесь. Я еще не знал, что он уволился.
     - Он рассказал вам о своем увольнении?
     - Нет. Я узнал эту новость из уст господина Прасада.
     - Ольмерт рассказал господину Прасаду?
     - Да.
     - Как вы познакомились с Прасадом?
     - Он узнал из гостевой книги, что я занимаюсь бактериологией, и обратился ко мне.
     - Что его интересовало в бактериологии?
     - Смерть господина Ольмерта.
     - Поясните.
     - Я могу ошибаться, но господин Прасад подозревал, что смерть наступила в результате узконаправленного бактериологического воздействия. С другой стороны, Прасад упомянул о растерянности и подавленности Ольмерта. На это я ответил, что я бактериолог, а не психолог.
     - Понятно. – Я на мгновение задумался. Экспертиза не подтвердила бактериологического вмешательства. Смерть наступила в результате естественных причин. – Скажите, а вам не показался странным интерес Прасада к личности Франца Ольмерта?
     - Конечно, показался, но я промолчал. Не стал допытываться. Вы же понимаете?
     - Да. Что еще можете добавить?
     - Когда Ольмерт умер, Прасад предположил самоубийство.
     - Самоубийство? Не кажется ли вам беспочвенным такое предположение?
     - Я понимаю, о чем вы. Вначале Прасад подозревал убийство, а затем вдруг самоубийство.
     - Вы совершенно правы. Если Прасад в конце концов склонился к мысли о самоубийстве Ольмерта, то как он обосновал свое предположение?
     - Остановку сердца может вызвать препарат, не оставляющий следов. Такое возможно?
     - Странно слышать это от вас. Вы же бактериолог.
     - Я знаю, что возможности современной медицины позволяют обнаружить так называемые ретро-маркеры невидимых препаратов, но это может быть неизвестный препарат.
     - Допустим. Но медицинское заключение говорит в пользу естественных причин смерти.
     - Да. Я слышал.
     Сантуш погрузился в задумчивость. Интересно, что его беспокоило?
     - У меня родилась мысль, - заговорил он. – Можно ли по результатам анализов предсказать остановку сердца?
     - Электронная карта пациента чиста в этом отношении. Скажите, господин Сантуш, могут ли симптомы, предвещающие остановку сердца, развиться очень быстро?
     - Не уверен. Но, как мне кажется, для этого нужны особые условия.
     - Большое спасибо. У меня все.
     Вторым свидетелем, естественно, стал Иосаф Прасад.
     - Вы говорили о самоубийстве Франца Ольмерта с господином Сантушом. Так?
     - И да, и нет.
     - Поясните, пожалуйста.
     - Господин Сантуш не до конца понял мою мысль, и разговор зашел в тупик. С юридической точки зрения, да и с любой другой, самоубийства не было. Не было также и предпосылок. Насколько я понял из беседы с Ольмертом, его попросили уволиться, но он не беспокоился из-за потери работы. В наше время беспокоиться – странно, когда система найма отлажена до автоматизма. Но я заметил подавленное состояние Ольмерта. Он объяснил это впечатлением, оставшимся от встречи с новым человеком в окружении Габриеля Санчеса. Лили Мейдан. Слышали? – Я кивнул. – Так вот, растерянность Ольмерта, так сказать, психологический сбой, оказался вне круга его мировоззрения.
     - То есть?
     - Ольмерт не смог ответить себе на вопрос, почему Мейдан произвела такое угнетающее впечатление. В кругу его формулировок, терминов, жизненных установок не нашлось точки опоры.
     - Стоп. Какое это имеет отношение к смерти Ольмерта?
     - Самое прямое. Вы можете проверить. Он интересовался психологическими практиками, которые близки йоге.
     - Вы намекаете на то, что Франц Ольмерт впал в транс и силой своей воли остановил сердце? Не кажется ли вам, что у вашей версии нет прочной доказательной базы. Это, во-первых. Во-вторых. Даже если предположить самоубийство таким экзотическим способом, мы никогда не узнаем мыслей, беспокоивших Ольмерт. В-третьих, он бы избрал не такой хитрый способ добровольного ухода из жизни.
     - Из всех версий смерти, господин Горовиц, вы выбрали бы самую очевидную?
     - Да. Лезвие Оккама. Отсечь все наносное. – Я пару секунд помолчал, чувствуя, что разговор перестал быть интересным. – Спасибо. Больше нет вопросов.
     Я не настолько подозрителен, да и нет оснований задерживать Сантуша и Прасада. Однако одно обстоятельство меня насторожило. Обстоятельство, которое не связано с клиентами «Земляничной поляны».
     Мы осмотрели личные вещи Франца Ольмерта. В записной книжке я отметил господина Цю Бо. В правой части листа напротив этого имени значилось: «душеприказчик». Пока мы решили не ставить его в известность, но вскоре один из полицейских сообщил, что он прибыл в гостиницу. Странно. Как пес, обученный специально обнаруживать трупы, так Цю Бо явился на запах смерти?
     В записной книжке Ольмерта не было ошибки. Он действительно душеприказчик, а не адвокат, который обычно ведет дела клиента, в том числе и оглашение последней воли. Я, поприветствовав Цю Бо, попросил уточнить: душеприказчик – это не ошибка? Он расплылся в улыбке и подтвердил:
     - Совершенно верно, господин Горовиц. У меня юридическое образование, я специализируюсь на последней воле клиента. Не кажется ли вам, что сие слово, душеприказчик, имеет притягательную архаику, дыхание ушедших дней?
     - Безусловно.
     Он говорил по-польски с акцентом и не всегда правильно выстраивал предложения.
     - Ответьте еще на вопрос, - продолжил я. - Почему вы здесь?
     - Огласить последнее желание усопшего, - не задумываясь, произнес Цю Бо.
     - Когда узнали о смерти?
     - Я узнал о смерти от вас.
     - То есть вы не знали о смерти, когда ехали сюда? – Он кивнул. – Какова цель вашей поездки была изначально?
     - Я ранее встретился с господином Ольмертом. Он был инициатором встречи. Он попросил меня встретиться в «Земляничной поляне».
     - Больше ваш клиент ничего не сообщал вам?
     - Ни слова.
     - Господин Ольмерт жаловался на здоровье?
     - Нет. Его уход, поверьте, стал неожиданностью для меня.
     По выражению лица Цю Бо я бы этого не сказал. Лицо ни то чтобы демонстрировало растерянность, удивление или задумчивость, какую-то потаенную работу мысли, нет, оно так и осталось маской, как и в начале беседы.
     - Является ли секретом последняя воля покойного?
     - Странный вопрос. Конечно, не является, и, если вы желаете, то можете ознакомиться с завещанием. – Я кивнул. – Прошу вас.
     Цю Бо достал из небольшого дипломата бумажную версию завещания. Я пробежал строчки. Наследники не упоминались. В конце документа прочитал распоряжение о смерти. Франц Ольмерт просил кремировать тело, а прах развеять над водами Ганга. Я поднял глаза на душеприказчика. Что-то мне не понравилось в обстоятельствах, сложившихся вокруг смерти Ольмерта. Но что? Интуиция сказала: «Да, здесь есть над чем поразмыслить». Рассудок же сообщил: «Ничего странного не вижу».
     - Скажите, господин Цю Бо, почему в завещании не упомянуты наследники?
     - Их нет. Мой клиент одинок. – И вот тут, как показалось, удалось уловить едва различимую интонацию в голосе. Фраза «мой клиент одинок», прозвучала словно оправдание. Будто Цю Бо захотел произнести: «Уж не обессудьте, таков человек».
     - Лили Мейдан? Господин Ольмерт произносил это имя?
     - Конечно. В связи с увольнением.
     - Как он к ней относился? Что он вообще говорил об этой женщине?
     - С осторожностью.
     - Не понимаю.
     - Будто господину Ольмерту было сложно произнести даже ее имя и фамилию вслух. Так мне показалось.
     
      Цю Бо
     
     Я никогда не задумывался над глобальными онтологическими вопросами, которые касались бытия Абсолюта. Не то чтобы не верил в мир потусторонний, нет, но наличие единого центра добра и единого центра зла никогда не касалось моих мировоззренческих интересов. Я не отрицал возможность их существования, я просто не думал об этом, хотя один термин в диалектике невольно привел меня к такому выводу. «Случайность» - вот этот термин. За ним скрывалось что-то таинственное и непостижимое для человеческого разума. Сами люди строят жизнь сообразно своим убеждениям и используют волю как инструмент, но порой они останавливаются в задумчивости перед случайностью. И именно там, где стечения обстоятельств неподвластно им, там они склонны видеть иное. В этом есть своя логика. Где кончается человеческая воля, начинается что-то. Что? Природа не терпит пустоты, значит, там наличествует иная воля, а уж чья она, решает каждый сам для себя. Мировой закон, Бог, Абсолют, Вселенский разум – выбирай, какое имя нравится, или придумай свое. Там, где бессилен я, действует бог и дьявол. Интересная версия, но современный буддизм уклоняется от упоминания этого единого центра. Он замалчивает о нем. По сути, современный буддизм не религия, а духовная практика или психологический тренинг, как сказали бы сейчас, поэтому правит в мире человеческая индивидуальность. Поэтому добровольный уход из жизни не редко встречается среди буддистов. Поэтому и смерть подвластна им.
     «Добровольный уход», - сказал господин Мозес, говоря о Франце Ольмерте. Он намекнул мне на это, когда секретарь Габриеля был еще жив. Я отнесся к новости нейтрально. Работая помощником Ольмерта много лет, консультируя его по юридическим вопросам, я, конечно, лучше знал секретаря и не отрицал такого исхода. Я знал, Ольмерт очень увлечен современным буддизмом. Свое увлечение он скрывал, но оно случайно (опять это словечко) выплывало наружу и проявляло себя в едва заметных акцентах личности: в манере говорить, в жесте, во взгляде.
     - Добровольный уход возможен сейчас, - повторил господин Мозес, выведя меня из задумчивости. – Он уехал в отель «Земляничная поляна». Это в Польше. Вы должны последовать за ним. Потерять такого человека с такими способностями не хотелось бы.
     - А почему вы решили, что упустите его?
     - Но вы же лучше знаете? Да? – сказал Мозес, сделав ударения на последнем слове. – Лили Мейдан, сущность из иного мира, подавила его волю. Она будто нанесла один удар по менталу. Ментал его выдержал, но дал трещину. Трещина начала расходиться, покрывая психическое тело Ольмерта паутиной недуга – вестником будущей смерти. Да что я вам буду рассказывать, вы и сами об этом говорили.
     - Конечно, - спокойно ответил я. – Господина Ольмерта я лучше знаю. Хорошо, поеду в Польшу, как вы советуете. Надеюсь, не опоздаю.
     Но я опоздал. Оказалось, что Эмиль Мозес был прав. Был прав этот странный человек из то ли гильдии, то ли закрытого сообщества подземников, которые не выступали против председателя Всемирного Конгресса в открытом бою, как Вилькен, а прятались, отгораживаясь ото всех непроницаемой стеной молчания.
     Итак, Ольмерт мертв.
     Встретившись после событий в «Земляничной поляне», Мозес, ничего не вуалируя, назвал Габриеля Санчеса Антихристом, Лили Мейдан – Вавилонской Блудницей. Я, не разделяя христианского мировоззрения, усомнился.
     - Тогда, - произнес Мозес - поезжайте в Альбург и увидьте все своими глазами. Тем более повод у вас есть.
     Он кивнул на стол. На столе стоял небольшой дипломат с частью праха Франца Ольмерта.
     - Не покажется ли господину Санчесу странным мое появление с этим?
     - Будьте покойны. И нашим благословением. - Я внимательно посмотрел на него. Не знаю, что сумел он прочитать в моем взгляде, но он улыбнулся и выдохнул: - Не беспокойтесь. Если вы боитесь, что Габриель прочитает не те мысли, то напрасно. Защитная гипнограмма будет сопровождать вас. А повод простой: вы появились в Альбурге ради исполнения последней воли Ольмерта.

25. Беспокойство

      Эмиль Мозес
     
     Цю Бо вернулся из поездки в Альбург и, никуда не торопясь, рассказал о впечатлениях. Вначале он описал город Антихриста, его сумрачную архитектуру, его гнетущую роскошь, весь этот экстерьер, балансирующий на гране между пошлостью и искусством, искусством и китчем. Это слова Цю Бо. Я слушал его вполуха, потому как знал, что он там примерно увидит. Альбург после первой диверсии, в которой участвовал мой отец, конечно, отстроился. Были и другие рейды, организованные Вилькеном, в которых мы не участвовали. Слух о них доходил до подземником, не вызывая ни порицания, ни похвал. Все мы прекрасно знали, что Вилькен пытается пробить толстые стены, вместо того, чтобы искать слабые места. Проще говоря, он не пожелал менять тактику. Такое впечатление, удивился как-то один из наших, будто он не читал «Искусство войны» Сунь Цзы.
     Цю Бо наконец-то закончил описывать великолепие города и перешел к сути дела. Он встретился с Габриелем Санчесом и мельком видел Лили Мейдан. Он описал ее мне. Да, по описанию это именно она. Лили Мейдан впервые появилась, не родилась, а вышла как Афродита из пены морской на побережье недалеко от городка Джексонвилл. Первый человек, что увидел ее, был водитель Николас Торр. Он подбросил ее до роддома. Она мать будущего Антихриста. И все. На этом миссия Мейдан к тому времени была исчерпана.
     Об истории ее появления на Земле приходиться говорить только образами и эпитетами, ибо точных определений, как она на самом деле материализовалась, нет. Она возникла из морских глубин, но сама не дитя моря, а порождение глубин тьмы. Глубин инфернальных. Великие и непознанные силы антикосмоса стоят за ней, но то, что я знаю о них – только крупица знания. Не легенда, а свидетельство правды. Именно это я и попытался объяснить Цю Бо. Конечно, он отнесся с недоверием, да и выглядела это как горячечный бред. Ну, и что с того, что она красива, но красота ее холодна и отталкивает? Что с того, что Лили Мейдан вместила в себя все нации планеты? Цю Бо заметил почти незримый налет восточных цивилизаций в ее внешности. И что с того? Это же не говорило в пользу моей гипотезы?
     Затем я рассказал Цю Бо версию смерти Франца Ольмерта.
     Секретарь Антихриста умер своей смертью, он добровольно ушел из жизни, причем обставил свою смерть так, чтобы она выглядела естественной. Это не были препараты, не оставляющие следов. Видимо, Ольмерт на них не надеялся. Он силой волей остановил свое сердце. Если бы факты указали на самоубийство, появились бы слухи, полиция начала бы копать. Этого секретарь не хотел. Что толку. Истинного виновника, решил Ольмерт, не то чтобы не накажут, а просто не найдут доказательств. Габриель Санчес раньше или позднее умертвил бы секретаря так, как сделал это с Морганами и другими людьми, вставшими на его пути, сделал бы на расстоянии. И на фоне этих странных смертей смерть Франца Ольмерта осталась бы незамеченной.
     - Но зачем? – удивился Цю Бо. – Ольмерт нет тот человек, который способен влиять на общественное мнение.
     - Влиять? Соглашусь, - ответил я. – Но, может, это личные счеты, а, возможно, все куда проще: лишний свидетель, который пусть и интуитивно понял значение Лили Мейдан.
     - Лили Мейдан, Лили Мейдан, - пробормотал Цю Бо. – Ну, хорошо, признаю ее уникальность, особенность, если судить только по внешности и паре дежурных фраз, произнесенных ей при встрече со мной. Признаю. Есть в ее образе, манере что-то, но не преувеличиваете ли вы, господин Мозес? И мне кажется невероятным, что из-за этого председатель Конгресса умертвил Франца Ольмерта.
     - Ольмерт незначительный человек с точки зрения Антихриста. Секретарь всего лишь небольшой камень на дороге, заусенца или заноса – больше беспокойства, чем вреда.
     - Минутку. Я соглашусь, что Морганы, Ротшильды, Опенгеймеры и прочие, что стали теперь фамилиями из прошлого, должны были убраться с его пути. Смерть их для Санчеса выгодна, но секретарь?
     - Секретарь мог стать обладателем каких-то тайн, которые не следует разглашать преждевременно. – Я решил закончить беседу. – И хочу заметить, господин Цю Бо, у меня есть одно речевое наблюдение. Вы произносите фамилию: Санчес. Я называю его Антихристом. Но когда вы назовете председателя Всемирного Конгресса также как и я, то посмотрите на него с иной точки зрения.
     Цю Бо согласился. Но это было только, так сказать, «голое согласие», не подкрепленное собственной уверенностью. Для меня же все очевидно. Старые династия финансистов видели в Антихристе человека волевого и целеустремленного, с изворотливым умом с долей здоровой фантазии, конечно, прагматика. Но они скользили по поверхности, не заглянув в суть личности. Они посчитали его членом своего круга, вот поэтому легко шли на контакт, а Антихрист не отказал. На этом финансисты и прогорели. Они были нужны в качестве расходного материала, на первое время, а прошло время, и Антихрист избавился от них.
     - И что будет дальше? – вдруг спросил Цю Бо.
     - Слышали о «Крестовом походе»?
     - Довольно претенциозное название для научной экспедиции в историческую часть Палестины. И в чем ее цель, по-вашему?
     - Переписать «Новый завет».
     
      Эдмонд Берк
     
     Проситель наконец-то покинул кабинет. Я сразу заметил его восточные черты лица и некоторую осторожность в походке, сочетающейся с уверенностью. Откуда он? Монголия? Тибет? Секретарь господина Санчеса произнесла имя – Цю Бо. Значит, скорее всего, Китай.
      Пригласили меня. Я вошел не в просторный кабинет, а в большой зал, выдержанный в приглушенных тонах. За громоздким столом сидел председатель Конгресса.
     - Прошу вас, господин Берк, проходите. – Он указал на кресло рядом с ним. – Присаживайтесь. Вы уж извините, что я вызвал вас, хоть в этом не было необходимости, но я предпочитаю увидеть человека вживую.
     - Не стоит беспокоиться.
     Я сел.
     - Мне так привычней. Тет-а-тет, то есть. – Санчес посмотрел на меня изучающе. – Вопросы, которые я задам, мог задать вам и по телефону. Вы ознакомились с планом экспедиции? – Я кивнул. – Понимаете масштаб кампании «Крестовый поход», и какие ресурсы следует привлекать?
     - В общих чертах, да. Ведь я раньше не занимался подобным. И даже удивительно, что такая важная с точки зрения науки…
     Санчес перебил:
     - У вас есть ко мне вопросы? Сложности? Может, нужно время? – Последние три вопроса председатель произнес отстраненно, будто задавались они для галочки.
     - Время, пожалуй.
     - Неделя.
     - Неделя? Это даже много. - Я поймал пристальный взгляд Санчеса исподлобья. В его зрачках плеснулась тьма, и в то же мгновение показалось, что картинка застыла, затем ожила. – Думаю, хватит.
     - Я понимаю ваши сомнения. – Он взял чистый лист бумаг и начал аккуратно выводить цифры. – Это номер Решада Торгулова. Он сейчас в Турции и присоединится к вашей экспедиции по ходу. – Санчес придвинул листок ко мне. Вот те раз! Неожиданно. Ни о каком пополнении до этой минуты я и не предполагал.
     - Он русский?
     - Нет. Только фамилия. – Председатель улыбнулся. – Вы, Берк, слышали об очень давней истории, как ученые в начале двадцать первого века провели исследование гробницы на предмет ее подлинности?
     - Да. И подтвердили ее подлинность.
     - Так вот, Торгулов владеет материалами по этому делу. Ну, и многими другими материалами по библейской теме.
     Делу? Скорей уж, исследованию. Он сказал «материалами по этому делу» так, будто речь велась о давно совершенном преступлении.
     - Ясно. Торгулов консультант? – спросил я.
     - Вроде того.
     На этом прием и закончился.
     Раз господина Торгулова приписали ко мне, пускай он и возьмет часть забот. Некоторые пункты нашей кампании он лучше меня знает, а я сосредоточусь, так сказать, на идеологической части, а организационная пусть будет за ним.
     Я выторговал неделю, и теперь запрусь в архиве, соберу источники, рассказывающие о жизни Христа. Всевозможные свидетельства – их надо систематизировать. Предстоит большая работа, ведь не только канон, но и апокрифические тексты пойдут в ход. Начну с электронных, а закончу бумажными документами. Их в конце – на сладкое. Люблю прикасаться к живой истории, а не смотреть на экран планшета и понимать, что это всего лишь виртуальность. Живой текст, страницы, бумага, пахнущая по-особому, текстура, звуки – все это иная эстетика.
     Я вспомнил свой кабинет, вспомнил книжный шкаф из светлого дерева, книги с разноцветными корешками. Когда смотришь на домашнюю библиотеку, ощущение покоя и уверенности вливается в душу.
     Уже сидя в вагоне, мчавшимся с реактивной скоростью, я невольно стал намечать план работ на семь дней. Значит так, нужны, все евангелие. Конечно, не забыть «Евангелие от Марии Магдалены», «Евангелие от Иуды». Свидетельства современников Христа – стоит отбросить, так как это явные подлоги и позднейшие вставки. Проанализировать речи Иисуса. Очевидно, что они делятся на три группы. Первая – Спаситель говорит от имени бога. Например, нагорная проповедь, или слова с тайной вечери. Вторая группа – Спаситель говорит, как простой человек. Так возглас на кресте: «Отче, почему ты покинул меня!» - идет от имени человека в минуту отчаяния. Ну, и третья – мусор, то есть то, чего он не произносил. Это обычно там, где евангелие рисует Христа как божество пусть и справедливое, но суровое и жестокое. Эдакий карающий перст.
     Как только я приехал домой, сразу набрал номер Решада Торгулова.
     
      Решад Торгулов
     
     Честно сказать, был морально готов к этому звонку и, когда высветились незнакомые цифры, я даже не глянул на строку определителя. Ясно и так – кто-то из членов экспедиции.
     - Да. – Мой взгляд сосредоточился на идентификаторе. Черные буквы на желтом фоне гласили: «Эдмонд Берк».
     - Решад Торгулов?
     - Да, слушаю.
     - Я уже возвратился от председателя Всемирного Конгресса, - продолжил собеседник. – Мы поговорили об экспедиции и перенесли ее начало ровно на неделю. Вот и все, что хотел сказать и, пожалуй… - Он на пару секунд задумался. – Знаете цель нашей кампании?
     - Кончено, - удивился я.
     И тут почему-то он начал рассказывать о Христе. Я терпеливо выслушал, благо собеседник без трепета относился к его личности. Голос Берка звучал спокойно и буднично, когда он излагал факты биографии Иисуса, словно Спаситель был соседом, живущим через дорогу.
     Закончив разговор, я задумался. Обрывки фраз еще носились в сознании. Иисус. Кто ты на самом деле? В мире был, но мир тебя не познал.
     Появилось ощущение, что он действительно просто исторический персонаж, безусловно, талантливый оратор и незаурядная личность, но человеческая молва, как всегда в таких случаях происходит, воздвигла ему памятник. Медное изваяние покрылось благородной патиной веков. Да, слишком много наносного. Мы не должны трепетать не перед кем. Эта экспедиция – всего лишь экспедиция. Она необходима и нужна, как поход в овощную лавку. Человек ходит в магазин ради пищи, а ради пищи для ума организовали сию кампанию.
     В былые времена не дерзнули бы так приблизить Христа. Он стоял на недосягаемой высоте, и любой изучающий взгляд трактовался, как покушение на божественность. Но дикие времена прошли, миновали религиозные войны, и личности минувшего, очищаясь от шелухи и позолоты, предстали в ином свете. Кто-то сказал, что это упрощает и огрубляет облик Иисуса, создает ложное мнение, что им может стать любой при наличии скромных талантов и доли смелости. Не знаю, я бы так не сказал. Мне кажется, тут хотят принять желаемое за действительное. Если персонаж становится понятней, это не значит, что нужно надевать его личность на себя, как маску. В конце концов, каждый обязан сохранять чувство меры и толику здравомыслия.
     
      Эмиль Мозес
     
     Отрывочные и скудные сведения приходят с поверхности. Что там происходит, остается только гадать. Я заметил тревогу на лицах патриархов. Тревога связана с библейской экспедицией. Вначале я решил, что они ждут диверсию Ганса Вилькена, но ошибся, да и Вилькен давно не давал о себе знать очередными актами террора. Он, видимо, вновь затаился и ожидает. Чего?
     
     …
     
     Беспокойство патриархов связано с экспедицией. Я задумался и в следующее мгновение укорил себя: «Ну, конечно! История стара как мир. Сбор сведений, сбор артефактов, чтобы впоследствии уничтожить их, чтобы не мешали переписывать прошлое». Об этом и говорилось раньше патриархами. Любой тиран, пришедший к власти, меняет реальность под себя. Не это ли они говорили?
     
     …
     
     Господин Цю Бо стал подземником. Больше никаких событий.
     
     …
     
     С поверхности пришла тревожная весть. Патриархи обеспокоены, хоть внешне они, как каменные утесы. Где-то в Сибири, к сожалению, я плохо знаю географию тех мест, случился ядерный взрыв.

26. Планы на будущее

     Лицо Габриеля превратилось в восковую маску. Кожа и без того гладкая без единой морщины, теперь, казалось, еще больше разгладилась. Не верилось, что это лицо способно проявлять эмоции. Глаза Габриеля были широко распахнуты, зрачки расширены, они слились с темной радужкой, и в глубине взгляда плескалось ледяное черное озеро. Санчес не видел, что происходит в комнате. Он не замечал перед собой Лилит, свою мать, которая сосредоточенно рассматривала сына, пытаясь понять, что происходит по ту сторону, в том мире, где блуждает его разум. На губах Лилит застыла загадочная улыбка Джоконды.
     Габриель сидел в кресле, откинувшись на спинку, но тело было напряжено. Его пальцы вцепились в подлокотник и побелели. Они едва заметно подрагивали. Санчес всматривался внутренним взором в картину иного мира, где на фиолетовом фоне блуждал черный силуэт. Затем будто включили свет. Тьма отступила. Габриель рассмотрел маршала Зига. Его уродливая цилиндрическая голова, похожая то ли на голову кузнечика, то ли на голову лошади, нервно вертелась на толстой шее. Санчес заметил трубчатые выросты на голове. Одни из них торчали в разные стороны и оканчивались фасеточными глазами. Другой вырост оканчивался ртом, маленьким с мелкими зубами.
     - Здравствуй. Наконец-то. Сколько можно ждать, - проговорил Зиг, перестав вертеть головой.
     Вначале Габриель услышал непонятные звуки, похожие на странную мелодию, в которой преобладали «а», «ы», «у», «э». Затем возник подстрочник – перевод, словно одна музыкальная фраза заглушила другую, и только тогда Санчес услышал это нетерпеливое приветствие.
     - Что молчим? – спросил Зиг.
     - Изучаю, - ответил Габриель.
     Он заметил, что речь демоноида лишена интонации. Санчес поймал себя на мысли, что где-то спрятана электронная коробочка с динамиком, и слышно машинный перевод. Но это было не так. Речь маршала эхом звучала в сознании.
     - Меня зовут Зиг.
     - Знаю.
     - Надеюсь. Это конец нашим ожиданиям.
     - Безусловно.
     - Но проход не открыт.
     - Вы собрались?
     - Открой проход, и мы войдем.
     - Как я это объясню землянам?
     Зиг застыл. Его стеблевидный отростки загнулись, приблизив к лицу Габриеля пустые мушиные глаза. Хотя лица Санчеса Зиг не мог рассмотреть, в своем мире он видел перед собой расплывшийся человеческий силуэт.
     - Тебе важно мнение землян о нас? – спросил маршал.
     - Нет.
     - Ты проверял меня. Ведь так. Но ты знаешь, что нужно делать.
     - Да. Знаю.
     - Пусти нас на Землю. И действуй.
     - Я глава Земли.
     - К чему тупая патетика. Я знаю, все готово. Действуй.
     - Хорошо. Проход в мой мир будет открыт над вашим главным городом. Земляне сами свяжутся с вами и пустят вас.
     - Отлично. До скорой встречи.
     Тело Зига потеряло привычные очертания. Оно превратилось в черную кляксу, и как капля акварельной краски исчезает в чистой воде, так и его силуэт растворился в фиолетовом фоне. Затем фиолетовый цвет стал светлее. Габриель на пару секунд увидел мир демоноидов, будто несколько слайдов промелькнуло перед глазами. Вот остроконечное здание в мрачных тонах, похожее на гнилой зуб хищника – это центральное капище. Затем – полутемные улицы. И в конце – панорама главного города: щербатый контур темных строений на фоне алого неба, местами конусообразные здания, возвышаясь, жалили пиками небо. Панорама начала бледнеть. Габриель различил интерьер кабинета. Затем проявилась Лилит.
     - Ну, как дела? – спросила она.
     - Ждем гостей. – Санчес потер виски. – Демоноиды скоро прибудут к нам, вот только один нюанс. Не я пущу их на Землю. Это сделают люди.
     - Своими руками?
     - Ну, почти. Это для того, чтобы потом никаких претензий не было.
     - Думаю, потом никто не будет предъявлять претензии.
     - Хорошо, если все пройдет гладко.
     - Расслабься. Все пройдет гладко, мой бог.
     - Я не бог.
     - Ладно, я буду звать тебя мой бо.
     Лилит опустилась на колени перед креслом и коснулась губами кисти Габриеля. Кисть нервно дернулась и затихла.
     - Расслабься, - шелестя змеей, повторила Лилит, и вновь легкая улыбка коснулась губ. Но улыбка была неопределенной и блуждающей, словно все эмоции, которые способны испытывать живые существа, вмиг воплотились в этом непринужденном движении губ. Казалось невероятным, но улыбка будто искрилась всеми цветами. Спустя пару секунд, одно ощущение, одна эмоция возобладала над всеми. Габриель почувствовал разлитую вокруг похоть и неутолимую жажду нырнуть именно сейчас в небытие, купаясь в сладострастных струях.
     Он, положив ладонь на волосы Лилит, выдохнул:
     - Нужно придумать отдельную комнату для утех.
     - Конечно, мой бо.
     Лилит засмеялась, распустила волосы, и они водопадом хлынули на плечи, тускло поблескивая.
     - Какие у нас еще планы на будущее? – спросил Габриель.
     - Ты забыл о библейской экспедиции. Она давно прошла, а результатов нет.
     - Ах, да. К черту этого Иисуса. Он всегда портил мне жизнь своим присутствием.
     - Так уничтожь его. Скажи, что его не было.
     - Я так и сделаю. И еще. Так и быть зови меня богом. Иди сюда. Сядь мне на колени. Я кое-что тебя спрошу.
     - М?
     Лилит села на колени. Она обняла ладонями голову Габриеля и дунула в его лицо, играя челкой.
     - Будешь моей богоматерью?
     - Богоматерь – скучно и мелко, - капризно ответила Лилит, извиваясь на коленях. – Уж лучше я буду Вечной Женственностью.
     - Как пожелаете, царица.
     Пальцы Лилит впились в подлокотники кресла. Габриель, обхватив ладонями лицо. Он поцеловал мать. Лицо плавало, как в тумане. Оно казалось таким близким и таким далеким, словно солнце в утренней дымке, но Габриель не думал о Лилит. Его мыслями завладела увлекательная идея: поиграть в богов. То есть он и она – земное воплощение божеств, и люди поклоняются только им, не зная других богов. Через много лет, решил про себя Санчес, я стану не словом божьим на планете, а воплощенным богом, не Богом-сыном, а Богом-отцом. Габриель плавал в туманном будущем и представлял себе великое ликование человечества, когда маски сброшены, и царство божье на земле провозглашено. Смутные мечты людей о справедливости наконец-то сбудутся. К сожалению, подумал Габриель, свидетелей того торжества окажется мало, от некогда многочисленной популяции землян останутся ничтожные крохи – демоноиды во главе с Зигом заменят землян.
     - Ты даже забыл о Йозефе Мозесе и о господине Цю Бо.
     - А также о Вилькене и отцах церкви, - улыбнувшись, закончил Санчес. – Нет, я помню о них, только они стали пылью у ног. Прахом. Они больше не беспокоят. Раньше я приходил в гнев, когда кто-то ускользал от ментальных поводков. Но теперь плевать. Путь живут под землей, как кроты, пусть сдохнут без света. Они не понимают, что лучше быть марионеткой, чем свободным. Между прочим, свобода. Ты знаешь, что такое свобода? - Лилит отрицательно покачало головой. – Это вербальный крючок, на который я ловлю дебилов. Человечество – это быдло. Это сборище баранов. Стадо.
     Лилит крепко поцеловала Габриеля. Он почувствовал, как океан ярости затих, и томительное ожидание любовных утех сломило волю. Он хотел раствориться в волнах небытия. Он не желал быть Габриелем Санчесом, не желал носить простое человеческое имя. Нужно быть Антихристом. Антихрист – не тот, кто против Христа. Это тот, кто после него, а, значит, лучше него.
     Габриель был как в тумане. Полусознательно он встал с кресла, держа на руках Лилит, и повалил ее на стол. Одежда Санчеса исчезла, будто тело всосало ее через поры. Тоже случилось и с Лилит. Их тела переплелись, став полупрозрачными. Замок в двери кабинет сам защелкнулся.
     - Скоро это все закончится, - прошептал Габриель, лаская грудь демоницы. – Мы не будем прятаться от людей. Мы будем показывать это.
     - Как будто люди не смотрят порно в Интернете, - удивилась Лилит.
     Санчес рассмеялся:
     - Порно? Ты не знаешь своей силы, царица.
     - Знаю. Но давай не будем об этом.
     Габриель вошел в Лилит. Его взор потух. Он увидел перед собой широкий колодец на дне, которого тяжело плескалось нечто, похожее на нефть, но оно было живым. Санчес представил себе кишку, опускающуюся в эту жижу. Как только кишка коснулась поверхности, по телу Габриеля прошел электрический ток. Тьма накрыла сознание, и, спустя мгновение, он увидел истинного бога, вздымающего пепельные крылья летучей мыши от горизонта до горизонта. Голова бога оказалась неповоротливой – шеи не было. Слепые, но всевидящие глаза посмотрели на Санчеса.
     
     …
     
     - Давай, еще раз перепроверим, - предложил я. – Вместе со мной. Хорошо?
     - Ну, давай, Тим, раз ты такой скептик, - ответил Морис.
     - Мы не скептики, просто не хочется заранее кричать: «Эврика!». Еще не было дешифровки сигнала.
     - Тогда гляди сам. Я подожду.
     Я встал за спиной Мориса и начал смотреть в монитор, листая взглядом страницы с цифрами. Пока отчет был обычным, то есть рутинным. Ничего интересного. Цифры, цифры, цифры. Их периодичность вполне укладывалась в тот фон, который мы регистрируем ежедневно. Я настолько привык к нему, что не видел цифр, а видел сам сигнал. Я чувствовал интуитивно закономерность, и уже, еще не вычисляя, мог сказать: скучно, подобное и вчера наблюдалось. Но вот цифры начали вести себя странно. Обычный порядок нарушился. Какая-то аномалия. Я перестал листать и сосредоточился на паре цифр. Ну, хорошо. Вот эти еще можно объяснить, откуда взялись, но вот те пять цифр, это что? Они смахивали на ошибку.
     - Тим? – не выдержал коллега.
     - К черту весь отчет, кроме вот этого куска. – Я обвел интересующее меня место на экране. – Запусти в дешифратор.
     Я вернулся в свое кресло.
     - Точно остальное в утиль?
     - Точно. Но если желаешь проверить, найди предыдущую расшифровку, и ты увидишь тот же самый результат. Плюс-минус погрешность. Дисперсия и прочее.
     - Понял. Сейчас мы его. - И он замолчал.
     - Морис? Ты чего?
     - Как ты думаешь, какова вероятность, что в пустыне под действием ветра сложится из песчинок замок?
     - Ты о чем?
     - Ну, какова вероятность?
     - Исчезающе мала.
     - Хм, это так со скукой прозвучало. Короче, иди сюда.
     Я встал и подошел к монитору. На экране светилась надпись на латыни. Переводилась она так: мыслю, следовательно, существую.
     - Мы не могли перехватить закрытую частоту? – произнес я, не открывая взгляда от монитора.
     - Вероятность исчезающе мала.
     Я вернулся на место.
     Все-таки кто-то глупо пошутил над нами. Но частота нам известна, значит, надо послать запрос военным. Пускай отследят этого шутника и накажут.
     - Посылай запрос воякам.
     И пока мы ждали ответа, я решил почитать одно интересное произведение.

27. Слово о противоестественности

     Приступая к изложению истинной истории христианства, его генеалогии и его этических аспектов, хочется сразу оговориться. Во-первых, не стоило бы нам употреблять в произведении слово «истина», ибо в человеческих устах оно звучит по-разному. Существует полифония смыслов, и каждый раскрывает семантику сего термина так, как пожелает. Истина в этом случае становится разменной монетой. И именно этого и не хочется. Часто истина – ложь. Банальное утверждение, но сколько умов сломалось, пытаясь отделить зерна от плевел. Поэтому я и говорю о реальном взгляде на историю христианства. Я не стану касаться всего, нет такой цели, лишь рассмотрю корень вещей – историю о Распятом.
     Во-вторых, еще раз утверждая позицию, означенную выше, повторюсь. Я буду повествовать историю жизни Спасителя, но все, что было после Креста, меня не касается. Все отцы церкви, дополняя образ Христа, искажали его. Следовательно, обойдем молчанием все, что было после.
     Я постараюсь не углубляться в детали биографии, не затирать в очередной раз факты, потому как факты – есть данность, и каждый с ними может ознакомиться сам. Поэтому не для того я писал эту книгу, не для фактов. Мы должны рассмотреть не фундамент фактов, а символизм, присутствующий в благой вести. Мы должны задаться вопросом: в чем заключалось благовестие?
     Образ Спасителя был намеренно искажен апостолами в угоду слабейших представителей рода. Кто они? Те, кто исчерпал свои силы. В первую очередь психические силы. Конечно, изначально имелись в виду бедняки, но не только.
     Все ухищрения, предпринятые современниками Христа, ради искажения его личности станут понятными для читателей, если на страницах книги будет изложена последовательная и честная история, в конце которой само собой отпадет необходимость в моралите. Читатель сам сделает правильный вывод.
     Такое слишком длинное и запутанное вступление сделано специально, чтобы отсечь людей, не интересующихся данной темой, людей, считающей эту тему священной коровой. Другими словами, отсечь слабых духом. Ну, и раз я заговорил о них, с них и начнем.
     В начале творческого пути, пути наивных грез, какими они и бывают у всех, я написал философский этюд об Иуде и Христе. В нем Иуда кончает с собой по причине невозможности примириться с тем, что Спаситель своим существованием разбил мечты о справедливом царе. Я бы сказал, обывательском царьке, крепко сбитым и ладно скроенным из социальных предрассудков, которые владели умом Иуды. Неужели, думал предатель, этим все и кончится, неужели он явился только ради проповеди? А мы продолжим логику рассуждения Иуды: неужели у него не было воли к власти? Иисус же, с точки зрения заблудшего апостола, вел себя противоестественно: к власти кесаря не стремился, обходил ее стороной, зла на людей не держал, да и зла не совершал, прощал любой проступок и смотрел на мир чистым взглядом то ли ребенка, то ли безумца. Неужели, усомнился Иуда, он не видит, что я принимаю его божественность и избранность, для чего он отчуждает себя от власти, не желая быть справедливым царем?
     Беспокойство Искариота не прошло бесследно для Христа. Он, как чтец чужих мыслей по лицам, прочел сие во взгляде Иуды и решился на провокацию. На тайной вечери Спаситель, вещая от имени бога, произнес фразу: «Один из вас предаст меня». И еще добавил, что тот, кто просыплет соль и станет предателем. Психологический момент! Иуда, конечно, понял к кому обращено это. Это обращено к нему, апостолу, находящемуся во власти сомнений. Неужели он догадался и догадался давно, ужасается Иуда. Руки его дрожат, и он просыпает соль. Иисус выбирает тот момент поведать о предательстве, когда апостол касается солонки, а фраза сама прозвучала обыденно, оттого чтобы произвести больший эффект. Глава стола не подготовил благодарных слушателей к такому повороту, он не начал издалека, он врезал холодное, как сталь слово «предатель» в неспешно текущий поток поучений. Это был вызов. И это был шанс для Иуды доказать обратное: раскаяться и отрешиться от дурных мыслей, от мечты о справедливым царе, роль которого должен сыграть Спаситель, но Иуда поступил иначе.
     Когда что-то запрещают, мы стремимся к запретному плоду назло. Когда тебе говорят, что ты сделаешь так, ты делаешь наоборот. Именно на это и рассчитывал Христос, на дух противоречия, но апостол не поддался. Он все равно предал, он не повинился перед учителем в своем заблуждении. Иуда должен был сделать свободный выбор в пользу раскаяния. Свободный – это ключевое условие, но, получив свободу, апостол сделал выбор в пользу иного.
     И вот тут я хочу поговорить о «слабых». Иуда опрокидывает солонку и убегает с тайной вечери. Он расписывается в собственной беспомощности, не готовым идти за учителем. Он сам себя удаляет из круга сильнейших, отрекается от пути спасения.
     Читая дальше благую весть, мы задаемся вопросом: почему Иисус не помешал предателю? Почему пошел на казнь? Ведь он мог легко избежать ее. Все ответы кроются в естественности личности Христа. Он действовал на том историко-культурном фоне, который был. Он принимал его, как данность, но не исповедовал его, зная, что это изменится. Спаситель никогда не испытывал гнева к сильным людям мира сего, к несправедливости и греховности объективной реальности. Со стороны это выглядело как апатичность натуры великого учителя, приправленная едва уловимым презрением. После его смерти отцы христианства трактовали это как отстраненность от мирской суеты, как презрение ко всему естественному и здоровому, что является заблуждением. Но не будет рассуждать о последующих заблуждениях. Искажение учения Спасителя случится позже, не сейчас, когда он еще жив.
     Итак, Иисус не стал избегать ареста. Имеется естественный ход событий, нет ни предначертания, ни злого гения, что ведет на казнь, ни потустороннего зла, которого христиане назвали сатаной. Есть лишь природа - неизменная, понятная и доступная. Своими действиями именно это Иисус и хотел показать. Он желал поведать о судьбе, о верном понимании ее. Никак о предначертанной свыше линии жизни, а как о естественном ходе. Он, то есть естественный ход, самодостаточен и не требует себе объяснений посредством строительства громоздких конструкций. То есть, учений о загробной жизни. Никаких проповедей о потустороннем мире Спаситель не произносил, хотя и говорил о загробье, но как о символе, служившим мостом между ним и слушателем. Символ упрощал понимание, делая беседу легкой. И только. Нас окружает царство природы, а царство божье внутри нас. «Внутри» - следовало не интерпретировать, а понимать буквально. Нет мира за пределами этой земли, нет мира после смерти, не было его до и не будет его после. Так и не существует ни дьявола, ни бога, ни духов темных и светлых, ни иных богов – никого. А если они и есть, то лишь внутри нас, как порождение разума. Кто пришел к осознанию того, что царство божье внутри нас, тот уже в нем, тот вошел в него и владеет им, тот и есть сам царство божье.
     Идя на суд, Спаситель говорил: «Не судите, да не судимы будете. А кто судит, тот сам осуждает себя на химеры человеческие. Суд власти – химера. Нет власти божественной. Нет власти от бога, а значит и ваш суд, только ваше порождение и только от своего имени судите. Бог внутри вас. Бог здесь. Бога там – не существует».
     Так сказал Христос и пошел и принял мучение ради того, чтобы показать естественность хода событий и противоестественность власти. Власть возникла от человека, от его природы, следовательно, она естественна, но как только человек пытается нарядить ее в сверкающие золотом одежды потустороннего, украсить драгоценными камнями сакральных смыслов, власть перестает быть нормой, теряет свою естественность. Она выступает против природного начала, и от нее дурно пахнет.
     Что есть хорошо? – Воля к власти. Что приносит пользу? – Все, что расширяет эту волю. Что противоестественно и ненормально? – Воля к власти, смотрящая и стремящаяся к богу, к потустороннему миру, стремящаяся стать богом. Это подобно стремлению к хаосу. Как только власть пересекает рамки природности, происходит ее коллапс. Сама история подтверждает мое умозаключение: гибель Иерусалима. Не это ли обожествленная власть разрушила город? Не это ли демонстрация тезиса о естественности хода событий? А разрушение храма после смерти Христа? Возможно, никакого землетрясения и не было, но если мы взглянем на данное событие как на еще один символ, то увидим указующий перст: это закон природы, и катастрофа не является божье карой. Просто у природы включился инстинкт самосохранения. Священный Синедрион вышел за границы естественности и пал в хаос. Он захотел судить подобно богу, и перечеркнул собственную природность.
     Все события, окружающие человека, не следует расценивать как божественное и иное потустороннее вмешательство. Все явления – только следствие твоих действий и действий других сил, но сил вполне естественных и понятных, которые можно «пощупать руками». Божественного провидения или дьявольского наущения не существует.
     Взгляд древних на внеприродное менялся. Медленно, но верно происходила эволюция мировоззрения. Его можно охарактеризовать следующим образом. Вначале боги были всемогущи. Второй этап – да, боги всесильны, но есть те, кто способен поспорить в силе и ловкости с ними. Наконец, боги не так уж и всемогуще, тот же фатум довлеет над ними. И последнее. Боги? А кто это? Я, безусловно, привел грубый пример, но примерно так происходило вытеснение и возвращение к естественному положению вещей.
     Однако несчастие гениев порой заключается в том, что они приходят слишком рано. Иисус был тем гением. Он давно перерос наивные верования, но ему пришлось жить и действовать, когда власть идей о мире ином сильна. Спасителю приходилось трудно. Он пришел в мир, чтобы дать людям свободу от противоестественных мыслей, но мир его не понял. Мир воздвиг кумир на могиле Христа. Мир сделал Христа богом. Политеизм сменился монотеизмом, но это не было прогрессом, это было топтанием на месте.
     Конечно, уже до рождения Спасителя существовало единобожие в среде еврейства. Еще слабое, но существовало. Он пришел разрушить порочный круг. Иисус также желал здравого взгляда на власть, выступая против ее возвеличивания, ибо он понимал, что превозносят власть лишь слабые духом, а сильный духом пользуется ей без экивоков на божественность. Он пришел сделать человечество сильным. Конечно, возникла угроза традиционной власти, и это осознал Пилат, начавший дознание странствующего проповедника.

28. Сигнал из Бермуд

     Дочитать эссе, или не эссе, не знаю, как точно назвать это произведение, я не успел. Ответ от военных пришел быстро и удивил нас. Вот сколько раз мы представлялся сей момент, когда будет налажен контакт с иными мирами, и вот, кажется, мы дожили до этого великого времени и не соображаем, что делать дальше. Я как дурак пялился на ответ военного представительства. Такое впечатление, что это только отписка: мол, никто этой частотой на планете не пользуется, и в данном случае на ваш запрос отвечаем, что нет, сигнал пришел не совсем с Земли.
     Что значит, не совсем с Земли? Я глянул на координаты. Это район Бермудского треугольника. Затем открыл сохраненный сигнал. «Мыслю, следовательно, существую». Возникла версия, что сигнал послан из будущего. Почему? Откуда такая безумная мысль? Да, мы знали, в ту бермудскую экспедицию удалось собрать много интересных сведений. Аномальные электромагнитные излучения. Еще что-то.
     - Ну? – голос Мориса вывел меня из ступора.
     - В смысле?
     - Вояки умыли руки и помахали нам этими руками. Что делать дальше? Они переложили всю ответственность на нас.
     - Вот это меня и напрягает. Казалось бы, они должны заинтересоваться, поднять бучу. Отчего такое безразличие? М?
     Я прошел на свое место. На мониторе висела расшифровка сигнала. Мыслят они, ага, как же.
     - Считаю, - неуверенно заговорил Морис. – Военные что-то знают. То есть они ожидали подобного ответа.
     - А зачем тогда скрывать?
     - Это ж военные. Наверно, когда-нибудь был издан приказ, говорящий о том, как действовать в подобной ситуации. Приказы не обсуждаются, а исполняются.
     - Ну да, есть за ними такой грешок: не думать, а исполнять. Но нам от этого не легче. Раз мы сегодня дежурные, то давай договоримся о том, что доложим стоящим выше. Ответ от военных мы имеем, результат дешифровки есть. Что дальше, Морис?
     - Тим, сейчас три часа ночи. У меня мозги квадратные, думать не хочется в этом направлении. Шеф утром придет, вот сам пусть и решает.
     - Ну, а ты чтобы на его месте сделал? - не унимался я.
     - Я бы предложил вернуть послание. Слова «мыслю, следовательно, существую» ретранслировал бы на той же частоте. Как тебя такой вариант?
     - Неплохо, - ответил я. – Но тебе не показалось странным, что пришельцы знают об этом философе, который изрек данный афоризм?
     - Показалось? Я пока не нашел разумного объяснения, кроме того, что ребята из иного мира просто перехватывали наши радиосигналы, где и выловили популярное высказывание.
     - Почему сигнал идет из Бермудского треугольника?
     - Там находится их ретранслятор или дырка в пространстве, через которую они говорят с нами.
     - Параллельный мир?
     - Не исключено. В общем, мы должны отправить обратно радиосигнал и посмотреть на ответ. Если придет опять тот же афоризм, то мы имеем дело с радиоэхом.
     Тут Морис задумался и ушел в себя.
     Три часа ночи! У меня тоже мозг становится квадратным. Я даже ощущаю, как его острые углы упираются в черепную кость.
     - Короче, если ответ придет вполне эмоциональный, человеческий по нашим меркам, то можно говорить о внеземном разуме, с которым можно наладить контакт. А то ведь мы смотрим на мир через свою оптику, забывая о разности менталитетов.
     Усталость и растерянность – эти два слово характеризовали мое состояние. Я порывался позвонить начальнику. Поднять его с постели среди ночи, рассказать о сенсации. Но, возможно, никакой сенсации и нет? Откуда сомнения? Я не стал звонить. Утром, все утром.
     Чтобы не уснуть, да и отвлечься от мыслей о внеземном разуме, продолжил читать то произведение.
     
     …
     
     Он, приняв свиток от секретаря, повелел ввести пленника. Стражники привели худого в грязной одежде человека, который понуро держался. Не походил он на смутьяна, на бунтаря. Что-то здесь не так, решил Пилат Понтийский и начал расспрос:
     - Говори, кто ты и откуда?
     - Меня зовут Иисус, игемон. Я родом из Назарета.
     - Род занятий.
     - Я странствую.
     - Бродяга? Ты говоришь, бродяга? Значит, бездельник. А знаешь ли ты, бездельник, что это является преступлением?
     - Знаю, игемон.
     Пилат удивился. Он ожидал, что назаретянин будет отнекиваться, но он сразу признал вину. Что ж, лениво подумал прокуратор, возможно, это ему зачтется.
     И прокуратор повелел:
     - Посмотри на меня.
     Иисус поднял глаза.
     Все же безумец, решил Пилат. Слишком спокоен и отрешен был взгляд бродяги. В зрачках не читался страх, будто не схватила его стража, будто и не провел он ужасную ночь в темницы. Так ведут себя только те, чья совесть чиста или те, кто безумен.
     - А если знал, почему продолжал, как ты говоришь, странствовать? – повысил голос прокуратор.
     - А разве бродяжничать – это плохо? – прозвучал тихий наивный вопрос.
     Пилат не удивился. Он ожидал подобный ответ. Либо он издевается над властью кесаря, либо он действительно слаб умом.
     Прокуратор задал следующий вопрос:
     - Подговаривал ли ты людей разрушить храм?
     - Нет, игемон. Я лишь говорил, что сам разрушу храм и в три дня построю новый.
     - Интересно было бы посмотреть на это зрелище. Разрушить храм один ты не сможешь. Как и отстроить новый храм в три дня. Сил не хватит. Ну, если, конечно, какой-нибудь игрушечный храм. Ты это понимаешь?
     - Да, игемон.
     - Так о чем ты говорил людям там, на площади?
     - Я говорил о новом храме.
     - Что есть новый храм?
     - Храм новой истины.
     - Новой истины? Откуда? Разве может быть иная истина?
     - Нет.
     - Так я прикажу дать тебе пятнадцать плетей и выпроводить за пределы Иерусалима, чтобы впредь не ступала твоя нога на эту землю, чтобы впредь не смущал ты людские умы. Твои слова пропитаны глупостью.
     - Это не глупость, игемон.
     - А что же? Что есть истина? Что за храм новой истины? Что это такое?
     - Это новое царство.
     - Царство? – Пилат насторожился. Он перевел взгляд на секретаря, и тот понял молчаливый приказ и удалился. Стражники оставили пленника один на один с прокуратором. – А куда ты, бродяга, денешь власть великого кесаря? Ведь власть его вечна.
     - Ее не будет.
     - А что же будет?
     - Будет чистая власть? Не будет власти великих кесарей, не будет власти богов и иных идолов. Чистая власть, лишенная божественности и величия, настанет. Она и только она естественна, ибо произрастает из человека, от нашей природы.
     Пилат опустил взгляд на подол одежды Иисуса. Она была недвижима. Ноги оратора не дрожали, да и голос его звучал спокойно, без надрыва. Прокуратор поднял уставший взгляд на замолчавшего проповедника и вымолвил:
     - Это и есть твоя истина?
     - Да, игемон.
     - Так знай же, назаретянин, никогда не придет твоя истина. Никогда! Слышишь!? – Голос прокуратор дрогнул, мысли его смешались: кто перед ним? Безумец? Да, он. Только безумец мог с такой легкостью произносить сие слова, что открывали прямую дорогу к смерти. – Ты слышишь? Власть божественных кесарей вечна. Римская империя вечна.
     - Нет, игемон. Не будет божественных кесарей, не будет Рима. Он не вечен.
     - О, безумец, - тихо простонал Пилат. Он готов был поклясться, что сам сейчас сойдет с ума.
     Прокуратор прикрыл глаза. Голова раскалывалась, то ли от жары, то ли от речей бродяги. Будь ты проклят, Иерусалим!
     - Молчи! – открыв глаза, крикнул прокуратор. – Что ты имеешь против божественных кесарей?
     - Я не верю в их божественность, - ответил спокойно Иисус. – Ибо бог умер. Я не против власти, я против ее обожествления. Если власть у кесарей, зачем им бог? Чтобы дать понять людям, что сила их чиста и правильна. Но сила сама по себе. Она не нуждается в оправдании. Скоро придет время, когда наконец-то люди покончат с иллюзией божественности.
     Прокуратор, сделав знак пленнику замолчать, громко хлопнул в ладоши. Появился секретарь. Он развернул чистый свиток, чтобы записать приговор.
     – Прокуратор Иудеи Пилат Понтийский рассмотрел дело назаретянин, что именует себя Иисусом, и признал следующее. Иисус не подстрекал к разрушению храма иерусалимского, но сеял смуту в умах, разнося семена ложного учения о так называемой чистой власти. Власти без кесарей, власти без бога. Иисус высказался против любой божественности, назвав сие заблуждением. По сему, дабы прекратить смущение в народе, подвергнуть выше означенного Иисуса из Назарета наказанию плетьми и высылкой из Иерусалима. И впредь запретить ему появляться в Иерусалиме под страхом смертной казни.
     Пилат распорядился увести пленника.
     - Все, - сказал он секретарю.
     Пилат остался в одиночестве. Голова продолжала болеть. Прокуратор поднялся с места и направился в сад. Ему захотелось отдохнуть в ажурной тени деревьев и, слушая журчание воды, он смежил веки и ненадолго забылся.
     Ему приснилось, что, идя по тропинке, он почувствовал, что кто-то следит за ним – крадется по пятам. Он остановился. Обернулся. Никого. Он был один на один с дворцом. Тяжело шагая, Пилат продолжил путь. Затем, расположившись под тенью дерева, закрыл глаза и забылся. Но кто-то находился здесь, кто-то неусыпно следил за ним.
     Прокуратор открыл глаза и увидел человеческий силуэт.
     - Кто ты? – спросил прокуратор.
     - Я тот, кто вечно с тобой, но кого ты не замечаешь.
     - Кто ты? – повторил Пилат.
     - Я тень твоя.
     - Зачем ты здесь?
     - А ты зачем? Я же вижу беспокойство в глубине зрачков. Голова раскалывается от боли. Тебя беспокоит он, Иисус.
     - Отнюдь. Ты знаешь, сколько безумцев проходит через мой суд? Так вот, он один из множества.
     - Но скажи, ведь он прав. Есть чистая власть. Власть кесаря – грязь. Власть бога – грязь. Люди, зачем вам играть в богов и божественность. Отбросьте это как ненужную вещь.
     - Сгинь.
     - Смешно сие говорить тени.
     - Тогда молчи.
     - Сбрось все условности и будь собой. В огонь церемониал, традиции и маски. Будь собой.
     - Молчи!
     - Будь собой… Будь собой… Будь собой… - эхом прозвучало в голове прокуратора.
     Он очнулся. Теперь перед ним стоял человек, самый простой из плоти и крови. Он застыл в поклоне, ожидая милости.
     - Говори, в чем дело? – тихо приказал Пилат.
     - Первосвященник Анна, прокуратор, ожидает вас.
     - Пусть явится. – И когда тот явился, Пилат спросил холодно: - Чем я обязан вниманию со стороны Священного Синедриона?
     - Прокуратор. - Анна поклонился. – Нас волнует судьба бродяги по имени Иисус.
     - Что ж, могу тебе сообщить: дело его я рассмотрел. Ему назначено наказание плетьми и высылка из Иерусалима.
     - Слишком мягкое наказание.
     - Мягкое? – удивился Пилат. – А что ты хочешь для безумца, который произносит речи о чистой власти, смущая народ?
     - И ты, прокуратор, со спокойным сердцем отпускаешь его? Неужели тот бродяга прекратит дерзкие речи? Не думаю. Он продолжит разжигать огонь недолжного в умах многих.
     - Да кто пойдет за безумцем?
     - Другие безумцы, и они станут угрозой власти божественных кесарей. Народ темен, прокуратор, его легко сбить с истинного пути. Или ты не слышал, что есть у Иисуса последователи. Дюжина. Неужели ты, о великий прокуратор, с безразличием отнесся к сему. Ведь бродяга смущает нашу паству.
     - Дюжина людей не поколеблет власть божественного кесаря, но твои опасения за паству я разделяю. Что же ты предлагаешь?
     - Распни его.
     - Есть три преступника, приговоренные к распятию. Четвертым будет Иисус. Но приближается день вашего святого праздника – исхода из Египта. В честь праздника я могу помиловать одного. Кого? Назови имя.
     - Отпусти Варавана, прокуратор.
     - Ты не ошибся? Повтори имя.
     - Вараван.
     - Я умываю руки, ибо не повинен в смерти безумного бродяги, но освободить вора и убийцу это слишком даже для власти кесаря.
     - Отпусти Варавана, прокуратор, - как заговоренный произнес Анна.
     На этом они и расстались.
     Пилат, повелев опять привести Иисуса, приказал на этот раз развязать ему руки и оставить один на один.
     - Знаешь ли ты, назаретянин, что один из твоих последователей предал тебя?
     - Нет у меня последователей, игемон. Есть лишь те, кто внимательно слушал, но я спросил их: кто я вам? Они отвечали разное, но каждый обожествлял. А предавшего меня зовут Иуда. Он слабый человек.
     - Ты жалеешь его?
     - Я не сострадаю ему.
     Прокуратор удивленно поднял бровь. Мелькнула тень мысли, будто тень от крыла гигантской птицы.
     - Я слышал, бродяга, твое учение учит состраданию.
     - Игемон, многие слышали речи мои, но никто не понял. Сострадание – удел слабых. Если я и говорил, то учил быть сильным.
     Тень гигантской птицы застыла. Она закрыла лицо Пилата. Это судьба бесшумно, пролетая над Иисусом, замерла, словно по велению божества. Но назаретянин не верит в судьбу, решил прокуратор. Он сосредоточенно всмотрелся в лицо безумца и понял смысл тени – это беспокойная мысль. Мысль о чем? Быть сильными – вот что растревожило. Неужели, Анна прав, и с виду безобидный бродяга плетет заговор против Священного Синедриона.
     - Назаретянин, - тяжело выдохнул Пилат. – Первосвященник Анна требует твоей смерти. – Лицо Иисуса осталось бесстрастным. Ни одна эмоция не коснулась его, ни единый мускул не дрогнул. – Ты понимаешь, что я сейчас сказал?
     - Да, игемон. Первосвященник хочет моей смерти, но только свою смерть он найдет в моей гибели. Я не гневаюсь, не проклинаю его. Гнев и проклятия – удел слабых духом.
     Прокуратор оставил без ответа реплику. Его взволновало иное: если состоится казнь, то те люди, называвшие себя последователями назаретянина, будут мстить. Они внесут смуту в человеческие умы.
     - Я не могу остановить казнь, - произнес Пилат. – Но я обещаю сократить твои мучения.
     В первый раз лицо пленника оживилось. Прокуратор прочитал в нем удивление и мольбу: не делай этого, игемон, зачем?
     Неужели, сам себя спросил Пилат, ты не видишь, что я спасаю тебя? Я сокращаю, твои мучения, выказываю милость, ибо все ж считаю тебя виновным, но виновным только в безумии, потому как не ведаешь ты, что творишь, не отдаешь отчета своим словам.
     Иисуса увели.
     План созрел быстро. Надо примешать к еде и питью пленника медленный яд. Он сократит мучения на столбе.

29. Маскарад

     Я не знаю, с чего начать и как это все объяснить. Я имею в виду поведение начальства. Внешне он, начальник, спокойно отнесся к нашей новости, но еще сказал, между прочим, обращаясь ко мне и Морису:
     - Тут все понятно, я в курсе. Твоя идея, Тим, мне понравилась, но заранее говорю, что ответ иного разума будет осознанным. Естественно.
     Он сосредоточенно посмотрел на нас, будто ища возражений, но какие к черту возражения, когда происходит такое. Видимо, я и Морис были оглушены бессонной ночью и не остро восприняли слова шефа. «Я в курсе»? В курсе чего? Я вопросительно посмотрел на начальника, поняв, что больше он ничего не желает добавить к брошенной фразе.
     - Тим, у тебя еще что-то есть?
     - Вопрос. Можно?
     - Задавай.
     - В общем, вам все известно. Для вас это не стало никакой неожиданностью? – Начальник уверенно кивнул. – А откуда вы знали?
     - Вы же сначала сами обратились к военным. Они, вычислив, что сигнал не от нас, то есть не земного происхождения, поставили в известность председателя, господина Санчеса. Он дал инструкции к действию. Какие инструкции, не спрашивайте, но прочитав их, создалось впечатление, что господин председатель ожидал нечто подобное.
     То ли у меня слуховые галлюцинации, то ли это происходило на самом деле. Шеф впервые говорил неуверенно. Из его объяснений ясно одно: все ждали подобного. Нет, не в общем смысле все ждали контакта с иным разумом, а конкретно именно такого контакта, словно встреча двух цивилизаций была заранее срежиссирована. Мои предположения ни на что не претендовали, но впечатление именно такое: разыграли спектакль. И все мы часть сценария фантастического фильма, правда, все происходило на самом деле.
     Мы разошлись по местам. Морис переслал сигнал, но ответа не последовало. Что ж, наша смена закончилась, и я отправился не домой, а в бар для того, чтобы, заняв место за столиком осмыслить произошедшее в полном одиночестве.
     Я знал то место, то есть то заведение, которое по утрам пустовало. Взяв стакан пива для вида, сел у окна и сделал первый глоток.
     Итак, что мы имеем? А ничего мы не имеем. Строить предположения и составлять план действий, вырабатывать тактику и стратегию имело смыл, если четко понимаешь, но в голове стоял туман и алкоголь не причем. Я посмотрел в окно. Уже рассвело, но город еще не проснулся. Казалось, городу было лень войти в привычный ритм. Ритм суеты.
     Мои мысли вяло поплыли в ином направлении, а я стал равнодушным наблюдателем, словно сидел на берегу реки в ожидании того, что принесет течение. Но вода оставалась спокойной: без волнений, а гладь – чиста. Даже трупа врага не дождаться.
     Я работаю в «УВЦ». В Управлении по Внеземным Цивилизациям. Ну, и что мне о них известно? Сонный мозг зашевелился быстрее и что-то вспомнил. Глоток пива. Итак. Все цивилизации делились на множество групп в зависимости от признаков. Например, один из признаков – коммуникабельность. Точнее, контактноспособность, но это словечко уж больно корявое. Ладно, пусть будет коммуникабельность. Начнем от противного: почему иные цивилизации не выходят на контакт с нами? Какие причины?
     Во-первых, есть цивилизации, с которыми лучше не вступать в контакт по причине их неподготовленности к этому. Например, мы не должны вступать в контакт с теми, кто находится на низком уровне развития. Нас бы восприняли как посланников света, скажем, или как посланников тьмы. Не важно, как, но мифический ореол будет окутывать нас. Он не даст адекватности восприятия. Значит, такие цивилизации отпадают. Ставим минус. Другое дело мы. Если мы даже встретимся с более развитым разумом во вселенной, мы не станем его обожествлять. Мы прекрасно знаем, что нет ни ада, ни рая, ни бога, ни сатаны.
     Во-вторых, есть цивилизации, которые не смогли вступить в контакт по причине самоуничтожения. Процесс глобализации – естественный ход эволюции всех разумных существ. То есть рано или поздно страны окажутся перед проблемой мирного сожительства. Переходный период в глобализации характеризуется конфликтами: мировыми войнами и войнами локальными. И в ходе них цивилизация способна уничтожить себя. Для этого есть оружие массового уничтожения: ядерное, бактериологическое, химическое и так далее.
     В-третьих, цивилизация не выходит на контакт по техническим причинам. Тут две позиции. Либо технический уровень недостаточен, либо технические приемы, посредством которых осуществляется связь, не те. Упрощенно и грубо говоря, ты подаешь сигнал с помощью дыма от костра, а на том берегу привыкли общаться свистом.
     В-четвертых, связь невозможна по причине ментальных различий, либо по причине слишком больших различий в развитии. Что почти одно и то же. Ментальные, ну, это ясно. Например, есть топоцентричные цивилизации, которые намеренно не тратят средства и время на развитие высокотехнологичной связи. Они считают: вот наша планета и вот мы, и надо заниматься собой и нашим домом, а не стремиться в космос. Или еще один каноничный пример, что демонстрируется афоризмом: «с точки зрения рыбы». Зачем нужен мост через реку с точки зрения рыбы? Даже если ей объяснить зачем, она не поймет его целесообразности. Рыбе мост не нужен.
     В-пятых, есть цивилизации, путешествующие в космосе, но не собирающиеся идти на контакт с разумом на других планетах, хоть те и готовы психологически к этому. Пилигримы вселенной руководствуются правилом заповедника: нельзя нарушать естественный ход истории на чужих планетах. Все планеты – это заповедники.
     Мое сомнамбулическое состояние прервал Майкл. Я недавно с ним познакомился в этом баре, и вот он опять здесь.
     - Здоров, Тим! Как ты?
     Я даже вздрогнул и глянул на столик. Стакан пива был выпит наполовину. Интересно сколько я уже просидел? Но торопиться домой не стоит. У меня двое суток впереди.
     - Да ничего. Потихоньку. А ты?
     - Вроде, все отлично, но будто чего-то не хватает. Невыносимая легкость внутри. - Майкл поставил свой стакан пива рядом с моим стаканом и сел напротив. – Обычно ты говорил, что отсыпаешься после смены, а что сейчас не дома. Не устал?
     - Ну, не скажи. Устал, конечно. И состояние как у тебя, только наоборот: невыносимая тяжесть.
     - С чего бы? – Он сделал глоток.
     - У нас случился контакт.
     - И ты спокойно так говоришь? Погоди, это ведь не секретная информация?
     - Я не подписывал документов о неразглашении.
     - Отчего же спокоен? Не удивлен?
     - Удивлен. Вопрос мучает. Руководство отреагировала на сигнал иной цивилизации с безразличием. Почему?
     - Ну, это дело руководства.
     Мы помолчали с минуту.
     - Ты так и не рассказал как у тебя дела, - произнес я.
     - А ничего особенного. Про работу рассказывать не буду. Просто не хочу. В нерабочее время я не желаю ее даже вспоминать, а если даже вспоминаю, то с отвращением. Лучше пошли ко мне. Заодно и отдохнешь.
     - Это как?
     - Увидишь.
     Мы покинули бар. Пока шли к его дому, он вслух рассуждал:
     - Я на днях размышлял над одним философским вопросом. Это не относится к тому, что я тебе покажу. Так вот, я думал, в чем различия между атеизмом и антихристианизмом.
     - А это разве не одно и то же?
     - Нет. Антихристианизм – это религия Антихриста. Слово «религия», конечно, в кавычках. А атеизм – всего лишь убежденность или вера, что бога нет.
     - Ты меня запутал.
     - Да все элементарно, Ватсон. Атеизм говорит: «Бога нет». Антихрист же говорит: «Бог умер». Антихрист выгнал бога за круг человеческого бытия. Антихрист не отрицает божественной сущности. Он просто ее выгнал. Вот в чем разница.
     - Да, я слышал, что Габриеля называют Антихристом. Но ты сам не боишься?
     - Чего?
     - Того, что ты бунтуешь против системы?
     - Не, Тим. Бунт против системы запрограммирован самой системой. Короче, Антихрист решил сыграть в увлекательную игру с человечеством. Он решил лицедействовать перед людьми на почве божественности. Атеист отрицает бога, оставляя в сфере человеческого бытия мораль. Антихрист, не отрицая бога, берет фундаментальные понятия о нем, что за миллионы лет накопила цивилизация, и переворачивает их с ног на голову. Конечно, мораль извращается или отбрасывается. Антихрист не отрицает существование в истории Христа, но не признает его первенства, ибо он, Антихрист, и есть истинный Спаситель, а тот – всего лишь безумный бродяга-проповедник, а его антагонист, то есть анти Христос, собрав факты библейской истории, выставляет их в ином свете, умаляя значение назаретянина. Это как подливать в питье яд малыми дозами. Малые дозы отравы не чувствуются, они не парализуют нравственности, духовности, но у человека вырабатывается иммунитет к яду, точнее он перестает на него реагировать. Тогда Антихрист впрыскивает еще зелья, и еще, и еще. Так, не спеша, трансформируется личность Иисуса, и сам человек удивляется: почему к великому учителю столько внимания в истории? Нет ли здесь предвзятости? И тут Антихрист наносит второй удар плетью: оказывается, что в реальности никакого Христа не существовало. Скорее уж, это собирательный образ, некий символ, порожденный чаяньем далеких предков о справедливости. И под торжественную музыку свободы имя великого назаретянина публично стирается со страниц истории навсегда. Он стирается даже как образ, метафора, как воплощение нравственности. Ну, ты понял. Атеист отрицает бога. Антихрист же срывает божественный венец, возлагает венец на себя, а бога сталкивает в грязь. Атеизм приносит меньший урон морали, чем доктрина противобога.
     - Майкл, это просто какое-то лицемерие.
     - Молодец! Это верное слово. Лицемерие. История смены масок. Причем лица нет, и нет истинной маски.
     - Ты не прав. Лицо у Антихриста все-таки есть.
     - Когда он покажет истинное лицо, человечеству будет плевать на свою судьбу. Вот такой безумный маскарад.
     - И какова цель этого маскарада?
     - А какова цель маскарада вообще, Тим?
     - Развлечься.
     - Именно. Кстати, мы почти пришли.
     - Все мрачно и безысходно. Но ты точно не боишься?
     - Если Антихрист меняет маски, лицемерит, то я, - Майкл приложил электронный ключ. Дверь пиликнула. – Проходи. То и я буду лицемерить. Возможно, что завтра я откажусь от сегодняшних слов.
     Мы зашли в лифт, поднялись на нужный этаж и оказались в квартире. Майкл сразу предложил пройти в зал. Зал был оформлен в красных и черных тонах. На столе, что располагался по центру комнаты, стояла пузатая бутылка, светящаяся зеленым цветом.
     - Это что? – спросил я, указывая на нее.
     - Путь в изумрудный город. Кальян. Садись, бери мундштук. – В дверь позвонили. – Это, наверно, Генри. Я сейчас. - Майкл исчез. Через пару секунд он вернулся. – Точно, он. Вернул тетрадь с моими путешествиями в изумрудный город.
     - Ты еще и записываешь эту хрень?
     - Не всегда.
     - То есть, ты именно это и хотел мне показать? Кальян?
     - Не кальян, а путь в изумрудный город. Вдохни, не бойся. – Я вдохнул. – Ты ничего не чувствуешь, но это не важно. – Майкл сел в кресло, глубоко затянулся и медленно выдохнул дым. – Кстати, о твоей работе. Я тут подумал, возможно, контакт с внеземной цивилизацией – это часть маскарада.
     - Ты прочитал мои мысли.
     - Ага, значит, ты думал в том же направлении. – Майкл откинулся на спинку кресла, но это произошло медленно, я бы даже сказал заторможено. Хм, уже подействовало, или это бессонная ночь так влияет? – Тим, признание человека существом только биологическим, отрицание метафизических его корней, отрицание духовности, отрицание души как понятия онтологического. И следствие: отход от морали, воинствующий атеизм, признание религиозности фактором, что тормозит развитие цивилизаций – все это не царство Антихриста, но его фундамент. Но суть человечества заключена в движении от эгоистических точек зрения к разумным. Разумность тождественна нравственности. Безнравственный человек не может быть признан разумным, поэтому основное свойство разума людей – это воля к истине, воля к нравственному.
     Я не знаю, говорил ли это Майкл, или это слуховая галлюцинация, но после я погрузился в сон. Это я могу утверждать точно. Приснился бредовый сюжет. Будто живу я в двадцатом веке в СССР и меня вызвали в отдел КГБ. Между мной и комитетчиком произошел диалог.
     - Давайте, товарищ Тим, без окольных путей.
     - Согласен.
     - Предлагаю стать нашим сотрудником.
     - Сексотом?
     - Чему вы удивились?
     - Да, я удивлен. Зачем? Это же неэффективно.
     - Товарищ Тим, разъясните, пожалуйста, вашу позицию.
     - Есть более эффективный способ следить за каждым. Это технический способ.
     - Знаем. Вы считаете, что мы будем ставить микрофоны в квартиру каждого работника?
     - Я не об этом способе. Вы слышали, что такое радиотелефон?
     - Ну, еще бы.
     - Я предлагаю сделать его товаром народного потребления. Нужно изготовить его маленьким, чтобы убирался в карман и тогда вы сможете следить за местоположением каждого и даже подслушивать. Ведь это телефон, там есть динамик.
     - Но, как я понял, вы не отказываетесь от сотрудничества?
     - Нет. Тем более меня быстро вычислят.
     - Постарайтесь не светиться.
     - Дело не в этом. Вы бы смогли отличить в стае персидских кошек сиамскую кошку, даже если бы не знали, как называется порода?
     - Да. Я вас понял. Итак, ваше последнее слово?
     - Хорошо. Согласен. Все равно ведь, как сказал мой друг Майкл, мы живем средь маскарада.
     - О да, средь шумного бала случайно в потоке мирской суеты…

30. Путешествие в изумрудный город

     У меня в квартире, в зале точнее, есть стол, на столе стоит стеклянный сосуд, сияющий таинственным зеленым светом. Его свечение не более чем игра солнечных лучей, оптическая иллюзия, но то, что дает сосуд, тоже следует считать иллюзией. На первый взгляд перед нами бутылка причудливой формы, о предназначении которой знал каждый на всем пути ее следования из стеклодувного цеха до моей квартиры. Это не бутылка, конечно, а кальян – предмет, порождающий видения, сны и галлюцинации. За таинственный цвет стекла я прозвал погружение в морок путешествием в изумрудный город, хотя никакого отношения это самое погружение не относится к дороге из желтого кирпича, никакого изумрудного города нет, а девочка Эля там не существует, нет и благородных волшебников и рыцарей. Пожалуй, есть Страшилы, но не в иронично-героическом контексте известной сказки. Правда, Страшилы у всех свои. Мои, естественно, тоже особенные.
     Поэтому, хоть я и называю погружение путешествием в изумрудный город, правильнее окрестить это нырянием в лимб.
     Есть множество видов миров, но все они делятся на две большие группы: явь и лимб. Иногда явь является лимбом с точки зрения лимба. Тогда кто через тебя думает твои мысли? Ответ прост: через тебя думает лимб. Так и ты, оказываясь в лимбе, становишься героем, через которого ты перебираешь бисер своих мыслей. Вот только бывает, что ты не осознаешь этого. Так и лимб, живущий через тебя, не осознает себя. Он считает себя тобой.
     Такие утверждения покажутся некоторым, говоря корректно, странными и запутанными, или, уж если на то пошло, дикими. Но не задумывались ли вы над странностью одной песни Макаревича. Там были слова. Дословно не приведу. Но примерно они звучали так: один рассуждал, что наша жизнь это поезд, другой отвечал – перрон. Не странно ли, да? Особенно высказывание первого оппонента. Какой поезд? Куда он едет и откуда? Чей поезд? Если жизнь наша поезд, значит, кто-то ею (им) управляет. И наш ли это поезд? Может, мы путешествуем в чужом поезде? Говоря о жизни, мы сразу упоминаем судьбу. Что есть судьба? Предопределенность? Предрасположенность к какому-то жизненному пути? Или судьба всего лишь бездумная стихия, в которой нет ничего сакрального.
     И здесь можно запутаться, но истинный ныряльщик в лимб никогда не задумывается, он просто плывет по течению жизни.
     
     …
     
     Однажды я отправился в долгое путешествие по солнечной системе. Посещал разные планеты. Каждый раз перед моим взором вставала карта тайного космоса. Выглядела она странно. На темно-синем фоне находился большой круг песочного цвета, а всю остальную карту по краям занимали разноцветные точки – миры. Далее появлялась мигающая точка. Она показывала путь моего корабля. Точка совмещалась с одним из миров, и я оказывался в нем.
     Так я прибыл на бордовую планету и встретился с представителем иной цивилизации. Он был такой же человек, как и я, если судить по руке. Он почему-то все время прятался от моего взора, поэтому запомнил только его руку: тонкую женскую кисть с красивыми ногтями и широким золотым браслетом на запястье. Браслет был инкрустирован алмазами и самоцветами. Рука передвигалась по карте, и голос за спиной не спеша объяснил, что вот здесь почти сразу за Плутоном и находятся две бордовые планеты-близнецы. Это их миры. Каждая из планет раза в два в диаметре больше Плутона. Это и есть тайный космос – планеты, существующие лишь в астральном, а не в физическом мире.
     Как называются эти планеты, он не сказал, да я и забыл спросить.
     Я продолжил путешествие. Оказался на планете чем-то напоминающей Марс. Конечно, был это не Марс, хоть перед моим взором предстала бесконечная ржаво-рыжая гористая пустыня. Я знал, что это не легендарная четвертая планета, ибо обнаружил странные сооружения: железные арки. Они были живыми и издавали звук похожий на электрический разряд.
     Продолжил космические путешествия много лет спустя.
     Вначале я и не понял, что нахожусь в тайном космосе. Решил, что это коттедж, точнее даже целый дворец, потому как этажей было много и много имелось бесконечных коридоров, по которым меня водил хозяин лицом похожий на знаменитого киноартиста. Хозяин показывал свой дом: здесь то-то, а вот здесь то-то. Наконец он привел меня в библиотеку и, извиняясь, пожаловался, что еще не успел привести ее в порядок. Действительно, книги были разбросаны всюду. Они или просто оказались сваленными в кучу, или лежали стопками на полу. Я глянул на книжный развал, и внимание почему-то привлек фолиант альбомного формата весьма объемный – тысяча страниц, если судить по толщине. На корешке книги я отчетливо увидел: «Пер Гюнт».
     Далее хозяин повел меня в другую комнату. Она оказалась рубкой космического корабля. И только тогда я осознал, что мы находимся в тайном космосе, и это не коттедж, а космический корабль. Вся эта обстановка – коридоры, комнаты, лестницы, этажи – стилизация под интерьер коттеджа.
     Хозяин оказался богатым человеком, который путешествует на космической яхте и фотографирует достопримечательности солнечной системы. Он даже показал мне несколько фотографий. Сатурн, Венера, Марс, Юпитер и так далее. Самым удивительным снимком оказался снимок Меркурия. У него был небольшой спутник. Возможно, это искусственный спутник, созданный человечеством.
     
     …
     
     Путешествуя в лимбе, я оказался в читальном зале. Это было просторное и вытянутое помещение. Вдоль одной из стен располагались книжные стеллажи до потолка. Потолок высокий – метров пять. Рядом со стеллажами стояли столы в ряд. За ними сидели люди перед раскрытыми книгами, они что-то выписывали из книг. Одного из них я узнал, но не поверил вначале. Это оказался молодой человек лет двадцати, одет он был в джинсовый костюм.
     Он заметил мой пристальный взгляд, и тогда я подошел к нему.
     - Вы Иван Ефремов?
     - И Иван Гирин тоже.
     - То есть?
     - Иван Гирин – это я, Иван Ефремов. А Ефремов тоже, что и Гирин. Он герой моего романа «Лезвие Бритвы».
     - Да, я знаю.
     - Мы теперь представляем одно целое.
     - А чем вы сейчас заняты?
     - Да вот, материал собираю для нового романа.
     - Вы после смерти продолжаете писать?
     - Да. А как может быть иначе? Земное творчество – подготовка для творчества в другом мире.
     Как я хотел попасть в эту библиотеку еще раз, но лимб все время выбрасывал в другие миры. И вскоре я забыл о своем желании.
     Но однажды вновь оказался в той библиотеке. На этот раз я увидел ее структуру. Книгохранилище представляло собой длинный коридор, закручивающийся к центру. Это было похоже на гигантскую спираль, в центре которой находились первые творения человечества. Для того чтобы попасть быстро в центр имелись поперечные проходы. Я пользовался иногда ими, иногда бродил по спирали. Так, находясь в одном из сегментов библиотеки, я заметил полку с зелеными книгами. На корешках золотом были отпечатаны фамилии известных философов. Кажется, я заметил фамилию «Кант», а дальше, меня это удивило, на одной из книг прочитал: «Солл». Я спросил у библиотекаря:
     - Солл? Кто это? Я не слышал этой фамилии.
     - Это известный английский философ. Правда, следов его творчества не осталось на Земле.
     - Но вы его храните?
     - Да, в библиотеке хранится абсолютно все, что придумано людьми.
     Книги были разными. Если музыка, то с партитурами. Если человек в земной жизни рисовал картины, то здесь находилась его книга или несколько книг, содержащих все картины, созданные им. Если архитектор – здания. Если скульптор – изображения скульптур и так далее.
     Наконец, я пришел в центр библиотеки. Людей здесь не было. Я взял первую книгу и рассмотрел обложку: на светло-сером фоне стоял древний человек с копьем. Это выглядело символично: дикарь на фоне хмурого утра человеческой цивилизации. Дикарь, как сказали бы ученые, европеоидного типа, был закутан в шкуры, лохмат и с растрепанной бородой. Внизу обложки находилась надпись «Песни Кроманьонца».
     
     …
     
     Когда-то я учился в академии. По крайней мере, лимб создал для меня такой эпизод биографии, которого в яви не имелось даже близко.
     Итак, я постоял недолго перед зданием академии, а затем вошел внутрь. Я смутно понял, что мне нужно на лекцию, поэтому поднялся на третий этаж, вошел в аудиторию и занял место за партой. Осмотревшись, заметил множество слушателей, но лиц их не смог разглядеть. Они были как в тумане. Меж тем лектор начал говорить о чем-то, но слов было не разобрать. Я попытался сосредоточиться на предмете, но тщетно. Тут краем глаза заметил, что еще один человек прошел в аудиторию: известный киноартист. Ему-то здесь делать было нечего. Все ясно, я в лимбе. Здесь все возможно.
     В моей руке появился пистолет. Я встал с места и подошел к лектору. Теперь я его рассмотрел в деталях. Это был человек в форме морского офицера. Я направил дуло пистолета на него. Он не испугался, а удивленно посмотрел на меня и в следующее мгновение рассыпался, будто цветной витраж. На самом деле разбился на осколки весь мир, и я очутился в другом месте: длинный коридор, стены, пол и потолок которого облицованы стальными листами. Я все также сжимал в руке пистолет и держал его перед собой. По коридору на меня двинулось чудовище похожее на гигантскую луковицу. Оно летело. У монстра были трехпалые длинные руки, что безвольно свисали, как плети. Пустые глаза. Я не стал стрелять в существо. Я шагнул в бок, где находилась дверь, и скрылся за ней.
     И вновь локация поменялась. На этот раз она была знакомой. Я оказался внутри деревенского дома в сенях. В яви дом принадлежал моему брату, но я не собирался выяснять, кто в лимбе являлся хозяином и направился к выходу, настроив себя, что вот сейчас открою дверь, и лимб кончится.
     Пока шел к выходу, решил, что морской офицер и лукоголовый монстр – лазутчики. Хотя если говорить правильнее, они – одни из многих. Они также как и я путешествовали по лимбу, и я с их точки зрения являлся лазутчиком.
     Осознание себя в лимбе случались часто. Помню один эпизод. Я стою в хорошо освещенном полуподвальном помещении, которое заливает водой. Затем я очнулся, расслышал плеск воды, увидел, что ее стало уже по щиколотку. Как я очутился здесь, не знаю. Нить событий не удалось восстановить. Ну, и бог с этой нитью – и вышел из помещения, и лимб кончился.
     Или эпизод с тропинкой. Я вышел из леса и отправился по тропе, идущей через поле. Тропа, я знал заранее, пересекала глубокий ручей, через который перекинуты лавы. Но мне не удалось миновать ручей. Как из-под земли появились динозавры. Они захотели напасть на меня, но я пробудился в лимбе и сказал чудовищам: «Стоп!» Они застыли.
     Очень много таких историй вспоминается, не все получается записывать, ибо лимб трудно выразить словами. Вообще, описывая предметы и обстановку лимба я, естественно, прибегаю к терминологии яви, чтобы дать приближенное представление читателям.
     
     …
     
     Стоя у края дороги, я понял, что нахожусь в незнакомом месте, хоть место всеми деталями походило на родной город.
     Была ночь. Ни людей, ни машин не видно. Город будто застыл, погруженный в тревожный полумрак неопределенности. Он словно вымер.
     По дороге, чуть не столкнувшись со мной, мимо проехала стайка подростков на скейтбордах. Нет, это не мой город. Я в лимбе.
     Я зашагал вперед. Там, по ощущениям в метрах трехстах, горел свет. С каждым шагом я приближался к нему. Как оказалось, светил фонарь на столбе. Он освещал двухэтажное здание, обнесенное невысоким штакетником. В руке появился фонарик. Его сноп скользнул по стенам, и я увидел надпись: улица и номер дома. Но в яви не было такого дома и такой улицы. «Ул. Ильина, 2» - написано черными вытянутыми буквами на белом железном прямоугольники.
     Но почему я решил, что это железная пластина, выкрашенная белой краской? Опять же, лишь по ассоциациям с явью. В яви в моем городе на домах крепились именно такие опознавательные таблички. Но в лимбе мог быть и другой материал, или, скорее всего, никакого. И в то же время лимб все же подстраивается под тебя, он старается одеваться в материальную оболочку того мира, к которому ты привык.
     
     …
     
     Дорожные строители укладывали асфальт и обнаружили странную пластмассовую коробку. На ней располагались две кнопки совершенно одинаковые, только рядом с одной находилось изображение камня – похоже, щебня, а рядом с другой кнопкой что-то голубоватое. Один из строителей нажал ради шутки там, где изображался камень. Ничего не произошло, и он выбросил непонятную коробку. Я незримо присутствовал при этом событии. Я-то знал, что вода мирового океана начала прибывать, вскоре суша должна быть затоплена. Я искал долго пульт управления двумя стихиями, и нашел его в разрушенной церкви.
     Значит так, решил я, если нажать на одну из кнопок что-то будет убывать, суша или вода, следовательно, надо нажать на них одновременно. Я так и сделал. Вода отступила. Волна откатила, став золотой. Суша освободилась, и я увидел скульптурную композицию: обнаженная девушка, тело которой обвивал то ли змей, то ли дракон, что в яви я видел на гербе Москвы.
     
     …
     
     Лимб нарисовал мир из моего далекого детства. Лимб не поскупился на краски и изобразил лето и солнечный день. Моя давняя и забытая подруг по имени Оксана была соседкой. Окно в ее комнату раскрыто. Я ожидал Оксану: ну, когда она наконец-то оденется и выйдет. В нетерпении я встал на лавку и легко дотянулся до окна и заглянул в него. Я заметил в глубине комнаты мелькнувшее белое платье.
     - Ксанка, ну, ты скоро?! – крикнул я.
     - Сейчас. Еще чуть-чуть.
     Она вышла, и мы отправились прочь из деревни. Предстояло пройти мимо огромного дерева, стоящего почти вплотную к магазину. В яви этого дерева давно нет, его спилили, но в лимбе оно до сих пор существует. Мы прошли мимо него, и я потерял Оксану, но не удивился и не испугался. Я же знал, что находился в лимбе, ведь нам по пути попались люди, которые в яви жили в деревне, но давно умерли.
     Итак, Оксана исчезла, а я продолжил путь. Из этого пути помню только подъем по широкой винтовой лестнице, залитой светом. Я написал «светом», хотя мне тогда показалось, что это какая-то «лучистая энергия». Я купался в ней, и легкость бездумного счастья заполнила меня. Навстречу попадались люди. Они тоже были во власти «лучистой энергии».
     Не кажется ли странной человеческая привычка все записывать? Мало ли что снится под мороком, мало ли что происходит в лимбе. Но человеческий ум всегда в сомнениях. Он думает: а вдруг там, по ту сторону, то есть после смерти что-то есть подобное, поэтому желательно перестраховаться и записать.
     Сейчас я невольно предал себя. Я хотел только записывать, но не анализировать, но получилось, что повел себя как человек.
     И раз уж я сорвался, то запишу еще одну мысль. Насчет загробного мира, а точнее его отсутствия. Я тут подумал, что атеизм гуманная «религия». Представим, что вы дожили до глубокой и немощной старости, ваше тело устало, вы хотите отдохнуть. Со страхом и блаженством вы думаете, что вот она – смерть – она подарит вам отдых ото всего, и тут – бац! – жизнь после смерти. Негуманно.
     
     …
     
     Я давно заученным движением вынул из папки фирменный договор и протянул его клиенту. Клиент с недоверием посмотрел на него, только длилось это мгновение, так как деваться ему было некуда. Все-таки, нажитое имущество стоит охранять, а мы – охранная фирма – этим как раз и занимаемся.
     Клиент читал договор, а я все удивлялся тому, что он не догадывается о лимбе, в котором мы сейчас находимся. Возможно, передо мной такой же путешественник по изумрудным далям как и я.
     - А что это за странный герб? – спросил клиент.
     - Эмблема нашей фирмы.
     - Это я понял. Но она что-то обозначает? Вот этот дракон, прячущийся за квадратным щитом.
     - Глава нашей фирмы вроде как представитель древнего дворянского западноевропейского рода. По крайней мере, наш шеф так считает. Есть у него такой пунктик. Понимаете?
     Клиент кивнул и подписал договор, а затем и второй его экземпляр.
     Я был в лимбе охранником, я обходил дозором владения нашего клиента ночью. Вдруг через высокую стену перелез кто-то. Я набросился на нарушителя и, прокусив ему шею, высосал кровь. Труп, конечно, мы потом спрятали.
     
     …
     
     Короткий эпизод из лимба.
     Ко мне домой пришел писатель из древних времен. Хотя, каких древних. Конец девятнадцатого и начало двадцатого века. Это был русский классик Толстой Лев Николаевич. Я рассказал ему о нашей жизни, и он возмутился, сказав, что меня не существует. «Почему?» - спросил я. И Толстой объяснил: «Видите ли, сударь, при таких условиях бытия половина из населения людей должна перебить друг друга, а другая половина сойти с ума и покончить с собой».

31. Тим

     Все действительно похоже на спектакль, или я просто подобрал неверное слово. Пришельцы пришли. Вот такая тавтология, но ничего грандиозного, судьбоносного не почувствовалось в атмосфере. Будто так и надо. Господин председатель принял их словно представителей иного государства, что делают первые шаги в международных отношениях. Но как так получилось, что Земля не восприняла это известие. Как мне кажется, она неверно среагировала, а точнее вообще осталась безучастной к новости. Всем пофиг? Но вслушайтесь в текст: цивилизация из параллельного мира пошла на контакт с землянами, установив вполне дружественные отношения. И ни одна травинка не шелохнулась, ни одна гордая мысль не вспыхнула хоть на миг от самого факта. Контакт. Это сладкое слово для наших предков стало пресным для эпигонов.
     В общем, ни к чему словоблудие. Новость об инсектоидах – так за глаза некоторые стали называть существ – прошла почти незамеченной.
     Но не об этом я хотел писать. Писать буду потом, хотя правильно говорить печатать. Вихрь мыслей пусть уляжется, я успокоюсь и приступлю к дневнику с холодной головой.
     
     …
     
     Если бы сказали лет так пять назад, что я буду писать дневник – не поверил бы. Конечно, дневником это назвать нельзя, скорее уж обозвать это записями по случаю, короткими заметками, да и правила – ни дня без строчки – придерживаться не буду. Не знаю, как он должен выглядеть этот самый дневник, какая у него структура? Ну, кроме хронологической последовательности. Наверно, перед началом каждой записи должна стоять дата? Скажите: само собой! Это ж очевидно! Но я не стану ставить ни года, ни месяца, ни числа.
     А насчет дневника, то есть, зачем он? Наверно, есть внутренняя убежденность, что я должен – и все.
     
     …
     
     Двадцать пятое июня. Я вначале и не допер, что за дата. Оказывается это день нашего основания. Двадцать пятого июня наша контора получила лицензию. Надо запомнить это число, в конце-то концов. Конечно, мы и до лицензирования работали под другим соусом вполне успешно и легально, правда, я не застал этого периода. Наше наименование (официальное) – «УВЦ». «Управление по Внеземным Цивилизациям». Честно говоря, оно ни к селу, ни к городу. Названьеце то еще. Какие к черту внеземные цивилизации?! Да, мы и этим занимаемся.
     То есть циркуляр спускается сверху, и кто платит, тот и заказывает музыку. Название-то профильное, а мы работаем в широком спектре, не только по НЛО и внеземным цивилизациям. Через нашу контору проходят все странные дела и непонятные явления.
     
     …
     
     Призраки.
     А почему бы и не отнести их к внеземным цивилизациям? Они приходят к нам из потустороннего (параллельного) мира. Следовательно, этот мир можно назвать иной цивилизацией, другой жизнью, что нам неизвестна.
     О призраках у нас накопилось много сведений. Большая работа проделана. Кто-то скажет, что все это нереально, что все это шарлатанство. Не скажите. Наука. Существует классификатор Кендзерского, по которому призраки делятся на группы.
     
     …
     
     Группы призраков.
     Принцип деления основывается на вопросах: «Кто?», «Где?», «Кому?», «Когда?» и «Зачем?».
     Первый вопрос: «Кто?»
     Или правильнее: какие обличия принимают эти потусторонние сущности? Само собой напрашивается, что это образы умерших людей. Но, оказывается, встречается такое разнообразие воплощений, что впору внутри данной группы делать подгруппы. Так что не только призраки людей наблюдают, но и призраки животных. Редко бывают предметы-привидения. Кроме того, они отличаются размерами и цветом. Призрачные предметы не следует путать с полтергейстом. Полтергейст – произвольное перемещение мебели, вопреки физическим законам, а тут вещи-призраки. Как мне кажется, самые страшные призраки. Представить себе, что у тебя дома завелось такое «домашнее животное». Предмет, который не производит ни звуков, не дает тактильных ощущений, а молчаливо возникает то в одной части квартиры, то в другой. Да, это самое жуткое.
     Второй: «Где?»
     Да где угодно. Ошибкой думать, что привидения появляются в особых местах, будто они гении определенного места. Призраки не только облюбовали старинные замки, кладбища, как говорится, обитают в местах с историей или в проклятых местах, но сейчас они до того обнаглели, что появляться стали везде. Даже в людных местах. Не так часто они это делают, но стоит задуматься, а почему такое происходит? Если говорить на чистоту, то действительно странно, или раньше такие происшествия не регистрировали. Хотя почему не регистрировали? Уж в людных-то местах!
     Можно подумать, мы имеем дело с галлюцинацией. Вначале наша организация и дала такое научное объяснение, но версия рассыпалась в прах почти сразу. Каким образом одна и та же галлюцинация посещает несколько людей? А люди разные по всем статьям. Причем групповое наблюдение за призраками изобилует деталями, и детали эти не рознятся.
     Третье: «Кому?»
     Кому являются привидения? Ясно, что людям, но вот при каких обстоятельствах? Порой получалось (есть запротоколированные происшествия), что призрак приходит к живому родственнику, но чаще никакой связи не прослеживалось. Оставалось просто записывать имя и фамилию очевидца и подшивать к делу.
     Четвертое: «Когда?»
     Если вы ответили на данный вопрос так: привидение является под покровом ночи, то ошибаетесь. Конечно, они являются и в темное время суток, но и днем не брезгуют. И такие явления не единичны. Представьте себе наглость потусторонних сущностей, которые возникают из воздуха в людных местах, например, в полдень.
     И вот, последнее: «Зачем? Почему?»
     Черт его знает, для чего они появляются среди живых! Если, конечно, считать фантомы посланниками из мира мертвых, то это не прояснит дела. Сидели бы они в своем загробном мире тихо и никого не тревожили. Нет противнее явления в окружающей действительности, которое происходит много раз, но не поддается объяснению. Поэтому вопрос «Зачем?» я оставлю без ответа. Шеф сказал, что фиксируемые факты участившихся аномалий вкупе с их загадочностью выглядят более эффектно. Ага, намекнул, типа. Соглашусь. Для желтой прессы материал неисчерпаемый. Можно усыпать полосы электронных газет кричащими заголовками и увлекательными статьями, поднимая количество просмотров до небес, но в этих статьях будет много воды и не одного слова по делу. Заголовки пусть крупнее и ярче, а текста меньше. Наверно, в будущем все газеты будут только состоять из заголовков. Нужда в тексте отпадет. Да и зачем он? Лучше оставить пусто место, уступив пространство рекламному коллажу.
     
     …
     
     Я тут расписался не по делу. Начал болтать о призраках, вместо того, чтобы говорить о внеземных цивилизациях, ведь это ближе к нашему официальному статусу. Постараюсь исправиться. Но в следующий раз.
     
     …
     
     Ее зовут Лина, точнее Каролина, но она, общаясь, никогда не пользуется полным именем. Знакомясь, она, как будто стесняясь, протягивает вам руку, улыбается и произносит короткое «Лина». Что-то искрится в глубине ее глаза, когда она рассматривает собеседника.
     С ней я знаком давно, но тесно не общался. Так, «привет» и «пока», хоть и работаем вместе. Но только сейчас удалось сойтись с ней ближе. Лина, конечно, не могла не заметить моего внимания, и ей, наверно, это доставило удовольствие, хоть и делала вид, что не замечает нового поклонника. Наконец-то, я осмелел и спросил ее:
     - Как насчет праздника любви?
     Она, чуть прищурившись, посмотрела на меня оценивающе, видимо, подумала, стоит ли отвечать.
     - Ты в который раз спрашиваешь об этом?
     - В первый раз.
     - Ври дальше.
     - Ну, не один раз. Два.
     - Вот именно. Тим, ты не заболел? – Каролина взяла бокал и, посмотрев по сторонам, продолжила: - Почему ты ко мне привязан? – Она сделала глоток.
     Я пожал плечами и тоже осмотрелся. Мы были на междусобойчике. Играла громкая музыка, и никто не обращал на нас внимания.
     - А мне, кажется, ты заболел, - продолжила рассуждать она. – Привязанность к одному и тому же партнеру – тревожный симптом. Видимо, тебе нужна психологическая помощь.
     - Ты не поможешь?
     - Я серьезно, Тим. Твое поведение похоже на поведение древнего человека, что находился во власти заблуждений. Попахивает атавизмом.
     Она улыбнулась.
     Ее слова вызвали во мне прилив желания. Я почувствовал себя дураком, что зачарованно слушает речи, и не важен их смысл, главное – звук голоса.
     - Так как, Лин, согласна?
     - Хорошо, хорошо. Я согласна. Я отдам предпочтение тебе на празднике любви.
     Праздник любви – то замечательное и восхитительное, что может случиться в жизни любого человека. Дух Лилит, дух вечной женственности присутствует с нами, и мы славим имя божье, прилюдно совокупляясь. И ничего постыдного в этом нет. Все предрассудки. Да и сам глагол «совокупляться» звучит шершаво и отвратительно. Оно досталось нам от древних людей. Но как они могли назвать самое прекрасное действие, что происходит между мужчиной и женщиной таким уничижительным словом. Только поколения, страдающие сексуальной несвободой, додумались до подобного извращения. «Секс» - слово уж больно техническое и приземленное, поэтому оно также не подходит. Мы прилюдно занимаемся сексом, поскольку это и есть истинное воплощение свободы и небесного брака.
     - Тим?
     - Да?
     - Ты читал «Джен Эйр»?
     К чему вопрос? Мысли споткнулись, и я сосредоточенно, насколько это было возможно в моем слегка трезвом состоянии, посмотрел на Каролину.
     - Что? – засмеялась она. – Вспомнить не можешь?
     - Не читал, но слышал.
     - Ну, и не читай. Ерунда, а не роман.
     - А чем плох роман?
     - Он содержит вредные идеи. Джен выходит замуж за человека, которого она предпочла прочим другим, и тут она узнает, что у него, мистера Родчестера то есть, есть жена.
     - И что? – не понял я.
     - Вот и я задалась тем же вопросом. И что? Более того, жена безумна. Будь викторианское общество помудрее, ну, как наше, оно бы никогда бы не посчитало, что связь между Родчестером и Джен преступна. Да и сама Джен – дура. Она рассудила, что счастье ее невозможно, пока жива жена. Я не понимаю, причем здесь жена, тем более спятившая? Ведь не безумцы же являются центром мира? Не они же есть точка отсчета? Природа, сексуальное влечение, которое свойственно любому нормально развитому человеку – вот центр мира. Пойти на поводу у социальных предрассудков? Не понимаю.
     - Не парься! Люди викторианской эпохи чужды нам. Мы смотрим на них, как на пещерных дикарей.
     - Да я ничего. Просто возмущает такая отсталость. Как вообще могут жить люди, скованные ложными представлениями? Как они могут жить, сдерживая естественные желания? Сама писательница, вроде умная женщина, а сочинила вредную книгу. Она показала жизнь не под критическим углом, а будто так и надо. Авторша! – Каролина презрительно хмыкнула.
     - Ничего, скоро мы изведем в макулатуру такие романы.
     - Не, это не правильно. Писателей таких романов надо помнить и знать, чтобы не повторять их ошибок.
     
     …
     
     Лина была восхитительна на празднике любви, но когда она отдалась мне, стала еще прекрасней. Хм. Банально и неуклюже звучит. Как-то поверхностно, но я же не писатель и яснее выразиться не могу. Трудно описать толпу людей, вроде вначале разобщенную, но сливающуюся в монолитный поток обнаженных тел. Когда приходит на площадь Лилит, разливаются волны божественной благодати. Истинную радость, соединенную с неописуемым наслаждением передать сложно.
     Я мог и не попасть на праздник, но шеф, человек понимающий, лишь молча кивнул, узнав о празднике. Это правильно. Работа никуда не денется.
     
     …
     
     О Серышевске. Дела минувших дней. Можно образно сказать: дело о Серышевске давно пылиться в наших архивах.
     Так и не выяснили, из-за чего взорвалась атомная электростанция, уничтожив всех жителей. Остались руины. И вот, над этими руинами радары часто начали фиксировать неопознанный летающий объект. Можно было б смело написать – НЛО, но так ли это? Братья по разуму, или кто?
     Самое смешное, что объект именно похож на хрестоматийный образ НЛО – летающая «тарелка». Она известна уфологии с тех давних пор, когда только-только зарождалась наука о неизведанном.
     
     …
     
     Перечитал написанное и ужаснулся. Слабо и беспомощно. Сплошная канцелярия.
     Короче, неопознанный объект часто зависает над Серышевском в одном и том же месте. Примерно в центре города, где раньше располагался «Комитет». И мы собираемся выяснить, что там происходит.
     Пока на этом все. Вертолет и снаряжения готовы. Мы вылетаем.
     
     …
     
     Перевалочный пункт. Дозаправка и технический осмотр транспорта. Нас расселили в гостинице «Красный фонарь». Кормят на убой. Сервис на уровне. Но чего-то не хватает. Чего? Затем понял. Мне не хватает тела Каролины. Я вспомнил праздник любви. Только-только краем сознания коснулся недавнего воспоминания, и стало тошно. Лучше бы не вспоминал. Отель хоть и называется «Красный фонарь», но нет этажа любви.
     Хорошо, что есть сосед. Немного отвлекают разговоры с ним. Болтаем о всякой ерунде.
     
     …
     
     Вот один интересный разговор с ним. Кстати, соседа зовут Виталий Калугин.
     - Чем занимаетесь? – спросил я.
     - Космосом.
     Я чуть не подпрыгнул на кровати. Уж не НЛО ли?
     - А конкретнее? – удивляюсь.
     - Моя фамилия вам ничего не говорит?
     - Калугин? Нет.
     - А проект «Космическое колесо».
     - Тоже нет.
     - Весьма засекреченный проект был.
     - Вы в нем участвовали?
     - Нет. Но мой предок в семидесятых годах двадцатого века, да. Вы не обращайте внимания, что я тут разболтался. Ничего страшного. С проекта снят гриф секретности и к нему интерес потерян.
     - Расскажите.
     - Ну, вкратце. «Космическое колесо» - проект по добыче внеземной информации, если так можно сказать. Все началось в двадцатом веке, когда на дне озера Байкал эхолотом был обнаружен очень крупный объект. Что это? – Неизвестно. Пусть и примитивны были технологии, но когда получили «картинку» того объекта стало ясно, он внеземного происхождения. Информацию сразу же засекретили и создали группу, в которую и попал мой предок. Так вот, объект напоминал по форме колесо телеги с четырьмя массивными спицами. Отсюда и пошло название – «космическое колесо».
     Да, я начал вспоминать. Что-то мелькало перед глазами, когда я смотрел архив.
     - А вы, Тим, где работаете, если не секрет? – спросил Калугин.
     - Направляюсь в Серышевск.
     - Ясно, - Калугин кивнул. – Меня тоже туда пристегнули.
     Так вот в чем дело!
     - Значит, слышали о Серышевске? – уточнил я.
     - Конечно. Город был уничтожен ядерным взрывом, а спустя какое-то время начал появляться НЛО. И ваша группа направляется исследовать данный феномен. Мы тоже будем работать поблизости, в другом районе города.
     - А вы, простите, от какой организации?
     - Частники.
     - Это понятно.
     - Ну…
     Калугин почему-то не хотел рассказывать, но все же решился:
     - «Эдем».
     - Вы хотели сказать «Райские яблоки».
     - Это название проекта, а космический город, что предназначен для полетов к экзопланетам, называется «Эдем».
     
     …
     
     Справка.
     «Эдем», Калугин не преувеличил, это настоящий летающий город. Он имеет автономное жизнеобеспечение для пяти тысяч человек. При необходимости – плюс десять процентов численности. Ближайшая цель «Эдема» - экзопланета Тонис. Не помню, в скольких световых годах она находится от нас. Главное, что Тонис близка по климатическим условиям к Земле. Командующий кораблем – сержант Креска.
     
     …
     
     Справка.
     «Космическое колесо».
     К сожалению, за давностью лет имеются отрывочные сведения в сети. На дне озера Байкал обнаружен космический корабль. Нашли его в двадцатом веке как раз в начале космической эры. Сначала организовали исследовательскую экспедицию. Водолазы обшарили объект и подтвердили догадки о его внеземном происхождении. Кстати, предок Калугина оставил после себя мемуары, не имеющие широкого хождения не только из-за секретности проекта, но и сами записи несли явный мистический отпечаток. Удалось мне найти в сети лишь отрывки воспоминаний Калугина. Он в них называл почему-то проект не «Космическое колесо», а «Дар богов». Прочитал я эти записи и понял в чем их мистичность. Точнее говоря, мистификация. Калугин приврал, введя какого-то незнакомца, с которым он якобы встречался. Незнакомец пытался убедить его, чтобы не поднимали корабль со дна озера, потому как это принесет несчастье человечеству. Калугин дважды упоминает об этом. Да, встречается такое словосочетание: ящик Пандоры. Но, видимо, космическое колесо подняли-таки. Не сразу. По частям. Незнакомец утверждал, что был на том корабле. Чушь! Каким образом?! Семидесятые годы двадцатого века, а возраст объекта – одиннадцать веков. Если верить отчетам. По-моему предок Калугина страдал шизофренией. Последняя его запись в мемуарах настораживает. Вот она: «его подняли, а вскоре Советский Союз ввел войска в Афганистан». Эти два события Калугин связал, будто из корабля вырвался мятежный дух, и началось падение в хаос. Ну, и что тут скажешь? Только то, что человечество воевало в те времена без перерыва, где-нибудь да и вспыхивал вооруженный конфликт. Афганская война и секретный проект – события, совпавшие по времени и только. Ничего мистического.
     
     …
     
     Мы над Серышевском.
     Вертолет приступил к облету территории. Одно дело, данные зондирования, говорящие о наличии органической жизни под землей, другое, если ты увидишь все своими глазами. Ведь машины могут и ошибаться.
     Город внизу был похож на выжженную пустыню. То тут, то там торчали коричневые или черные обломки, похожие на сгнившие зубы. Удивительно, что часть зданий уцелела. Глядя на мертвый пейзаж, понимаешь, что несколько десятилетий назад все погибли. Тем более что жители Серышевска были подключены к виртуальной реальности. Проводился в этом городе такой эксперимент.
     Почему верховный совет «Комитета» Серышевска решил уничтожить город? – такого вопроса уже не стояло. Ясно, все произошло внезапно и без их воли.
     Пилот разглядел внизу подходящую площадку. Вертолет сел. Затихли винты.
     Старший в группе произнес:
     - Прежде чем выйти наружу, последняя инструкция. Идти скопом. Следить за радиацией. Хотя ребята из радиохимической защиты неплохо поработали в свое время на территории бывшей АЭС, стоит соблюдать бдительность. Запомните, у нас не так много времени. Вопросы есть?
     - Мы тут одни будем?
     - За нами следуют еще команды. Они постараются исследовать другие районы города. Еще вопросы?
     Молчание в ответ.
     - На выход!
     Дверь откинулась вниз. Команда высыпала наружу.
     - Не разбредаемся, - повторил приказ все тот же голос в наушнике. – Остаемся в поле видимости. Кто исчезнет, найду и спущу шкуру. Помните, ваша основная задача найти органическую жизнь. Сейчас двигаемся за мной.
     Мы направились вглубь руин. Предположительно в этом месте находилась патрульная зона. Здесь стояли вышки дозорных вдоль стены, отделяющей Серышевск от внешнего мира.
     Наконец радар просигнализировал о наличии органической жизни. Она находилась под землей. Сигнал слабый, значит глубоко. Пришлось подождать технику. Опущу подробности. Короче, мы попали в подземное помещение, напоминающее усыпальницу фараонов. Возможно, преувеличил насчет фараонов, но реально стояли прозрачные саркофаги. Они, что удивительно, работали. Внутри них в желеобразном растворе плавали человеческие эмбрионы.
     Также нам удалось обнаружить что-то вроде дневника наставника. Наставником в Серышевске называли главу городу, которого избирал совет. Совет, кстати, странно у них назывался – непорочные отцы.

32. Перси

     Я сидел на подоконнике и смотрел в окно, наблюдая за городом в пелене дождя. Дождь лил, как из ведра. Его мокрый язык неистово лизал асфальт, серый бетон, пластик, металл, но я не слышал его шума, будто б оглох. Я представлял себя бездомным, мокнущим под дождем животным, или странным существом в плаще. Держа стаканчик с красным вином, как завороженный пытался вглядеться в происходящее. Капли нещадно барабанили по моей одежде. Казалось, я пропитался водой. Назойливый шум стоял в ушах, но это был не дождь.
     Закрыл глаза, чтоб вернуться к реальности и вновь разомкнул веки.
     Итак, я сидел на широком подоконнике, забравшись с ногами, и крутил в пальцах пластиковый стаканчик. За окном распластался мегаполис, как циклопических размеров животное. Падающие капли, словно миллионы холодных игл пронзили зверя своим безразличием. Город распят дождем.
     Я слушаю тишину комнаты, пью маленькими глотками бодрящий напиток, иногда бросая короткие взгляды на постель. На ней спиной ко мне лежит она. Хлоя не шевелится, будто уснула, но я знаю, сон давно исчез. Мы вынырнули из мира грез, и перед нами открылась дождливая реальность города. Я допил вино, и порожний стакан сиротливо ютится на подоконнике. Тишина невыносима. Окно не пропускает звук и, кажется, что, глядя сквозь стекло, ты видишь немое черно-белое кино. Машины снуют внизу, пробираясь сквозь стену дождя. Движение пешеходов почти прекратилось. Они прячутся под всевозможными навесами, другие раскрыли зонты и пережидают в укромных местах окончания непогоды. Холодный поток идет сплошной стеной и, кажется, он усилился. Ливневки вот-вот не справятся, и дороги станут руслами рек.
     Странно, но я остро чувствую время сейчас, знаю, сколько его исчезло в вечности, и как отвратительна тягучесть мгновений.
     Вновь бросил взгляд на постель и, наконец, произнес ее имя:
     - Хлоя.
     Она не отозвалась. Я слез с подоконника и представил себе ужасную и неправдоподобную картину будущего объяснения. Хочется избежать надуманных сцен. Сел на кровать. Хлоя не шевелится, словно меня нет в комнате, будто она осталась одна в промокшем насквозь городе. Ни души вокруг, а я - призрак. Меня нет. Я положил руку на ее плечо и повторил:
     - Хлоя.
     - Не надо, Перси.
     Убрал руку.
     Голос ее прозвучал гулко, будто донесся из неведомых и холодных глубин небытия. Там, где нет ничего. Ни времени, ни пространства. Я прокрутил в своей голове разговор, произошедший минут пять назад, и вновь ничего не понял. Попытался уловить хоть какой-то смысл, дать рациональное объяснение ее реакции, но наткнулся на невидимую стену. Не понимаю. Не осознаю. Не могу. Будто я нахожусь в прострации. И кажется, дождь за окном вторит моим словам: «Не понимаю, не понимаю, не осознаю…».
     - Хлоя, чего ты испугалась?
     - Я думала, что все это игра, что все не по-настоящему. Мальчики играют в игры, но вскоре они повзрослеют, но я ошиблась. Какое тебе дело до решений Всемирного Конгресса и указаний господина Санчеса?
     Ее голос бесцветен. В нем нет жизнерадостных красок. Он будто лишился сил и неспособен на эмоции, но я-то знаю, чего стоит ей спокойствие.
     Отвернулся от Хлои. Уперся локтями в колени, обхватив ладонями голову. Что происходит? Что изменилось? Что?
     Она повернулась на другой бок и посмотрела на меня. Я почувствовал это спиной и, бросив ответный взгляд, застыл то ли от ужаса, то ли от неожиданности. Хлоя бледна, как мел. Губы ее превратились в тонкие бледно-розовые ниточки, лишь черные пронзительные глаза остывшими угольками пытаются заглянуть в мою душу.
     - Скажи мне, Хлоя, чего ты испугалась?
     - Я боюсь потерять себя. Зачем мне эта бессмысленная операция по замене костной ткани на какой-то сплав металла.
     - Ни какой-то сплав, а самый надежный. Он более износостойкий, чем человеческая органика. Я хочу, чтобы ты была счастлива.
     - Счастлива? Такой ценой?
     - Пойми, это мечта многих. Сколько лет человечество жило в неведении, влача жалкое пещерное существование, и вот технический прогресс подарил нам возможность воплотить мечту.
     - Мечту? И это, по-твоему, мечта?
     Хлоя тихо заплакала. Не было рыданий, криков, истерик, всхлипываний. Медленно из ее глаз потекли два соленых ручейка. Я внутренне сжался и почти физически ощутил текущие слезы. Почувствовал их соленый вкус. Вкус отчаяния и беспомощности. Хлоя продолжила говорить:
     - Я уже превратилась в силиконовую куклу, а теперь еще и кости. Перси, это же все не мое. Зачем мне это бездушное тело? Это не я. Кто-то чужая рядом с тобой. У тебя никогда не возникло такого чувства?
     Голос прозвучал на последнем издыхании.
     - Нет, - ответил я.
     Хлоя села на кровать в позу эмбриона, опершись спиной о стену. Потухшие угольки глаз внимательно посмотрели на меня. Я отвел взгляд. Непонятное чувство вины поднялось в душе, закипая, но я тут же загнал его на периферию сознания.
     Мы молчим. Тишина убивает. Бросаю взгляд в окно. Оно запотело, и ручейки, словно ее слезы, медленно стекают по стеклу.
     Мне понятно, что продолжать бессмысленно. Хлоя не согласится на операцию. «Никогда» - это пугающее слово зависло надо мной, как гранитная глыба. А ведь не возникло и тени сомнения, когда шел на свидание, что Хлоя может отказаться. Вот так просто взять и сказать: «Нет».
     Так естественно течет жизнь в этом городе, на этой планете, подумал я. Люди рождаются и приобретают блага цивилизации: пластические операции, силиконовые имплантаты, электронные чипы, синтетические стимуляторы, консерванты биологических субстанций. Мне это казалось до сегодняшнего дня таким понятным и неоспоримым, что даже не верил в человека, который способен отказаться от благ прогресса. И вот, Хлоя сидит рядом и не хочет продлевать свою жизнь, и я впервые не понимаю ее.
     Мы молчим. Хлоя, ну, скажи что-нибудь, ну, закричи, устрой истерику, сделай хоть что-то, не будь такой апатичной.
     Моя мысль прервалась. Я вновь подошел к окну, протер стекло и увидел, что дождь прекратился. Серые тучи тяжело нависли над городом, но где-то справа сквозь облачную прореху выглянуло солнце. Голубой чистый цвет начинает расплываться по небу. Кажется, лучи подобно острым ножам распороли пепельное полотно туч.
     - Ты не согласна? – спросил я Хлою, не оборачиваясь.
     - Нет. Никогда.
     - Извини, - сказал я и повернулся спиной к окну.
     Хлоя посмотрела на меня и спросила:
     - За что?
     - Возможно, я что-нибудь не так сделал. Не исключено, что неправильно подготовил тебя к будущему, но я не понимаю тебя. Не понимаю.
     Последние два слова я произнес по слогам.
     - Будущее? - в ее голосе прозвучал и нотка сомнения и нотка ехидства. - Перси, разве это будущее?
     - Прощай, Хлоя. Я пойду.
     Я направился к двери.
     И тут Хлою прорвало. Словно электрическим током ударило ее, словно кто-то стеганул плеткой, но вместо плача вырвался рык затравленного зверя.
     - Вали отсюда! Чтоб я тебя не видела! Урод! Иди, верши свое будущее! Элита хренова! «Комитет»! Чистота знания! Уроды! Вы все уроды! И Санчес ваш – урод! А вы! Вы не поймете этого! Никогда!
     Зачем именно сейчас эта истерика? Поздно, Хлоя. Поздно. Не нужно. Надо было бы раньше, а сейчас зачем?
     Я вышел из номера разбитым.
     Хлоя продолжила поливать меня грязью. Ее крик раздается за закрытой дверью, но уже ничего не разобрать.
     Я захотел вернуться и вновь все объяснить, привести веские доводы, открыть ей глаза на происходящее, сказать, что таково будущее и другого не дано, но меня что-то удержало. Рука все еще лежала на дверной ручке, потом я резко одернул ее, будто обжегся.
     Пройдя по коридору, спустился на лифте и покинул гостиницу.
     На улице солнце играло бликами на мокром тротуаре. Я вдохнул полной грудью влажный и прохладный воздух города, и померещилось, что здания тоже шумно вздохнули. Я отогнал видение. Словно зачумленный, ничего не соображая, зашагал неуверенной походкой по асфальту. И тут огромный гильотинный нож отрезал меня от внешнего мира, оборвал пуповину, соединяющую мою душу с городом, и город навсегда стал чужим.
     Хлоя, зачем ты это сказала? Зачем ты сделала такой выбор? Все могло бы быть иначе, а теперь прощай. Ничего не будет. Ты сейчас еще в гостинице, лежишь на кровати. Может, плачешь, может, сожалеешь, возможно, бледная словно мел глядишь потухшими глазами на потолок закутанная в тонкое одеяло, но ты сама виновата. Почему ты не можешь принять мир таков, каков он есть? Откуда у тебя это бессмысленное упорство?
     
     …
     
     Я прошел в сторону уличного кафе. Уже виднелись белые стулья и раскрытые зонты. За одним из столиков сидел Ник. Другие места пустовали.
     Ветерок трепал волнистые края большого зонта. Официант крутился рядом с Ником, протирая столешницу. Я сел напротив.
     - Привет, Ник.
     - Здорово. Без предисловий, хорошо?
     - Валяй.
     - Насчет твоей кандидатуры я не знаю. Тебе самому придется съездить к Наставнику и все выяснить. Второе. Последние факты подтверждают, что под слоем песка есть пустоты, и они не природного происхождения.
     - Что делать с пустотами, если меня все-таки назначат наблюдателем?
     - По обстоятельствам. Но думаю надо уничтожить следы. – Ник задумался. Он подался вперед и спросил: - Не понимаю, зачем тебе встречаться со мной? Мог бы позвонить?
     Я вдохнул влажный воздух, смешанный с запахом кофе и сдобы, и произнес:
     - Да, мог бы, но разговор с глазу на глаз надежнее.
     - Тебе виднее, - улыбнулся Ник. - Ладно, бывай. – И, уходя, добавил: - Прямо сейчас езжай к Наставнику!
     Я кивнул в ответ.
     Наставник. Никогда не видел главу «Комитета». Для меня он был загадочной личностью.
     
     …
     
     Мегаполис сверкал вымытой серой шкурой из бетона, железа, стекла и пластика. Холодный блеск. Этот город чужд мне. Неужели ссора с Хлоей определила сегодняшнее настроение? Я с безразличием уставился в окно автобуса. Его уносил стальной поток машин к центру Серышевска. Сияние витрин, танец солнечных зайчиков стали безразличны. Город превратился в бездушного незнакомца, окутанного в плащ мышиного цвета. Серая пелена пала на мои глаза, и я задыхался среди нагромождения каменных джунглей. Меня замутило. Лица пассажиров расплылись, когда я бросил затравленный взгляд на них. Старался отрешиться от душной атмосферы. Черт, почему я не взял личный транспорт?
     Глубокий вдох. Выдох. Посмотрел в окно в ту сторону, где над всеми строениями возвышался небоскреб нашего «Комитета». Его шпиль, пронзающий небо, мрачно чернел на синем фоне. Молюсь на него: только бы Наставник дал мне санкцию наблюдателя, пусть это случится. Последняя мысль завладела разумом. Она, как гадкое насекомое, закружила в мозгу, а я подстегивал ее: давай, давай кружи, не останавливайся. Мне больше ничего не нужно в этом мире, кроме санкции наблюдателя. Плевал я на город, плевал я на Хлою, на эту глупую никчемную бабу, ничего непонимающую в этом мире.
      Человек – странное существо. Минуту назад он был объят ненавистью ко всему миру, а потом удивился себе: и с чего я вдруг взбеленился. Перепады настроения, как катание на американских горках. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Это сильно вымотало. Часто замечал за собой терзания, и всякий раз смеялся над мелочными страстями, когда они уходили в прошлое. Неужели мог воспринимать всерьез? Все показалось пошлым, ненужным, каким-то набором штампов, калькой с истинных чувств и эрзацем жизни.
     
     …
     
     Зайдя на первый этаж здания, я немного успокоился. Сомкнулись за спиной прозрачные двери из пластика. Огляделся и понял, что именно в этом месте чувствую себя лучше. Воздух в фойе был прохладным и стерильным. Это взбодрило меня, мысли упорядочились. Я уже не видел мир в мрачных и грубых тонах. Был мир, нарисованный бездушной рукой, и все, что случилось полчаса назад, оказалось таким мелочным и незначительным в сравнении с предстоящей встречей.
     Легкой походкой я пересек зал, пробрался к столу регистрации сквозь толпу людей, снующих по своим делам. Девушка-регистратор улыбнулась мне, обнажив ряд жемчужных зубов.
     - Слушаю вас.
     - Мое имя Перси Флэм. – Я предъявил электронный пропуск. - Наставник должен принять меня сегодня.
     - Минутку.
     Хрупкие пальцы девушки в красивом и ярком маникюре забегали по виртуальной клавиатуре.
     - Да, мистер Флэм, Наставник записал вас на сегодня, только точного времени не назначил, скорее всего, он примет, как будет свободен. Именно сейчас такое время. Можете подняться на верхний этаж, - ответила она, вернув пропуск.
     Девушка вновь белозубо улыбнулась и пожелала удачи. Я поблагодарил и направился к лифту. Перед дверьми стояли два человека в элегантных черных костюмах. В сравнении с ними я выглядел парнем с улицы, который случайно зашел сюда. Один из незнакомцев обратил на меня внимание и спросил:
     - Вы здесь работаете?
     - Да. Наблюдателем, - соврал я.
     - Недавно, значит?
     - Пару месяцев.
     Дверцы лифта разъехались. Мы зашли. Незнакомец, говоривший со мной, спросил:
     - Вам куда?
     - На самый верх.
     - К Наставнику? Хорошее дело, перспективное. Я о работе. Пожалуй, это единственная компания, у которой есть будущее.
     Он произнес слова отрешенно, будто не ко мне обращаясь. Я удивленно посмотрел на него. Мой взгляд его не смутил. Он улыбнулся и начал рассказывать. Другой пассажир, кажется, не реагировал на нас, он отсутствующим взглядом смотрел в никуда.
     - Я не хочу сказать, что у остального нет будущего, - продолжил словоохотливый незнакомец. - Я лишь желаю нарисовать вам, молодой человек, картину ближайших перспектив. Серышевск – провинциальный город, хоть и миллионик. Не думаю, что о нем знают все члены Конгресса. Они, пожалуй, слыхом не слыхивали, но скоро придет то время, немного осталось ждать, когда на нас обратят внимание. Наша локальная организация с непритязательным названием «Комитет» входит в силу. Кажется, происходит незаметно, но это только кажется. Руководство выбрало правильную доктрину. Да, я думаю должна существовать контролирующая инстанция. Чем мы хуже Конгресса? Идея сама по себе стара, как мир, но вдумайтесь, насколько она проста и понятна каждому. Со временем наши филиалы появятся и в других городах и это не гордость или зазнайство, нет, это, как бы вам сказать, признание очевидного факта, логика исторического развития, социальная необходимость.
     Незнакомец продолжал рассказывать. Я слушал вполуха, ибо все речи крутилось вокруг слов о «важности происходящего момента». Мои глаза следили за сменой цифр на табло. Иногда я бросал короткие взгляды в сторону говорившего. Человек стоял ко мне боком, и его профиль при свете ламп дневного света казался серым. Я вспомнил книгу для нумизматов, где на твердых глянцевых листах были изображения старинных монет с профилями правителей. Что-то от тех цезарей было в облике незнакомца, что-то изящное, приковывающее внимание, и в то же время холодное и излишне правильное, какая-то обездушенная красота.
     Мои попутчики наконец-то вышли, и я проехал один до верхнего этажа.
     
     …
     
     Стояла тишина, настоящая ватная тишина. Звук не отражался ни от стен, ни от потолка, ни от пола. Казалось, он, долетая до первой преграды, сразу умирал. Я огляделся. Это был короткий коридор с окнами в обоих его конца. Облицовка стен – деревянные плиты, на зеленом полу расстелена темно-серая ковровая дорожка с длинным ворсом. На противоположной стене несколько одинаковых дверей обитых черной кожей. Я прошелся по коридору и сразу очутился перед одной из них с желтой металлической пластиной. Надпись гласила: «Господин Наставник». Буквы изящные, гарнитура знакомая, она часто использовалась «Комитетом» в документах. Я немного замялся перед входом, непривычно утопая в длинном ворсе ковра. Хотел постучать, но, передумав, повернул ручку и вошел. Я оказался в просторном помещении, выстеленном коричневым линолеумом. Стены также облицованы деревом, справа большие окна закрытые вертикальными жалюзи. Сквозь них я заметил на подоконниках цветы в горшках.
     - Мистер Флэм? Не так ли? – прозвучал спокойный голос.
     Я увидел столы, поставленные буквой «П», на «вершине» буквы сидели семь человек и внимательно смотрели на меня.
     - Да, - ответил я.
     - Проходите, садитесь, - прозвучал все тот же спокойный голос.
     Слегка робея и опустив взгляд, я приблизился к людям. Они все так же внимательно изучали мою фигуру, словно пытались запомнить. Они следили за каждым моим движением, и возникло почти неприятное физическое ощущение сверлящих глаз. Я сел на предложенный стул и, подняв взор, рассмотрел человека, находящегося в центре. Это был Наставник. Он опустил взгляд на лист бумаги, что-то изучая, но уверен, краем глаза следил за мной.
     Я даже немного разочаровался, увидев главу «Комитета». Он оказался молодым человеком, наверно, такого же возраста, как и я. Одет Наставник был в черный пиджак, голубую рубашку с пятнистым темно-синим галстуком. На круглом лице сразу заметен вздернутый нос и пухлые губы. Рот, когда глава «Комитета» молчал, принимал странное выражение: что-то среднее между брезгливой ухмылкой и добродушной улыбкой.
     - Я думаю, что Непорочные Отцы согласятся. - Наставник бросил взгляд на своих соседей. - Считаю, нет резона тратить время на всякие там церемонии и прочие официальные части, ибо наша работа превыше всего. Мистер Флэм, кандидатура ваша рассмотрена и утверждена. Вот санкция наблюдателя, возьмите.
     Глава «Комитета» отодвинул тот самый лист. Я забрал санкцию. Непорочные Отцы одобряюще закивали. Они были облачены в светлые одежды и выглядели намного старше Наставника.
     - Вот, собственно, и все, мистер Флэм. Инструктировать вас не будем. Дело простое, на месте оно займет у вас пару часов. Хочется пожелать вам удачи и напомнить, что за нами будущее, мы – соль земли, мы – элита. Сегодня – Серышевск, а завтра – весь мир. Помните о важности вашей работы. У меня все.
     - Я запомню, господин Наставник, - произнес я, вставая.
     - До свидания, мистер Флэм.
     «Мы – соль земли, мы – элита». Казалось, эти слова должны были прогреметь с гордостью и пафосом, но именно от этого они бы потеряли свою силу. Голос Наставника звучал ровно и без волнений, словно он зачитывал уже давно надоевшие статистические данные, и в этом, я считаю, глава «Комитета» прав. Не надо кричать на площадях, по радио и телевидению, надрывая голос. Вряд ли кто-то поверит. Лично у меня это всегда вызывало отторжение, просыпалось недоверие к новоявленному оратору, который взахлеб, жестикулируя, о чем-то вещал слушателям.

33. Здравствуй, я

     Не успел я дочитать дневник Перси до конца – космический корабль (тот самый НЛО) то ли рухнул, то ли совершил неудачную посадку, не в центре, как мы ожидали, а на периферии города. Конечно, мы ждали нечто подобное, но не в смысле падения (посадки), а именно мы ждали появление, чтобы, так сказать, на расстоянии вытянутой руки изучить это явление. Однако полной неожиданностью стало посадка – да, пусть будет посадка – НЛО.
     Я позавидовал Калугину. Его группе повезло. Она первой окажется на месте происшествия. Прозвучало как криминальная сводка.
     Короче, мы в спешке запрыгнули в грузовики и отправились в путь.
     Пока ехали, мысли перекинулись на другой дневник, дневник предка Калугина. Предок говорил, что в его работе важно одно условие, которое не все соблюдают. Условие – научно-технический прогресс неотделим от этики. Это я кратко сформулировал, но в калугинских записях имелся большой текст предостерегающего характера. Вначале выводы озадачили меня. Я перечитал их еще раз, и до меня дошло: все эклектично и бессвязно. Как научно-технический прогресс сопрягается с этикой? Никак. Если бы люди следовали правилу соотносить свои действия в научной сфере с моралью, то о прогрессе в любой форме стоило бы забыть.
     Ладно, вернемся в конец <упоминание даты вымарано>.
     Нас объединили. То есть наши группы. Теперь я и Калугин в одной команде. Калугин рассказал, что случилось.
     НЛО появился над Серышевском неожиданно, и это определение не фигура речи и не преувеличение. По словам членов команды, неопознанный объект возник из ничего. Телепортировался. Ладно, не совсем удачный глагол, но вполне возможно, что так и произошло. Пришельцы технически должны стоять на голову выше нас, значит, им доступны более сложные технологии. Вот только странно, что ни у кого не вызвало удивления их появление. Зачем они появились? В сакральные бредни что-то вроде передачи новых знаний я не верил. Не верил я и в опеку старших братьев по разуму. Если б я был пришельцем, то не занимался такой ерундой.
     И, между прочим, с какой стати той цивилизации передавать знания нам? Наживать еще одного конкурента? Вопрос в целях и мотивациях. Скорей всего они что-то искали.
     
     …
     
     Старшие по группам решили, что приборы начали врать. Средства сканирования окружающей среды упорно показывали ненормальный радиационный фон в районе посадки, то есть в сравнении с общим фоном по городу ниже намного, будто появление аппарата пришельцев заглушило радиацию. Перепроверили пару раз. Все тоже. НУО (Неопознанный Упавший Объект) точно причастен к этому. Наивно считать совпадением, что зона с безопасным уровнем радиации и место, где находился инопланетный корабль, просто совпали. Это-то и пугало и будоражило воображение. Если они способны обеззаразить эффективно пусть небольшую территорию, то, возможно и обратное: могут сделать ее непригодной для жизни.
     Считать ли «тарелку» необитаемой?
     Она с нашей точки зрения не подавала признаков жизни – лежала среди городских руин неподвижным металлическим монстром, похожим на гигантскую черепаху.
     Мы предположили наличие неизвестного излучения, которое и обезопасило территорию. Однако приборы ничего подозрительного не обнаружили.
     
     …
     
     Два вопроса. У меня и у всей группы.
     Первое, каким способом пришельцы борются с радиацией?
     Второе, зачем они с завидным постоянством появлялись над городом?
     Второй вопрос, конечно, важнее.
     Я спросил у Калугина из любопытства: «А как ты бы ответил на данные вопросы?» Калугин пожал плечами, но все же произнес:
     - Не знаю точно, Тим. Может они использовали радиационное излучение, как топливо?
     - Перерабатывали его?
     - Да, типа того. Но это только гипотеза.
     - Ты считаешь, они им что-то питали?
     - Да. – Он кивнул. – Но не свой космический корабль. Представить себе не могу иную цивилизацию, более высокоразвитую, которая использует атомную энергию для своих кораблей.
     - Почему?
     - А как ты бы представил себе космический корабль для дальних перелетов с двигателем, работающим, скажем, на дровах?
     - Чепуха!
     - Вот и я о том же. Для них, наверно, корабль на атоме та еще чепуха. Они, например, могут использовать темную энергию.
     
     …
     
     Мы ждали двое суток, что аппарат пришельцев «заговорит». Не столь оказались уж критичны разрушения их корабля при более детальном осмотре. Однако терпение наше лопнуло, а «тарелка» продолжала молчать. На исходе вторых суток мы подготовились и приняли решение пойти в разведку.
     С нами отправили пару военных в целях безопасности. Я косо посмотрел на них. Старшие боятся, что мы разберем на сувениры НЛО? Мне это лично не нужно, куда интереснее изучить объект. А вот безопасность – вопрос, конечно, интересный.
     Вообще-то, военные – пережиток прошлого. На Земле уже давно нет воин, даже мелкие конфликты и те угасли. Последняя стычка, точнее диверсия, случилась лет тридцать назад или больше еще до моего рождения.
     
     …
     
     «ИИ-1А» - индикатор излучения. Это универсальный прибор прост в обращении. Достаточно нажать кнопку – и индикатор приведен в действие. Он не показывает типы излучений, а только сигнализирует об опасности. Три огонька горели зеленым – территория безопасна. Еще был желтый и красный цвет. По комбинации этих трех цветов можно было судить о степени зараженности зоны, достаточно выучить таблицу цветов.
     Итак, мы стояли перед неопознанным объектом, размышляя, где вход. Затем решили обойти его, и вход нашелся.
     Закрытые двери всегда манят своей недоступностью. Если ты человек любопытный и в тебе есть капля авантюризма, то протянешь руку к неизвестному, но не в данной ситуации. Рассудком я понимал, что произошла неудачная посадка НЛО, случился сбой всех систем, и дверь автоматически открылась именно из-за этого, а не по чьему-то умыслу, но, стоя перед входом, меня не покинуло чувство намеренности. Кто-то специально сделал это.
     Из прохода лился ровный белый свет. Мы осторожно приблизились. Стояла тишина, если не считать естественных звуков, что присутствовали ненавязчивым фоном. Мы зашли внутрь, а сознание постоянно кусало одно слово: «Ловушка!» Страх – это нормально, он всегда сопровождает тебя в походе в неизвестность. Преодолев его, я осмотрелся, старясь запомнить окружающую обстановку.
     Это был длинный широкий коридор. Белоснежный. Вокруг, видимо, пластик и стекло. Чем-то похоже на медицинскую лабораторию – такая мысль пришла на ум. Никаких видимых разрушений.
     Начался отрезок коридора, в котором преобладало стекло, то есть стены слева и справа до пояса были глухими, а выше – панорамные окна. Сквозь них мы увидели множество помещений, отгороженных полупрозрачными перегородками. На столах стояли микроскопы, весы, колбы, пробирки и так далее. Мозг, легко считывая, именовал предметы без труда, словно с этим я раньше встречался. Такими знакомыми, такими земными показались помещения в НЛО, что это насторожило.
     Коридор вывел нас в странную комнату. Тоже светлую. По периметру располагались кресла. В центре – подиум – небольшая круглая площадка возвышалась на пядь. Но это мы заметили позже. Первое, на чем застыл в ужасе взгляд – люди. Не гуманоиды, а именно люди. Если б не их странная, я бы сказал нетипичная, обтягивающая серая одежда, я бы решил, что они с Земли. Люди лежали на полу. Похоже, они были мертвы. Сейчас, описывая увиденное, не могу подобрать нужных слов. Ни одно выражение не способно выразить моего состояния, когда я, склонившись над мертвецом, заметил на его левой груди темно-синюю эмблему, состоящую из треугольников, вписанных друг в друга. Язык стал ватным, а челюсть онемела. Я не смог произнести слово, вышитое под эмблемой. Да, я понимал его. Буквы кириллицы привычно сложились, и получилось «АДЕЛАИДА».
     Я огляделся по сторонам и почувствовал на себе пристальный взгляд. Не членов группы, а того, кто наблюдал сейчас за нами.
     
     …
     
     Военные все-таки влезли в это дело. Они не могли не влезть. Сержант Джон Креска, которого знал Калугин по проекту «Райские яблоки», сказал безапелляционно, узнав о результатах: «Секретные разработки. Сами понимаете». Конечно, люди еще делали первые шаги на пути к созданию полнофункциональной модели киборга, а тут мы заполучили несколько образцов. Те гуманоиды в костюмах с эмблемами «Аделаида» оказались киборгами. Внешне их было трудно отличить от человека. Та же кожа, та же текстура, удивительная проработка деталей. На ощупь эпидермис похож на человеческий. Это, пожалуй, и ввело в заблуждение, когда группа пыталась нащупать пульс у «людей».
     Но это загадка не была разгадана. Тайна так и осталась тайной. Откуда на их костюмах взялась надпись на кириллице? Где сами пришельцы? Я находился в полной уверенности, что киборги – это их обслуга, а настоящие хозяева «тарелки» скрылись. Видимо, они, не желая идти на контакт, отключили киборгов. И я подозревал почему. Если бы встреча состоялась, то загадка с русским словом прояснилась бы. А иначе, зачем им прятаться? А с другой стороны, для чего не спрятали они киборгов? Зачем пришельцы сделали так, чтобы эти технологии попали в наши руки? Возможно, они этого и хотели, но почему вручили технологии именно таким способом?
     Я не мог бы ответить ни на один вопрос, да правильны ли, логичны мои вопросы?
     
     …
     
     От Калугина узнал о предварительных результатах исследования киборгов. Оказалось, что это не совсем киборги. Биороботы. Или биоиды, как назвал их Калугин, ибо внутренние органы – человеческие. Костные ткани – прочный и легкий сплав. Кожа действительно синтетическая, а у одного из подопытных частично натуральная. То есть открытые части – руки и лицо – человеческая, а все остальное – синтетика. Такой кожаный мешок с заплатками, натянутый на скелет. Мышцы у кого как. Имелись и искусственные и природные. Хотя, кто знает, может, природные мышцы выращивались из настоящих клеток на 3D-принтерах?
     Вот тут у меня возникло сомнение. Биоиды не киборги вовсе. Возможно, перед нами результаты достижения инопланетной трансплантологии, симбиотические организмы, и на самом деле это все-таки хозяева «тарелки».
     
     …
     
     Результаты исследования все больше ставят вопросов, чем дают ответов. В головном мозг биоидов вживлен чип. Контроллер? ДНК настоящих органов совпала сто процентов с человеческой ДНК. Даже были обнаружены в базе ДНК идентичные. Пришельцы использовали биоматериалы землян для выращивания органов? Значит, байки, что известны с двадцатого века, о похищении людей инопланетянами вовсе не байки?
     Представил себе картинку, как они прилетают к нам, крадут ДНК землян и выращивают органы, собирают биологическую конструкцию. Вполне реально, но опасное и затратное мероприятие. Да и не клонирование это, а вивисекция. Но цель? Создать копии людей, чтобы проще было входить с нами в контакт? Хотели бы – пошли бы на контакт без всяких премудростей. Честно говоря, я совсем запутался.
     Калугин прав. И я больше склоняюсь к тому, что «тарелка» появлялась в зоне заражения для подпитки радиацией. Дико звучит, но пока никаких иных предположений на ум не пришло.
     Калугин звонит. Нас вновь отправляют на объект. Уже для более детального обследования.
     
     …
     
     Мы вернулись к тому месту, где и закончили. Та самая комната – светлая, с креслами по периметру, подиум в центре. Вначале, конечно, осмотрелись. Никаких изменений. Комната была пуста. Я взошел на подиум, и в этом мгновение погас свет. Сколько длилось это мгновение, не знаю. Мной завладело странное ощущение: вроде, свет выключили на пару секунд, но в тоже время мозг зафиксировал какое-то перемещение тела в пространстве. Свет мигнул. Я ненадолго ослеп. Затем осмотрелся. Моя группа исчезла. В испуге я бросился к выходу. Выход оказался закрытым. Машинально стукнув кулаком в дверь, прислушался и различил за стеной уверенные шаги. Я отпрянул от выхода, ожидая его, незнакомца, который сейчас войдет сюда. Я глянул по сторонам и вновь вперил взгляд в дверь. Дверь открылась. Вошел пожилой мужчина с тяжелыми чертами лица. Взор его, поблуждав по комнате, остановился на мне.
     - Привет, - сказал он.
     - Где остальные? Куда все делись? – Я почему-то решил, что он из нашей технической группы, из тех, кто обслуживают транспорт. Но что он здесь делал? По инструкции ему положено находиться снаружи.
     - Это другая комната, - отрешенно ответил он.
     Я внимательнее рассмотрел незнакомца. Стала царапаться пугающая мысль. Вначале несмелая, а затем все смелее и смелее она начала повторять: «Посмотри на него, посмотри на него внимательно, он похож на тебя». Я сосредоточенно еще раз всмотрелся в лицо. Трудно передать достоверно чувство, завладевшее мной. Какой-то кошмар, от которого нет спасения. Ты пытаешься пробудиться, но не можешь. Да, незнакомец был похож на меня.
     - Вы кто? – спросил я.
     - Здравствуй, это я, - произнес он.
     - Вы кто?
     - Да не тупи, Тим! Неужели не знаешь, как тебя зовут?
     - Тимофей Логинов, - растерянно вымолвил, не понимая сути происходящего.
     Головная боль тупо запульсиовала над правой бровью. Еще одна мысль царапнула: мы разговариваем на русском языке. Аделаида.
     - Меня тоже зовут Тимофеем Логиновым. Понимаешь? – ответил собеседник.
     - А, то есть мы тезки?
     - Ага, полные! – злорадно хихикнул он. – Ты идиот? Я – это ты, а ты – это я. И не бледней.
     Нет, я не испугался, только почувствовал, что тошнота подкатила к горлу.
     - Я на корабле? – спросил я.
     - Да. На «Аделаиде». Что еще хочешь знать?
     - Ты из будущего?
     - Вижу, шестеренки твоего мозга начали вращаться, правда, не в ту сторону. Тебе знакома гипотеза о темпомирах? – Я отрицательно покачал головой. – Если упрощено, то это параллельная реальность. Существует мир похожий на ваш мир. Ну, или если желаешь, наш мир, что похож на ваш мир. Только история в нем движется в ином русле. Я из такого мира. Пока ясно?
     - Да, но как я сюда попал?
     - То возвышение в комнате, на которое ты наступил, является телепортом. Он реагирует на ДНК, а поскольку у нас с тобой она совпадает, то сам рассуди. Система чуть с колков не съехала, вычислив, что на корабле находятся два объекта с одинаковой структурой. Придется тебя вернуть, а телепорт отключить. Мы еще собирались вернуться за остальными. – Я захотел вставить слово. – Молчи! Никаких контактов. Нам достаточно проникновения в ваш мир. Такова была наша цель. Эксперимент удался. А теперь… - Логинов старший кивнул на подиум. – Встань на телепорт. Ну, чего ждешь? Думаешь, что не смогу тебя заставить? - Он вынул непонятно откуда оружие. – Шагай! Живо!
     - Но ваша «тарелка» появлялась и раньше.
     - Да. Много раз. Мы никак не могли зацепиться за ваше измерение. Назад!
     Я отступил назад и, споткнувшись о ступень, упал на подиум. Свет вновь мигнул, и я очутился среди своих.
     - Ну, ты как? – спросил Калугин, помогая мне встать. – Ничего? Не сильно ударился?
     - Понимаешь, был в другой комнате… - Калугин недоверчиво посмотрел, и я прикусил язык. – Ты чего?
     - Ты нигде не был. Мы видели, что ты упал, поднимаясь на эту площадку, и все.

34. Два отрывка

      Калугин
     
     Вспомнился сразу Булгаков, я читал его в самиздате. Роман «Мастер и Маргарита» оказался в моих руках на разрозненных листах. Все сумбурно, но первую главу я помню, помню о том, что никогда не разговаривайте с незнакомцами, и поэтому, когда он позвонил, отказался от встречи. Этот странный человек, назвавшийся Индиго, хотел увидеться со мной в парке «Швейцария», и было уж готово слететь с языка согласие, но я замолчал. В памяти возник тот самый самиздат. Никакой мистики. Индиго не являлся тем самым сатаной, скорей уж демоном-искусителем. Да, я желал встретиться с «демоном» и поставить точку в вялотекущем знакомстве.
     Почему я вспомнил Булгакова и его произведение? Себе объяснил так: «Мастер и Маргарита» это роман в романе. Привычная линия прерывается вставками из произведения Мастера о Пилате и Иешуа, но я не понял, зачем так поступил автор. Такое впечатление, что он искусственно расчленил библейскую историю на главы и как начинку для бутерброда распихал части по книге. А та последняя история, где сходятся Мастер и Пилат и, в общем, все линии повествования, кажется надуманной.
     Вот и моя линия жизни в коротком ответвлении, которое можно назвать встречей с Индиго, показалась искусственной. Было бы это знакомство, или не было, ничего бы оно не изменило. Я не понимал Индиго и его порой маниакального стремления внушить чужую точку зрения. Он сказал о неопознанном объекте на дне озера: «Его не стоит поднимать, это как открыть ящик Пандоры». Но что я смог бы сделать? Высказаться против? В перспективе меня тогда бы отстранили от участия в экспедиции и взяли бы другого человека.
     Именно о перспективах думал я в течение пары дней. И, когда поднял телефонную трубку и услышал ровный и спокойный голос, роман опального писателя воскрес в памяти. Я сказал Индиго: «Нет». Кажется, он не был удивлен, видимо, ожидал подобный ответ, поэтому ответил:
     - Хорошо.
     - Ну, чего же хорошего?
     - Не понимаю. Хотя понимаю, зачем вы это делаете.
     - Делаю что?
     - Вы бы могли сказать: «Прощайте, Индиго» и положить трубку.
     - Я просто хочу разрешить загадку. Простое человеческое любопытство. Я так и не знаю, кто вы?
     - Я говорил.
     - Знаете, эти странные гипотезы о слияние субъекта с объектом мне не по зубам. Ладно, у вас есть несколько минут. Вы тоже не бросаете трубку, значит, что-то держит вас на том конце провода.
     - Но если люди не верят в существование потустороннего, то о чем тогда беседовать? Пожалуй, вы правы, прощайте.
     И он положил трубку. Я с минуту смотрел в четыре черные дырочки динамика, откуда явственно доносились короткие гудки, затем вернул трубку на место.
     Индиго рассказал мне как-то об одном законе, действующем во вселенной. Он говорил о дверях, открывающихся не по воле того, кто в них входил, а по воле самой вселенной. Индиго рассказал, что не благими, да именно он и произнес: не благими. Не благими действиями можно разбудить монстров, сторожащих эти самые двери. Совершая зло, человек словно вызывает к себе этих чудищ, и они восстанавливают равновесие мироздания. Странная, я бы сказал мифическая, гипотеза.
     
      Перси
     
     С высоты птичьего полета пустыня похожа на шафрановый океан, застывший на многие столетия. Я подумал, что время выглядит именно так. Не бурлящий поток, а статичная субстанция, лишенная имени и четких очертаний. Только человек придумал ей название, вдохнул жизнь, наделил мнимыми смыслами. На самом деле ничего не было. Будущее, прошлое, бесконечно текущее настоящее – лишь короткий вздох человечества, но реальность такова – пустыня. Можно бороться с ней, можно не признавать ее, но от этого мало что изменится.
     Через пару минут я увидел впереди небоскребы Серышевска. Распластанное животное – вот мой город. Я еще раз убедился в своих мыслях. Доисторический монстр лежал темно-серой массой, щетинясь тупыми отростками небоскребов. Я закрыл глаза.
     Казалось, через мгновение очутился дома. Изнуряющее опустошение, сравнимое разве только с холерой, победило. Я лег на диван и провалился в тяжелый сон. Непроницаемая ширма укрыла сознание, а на периферию иногда выплескивались из небытия нечеткие образы идей. Странное дело, я воспринял их как данность, как нечто логичное. Откуда они приходили – неведомо, но я был уверен, что они имели реальный источник. Это не игра воображения.
     Проснувшись, я оказался во власти нового.
     Что я видел там, по ту сторону реальности?
     Можно назвать это темным вдохновением, но мне было все равно.
     В первые мгновения сна явились гигантские личины чудовищ, но верхних слой кошмарной картины будто осыпался, и проступили черты будущего. И я уверовал в его непогрешимость. «Другого не дано» - слова, как гул колокола. Новый мир, лишенный сомнений. Там нет колебаний для человеческих душ. Ни у кого в мыслях ни капли света. Но меня это не испугало. Черное солнце над новым мироустройством.
     Сев за стол, я записал несколько тезисов, которые смог выудить из потустороннего мира.
     «Великое счастье человечества в спокойствии. Человек всегда стремится к нему. Осознанно или подсознательно. Он хочет жить в идеальном мирке, но его не существует, да и не может существовать, ибо окружающая среда ущербна. Есть законы, вступающие в борьбу с устремлением к счастью. Поэтому надо создать модель идеального мира и сгенерировать его в виртуальной реальности. Люди сами пойдут туда, сами попросятся. Толпами. Стоит только проявить терпение. Они сами взмолятся о даровании благодати. Им захочется вкусить мечты, пусть даже порой и незаконно».
     Контрабанда мечты.
     Хлоя в чем-то была права. Да, есть воровство, есть желание спекулировать. Многие стремятся подсознательно попасть не в свой поезд, ведь там лучше. Проехаться в нем, дразня своим видом людей, оставшихся на перроне. Такова подлая суть человека. И мы должны потакать ей.
     Я прочитал написанный текст и остался неудовлетворенным. Ни одно слово не смогло выразить новую идею. Казалось, слова суетились беспомощно на листке, пытаясь собраться в ясные предложения, но смысл всегда ускользал. Он будто танцевал на острие клинка, такой легкий и изящный, но недоступный. К черту!
     Зазвонил телефон. Оказалось, я нужен Наставнику. Ясно зачем. Отчитаться за проделанную работу, но я еще не успел составить рапорт.
      - Да и не надо, - спокойно произнес Непорочный Отец на том конце. - Приезжайте немедленно, господин Флэм.
     Я снова был в центре Серышевска на последнем этаже знакомого здания. И странное дело, стоя в кабинете Наставника, почувствовал себя лучше. Апатия исчезла. Силы вернулись.
     Отчитавшись, я осторожно озвучил мысль о рапорте в письменном виде.
     - Ну, что вы господин Флэм, - уголки рта главы «Комитета» дернулись вверх. – Не надо беспокоиться. Хотите, чтобы ваш труд не канул в лету? Во-первых, поскольку вы работаете у нас, так давайте строить деловые отношения на всеобщем доверии. А как же по-другому? А иначе что получается? Без бумажки ты букашка? Не будем доводить сие утверждение до абсурда. Во-вторых, понимаете, почему не требуется письменного отчета?
     Да. Здесь все было ясно. Не стоит людям знать больше того, чего они могут осмыслить. Зачем будоражить их умы недавним открытием?
     - Вот и прекрасно. Замечательно, - будто отвечая на мои мысли, сказал Наставник. – Господин Перси Флэм, вы свободны. У вас нет вопросов?
     - Нет.
     И я покинул здание «Комитета».
     Оказавшись на улице, разглядывал равнодушных прохожих, пытаясь собраться с мыслями. А куда мне идти? Только домой. К Хлои я больше не вернусь. «Хлоя», - сказал про себя знакомое имя, но сейчас оно не вызвало ни чувств, ни образов. Раньше белые мягкие сладкие хлопья таяли на языке, когда вспоминал ее. Эти линии, голос, цвет глаз. Все поблекло. Пожухло, как листва осенью. Я вспомнил ее лежащую на кровати, такую нежную и беззащитную, нереальную. Да, это правильное слово. Нереально. Иллюзия. Не со мной случилось. Теперь прошлое застыло, остекленело. Значит, правда? Время – пустыня, застывший океан шафранового цвета.
     И мне привиделось, пока я ехал в автобусе домой, что Хлоя лежит, окутавшись в тонкое одеяло в той же позе без движений. Без признаков жизни. Ее тело стало мраморно-белым, дыхание остановилось, сердце не сокращается. Только губы отливали кармином.
     Дома я перечитал записи. Затем скомкал лист, взял чистый и разложил по пунктам то, что должен был написать с самого начала. Ни этот графоманский бред, а программу действий.
     «Первое. Создание виртуальной реальности, к которой можно подключить человека, необходимо. Это давно назрело. Вначале нужно помогать людям, попавшим в беду. Тем, кто не может самостоятельно передвигаться. У них должна быть альтернатива. Новая реальность отчасти заменит мир объективный. Ущербные здесь, там они смогут быть кем угодно. Программа сможет генерировать для них любой мир. Хочешь, например, дублер планеты Земля? Пожалуйста. Или, может, иной мир? Нет проблем. Все будет ограничиваться лишь фантазией подопечного.
     Второе. Это не значит, что здоровым людям недоступна виртуальная реальность. Конечно, в первые годы только богатым будет предоставляться такая услуга в качестве еще одного развлечения. Они вывалят круглые суммы за эксклюзивность, и с помощью этих денег мы расширим клиентуру. С течением времени все больше и больше людей станут подключаться к виртуальной реальности. Главное убедить их под разными предлогами испытать новое удовольствие».
     Точно, я так и назову проект: «Виртуальное Удовольствие».
     Теперь, наконец, понял, что означали мои смутные сновидения. Будто ошелушившая семя, я снял за слоем слой нагромождения образов и вскрыл суть того, что наколдовал потусторонний мир. Жаль, останется проектом. Вряд ли я стану Наставником. Наверно, застряну на карьерной лестнице, получив солидную должность и оклад с нехилыми премиальными. Но абсолютную власть имеет только глава «Комитета». Он держит в руках все нити. Хотя, чем черт не шутит! Если стану Наставником, в первую очередь организую научные изыскания в этом направлении. Наверно, будут противники, но какое дело Наставнику до чужого мнения? Прогресс не остановить, и он должен двигаться вперед, а жертвы и недовольные – побочный продукт технической революции. На это не стоит обращать внимания.

35. Цифра

     Эти гады, видимо, решили изолировать меня. Нет, поглядите-ка! Я честно рассказал, что со мной случилось, так они вздумали запереть меня в комнате. Вслух об этом не сказали, но подумали, точно, намеки витали в воздухе, и косвенно в разговорах я мог уловить настороженность. Короче, они усомнились в моем психическом здоровье.
     Нет, поглядите-ка, какова наглость: запереть! Конечно, внешне я не проявил возмущения, просто отмолчался, ведь что может один человек против всех? Один в поле не воин. Кажется, о моей «галлюцинации» все забыли сразу, ну, или хотя бы сделали вид. Но как им доказать, что я прав? Но следующей мыслью стало: а с чего я должен им что-то доказывать? Если они считают случай со мной не более чем следствием разыгравшегося воображения, то да, к черту всех! Чтобы как-то успокоиться, я уткнулся в планшет, вышел в сеть и по закладке дочитал дневник Перси. И немного, так сказать, развеялся.
     Они считают меня сумасшедшим – навязчивая мысль иногда возвращалась и жалила. Вроде бы это естественно и я бы так поступил, и нечего жаловаться, и все же обидно, когда тебя пытаются отрезать от коллектива вот так неявно, вот так незаметно поставить прозрачную стену. Хотя, стоп. С каких это пор мне важен коллектив?
     Ладно, в сторону. Я просто хотел здесь напечатать: обследование НЛО продолжилось, но никаких следов разумных существ (те биоиды не в счет) мы не нашли.
     
     …
     
     Твою жеж мать! Я догадался. Перси в своих записях смутно намекал на вдохновение, будто кто-то ему внушил идею о виртуальном удовольствии. И я знаю, кто. Габриель Санчес. Дико звучит, но ведь называли же его Антихристом. Но вот причем здесь именование председателя Антихристом и способности к гипнозу? Я помню, кто-то из подземников назвал Санчеса этим словом, от которого веет древним проклятием и эсхатологическим страхом. Кто? Нет, не помню. В общем, Санчес, внушил нашей команде изолировать меня, но они не сделали этого. Честно говоря, я запутался в собственных мыслях и ощущениях, мои ощущения кажутся порой не более чем мнительностью, возведенной в куб. С одной стороны все просто, а с другой – возник вопрос, и вопрос резонный: а зачем? Зачем Санчесу нужен я? Зачем, если допустить, что я прав, Санчесу необходимо уделять столько внимания именно сокрытию правды, или вуалировать ее, оставлять на свету лишь полуправду?
     Мне хочется взять ножницы и отрезать эту нить рассуждения, скомкать и сжечь в огне беспамятства. Я временами не желаю думать в этом направлении, но мысли нарочно лезут в голову и от них становиться тошно. Если я зациклюсь, то меня с полным правом можно упечь в реабилитационный центр, а это верно так же, как и отправить в тюрьму, а я не хочу, я хочу остаться на свободе со своими мыслями.
     …
     
     Мечусь, как лев в клетке. Туда-сюда. Сюда-туда. Действительно, ощущаю внутри нервное напряжение, которое не могу сбросить. Осознаю, но не могу контролировать. Это все Санчес. Он манипулирует мной. Или нет? Неужели этот человек способен к гипнозу на таком расстоянии? Невозможно. Я не отношусь скептически к сверхспособностям. Опять вопрос: способен ли человек на такое? Если Санчес человек, конечно. Человек? А что (или кто) такое человек?
     
     …
     
      Хорошо, что планшет со мной. Пожалуй, это единственное изобретение человечества, на которое я готов молиться. Дневник есть в планшете. Иногда я его перечитываю, и это немного успокаивает. Прежде чем уснуть, в сумраке комнаты экран горит ровным светом, как луч надежды. К чему патетика и пафос? Я осознаю, именно осознаю в полной мере, что мир, существующий за тонким прозрачным пластиком, стал важнее. Есть острое чувство, я отдаю ему отчет, но не могу исправить его, даже заглушить. В бредовых мыслях я виртуально убегаю от этого мира в мир цифровой, бездумно блуждаю подобно поисковому боту, или наоборот: миллионы и миллиарды душ по ту сторону прозрачного пластика пропускают через меня свои запросы. Я не сопротивляюсь их запросам, я только выполняю функцию – и все. Но иногда я мечтаю о телесности: представляю дневник Перси в форме тетради. Дневник не электронный, а бумажный, с потрепанными краями листов с запахом истории, с неровными строчками красивых букв. Возможно это тетрадь в клетку: пожелтевшая от времени целлюлоза разлинована бледно-синими линиями. Они отчасти истерты. Я перелистываю страницы, и они хрустят. Такой специфический хруст.
     …
     
     Похоже, я знаю, кого они пригласили. Этот человек не из экспедиции. Он никогда в ней не состоял. Конечно, в лицо всех мне не узнать, но чутье подсказала, что врач не из наших. Он держался отстраненно, когда его запустили ко мне. Запустили. Да, пожалуй, данный глагол будет уместным. Именно запустили, как укротителя в клетку со львом. Это и смешит, и настораживает. Неужели они видят во мне опасность, считая психически нездоровым или стоящим на грани срыва?
     Врач спрашивал о том, как я себя чувствую. Хорошо. Что я могу сказать о «видениях». Видения? Какие видения? А, они опять о моем дневнике. Я вновь рассказал, что видел и, удивительно, поймал себя на мысли: с каждым словом, с каждым предложением, выпущенным на волю, я все больше и больше не верил в двойника. Когда была поставлена точка в рассказе, я облегченно выдохнул. Врач заметил перемену и поинтересовался:
     - Что-то случилось?
     - Да, случилось. Я поведал вам эту странную историю, но я не верю в нее.
     - То есть? Поясните, пожалуйста.
     - Это был сон.
     - Вы об истории с двойником?
     Ох, какой же он зануда! Или он это специально?
     - Именно эта история. Честно сказать, я до сих пор растерян. Не знаю, что с этим делать. Все случилось как наяву, но ведь это и был сон, только очень четкий сон.
     Врач, кивнув в ответ, встал с кресла и произнес:
     - А ничего и не надо делать. Забудьте.
     Врач еще что-то говорил, но я выслушал его вполуха, ловя нюансы в речи, стараясь понять одно: отберут ли у меня планшет. Дневник стал дорог. Это единственная вещь, что связывала меня с миром. Но, похоже, никакого решения не было принято. Кажется, они вообще забыли о планшете.
     Можно сказать так: врач лишь мило побеседовал и вышел. Я ничего не попросил. Да и зачем. Все есть: зарядка для планшета, автомат с едой, санузел, кровать. Правда, бриться нечем.
     
     …
     
     Некстати вспомнил Калугина. Не буду здесь печатать грубые слова, а то вдруг прочитает и обидится. Хватит и намека на неумного человека. Я спрашивал Калугина о темпомирах:
     - Что ты о них знаешь? Ну, в смысле гипотезы? – это я спросил его еще тогда, сразу после встречи с двойником.
     - Как правильно ты заметил… - К чему этот менторский тон? - …это только гипотеза, подтверждение которой нет. А гипотеза довольно проста. Существует множество миров, если хочешь планет Земель. Земли живут параллельно, но самое интересное, что я прочитал о темпомирах, так это закон сохранения энергии. Например, живет человек, скажем гражданин N, и таких граждан столько, сколько миров. В каждом мире свой мистер N, они проживают почти одинаковую жизнь, что отличается лишь в нюансах. Вот они-то и важны в перераспределении энергии между мирами. Представь, гражданина N убивают в одном из миров, но другие продолжают существовать. И вся пассионарность, которую накопил тот, которого убили, согласно закону сохранения энергии перераспределяется между всеми его двойниками. Но я как понял, ты опять о своем двойнике? В гипотезе о темпомирах ничего не сказано о пересечениях реальностей.
     Да, зря я задал Калугину этот вопрос.
     
     …
     
     Давно я не печатал, и за это время изменилось многое. Для меня многое. Я свободен, и это хорошо, стало как-то спокойнее, а то ощущаешь себя цифрой, которую подвергли математическому анализу.
     И вот как-то раз Калугин (легок на помине) встретился со мной и сказал:
     - Они исчезли.
     - Кто? – Я даже не врубился о чем он, и только пару секунд спустя – озарение: - Ты о них? О пришельцах? Я уж и забыл.
     - Именно. Пришельцы.
     - А я здесь причем?
     - Помнишь, ты утверждал, что встречался с одним из них? С двойником? Так вот, теперь доказательства твоей правоты или неправоты испарились.
     Я насторожился. Типа я теперь окончательно и бесповоротно свободен? От меня отстали во всех смыслах?
     - Самое противное, - продолжил Калугин, – нет, не знаю, как точно охарактеризовать. Короче, биоиды тоже исчезли.
     - Их украли?
     - Исчезли. Растворились в воздухе.
     - Подкалываешь?
     - Вот не надо Тим, а!
     - Может, темпомиры? – подзадорил я.
     - Слушай, не начинай. У меня в голову ничего не лезет, кроме сложно сконструированной галлюцинации.
     - Но результаты обследования биоидов остались? Они-то не исчезли?
     - Нет. – И он сосредоточенно посмотрел мне в глаза. – Ты хочешь сказать что?
     - Я ничего не хочу сказать, тем более я не могу сказать тебе то, о чем ты сейчас подумал. Я не умею читать мысли, и у меня нет устройства, читающего мысли.
     - Но предположить.
     - Закроем тему.
     - Давай.
     Мы с минуту помолчали, прежде чем Калугин произнес:
     - Я тут вспомнил интересное положение в психиатрии девятнадцатого века: есть галлюцинация, и есть псевдогаллюцинация. Галлюцинация – это то, чего не существует, но оно мерещится тебе, и ты веришь в ее существование. А псевдо, это когда ты осознаешь, что это галлюцинация и не подпадаешь под ее власть.
     - Тогда весь мир – одна большая галлюцинация, потому как большинство верит в его реальность, - пошутил я.
     Он не ответил.
     Калугин странный плод нашего времени. Научная мысль шагнула так далеко, что устройства для чтения мыслей, именно портативные устройства, это не фантастика, а реальность. Интересно, а как люди двадцать первого века посмотрели бы на нас, на наши мысли. Вот я сейчас печатаю и думаю, а если бы могли изобрести машину времени и послать людям, скажем людям двадцатого века, наши дневники, наши мысли и чувства, нашу повседневность? Что скажу они? Поверят ли? Примут ли? Наверно, сама наука для них была бы похожа на магию и колдовство, вот и Калугин человек прошлого времени. Неужели не понимает, что параллельные реальности существуют? Есть множественность миров и поэтому не надо задаваться вопросом, который мир реален, а который из них – ложномир. Все они реальны, просто живут по иным законам. Идея Коперника о множественности мироздания революционна для своего времени, но не для нашего.
     Еще Калугин сказал, что проект «Серышевск» завершен и его опять перевели в другой проект – «Эдем».
     Что ж, буду следить за «Эдемом».
     
     …
     
     Вспомнил я наш разговор о галлюцинациях. И стало смешно. Сами эти понятия – надуманы. Вот скажем, осознанные сновидения. Вначале я сплю и не понимаю, что это все ненастоящее, я воспринимаю пространство сна, как реальность. Следовательно, сон – галлюцинация. Так? Но вот я осознал, что передо мной не явь. Всегда, когда такое происходило, мир сна почему-то, будто обиженное существо, пытался доказать свою полноценность. Он становился реалистичнее. Очертание предметов – четче, а количество деталей – больше. Сон спорил с реальностью. Значит, передо мной псевдогаллюцинация?
     Тогда реальность, то есть окружающий мир во время бодрствования, является псевдогаллюцинацией и просто галлюцинацией одновременно, потому как иногда я принимал правила жизни этой реальности, но порой они вызывали отторжение. Я считал, что передо мной иллюзия. Да, это есть, но оно только мерещится. Псевдогаллюцинация?
     Короче, такие дебри ума! И не стоит в них забираться. А сон останется сном, ведь во сне можно менять окружающий мир вопреки всем законам физики. Например, вы хотите съесть яблоко. В реальности вы идете к холодильнику и, взяв его из контейнера, съедаете. В управляемом сне вы его просто материализуете силой мысли перед собой.
     Конечно, есть психи, утверждающие, что законы в разных мирах – разные. Где-то их можно менять, подстраивать под себя, а где-то нельзя.
     
     …
     
     СМИ все уши прожужжали репортажами об «Эдеме».
     Вот техническая группа закончила стыковку блоков на околоземной орбите. Вот группа благополучно вернулась на Землю. Вот глава космогорода «Эдем» Джон Креска, сказав речь о величии человеческой цивилизации, отправился в космос. Вот он на борту «Эдема» настраивает там что-то, управляя всеми процессами с капитанского мостика. Вот начинают прибывать пассажиры. Вначале, конечно, обслуживающий персонал. Он сталкивается с незначительными трудностями, но трудности легко преодолеваются. Затем в космогород отправляются на челноках группы людей – простые граждане, те, что будут обживать пространство «Эдема». Короче, сводка победных свершений.
     Я пренебрежительно говорю об этом, как это бы бессовестно не звучало по отношению к мертвым. «Эдема» нет. Уже не существует. Калугину повезло. Его не взяли на борт космогорода, и он не стал трупом.
     Наверно, не правильно глумится над смертью, но вся моя желчь направлена была на «Эдем», как на проект, не имеющий перспектив. Почему я так решил? После того, как случилось на «Эдеме» массовое убийство, энтузиазм поубавился.
     Случилось это на расстоянии ста астрономических единиц от Земли. Вахтенным был Джон Креска. Люди спали в капсулах гиперсна. И капсулы стали для них могилой, гробами, что теперь блуждаю в бескрайней вселенной. Джон Креска сошел с ума. По отрывочным сведениям, что дошли до Земли, мы поняли одно: вахтенного обуял неконтролируемый мистический ужас. Он вылил в эфир бессвязную речь, в которой Креска повторял, что Земля обречена, что мы прокляты, что проклята и эта экспедиция «Эдема» к далеким экзопланетам. Что толку стараться, если мы обречены? Лучше все завершить здесь и сейчас. Креска активировал аварийное сбрасывание – капсулы выкинуло в космос. Пять тысяч трупов одним движения пальца. На это не был способен ни один тиран в истории Земли. Сам Креска тоже выбросился в космос. Данные телеметрии не оставили никаких надежд.
     Зачем придумали это аварийное сбрасывание?! Хотя ясно. В случае неудачно приземления на экзопланету, скажем в океан, можно воспользоваться последним шансом и сбросить капсулы. Они не тонут.
     Конечно, Креска не был единственным вахтенным. С ним находились в ту смену и другие, но, видимо, он их убил.
     То, что случилось с Джоном Креска, врачи окрестили СОД (Синдром Орбитальной Дисфункции) – психическое нарушение, или комплекс нарушений, вызванных длительным пребыванием в глубоком космосе. Они объяснили так: человек – существо биологическое, привязанное к Земле. Земля имеет набор излучений (гравитационные, световые, цветовые, биополя и так далее), наличие которых создают для людей комфортное существование, и защищает от жесткого космического излучения, а мы вырвали человека из привычной среды. Как тут не сойти с ума.
     Честно говоря, слабое объяснение. Существуют же орбитальные станции многие десятилетия – и ничего. Космонавты годами живут на них. Но тут ученые вывернулись. Мол, мы никогда так далеко не отлетали от солнечной системы, и нам не был известен этот своеобразный энергетический голод.
     Все слова бессильны. Они не способны выразить ужас. Нет, не ужас, а нечто большее. Что-то черное, непроглядное и унылое. То, что отнимает надежду.
     Лучше был бы это сон, или галлюцинация, но это реальность и ты не проснешься, ибо не засыпал. Единственно, о чем я мечтаю, узнать, что же на самом деле случилось на «Эдеме». Но я, да и никто не узнает.

36. Сверхчеловек

     Между вопросом «Почему так случилось?» и ответом на этот вопрос пролегла пропасть, или, следуя ассоциативному логическому ряду, встала глухая стена непонимания. Медики объяснили, что это был синдром орбитальной дисфункции, и данное объяснение позволило здраво взглянуть на проблему, возникшую при путешествии в глубокий космос. Калугин мысленно кивнул медикам, но до конца не поверил. «Не поверил, и это естественно», - решил он про себя, ибо это был первый случай орбитальной дисфункции, но и не совершало человечество путешествий за пределы солнечной системы. Единственное, что признал Калугин: безоговорочный провал с космическим городом «Эдем». А что же сам проект «Райские яблоки»?
     Все взгляды устремились на господина Санчеса. Председатель признал ошибку. «Мы что-то не учли, - произнес он, - но это не повод свертывать космическую программу. Мы не должны растерять устремленность в будущее. Я дам поручение ученой коллегии тщательнее изучить проблему и учесть все для того, чтобы не встать на те же грабли». Это не точная цитата.
     Калугин, смотря трансляцию заседания по сети, заметил хищнический взгляд Габриеля. Странный диссонанс. Спокойная взвешенная речь председателя и глаза хищника, изучающие жертв. Жертвами, конечно, был ученый совет, но решение не предвещало, что полетят чьи-то головы, а вот взгляд предвещал.
     Хищник, Санчес точно хищник, подумалось Калугину, но агрессия кажется безличной. Она не направлена на конкретных людей, словно в голове Габриеля блуждали иные мысли, не связанные с трагедией «Эдема». И когда ученая коллегия закончила выступление, то Санчес вынес приговор: проект «Райские яблоки» не закроют. Он продолжит свою деятельность под непосредственным контролем председателя Всемирного конгресса. Будет построен новый корабль-дом, или город, и имя ему тут же придумали: «Элизиум».
     «Элизиум» стал грандиозным продолжением «Эдема». На первом корабле было пять тысяч человек. На «Элизиуме» будет по первым оценкам шестьдесят четыре тысячи. Калугин подал заявку на участие. Заявку одобрили. Калугина включили в состав в качестве рядового пассажира и, рассматривая полученный заказным письмом пропуск на космический корабль с пригласительным билетом, он понял, что означал хищнический взгляд Санчеса. Габриель заранее все продумал, он начал отсеивать людей, несогласных с идеями глубокого освоения космоса, тех, кто будет настаивать на закрытии проекта «Райские яблоки». В глазах Санчеса не было настороженности и уж тем более страха, но злость пылала. «Зачем? - удивился Калугин, - никто же не отказал, ни одного голоса не прозвучало против, или я вновь ошибся?»
     Также Калугин не понимал позиции, занятой Логиновым. Он немного успокоился, и уже не так серьезно относился к исчезнувшим пришельцам. Когда же Калугин спросил об «Элизиуме»:
     - Как думаешь, скоро ли начнется строительства нового космического дома?
     - Все зависит от технических возможностей. – Логинов сосредоточил свой взгляд на собеседнике. – Но знаешь, я бы не хотел продолжения этой эпопеи.
     - Одна неудача не должна останавливать человечество.
     - Да, это так, - задумчиво протянул Тим. – Я опять перечитал дневника Калугина, твоего предка. Думаю, наша этика все-таки отстает от наших технических возможностей. Баланса нет.
     - Понятно.
     Но этот короткий ответ прозвучал как риторический вопрос «Ну, и что с того?» Калугин был растерян и удивлен. Ведь недавно, вспомнил он, Тим придерживался, кажется, иной точки зрения.
     Ну, и что с того? Да, «Эдем» превратился в бесполезную груду железа, летящую в безвоздушном пространстве, да, стал похож на надгробие на могиле проекта, но это не повод опускать руки. «Элизиум» будет построен, а синдром орбитальной дисфункции будет побежден. Калугин не понимал метафизического самоубийства Логинова: он ничем не интересовался, по крайней мере, так виделось. Порой Калугин улавливал странный взгляд Тима – он явно о чем-то думал и именно на тему космических проектов. Почему-то была такая уверенность. Но эти минуты задумчивости случались редко. В остальное время – время редких встреч Калугина и Логинова – Логинов проявлял равнодушие к «Райским яблокам».
     Кстати, вспомнил Калугин, что-то в последнее время стало много самоубийств. Не метафизических, а реальных. Они, конечно, проходят тихо, незаметно, иногда попадая в новостные выпуски. Именно попадали. СМИ не любили освещать такие события, а Калугин знал по слухам, что реально самоубийств происходило больше.
     Габриель отмалчивался о повальном суициде. Задавались вопросы, но председатель отвечал уклончиво. То ли Санчес не мог понять в чем дело, то ли он все знал и понимал, но не хотел делиться. Возможно, сыграла роль трагедия с «Эдемом».
     Калугин отогнал навязчивые мысли, которые царапали сознание как железо по стеклу. Лучше забыть о них, о новостях, о слухах, о странных выводах, что будто сами собой напрашивались.
     Он заглушил этот голос, но его место занял другой. Из новостей. В какой-то передаче было: «На сегодняшний день (такого-то года, месяца и числа) мы имеем…». Далее шла мертвая колонка цифр, что тревожила сознание, не давая понять причин. Сухие цифры без рефлексии. Они есть, но от них ни холодно, ни жарко. И Калугину показалось, что каждый раз, когда он вспоминал статистику, кто-то властной рукой схватывает его за воротник и бросает в океан ледяного безразличия, приказывает не думать и молчать.
     
     …
     
     Маршал Зиг, опустившись в кресло черного бархата, осмотрелся: стеблевидные отростки шевельнулись, как от порыва ветра, и наклонились вперед. Мертвые глаза демоноида изучали Антихриста, сидящего напротив. Минута в тишине длилась долго. Они – Габриель и Зиг – могли общаться мысленно, но Санчес прервал молчание:
     - Чем ты не доволен, маршал?
     - Людишки. Почему ты ими занимаешься? Ты же мог убить их всех. Если ты легко держишь планету в ментальных оковах, то мог бы свести с ума этот биоматериал.
     - Зачем мне убивать их сразу?
     - Хорошо. Давай поговорим о нашем будущем.
     - Ты его знаешь. Постепенно твоя раса вытеснит человечество, но я хочу провести до этого события ряд экспериментов над цивилизацией людей, и, кстати, придется истребить животных. Они занимают нужные нам пространства.
     - Игрушки, - хмыкнул Зиг. – Габриель, все это детство играет в одном месте. Действуй прагматично. - Санчес рассмеялся. – В чем дело?
     - Мне кажется, наша беседа похожа на один литературный штамп, когда двое злодеев договариваются поработить мир.
     - Я не знаком с вашей культурой, да она и не интересует меня. Так ты уклонился от ответа. Зачем тебе люди?
     - Ты прав, я хочу поиграть. Если тебе интересно, то я предвкушаю будущие эксперименты по скрещиванию геномов твоей расы и людей, эксперименты по контролируемой мутации у животных. Кто-то ведь должен выполнять черную работу? Так пусть это будут животные-мутанты. Нам нужны чистильщики, мусорщики и прочие чернорабочие.
     - Ты это только что придумал?
     - Да. Я разочаровался в людях. У людей есть эмоции, чувства. Наконец, эта самая совесть, а вот животные другое дело. Мы оставим для них лишь инстинкты и то не все.
     - Это звучит заманчиво. - Маршал Зиг пошевелил отростками. – Но пока что мы живем почти в резервации. Мы пришли на эту планету как хозяева, а нам предоставили небольшой кусок пространства.
     - Не преувеличивай. В этой, как ты говоришь, резервации все условия для вас.
     - Не спорю, но нам нужен простор.
     - Мы займемся людьми. Конечно, они будут думать, что это человечество исследует вас, ваш генный код, но реально все будет наоборот. Хочешь, мы начнем завтра?
     Маршал Зиг кивнул, но все-таки произнес:
     - Быстрее. Кончай с этими людьми.
     - Знаешь, - начал философствовать Габриель. – Я на днях вспомнил одного древнего мыслителя. Ницше. У него была забавная концепция о сверхчеловеке: стрела эволюции пролегает от животного через человека к сверхчеловеку, то есть человек есть переходный этап, и мне думается в чем-то он прав. Твое население – сверхлюди, а сами люди – вымирающий вид. И последнее, насчет спешки. У того же Ницше имеется неразработанная идея о вечном возвращении, о том что все повторяется. Эта мысль озарила его, когда он прогуливался в окрестностях Сильз-Марии. Его посетило дежавю, и он воспринял сие как откровение, хотя это говорит только о возможной шизофрении. Но в любом случае этот день и наша беседа повториться, и люди обязательно вымрут, как мы им предрекли, их не будет, а будет сверхчеловечество. Понимал ли Ницше в конце девятнадцатого века, что говоря о белокурой бестии, он говорил о твоем населении? Извини за безликое именование – население.
     Габриель замолчал.
     Зиг ничего не ответил. Он не понимал страсти к витиеватой болтовне, тем более у Антихриста. Возможно, холодно подумал маршал, он унаследовал это от людей. Зига не злила, не раздражала, не удивляла болтовня Санчеса. Зигу было плевать на поток слов, плевать на любую философию и размышления. Он считал, что любое психически здоровое существо должно действовать как машина, не задумывая и руководствуясь только потребностями тела. Весь поток мыслей должен направляться по единому руслу – по руслу ледяного интеллекта. Совесть, эмоции, чувства, переживания, движения души – это камни, случайно попавшие в русло, они вихрят поток мыслей, лишая его стройности и спокойствия. Надо чистить русло. Поверхность должна оставаться холодной и гладкой. Судьба камней – лежать на берегу – вне потока.
     Видимо, Габриель уловил часть мыслей маршала и внутренне улыбнулся. Зиг не старался скрывать своих мыслей.
     - Следовательно, завтра, - отрезал собеседник.
     - Да, завтра решиться судьба человечества, - ответил Санчес.
     - Вот только не надо. Сам же сказал о штампе и опять.
     - Бывает.
     Зиг поднялся в воздух, развернулся и поплыл к выходу. Когда он скрылся за дверью, за спинкой кресла, на котором сидел Габриель, возникла Лилит. Она медленно проявилась и стала подобна призраку. Обнаженное тело девушки отсвечивало бронзой. Лилит положила ладонь на плечо Антихриста, ладонь скользнула ниже к животу. Габриель поднял глаза и вымолвил:
     - Ну, что мое солнце, устроим закат человеческой цивилизации?
     Вопрос был риторическим, но Лилит промурлыкала:
     - Да, мой господин, вот только я опасаюсь демоноидов. Они лишены эмоций. Они чувствуют, но никогда не бывают во власти чувств. В отличие от людей.
     - Что ж придется создать резервацию людей. Будем искусственно выращивать их, иначе чем ты будешь питаться? - Он положил ладонь на ее руку. – И тебе станет скучно без твоих игрушек.
     Лилит промурлыкала что-то и погрузила мысли Антихриста в сладострастный сумрак, отрезав маленький мир комнаты от скучного и унылого мира людей.

37. Обломок цивилизации

     Осень в городе выдалась сухой, жаркой и безветренной, и если не редкие вкрапления деревьев, осыпанные увядающим сусальным золотом, то Калугин решил бы, что сейчас разгар лета, а не его прощальный поклон.
     Электробус двигался по линии маршрута плавно и бесшумно. Окна открыты. Полупрозрачный потолок чуть глушил яркий солнечный свет и одновременно пропускал воздух. Улицы были пусты – людей мало, даже дорожный трафик меньше обычного. Все собирались в другой части города, чтобы праздновать приход Вечной Женственности. Калугин в этом не участвовал, не было желаний. Желания будто те самые листья на деревьях – пришла пора и увяли. Поэтому он, сойдя на остановке, не торопясь, поплелся домой.
     Где витали его мысли, о чем думал, он не смог бы сказать, если вдруг спросили, да и были ли они, мысли? Идя знакомой дорогой, шагаешь машинально, не размышляя и не отвлекаясь. Но что-то царапнуло взгляд. Такое раньше бывало, и он с испугом воспринимал это, считая паранойей, а затем безразлично и вяло Калугин убеждал сам себя: «Это не паранойя, не психическое расстройство, не галлюцинация». Так что, это вовсе не проявление болезни, а только игра света и тени на периферии зрения.
     Вот и сейчас что-то, или кто-то, или светотень сыграла с ним злую шутку. Он заметил движение краем глаза. Калугин, решившись, посмотрел на другую сторону улицы. Нет не игра света и тени, не болезнь. Там шел человек. Человек, как человек, только не по погоде одет. Калугин сосредоточенно рассмотрел его. Незнакомец одет в черный плащ, такого же цвета широкополую шляпу, которая низко посажена, глаз не видно. «Как ему не жарко?» - удивился Калугин. Прохожий двигался в том же направлении. Высокая, худая и нескладная фигура, будто перерезанная в талии поясом, скользила призраком. Бесшумно, осторожно, опасаясь, видимо, чужих взглядов.
     Калугин ускорил шаг, идя по следу незнакомца. Калугин захотел ближе рассмотреть прохожего, но тот заметил слежку и перешел на бег. Калугин побежал тоже. Странное и непонятное зрелище: двое бегут по разным сторонам улицы, но ясно, что один в молчаливом упорстве преследует другого. Калугин попытался догнать, но незнакомец не уступал.
     Они свернули в безлюдный переулок и продолжили странную игру. Незнакомцу, казалось, и не мешал плащ. Он так ловко перебирал ногами, шелестя тканью, словно одежда была его продолжением. «А зачем я его преследую? – вспыхнула у Калугина простая мысль, - Даже смешно, нет, сюрр какой-то». Боковым зрением он вновь заметил движение, но решил не обращать внимания. Меж тем незнакомец в плаще остановился перед канализационным люком и, быстро откинув его, исчез в темном проеме. Калугин запыхавшись, припал на колено и глянул в черноту канализации. Прислушался – тихо.
     - Не стоит его… Это… гнаться, - произнес подошедший человек. – Я видел, как ты… Вы… Бежали… за ним.
     Калугин поднял глаза. Он увидел перед собой блуждающую улыбку на лице пьяницы.
     - Бесполезно, - запинаясь, проговорил пьяный человек.
     Калугин встал, машинально отряхнув брюки.
     - Подземник. Это был он, - произнес незнакомец и тяжело выдохнул.
     От него разило спиртным. Он протянул руку:
     - Будем знакомы. Генри.
     - Виталий.
     - Да… А вы этим давно… ну… занимаетесь?
     - Чем?
     - Охотой на подземников.
     Калугин, пожав плечами, вновь посмотрел на Генри. Лицо его было серьезным. Генри пытался задержать это выражение надолго, но мимика не слушалась.
     – Я случайно. Черт меня дернул за ним побежать. А не знаете, зачем они выходят на поверхность?
     - Понятия не имею. Это все Майкл. Друг мой. Он завлек темой. Подземниками. Кстати, вы домой?
     - Да.
     - Не угостите? Выпить там, поторчать?
     - Могу обещать только выпивку.
     - Жаль. – Они зашагали к дому Калугина. – Жаль. А так бы неплохо угоститься подругами. Марией и Хуаной. Извините, плоская шутка. После праздника хорошо… М-м… Забыться.
     И Генри почему-то завел разговор о празднике. Калугин слушал нового знакомца нехотя.
     На празднике поклонения Вечной Женственности по периметру центральной площади устанавливали динамики, из которых неслась, ломая воздух и мозг, музыка больше похожая на какофонию, но иногда сквозь акустический хаос пробивался гипнотический ритм. В полумраке, разрезаемом цветными снопами света и пучками лазеров, обнаженные человеческие тела бились в припадке современного танца – безудержного и страстного, похотливого и томного. Оргия прославляла женское начало, что сливалось с мужским началом. Иногда сама Лилит являлась на праздник, отдаваясь толпе избранных мужчин. Калугин один раз наблюдал явление Лилит. Говорили, что она – мать господин Санчеса, но, конечно, это грубая ложь. Лилит выглядела моложе Габриеля.
     На празднике обнаженные тела походили на копошащихся личинок, питающихся гнилью. Было в этом одновременно что-то и зловещее, и беспомощное, и мерзкое, и завораживающее. В конце ритуала по площади растекался липкой субстанцией светящийся туман, он символизировал семя нового откровения. Калугин помнил, когда был молодым, что в это мгновение приступ неудержимой похоти и беспредметного вожделения взрывал мозг. Теперь он не участвовал в праздниках. Ему уже за тридцать, и жизнь катилась к закату. Да, вспомнил Калугин, всегда работали камеры. Это полицейские следили за порядком. Садизм в оргиях допускался, но убийства запрещались. Запрещалось и сексуальное людоедство. Лишь Габриель имел такую привилегию. Он порой публично демонстрировал половой акт с какой-либо «избранницей воплощенного бога» и в конце соития съедал избранницу, подтверждая право быть во главе планеты.
     Калугин вынырнул из воспоминаний. Теперь они не доставили ему удовольствия. А вот раньше… А что раньше? Прошлое – бледный призрак. Да и существовал ли когда-нибудь этот призрак? Калугину теперь казалось, что минувшее кто-то придумал ему. Калугин существует здесь и сейчас, но не в прошлом или будущем. Так что, никаких воспоминаний. Они превратились в осколок льда, что причиняют боль, что бьют в мозг, наводя морок, а, спустя недолгое время, голова начинает болеть.
     Калугин с удивлением обнаружил, что Генри не отстал. Пьяный он все болтал и болтал. «Откуда только силы берутся?» - удивился Калугин. Слуха коснулась фраза: «… на оргии с ним познакомился…».
     - С кем?
     - Виталий, а вы меня не слушаете?
     - Признаюсь. Вспомнил свои молодые годы, проведенные на празднованиях Вечной Женственности.
     - Это прекрасно.
     - Так все же, с кем?
     - То… е… А! С Майклом!
     - Ясно.
     Они вошли в дом. Остановившись у лифта, Генри продолжал говорить, будто бредил:
     - Не об этом… Не о том… Не то я… Эх… Я… Да! О Майкле. О нем… хотел рассказать. Ща, вспомню, и расскажу.
     Они вошли в лифт. Генри замолчал. Его увядший взгляд остановился на зеркальной внутренности кабины. Калугин следил за цифрами, которые медленно сменяли друг друга. Лифт бесшумно полз вверх.
     Калугин посмотрел на Генри и чуть не рассмеялся на самого себя: кто бы мог подумать, что вот так запросто он согласился сегодня на соседство с пьяным незнакомцем. То, что незнакомец назвал свое имя – ничего не значило.
      Когда же мы будем на месте? Калугину показалось, что лифт не поднимается вверх, а застрял вне времени и пространства и только цифры меняются, а весь мир застыл.
     Кто-то просто рассказывает о нас историю, решил Калугин, рассказчик ленив, равнодушен и обделен талантом, ему плевать на нас, он желает немного побаловаться, и, видимо, писака бросит свою историю на полпути, мы так и останемся висеть в этом лифте.
     Нет, не бросил. Нежно прозвенел колокольчик, и створки разъехались.
     Когда вошли в квартиру, Генри выдохнул:
     - Фух, я думал… все… конец. Вырвет. Прям на… там, в лифте. Так мутило. И душно.
     - Да нет, вентиляция работала, - равнодушно заметил Калугин.
     Генри поднял пропитые алкоголем глаза на него.
     - М-м… Не заметил. Виталий, спасибо вам, но… Но не буду зубы заговаривать. Выпить. Че-нить.
     - Пойдемте. Пиво? Холодное?
     - Да.
     Генри проследовал за Калугиным и как тряпичная кукла почти рухнул на стул, упершись в столешницу локтями. На столе появился бутылка пива.
     - О… - Генри заученным движением свернул пробку и присосался к горлышку.
     Когда половина содержимого исчезла в его желудке, он блаженно выдохнул, поморщился и произнес:
     - Теперь порядок.
     - Ну, я слушаю, - строго сказал Калугин и сел на соседний стул.
     Генри опешил, затем, вспомнив, кивнул.
     - Майкл. Да. Я расскажу. Расскажу. Только вспомнить. Дайте время. Что-то с памятью.
     - Я не тороплю.
     Генри вызвал раздражение. Вначале Калугину вся история виделась забавной, но не сейчас. Он подавил в себе желание схватить за горло бутылку и с размаху ударить ей Генри. И все-таки забавно. Калугин улыбнулся, представив себе Генри сползающего на пол, а потом, утром, можно будет сказать, что он отключился и, падая, ударился головой. Генри же ни черта не вспомнит, что было сегодня.
     А меж тем гость впал в пьяное забытье. Калугин даже и не сообразил, что Генри действительно начал сползать со стула. Виталий аккуратно водрузил его на стул, на всякий случай отставив бутылку. Генри безвольно, как мешок с картошкой, восседал на «троне». Калугин на мгновение представил гостя обнаженным с пивным животом, а на голове – венец из виноградных листьев. Нет, из шишечек хмеля. Точь-в-точь отдых Вакха после очередной попойки.
     Калугин почему-то вспомнил Тима и беседы с ним. После неудачи с «Эдемом» Тим замкнулся и отошел, если так можно сказать, от общества. Он не интересовался жизнью. Она стала рекой, что, не спеша, текла мимо, а Тим стал лежащим на дне камнем. Он говорил о закате человечества. Но почему? Ведь люди стояли на пороге очередного технологического рывка, связанного с освоением космоса. Все, что было до этого, начиная с 1957 года, когда, канувшая в лету великая империя СССР запустила орбитальный спутник, оказалось прелюдией. Человечество мечтало о долгих и далеких полетах в космос, и сейчас сие стало возможным. Однако Тим утверждал, что торжество науки не более чем симптом надвигающейся смерти. Человек, как исторический феномен, уходит со сцены, уступая место всепланетной цивилизации. «Цивилизации», - медленно, почти по слогам повторял Тим, будто смаковал, радуясь наступающей смерти. Цивилизация – это забвения всего, это, труп, разлагающийся под солнцем.
     Вот и Генри почти труп, решил Калугин, обломок цивилизации. Он сейчас на стуле сопит в забытьи. Какое ему дело до космоса, до Тониса, до грандиозного творения человеческих рук: «Элизиума» - корабля, который прибудет на ту экзопланету?
     Калугин однажды поймал себя на мысли, что, возможно, Тим и прав. Не хотелось в это верить, а если он прав? Калугин до сих пор помнил то жуткое мгновение, которое липкой холодной медузой присосалось к душе. В какой день это произошло, не так уж и важно. Важны ощущения. Он сидел на совещании и, кажется, помимо его воли пришла мысль: «А ведь большинство, в том числе и я, живут с помраченным рассудком». Это диагноз. В нем не было намека на психическое отклонение, скорее психология. Омрачённое сознание. Полуобморочное состояние. Люди превратились в механизмы, все у них в жизни механистично, они существует как тела и только. Их «Я» спит и никогда не проснется. Даже больше. Они не желают пробуждение своего «Я».
     От воспоминаний отвлек Генри. Обломок цивилизации очнулся и, трезвым взглядом посмотрев на Калугина, произнес:
     - Простите меня. Простите, пожалуйста. Я будто вне себя. Был, то есть. Я обещал рассказать вам о Майкле.

38. Уроды

     Муха застыла в черной смоле. Вязкая субстанция облепила ее со всех сторон, пошевелиться не возможно, но она продолжает борьбу за жизнь. Она жужжит из последних сил. Муха – это сознание, попавшее в плен времени. Оно ждет, когда муха успокоится, и оно победит муху. Так будет всегда, и Генри знал об этом. Правда, сравнение с тягучей и блестящей смолой неудачное. Время, скорее всего, песок. Ты копошишься в нем. Вокруг сушь. Нет конца и края этой пустыни, и что странно, она везде, не только снаружи, но и внутри.
     Генри очнулся от оцепенения. На этот раз без головной боли, но язык присох к нёбу – не отодрать. Пить хотелось жутко. Показалось, вот если сейчас не сделаешь спасительный глоток прохладной воды, то вновь свалишься в беспамятство и, на этот раз, умрешь. Хотелось только пить. А есть? Генри представил открытый холодильник забитый вкусными продуктами и его чуть не вырвало. Желудок, показалось, завязался узлом. Генри, сжавшись в комок, остановил дыхание, стараясь ощутить каждую клеточку больного органа, чтобы сдержать позыв. Приступ тошноты отхлынул.
     Генри приподнялся – немного мутило, и перед глазами качался мир. Ты – муха, качающаяся на люстре. Мир – это люстра. Что за идиотские мысли?!
     Генри еле добрался до кухни. Увидев графин с водой, схватил полулитровую кружку, и наполнил ее до краев. Жажды оказалась настолько сильной, что плеск воды свел челюсть. Но все-таки он пил не спеша, хоть и жадно, стараясь сохранить в памяти приятную прохладу в пищеводе. Он сосредоточился на процессе: ловил ощущения от каждого глотка. Наконец, закончив, облегченно выдохнул и сел у стола.
     Мысли зашевелились. Видимо, ухмыльнулся про себя Генри, так действует вода. Она, если пролить ее на сухую почву, воскрешала жизнь: бактерии, живущие в земле, приходили в движение, растения пробивались к свету, их стебли наполнялись силой, а листья – свежестью. Так сухие и мертвые мысли, впитав влагу, просыпались и, обретя стройный ход, уже не казались бестолковыми. Одна мысль из стройного хода: Майкл. Как он там? Надо бы проведать.
     Майкл жил этажом выше и это было наказанием для Генри. Преодолеть пару пролетов? А хватит ли сил? Мир продолжал раскачиваться, отчего весь путь к соседу Генри держался за перила и опирался о стены. После вчерашнего дня Майкл мог и не выжить – вспыхнула дурная мысль. Но на звонок в дверь ответили.
     Майкл выглядел внешне бодро, не считая чуть уставшего взгляда. Белки глаз покрыты сеточкой воспаленных кровеносных сосудов.
     - Это ты? Проходи, - сказал Майкл.
     - Как дела?
     - Ну, ты знаешь. Более или менее. Не знаю, короче.
     Генри прошел в небольшую комнату. К интерьеру в багровых и черных тонах он привык. Причуды друга уже не удивляли. Майкл назвал это помещение почему-то «майнфлэт». Наверно, изначально оно задумывалось архитекторами как спальня, но друг превратил ее в нечто несуразное. Эклектичное? Скорее да, но Генри терялся в догадках. Когда впервые вошел сюда, он четко ощутил враждебность и в то же время притягательность интерьера. Глупость, конечно, но тайна витала в воздухе, ну, и запах курительной травы.
     В середине стоял стол с полукруглой столешницей. Столешница была массивной, черного цвета. Она покоилась, будто шляпка гриба, на коренастой ноге багрового цвета. Галлюциногенного гриба, заметил тогда Генри. Рядом со столом – диван, он тоже багрового цвета. У стола напротив дивана располагался высокий матрас. Черный, он почти бы слился с агатовым полом, если бы не был оторочен алой бахромой с кистями. На матрасе в беспорядке валялись небольшие бордовые подушки. Стены драпированы темным бархатом. И все это безумие завершала коллекция холодного оружия, хаотично развешанного на стенах. На другие предметы, вроде шкатулок, подсвечников, небольших кувшинов, сувениров, странных безделушек, Генри тогда не обратил внимания, и поэтому сейчас начал сосредоточенно рассматривать их. Они были раскиданы по комнате.
     - Я вчера чуть не поймал подземника, - прервал молчание Майкл. – Кстати, а ты чего пришел?
     - Подземника?
     - Да. Но они, видимо, сильнее и проворнее нас, и владеют каким-то секретом.
     - Ты веришь в эту чушь?
     - В магию? – Майкл стал блуждать взглядом по комнате. – Могу предложить кальян и новые травы. Они хорошо голову прочищают.
     Генри кивнул. Через пару секунд на столе стоял кальян.
     - А все ж, - произнес Генри, устроившись на матрасе, - ты хотя бы пробовал их ловить раньше?
     - Да. Но с каждым разом я убеждался, что не стоит овчинка выделки.
     - А разнообразие? Приключения?
     - Вот мои приключения, - ухмыльнувшись, Майкл указал на кальян.
     Генри, зажав мундштук губами, медленно затянулся. Странная смесь. Ни вкуса, ни запаха, будто водяной пар вдыхаешь.
     - Да, не стоит овчинка выделки, - вновь заговорил Майкл. – А магия? В магию я не верю. Видимо, подземники владеют гипнозом. Магия. Вера в потустороннее. Знаешь, Генри, - Майкл отложил мундштук. – Вся вера в потустороннее находится здесь. – Он указал на кальян. – Я тут недавно инфу интересную накопал. Когда-то существовало в джунглях Амазонки племя атеистов, что верило в загробный мир.
     - Стопэ. По-моему, атеисты как раз в это не верят, не? Они не во что потустороннее не верят. Разве не так?
     - Ошибаешься. На самом деле атеист – лишь тот, кто не верит в бытие бога. Ну, то есть в сущность, которая мир создала и управляет им. Атеист же вполне может верить в духов, в множественность миров, быть суеверным и так далее. Вот и та европейская экспедиция удивилась своей находке: как же, вы верите в духов и в загробный мир, а в создателя, нет? Европейцы ведь христианами были, так?
     - Католиками, протестантами, - согласился Генри.
     - Странными были эти европейцы. Ну, так вот, а вождь племени им ответил: «Этот мир был, есть и будет всегда. Он не рождался и не умрет. Он самодостаточен. Поэтому создатель ему не нужен».
     - Кстати, где твои приключения? Кальян не вставляет.
     - Не так быстро, шустряк! Ложись на матрас и жди. Расслабься. Глаза закрой. И по волнам ощущений – вперед. Лови волну, как говорится.
     Генри, закрыв глаза, представил себя на приеме у психоаналитика: «что беспокоит вас в последнее время?», «как часто вы просыпаетесь по ночам?», «не тревожат ли голоса?», «как вы оцениваете собственное самочувствие по пятибалльной шкале?», «а успешность в жизни?» Кажется, смесь начала действовать, в голову полезла всякая ерунда.
     - Ну? Как? – голос Майкла прозвучал сипло.
     - Ничего.
     - Жди. Скоро. - Скрип кожи – Майкл сел на диван. – Пффф. - Выпустил струю дыма через рот. – Скоро-скоро скорый поезд увезет тебя отсюда, надо только лишь зубами сжать рычаг, а тапку – в пол. Слушай меня, Генри, представь себе, что ты находишься в этой квартире, но за ее пределами ничего не существует. Пустота. Безмолвие. Забвение. Но тебя не пугает пустота и безмолвие. Тебя не пугает забвение. Меня тоже не пугает. А мой голос – всего лишь голос, вибрирующий в твоей голове. Такая тонкая медная пластина, на которую падает звуковая волна. Но ее, волну, порождает эта самая пластина. И в тоже время ее не существует. Голоса тоже нет, но он звучит и в тоже время не звучит слева, справа, снизу или сверху. Он, возможно, внутри тебя. Пластина там же. На раз-два-три ты это почувствуешь. Раз. Два. Три.
     Опять скрип кожи, затем шуршание. Видимо, Майкл лег на диван. Вновь знакомое «пффф» - и голос стал чужим. Майкл понес околесицу:
     - Генри. Генри. Генри. Генри. Почему ты не отвечаешь, Генри? Ответь. Генри? Я слышу, как стучат колеса в твоей голове. Ответь. Ответь. Генри! Мать твою!
     - Да! – крикнул Генри и тут же закашлялся.
     - Чего, блять, да? Пошли!
     - Куда?
     - Куда глаза глядят.
     - Они у меня закрыты.
     - Так открой их, идиот!
     Генри открыл глаза и осмотрелся. Вокруг царствовала тьма, и лишь под ногами почва местами светилась ядовито-зеленым цветом, перемежаясь трупной зеленью.
     - Ну, идем?
     - Ты где?
     - Впереди.
     Только сейчас Генри заметил вдалеке остроконечные здания, отливавшие багровыми всполохами. Он направился к строениям. Вот все ближе и ближе, и на шпилях зданий непонятные конструкции зеленого цвета. Генри, рассмотрев их, понял, что они не имеют отношение к архитектуре, это существа, похожие на летающих ящеров. Один из них сполз со шпиля, затем, взлетев, сделал в воздухе пируэт и прилип к капители. Генри рассмотрел странное существо: действительно, оно напоминало ископаемого летающего хищника эры динозавров, только глаза, большие на выкате, оказались слепыми – одни бельма. Они влажно блестели. Существо беспомощно поводило головой, принюхиваясь, вновь взлетев, вернулось на шпиль.
     Как только хищник поднялся, из темного прохода выбежали уродцы, напоминающие людей. Генри от неожиданности отпрянул, а уродцы окружили его. Они тянули к нему ручки, приговаривая:
     - Генри, забери нас с собой, пока она не проснулась. Забери. Ну, пожалуйста. Забери нас. Еще есть время.
     - Отойдите от меня, уроды! Выпустите!
     Генри заметался, но все время его взгляд натыкался на маленькие руки со скрюченными пальцами. Уродцы-гномы не давали прохода. Было в их физиономиях и обнаженных телах что-то отталкивающее. Краем сознания Генри догадался: они дети, которые преждевременно состарились.
     - Дайте пройти, уроды! – крикнул он и ударил одного из них. Тот на удивление отлетел далеко и, кувыркаясь, завыл от боли.
     Летающий ящер взлетел со шпиля и спикировал к уродцу. Хищник, схватил ребенка задними лапами, поднял на крышу и съел: всосал с хлюпающим звуком. Мгновение – гном трепыхался в лапах, мгновение спустя, ящер прижал жертву к себе и втянул тело сквозь пористую кожу, будто гном был не из живой плоти, а призраком.
     - Генри, очнись!
     Генри открыл глаза. Он увидел перед собой злое лицо Майкла. Майкл тряс его за грудки, приговаривая:
     - Да просыпайся же ты, просыпайся!
     - Да отпусти! Все норм!
     - Фух! Ну, ты и дал.
     - А что случилось?
     - Полчаса все шло замечательно. Спал ты на матрасе и спал. Ну, думаю, хрен с тобой, так трава, значит, подействовала. Но тут ты как эпилептик в припадке задергался. Что случилось?
     - Кошмар приснился.
     - Странно.
     - А что странного-то? – Генри приподнялся. – Мне должны были присниться любовные утехи с гуриями в райском саду?
     - Ну, да, типа того. Эта травка должна расслаблять. Но, видимо, не тебя. – Майкл недоверчиво посмотрел на кальян. – Видимо, смесь подействовала по-другому. Знаешь, я не хотел тебя впускать в квартиру.
     - Почему?
     - По параличу! Хотел отдохнуть. Ну, а раз уж ты пришел, то есть предложение. - Майкл растянулся на диване и дыхнул в потолок дымом. – Не поможешь мне с одним делом? Хочу все-таки отловить подземника. Я знаю то место, откуда он вылезает. Знаю, в какое время он вылезает.
     - Ты же говорил, что твои приключения вот это. – Генри кивнул на кальян.
     - Да, говорил. Но я слово дал, я же его и забрал обратно. Короче, ты со мной?

39. Охота на подземника

     - А, по-моему, хрень полная. Ничего у нас не выйдет, - сказал Генри, стоя в прихожей. – Тебе не кажется?
     Майкл не ответил. Он накинул плащ, застегнув его на две пуговицы, натянул перчатки. В движениях Майкла, решил Генри, слишком много нарочитого и неестественного, будто он готовится к знакомому спектаклю. Гости заняли места в зрительном зале. Уже погас свет. Скоро поднимется занавес и те же актеры сыграют ту же пьесу, а среди них исполняет свою роль Майкл. Майкл – хороший актер. Или бесталанный. Не важно. Все повторится в который раз и представления пройдет без заминки. Все знакомо. Да так и есть. Майкл пошел известной ему дорогой, не обронив ни слова. Он не смотрел по сторонам. Генри следовал за ним и не понимал, откуда возникло ощущение маскарада, точнее, ощущение человека, который не любит маскарадов, но попал на него.
     Придя на место, Майкл, деловито расстегнув пуговицы плаща, сел на корточки рядом с канализационным люком.
     - Ну, и? – поинтересовался Генри, ожидая продолжения спектакля.
     - Вот здесь я его и видел. Подземника. Много раз он выходил отсюда. – И Майкл машинально взъерошил волосы, отчего стал походить на мокрую ворону.
     - И почему они выходят на поверхность?
     - Черт их знает, Генри. Сколько лет прошло о них ни слуха, ни духа, и тут объявились. Ладно, пошли. Спрячемся за тем домом.
     Они встали за углом. Майкл пошарил по карманам и извлек пачку сигарет. Прикурил. Потянуло знакомым запахом.
     - Травка? – спросил Генри.
     - Типа. - Майкл вынул сигарету изо рта и, вертя ее между указательным и средним пальцами, коротко произнес: - Не помню. Не помню, чем я ее начинил.
     - Ну, вылезет он, и?
     - Ты о чем? А, о подземнике?
     - Да. Что делать будешь?
     - Поймаю. – Выдохнул Майкл и азартно закончил: – И допытаюсь, зачем он появляется. Затем, наверно, в полицию сдам. Как считаешь?
     - Ага, в полицию. Полиция тебе спасибо скажет. Да им пофиг на этих маргиналов.
     - Но почему пофиг. Это же их дело, пусть и вертят им как хотят. Отпустят, значит, отпустят, а нет, значит, нет. - Майкл пристально всмотрелся в красный огонек сигареты, словно попытался затушить его взглядом. – Короче, сколько сейчас времени? – Он глянул на часы в магазине напротив. – Пора.
     Затушив сигарету, Майкл выглянул из-за угла. Генри проследил за его взглядом. Канализационный люк загремел и сдвинулся в сторону. Из темноты вылезла странная человеческая фигура. Незнакомец был высокого роста, худ и, как показалось Генри, неправильного телосложения. Генри не мог понять и объяснить, но интуитивно посчитал, что человеческое тело имеет иные пропорции. Пришелец из подземного мира, одетый во все черное: плащ, штаны, шляпа, походил на гигантское насекомое.
     - Приключения, - сказал Майкл, улыбнувшись, и выбросил сигарету.
     Незнакомец, несмотря на внешнюю угловатость, двигался плавно.
     - А теперь точно все, пошли, - скомандовал Майкл.
     - Мы что, реально его поймаем?
     - Тихо.
     Генри и Майкл, держа дистанцию, двигались чуть позади, стараясь не привлекать внимания, но незнакомец заметил. Он резко обернулся и тут же ускорил шаг. Генри не успел рассмотреть лица подземника. Незнакомец побежал. Преследуя его, друзья преодолели пару кварталов, углубляясь все в более безлюдные места. Наконец, незнакомец остановился у канализационного люка, легко сдвинул его и нырнул солдатиком. Генри не услышал ни единого звука, будто подземника мягко и бесшумно всосала чернота.
     - Майкл, стой!
     - В чем дело?
     - Тут что-то нечисто.
     - Поясни, - удивился Майкл и посмотрел в шахту.
     - Может, его и не было?
     - Ты чего? Придурок? Ты его видел?
     - Да.
     - Я тоже его видел. Значит, не показалось. Двоим такое не привидится.
     - А что ты увидел. – Майкл описал незнакомца. – Все верно, - засомневался Генри. – Только знаешь, я туда не полезу. Возможно, ловушка.
     - Да ты не ссы!
     - Зря мы это все затеяли.
     - Что все?
     Генри отмахнулся. Он почему-то не смог отделаться от ощущения обмана, который его преследовал. «Этот неизвестный в черном не более чем галлюцинация», - клевала мысль Генри.
     - Это не глюк, - будто прочитал опасения Майкл в глазах друга. – Таких глюков не бывает от этой травки.
     - Да, конечно, ты спец и я молчу, но я туда не полезу. Глюк не глюк. Плевать!
     - Ты – хозяин, ты и решай. – И Майкл начал спуск. – Все-таки я поторопился. Надо было взять фонарь.
     - Вернемся?
     - Нет. Тут светло, - голос Майкла прозвучал глуше.
     - Я ухожу, слышишь? - Но Майкл не ответил. – Вот черт!
     Генри еще раз выругался, когда заметил трех полицейский подошедших к нему.
     - Что вы здесь делаете? – спросил один из них.
     - Там человек.
     - Разберемся, - спокойно ответил полицейский.
     Он быстро отстегнул от пояса шокер и приставил его к шее Генри. Спустя, мгновение Генри потерял сознание.
     
     …
     
     И там, в сердцевине забвения он увидел себя спускающимся вглубь колодца вслед за Майклом. И там, внизу в тусклом свете Генри заметил удаляющуюся фигуру незнакомца в черном одеянии, фигуру нескладную, непропорциональную. И подземный коридор, по которому он плыл, казался непропорциональным, отчего стены, потолок и пол менялись местами.
     - За ним, - прошептал Майкл где-то рядом.
     И они пошли.
     Подземник двигался прямо, затем повернул.
     - Опа! – Обрадовался Майкл. – Ты ж смотри куда направился. Вот дебил.
     - А в чем дело?
     - Там тупик.
     - Да не ни за что не поверю. Ты думаешь, Майкл, он глупее тебя. Да он в этой канализации живет как рыба в воде. Возможно, что там тупик, но ничего не мешает ему сделать проход.
     - Посмотрим, посмотрим. – Они свернули вправо. – Ну, я же сказал.
     Короткий проход, действительно, заканчивался тупиком. Он был хорошо освещен. Незнакомец стоял и спокойно изучал преследователей.
     - Чего вы ко мне пристали? Что вам нужно?
     - Только одно, - начал Майкл. – Только ответ на вопрос: зачем вы появляетесь на поверхности? С какой целью?
     - Без цели, - и в голосе подземника прозвучала усмешка. – В этой жизни мало толка, а что уж говорить о целях. Это вы, поверхностники, меряете бытие понятиями причина и следствие, цель и смысл. Но понимаете ли, вы, преследуя меня, что вы тратитесь понапрасну. Вы сжигаете собственное время. На что? На поиски смыслов? Целей нет, если лишь движение по подземным ходам ваших собственных мыслей. Но в суть проблемы, вы не можете углубиться.
     - Зубы заговаривать каждый может. Ты скажи прямо.
     - Майкл, пойдем отсюда.
     - Погоди, Генри. Так вот, не калечь мозг. Ведь на поверхность ты вылез с определенной целью?
     - Нет. Был порыв я и вылез.
     - Вот заливает, а! – обрадовался Майкл. – Слушай меня, подземник, я тебя видел не раз, следовательно, это был не порыв, а целенаправленное действие. Ты что, сказать не можешь какого хера вылезаешь?!
     - Это у вас мозги повылезали. Все. Пошел я, - отрезал подземник.
     Он повернулся лицом к стене и сделал движение правой рукой, будто открыл дверь, а в следующее мгновение незнакомец исчез за стеной. Майкл кинулся следом и начал ощупывать стену. Не веря в случившееся, он проговорил:
     - Не может быть, здесь где-то потайная дверь, точно, Генри, здесь тайник.
     - Я же говорил, это галлюцинация, Майкл.
     
     …
     
     Генри очнулся на жесткой кровати в маленькой комнате. Он перевернулся на другой бок. Скрипнули пружины лежанки. Рядом с кроватью располагался небольшой стол и стул, на котором сидел полицейский.
     - Очнулся, бродяга? – спросил он, усмехаясь. – Что ты делал у канализационного люка?
     - Я… - Только сейчас Генри почувствовал на руках наручники. Они мягко и в тоже время жестко сковывали запястья. – Я хотел поймать одного человека. Подземника.
     - А второй? Тот, с которым ты охотился вместе? Майкл? Где он?
     - Спустился в канализацию. – Генри сел на кровати.
     - За стол, - скомандовал полицейский. – Наш разговор записывается. Так, значит, Майкл пошел за подземником? А ты чего?
     - Да не захотел я и все.
     - Я бы поверил тебе, если бы не одно обстоятельство. - Дознаватель поймал взгляд Генри. – Смотри не ври! Что сказал твой дружок, перед тем как пойти поохотиться на подземника.
     - Майкл сказал, что давно за ним наблюдает. Он видел как один и тот же подземник выбирается на поверхность. Майкл хотел поймать его и допытать. Мне показалось, что это похоже на навязчивую идею.
     - Когда кажется, знаешь, что делают?
     - Крестятся?
     Полицейский сплюнул.
     - Не обращают внимания. Забывают.
     - Понял.
     - А знаешь ли ты, что он завербован?
     - Майкл? Кем? – И сердце Генри затрепетало. Ледяной ужас окатил мозг. Завербован. Это слово вызывало у него неприязнь и страх, от него повеяло древним кошмаром. Вербовка. Будто кто-то железными челюстями дробил гранитные камни.
     - Кем? – передразнил полицейский. – Подземниками!
     - Вот теперь я ничего не понимаю. – Генри действительно растерялся. История получилась глупая. Нет, не глупая, а подлая: Майкл подставил его.
     - Чего не понял? Майкл переметнулся к подземникам.
     - А зачем меня-то он взял?
     - Ты дурак, или прикидываешься?!
     - Нет. Просто не понимаю.
     - Да ему просто скучно было. Он не хотел уходить к ним один, вот и подумал, а что если ты соблазнишься и… Тьфу! Что за дерьмовое слово! Соблазнишься! Короче. Прихватить тебя туда за компанию.
     - Перейти к подземникам? Черт!
     - Доперло?
     - Да. Но я бы ни за что не пошел.
     - Это я понял, что ты из простого любопытства решил поглазеть на подземника.
     - Вот черт!
     - Ты можешь пойти как соучастник. Контакты с подземниками запрещены. Но есть одно «но». Нет прямых доказательств твоего соучастия. Ведь Майкл принудил тебя, так?
     Генри замешкался.
     Быть причастным к подземникам ему не хотелось. Свалить вину на Майкла? Но почему бы и нет. Он подставил. Если бы знать заранее, что так закончится, то Генри отказался бы. Не переступил бы порога дома. Ведь тогда, когда друг предложил, он не испугался, а просто вся затея увиделась глупой. Да, забава. Да, хулиганство. Несерьезное приключение, которое должно закончиться несерьезно. Откуда Майклу знать, когда вылезает подземник? Да и зачем появляться подземнику? Только ради вербовки. Конечно, только ради нее. И Майкл прекрасно мог знать время свидания с незнакомцем, если заранее договорился с ним. Но ведь это подлость! Поиграть в «подгляделки» – так это, пожалуйста, но всерьез переметнуться к ним, уйти под землю? Нет.
     - Что задумались? – спросил полицейский.
     - Кто бы мог предположить.
     - Вот видите, даже самым близким нельзя доверять. – Полицейский достал ключ от наручников. – Мы просмотрели запись с уличных камер, и ваша история правдива. Состава преступления мы не нашли. Мы вас отпускаем, но возьмем подписку. Просим не покидать город, пока следствие не закончится. Сами понимаете, что вы понадобитесь. Так? – Генри кивнул. Щелкнули наручники. – А сейчас следуйте за мной. Подписку и пропуск мы оформим в более приятной обстановке.

40. Крик ужаса

     - Это все? – спросил Калугин.
     - А что еще сказать?
     Калугин брезгливо пожал плечами, будто говоря, что вряд ли он должен знать, что еще можно добавить.
     - А ты не ловил себя на том, что все, что мы называем прошлым не более чем дым? Не реальность?
     - Почему? – удивился Калугин вопросу Генри.
     - Я все время ловлю себя на странной мысли, будто кто-то стирает мою память. Даже не стирает, а пытается затереть, сделать прошлое неважным. С тех пор как ушел Майкл, неделя минула, а кажется, сто лет пролетело. Как в бездну. Словно то, что случилось со мной – эпизод моей жизни – это картина, которая медленно погружается в мутные воды.
     - Хм, красиво сказано. А если серьезно, не знаю, Генри. Не знаю. Кстати, а что полиция?
     - Да им по барабану!
     - Вообще-то неделя прошла. Следствие не идет быстро.
     - Вот это и говорит: им пофиг.
     Калугин встал и зачем-то подошел к окну. Он сосредоточенно начал рассматривать опустевшую улицу. Он тянул время. Ему не нравилась затянувшаяся беседа со случайным знакомым. Зачем согласился пустить Генри к себе? Зачем этот разговор ни о чем? Зачем этот бессмысленный бубнеж, якобы нужный, но ни черта не нужный никому. Выдворить за дверь Генри Калугин не хотел. Пусть сам уйдет. Стоит надеяться, что гостю хватит мозгов понять и уйти.
     «На дне души» - устаревший речевой оборот, но именно там, в черной глубине Калугин заметил, точнее, почувствовал, что шевельнулась мысль. Плохая мысль о чем-то. Мысль попыталась вырваться из мрака неопределенности, но не смогла. Виталий представил, что в темной пещере шевелится неведомое существо, производя робкие тихие звуки, словно оно боится потревожить абсолютную ночь, но из-за акустики пещеры, усиленные и отраженные многократно шорохи искажены и весьма громки.
     - Я, пожалуй, пойду, - произнес Генри. – Спасибо за все.
     - Да не за что, - ответил Калугин, вынырнув из задумчивости.
     Он проводил гостя до двери, закрыл ее на ключ и, замерев, понял, что за мысль тревожила его. Это чувство рыбки, которую запустили в аквариум. Конечно, Виталий не знал, что чувствует рыба в ограниченном пространстве. Возможно, она и не осознает своего плена. Так и он до сего момента. Он в плену. Он мог пойти куда угодно и сделать что угодно, но это не подарило бы чувства уверенности, ощущения свободы.
     Калугин вернулся к окну и тупо стал рассматривать улицу.
     А есть ли она, свобода? На этот вопрос он мог ответить сейчас точно: свободы нет, ее никогда не было. Свобода – иллюзия. Это даже не познанная необходимость, так как познавать нечего, так как свободы не существует. Свобода – вербальный крючок для дураков.
     Калугин зацепил взглядом одинокого прохожего. Его фигура плыла по тротуару, словно одинокая щепка в спокойном водном потоке. Именно, заключил Калугин, человек – безвольная щепка в потоке пространства и времени. И этот прохожего он знает. Это Генри. В окно смотреть больше не хотелось, хотелось лечь в постель и забыться.
     Упасть в забвение, нырнуть в безвременье – эти желания испытывал не только Виталий. За несколько километров от его квартиры Генри мучило беспамятство. Он не помнил, как доплелся до квартиры, как рухнул на кровать на одеяло. «Что же это такое?» – спросил он себя. И тут же ответил: «Похмелье». Беспамятство стучалось в мозг, и Генри хотел открыть ему дверь, чтобы не думать и не чувствовать.
     Алкоголь выветрился. Даже голова не болела, лишь сухость во рту. Все же он заставил себя подняться, скинуть верхнюю одежду и пройти в ванную. Он привел себя в порядок, напился воды из-под крана и вернулся в спальню. Генри сел на кровать.
     Затем подошел к окну и посмотрел на пустующую улицу. Не верится, что в этом городе живет около двадцати миллионов жителей. Все как тараканы попрятались. Генри сжал пальцами виски.
     Моросил дождь. Генри прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Ему вновь захотелось уснуть, забыться. Он вспомнил о кальяне в доме Майкла и поморщился. Может, мысль о Майкле отвлечет его? Генри начал раскручивать мысль. Майкл… Майкл… Майкл… Отчего-то вспомнилось, что Майкл баловался сочинением, причем он не хранил все, что придумывала его фантазия на электронных устройствах. Он писал от руки, говоря Генри, что в этом есть нечто оригинальное и необычное, будто из глубоких времен, когда даже пишущих машинок не существовало. Был ли помешан Майкл на старине, или, как он объяснял «на ретро», но в его мрачной комнате, где мерцал зеленым стеклом кальян, действительно веял дух прошлых времен. «Дух прошлых времен», решил Генри, пошлое словосочетание, но более в голову ничего не лезло. Мозг заполнен мусором.
     Еще Генри вспомнил, что у Майкла была коллекция старинного оружия. Генри тогда выпросил револьвер. Теперь он хранился где-то в столе. Он хотел достать его, но не было желания даже сделать шаг или пошевелить пальцем. Но нужно сделать шаг, чтобы добраться до забвения, вдохнуть его полной грудью.
     Странное дело. Существовали административные барьеры, которые фильтровали людей и хранить огнестрельное оружие вместе с боекомплектом могли немногие. Майкл был коллекционером, и боекомплектов, конечно, у него не имелось, но вот смастерить оружие, пули или бомбу, руководствуясь сведеньями с полулегальных сайтов – это, пожалуйста. Генри так и поступил. Став хозяином револьвера, он просмотрел информацию с разных электронных страниц о том, как сделать самостоятельно пулю. Зачем ему было нужно это, он не понимал, но пуля сейчас вставлена в барабан револьвера.
     Генри открыл глаза. Интересно, где сейчас Майкл? – единственный вопрос, что вертелся в голове. Кроме него, этого вопроса, ни единой мысли. Наконец, собравшись с силами, Генри отлепил лоб от стекла и, пройдя в спальню, открыл верхний ящик комода. Затем второй. Третий. Куда он к черту делся?! Но в нижнем ящике лежал револьвер – блестящая игрушка. Конечно, игрушка, решил Генри, жизнь тоже блестящая и красивая игрушка, но красота не придает ей смысла. Тот не прав, кто сказал, что красота спасет мир. Красота не может спасти мир, но что спасет жизнь?
     Генри медленно вложил в правую ладонь оружие. Жизнь? Жизнь – это безразличный холод и блеск металла. Майкл не вернется – есть уверенность только в этом. А в остальном?
     Есть еще уверенность, что жизнь всегда начнется и обязательно закончится. Так случится. Рано или поздно. Начнется и закончится. И ничто не способно помешать этому естественному ходу. Глупцы стремятся продлить агонию, как-то запечатлеть жизнь, запомнить ее лучшие моменты, сфотографировать, записать, точно пытаются заговорить ее, умоляют ее. Они стараются остаться в вечности. Вся жизнь людей, их поступки, свершения и прочее – все это порождено страхом перед конечностью жизни. Но какой смысл длить ее, если даже эта планета прекратит свое существование, развеявшись пылью в космосе? И не будет ни единого глаза способного видеть картины, уха, способного слышать музыку, пальцев, способных осязать архитектуру и скульптуру, узор на ткани, но, самое страшное, не будет ума способного понять того, что создано человечеством. Генри вспомнил о великом послании человечества братьям по разуму, о золотой пластине, летящей в безвоздушном пространстве. На пластине записаны музыка, голоса людей. Но это крик в пустоту. Это крик ужаса перед неумолимостью смерти.
     Есть смысл? Нет смысла.
     Генри посмотрел в дуло. Черное отверстие похоже на миниатюрную копию тоннеля, в конце тоннеля Генри ожидал яркую вспышку, а затем забвение.
     Он медлил. Палец лежал на спусковом крючке. Он медлил. Ожидание забвения оказалось слаще скорого освобождения. Интересно, что там, в конце тоннеля? Генри знал, там ничего нет. Точно. Небытие гуманнее всех этих сладких обещаний о райской жизни в будущем. Душа истощена и устала настолько, что ожидание рая не тревожит, нет сил, чтобы радоваться ему. Хочется уйти навсегда, насовсем и полностью. Стереть себя. Человечнее будет, если там, после смерти ничего не будет.
     Генри ухмыльнутся. Ему в голову пришла забавная мысль: вот дожил человек до немощи и ожидает смерть как радость. Умирающий думает: «Ну вот, наконец-то. Я прожил долгую жизнь и скоро умру и отдохну от жизни». И тут – бац! – загробная жизнь. Какое разочарование. Какая подстава. Какая знакомая мысль. Он ее от кого-то слышал: хотел отдохнуть от жизни, а тебя насильно суют в новую жизнь. Все когда-то было и вновь повторяется. А теперь должна прийти пуля. Генри сильнее нажал на курок. Свободы нет. Но истинная свобода – не быть.
     
     …
     
     Сухой щелчок и шипение – Калугин открыл еще одну бутылку пива. Он отпил из горлышка и сел за стол. Пустая бутылка, оставшаяся после Генри, все также стояла на столе. Калугин внимательно посмотрел на нее и спросил себя: «А что сейчас делает Генри? Наверно, дрыхнет, а потом проснется с головной болью». Виталий допил пиво и пустую бутылку поставил рядом с бутылкой Генри. Продолжил смотреть – теперь на две бутылки. Они похожи на неведомых зверьков, решил Калугин. И удивился: почему? Откуда такие мысли. Он тихо рассмеялся, и вместе со смехом из памяти выветрился Генри.
     Калугин взял пустую тару и отправил в утилизатор. Он вспомнил, что хотел сделать. Он как-то совсем забыл, что недавно отправил заявку на «Элизиум». Заявку одобрили. Пришел ответ. В ответе просили в срок до такого-то числа прибыть на космический корабль. Калугина погрузят в анабиоз, он будет спать все время пути до Тониса.
     И стало легко, словно выросли крылья. Возможно, это та же радость от стремления к небытию, которая сожрала Генри. Калугин этого не знал и сделал вывод, что если у человека есть цель, пусть даже самая ничтожная, у него появляется смысл в жизни. И жить легче. Хотя кто-то утверждал, что смысл жизни – профанация. Именно. Легенда для профанов. Веселенькая цветная шторка перед глазами, она и есть для профанов и сама жизнь, и смыслы, и цели, и все на свете. А на самом деле жизнь не нагружена смыслами, их нет, жизнь сама по себе, и только человек накачивает ее смыслами, как недобросовестный овощевод накачивает стимуляторами роста свой урожай. Плоды созревают быстрее, но они не вкусны.
     Конечно, от таких мыслей впору застрелиться, но самоубийство – это признание собственного бессилия перед фактом отсутствия смыслов существования. Суицид – это акт агрессии, направленный на себя, это как расписаться в беспомощности перед желанием иметь смысл. Надо просто принять нелепость бытия и жить дальше, никогда не возвращаясь к высоким материям.

41. Знакомство с подземником

     Тепло и влажно – вот, что почувствовал Майкл, когда спустился в канализацию. Глаза еще не привыкли к темноте, и пару минут он стоял, ожидая пока зрение привыкнет к новому окружению. Он поднял взгляд наверх – мрак – ничего не разглядеть. Майклу показалось, что он целую вечность спускался по вертикальной шахте. Торчащая арматура была ржавой, холодной и влажной. Перебирая ее руками и ногами наощупь, он пожалел, что ввязался в эту авантюру, но нужно куда-то двигаться: обратно наверх или вниз. И вот ноги коснулись твердой поверхности.
     Наконец-то глаза привыкли, но это его особо не обрадовало. Майкл не знал, куда отправился подземник, но все-таки прислушался, надеясь различить что-то похожее на шаги. Бесполезно. Либо подземник убежал так далеко, что уже не расслышать, либо он двигался медленно и бесшумно. У Майкла было два пути. «Туда или туда» - как он назвал эти направления. Интуитивно понял, что надо уходить вглубь. Скорее всего, подземники не обитали в верхних лабиринтах канализации, потому как это опасно для них.
     - Ну, что ж, тогда вперед, - сказал сам себе Майкл и отправился в путь.
     «Интересно, - подумал он, - что там делает его приятель. Наверно, забил болт и ушел домой. И это правильно. Не будет же он стоять и ждать. Еще привлечет внимание полиции. Так. А куда теперь?»
     Канализация разветвлялась.
     И тут Майкл осознал, именно, осознал. Догадка не озарила его, а будто частями пришла к нему или с усилием протиснулась в мозг.
     Когда он начал спускаться, в шахте было светло, и это не городское освещение. Генри, вроде, люк не вернул на место – металлического грохота и скрежета Майкл не слышал. Да, в шахте оказалось довольно светло, а потом потемнело. Или это так смесь подействовала, точнее, пока он спускался, ее действие прекратилось? Данный вопрос не имел смысла. Светло, темно, какая разница, ведь сейчас полумрак и нужно придумать, куда двигаться дальше.
     - Простите, вы кто?
     Майкл в страхе дернулся в сторону, выкрикнув:
     - Черт! Вы кто такой?
     - Человек.
     - Фух!
     - Мое имя – Филипп. Филипп Мозес.
     - Подземник?
     - Что-то вроде. – Майклу показалось в полумраке, что Мозес улыбнулся.
     Филипп включил фонарь. Сноп света бил вниз, и свет разбивался о поверхность и мерцал влажными бликами. Майкл рассмотрел подземника.
     - Вы не похожи на подземника.
     - Да? – удивился Филипп. – А как он должен выглядеть, по-вашему?
     Майкл описал того незнакомца, которого он вместе с Генри преследовал по городским улицам.
     - Это не подземник, а хронофаг.
     - Кто?
     - Пожиратель времени. Аномалия. О ней я вряд ли что смогу рассказать. Может, отцы, если вам интересно. Кстати, вы так и не сказали, что здесь делаете? Не на хронофага же охотитесь?
     - Вообще-то на него. Да. Получается так. Но думал, что это подземник.
     - Тогда следуйте за мной. Я покажу, где живут подземники.
     - Вот так просто?
     - Вы чего-то боитесь? Как вас?
     - Майкл. Нет, не боюсь.
     - Тогда, пошли.
     Майкл перестал чему-либо удивляться. События последних дней слиплись в бесформенный комок, и в нем все смешалось и реальность, и вымысел. Хотел ли он увидеть подземником? И да, и нет. Он понимал, что не вернется на поверхность, не только из-за угрозы наказания – власти не одобряли контактов с подземными жителями, но и из-за того, что не хотелось вновь погружаться в привычную, но опостылевшую жизнь: короткий рабочий день и безграничный досуг, и ты не знаешь, на что его тратить.
     - Скажите, Филипп, - заговорил Майкл, - а вы давно в подземниках?
     - Всю жизнь.
     - Как это?
     - Я здесь родился.
     Они прошли метров тридцать по узкому туннелю и остановились на краю вертикальной шахты. Она уходила вниз, но, насколько глубоко, неизвестно. Филипп посветил вниз и произнес:
     - Нам туда. Шахта ведет к вентиляции. Будьте осторожны.
     Они начали спуск. Вновь та же лестница – толстая арматура, вмонтированная в железобетон. Когда спуск закончился, они оказались в просторном помещении. Узкие дорожки пересекали его крест-накрест, образуя множество квадратных секторов, которые занимали толстые решетки.
     - Внизу вентиляция. Нам нужно туда. Крыльчатки работают попеременно.
     - А ваш отец? Он тоже подземник? – спросил Майкл.
     - Да. Тоже. С рождения. – Филипп направился к одной из решеток. – Вот только мой дед, Йозеф, он родился на поверхности, но тогда еще не было Антихриста. Кстати, дед мой, водил знакомство с лжепророком. С Анри Фарме. – Подземник поднял решетку. – У вас еще есть шанс вернуться наверх.
     - С чего это вдруг мне менять решение?
     - Через несколько минут лопасти завращаются, и мы не сможем спуститься. Так как?
     - Спускаемся.
     - Подержите решетку. Я первый.
     - Филипп, - заговорил Майкл, когда они прошли опасную область и оказались внизу. – А вы не боитесь, что я вас сдам?
     Подземник внимательно посмотрел на него. В этой части канализационных лабиринтов имелось освещение, и Майкла насторожил решительный и в тоже время спокойный взгляд Филиппа, будто подземник знал нечто такое, что неведомо гостям. Наверху металлически заскрежетало, затем загудело. Майкл невольно поднял голову.
     - Вентиляция включилась, - пояснил Филипп. – Нет, не боюсь. – Майкл посмотрел на подземника. – Антихрист знает, где мы примерно находимся, но его волнует иное. Он не хочет выкуривать нас отсюда, зачем, он хочет пробить ментальную защиту, чтобы подчинить себе.
     Майкл поймал себя на мысли, что все эти слова: ментальная защита, Антихрист, лжепророк прозвучали в устах Филиппа так обыденно, словно он говорил о переменчивости погоды. Вот завтра пойдет дождь, а послезавтра будет солнечно. Конечно, решил Майкл, не станет же он рассказывать о них со значением, потому как это реальность и ничего в ней нет необычного, точнее люди к ней привыкли.
     - У вас есть какое-то устройство? – спросил Майкл.
     - Не понимаю.
     - Ментальная защита.
     - Нет, конечно. Этим отцы занимаются. Они создают защитный кокон силой воли.
     - А, понял. Отцы – люди, обладающие психическими способностями. Они у вас главные.
     - Верно. Гипнограмма. – Майкл недоуменно посмотрел на подземника. – Ну, что-то вроде ментальных помех. Представьте, вы слушаете радиостанцию, а кто-то не глушит сигнал, а примешивает к нему посторонние шумы так, что ничего не разобрать. Каждая человеческая мысль слышна Антихристу, он умеет расплетать какофонию людских мыслей в понятные образы, он также слышит и наши мысли, но отцы научились портить «сигнал», что ничего не прочтешь. Белый шум. Но рано или поздно и эта защита даст трещину.
     - И что делать дальше?
     - Нечего прятаться как крысы. Нужно выходить на поверхность.
     - Но тогда он вас обнаружит.
     - Если все правильно сделать, то можно выйти на поверхность незамеченными прямо в Альбурге. В городе Антихриста. И взорвать его.
     - Такое уже было в истории.
     - Знаю. Господин Вилькен. Он хотел уничтожить Антихриста обычным оружием, но Антихрист бессмертен и неуязвим. Почти неуязвим.
     - Я что-то не догоняю ваших мыслей.
     - Все просто. Материальная структура Антихриста такова, что только ядерный взрыв сможет нарушить баланс его материальности, но при этом Санчес должен оказаться в буквальном смысле слова рядом с бомбой.
     - Кто-то пронесет бомбу в Альбург?
     - Да. Это сделаю я. Не один, конечно.
     Майкл не ответил. План подземника показался ему безумием. Допустим, пронесет он бомбу, но как ее взорвать? Дистанционно? Но нет гарантии, что ее не обнаружат, пока подземники будут уходить на безопасное расстояние. Майкл вспомнил очень старый фильм, названия он не помнил. В том кино главного злодея, провозгласившего себя живым воплощением бога Ра, уничтожили портативной ядерной бомбой, отправив ее по телепорту, но в фильме было столько условностей. Кстати, переносные ядерные бомбы, способные стереть с земли целый город, сейчас не фантастика, вот только телепортов еще не изобрели.
     - Ладно, пойдемте, Майкл.
     Дальше они двигались в молчании и добрались до поселения подземников. Майкл обратил внимание, что строения, да и вся инфраструктура рассчитана на большее число людей. Филипп объяснил, что раньше их больше – несколько тысяч, а теперь они вымирают. Оказывается, осталось около сотни подземников. Майкл удивился. Он вспомнил некоторые интервью Санчеса, в которых тот говорил об угрозе со стороны людей, прячущихся в городских канализациях, и раньше эти опасения казались бы обоснованными, но сейчас? Сейчас прошло более ста лет и не верилось, что какая-то горстка способно поколебать старый уклад. Да, Филипп говорил об уничтожении Антихриста, но толку. К примеру, им повезет, они убьют Санчеса, но его место займет другой. Кстати, например, маршал Зиг – существо из параллельного мира. Правда, глава Земли отвел этим странным существам резервации, но все может измениться.
     Одна мысль догоняла другую, порождая сомнения, и порой казалось, что Филипп прав: нельзя сидеть, сложа руки. Но в тоже время их вылазка в Альбург вряд ли что-то сильно изменит.
     Филипп привел Майкла к себе домой. Дом оказался пусть и просторным, но все же бараком. Внутри все устроено с комфортом, и если не обращать внимания, что нет окон на улицу, то можно подумать о городской квартире где-то на периферии. Вместо окон – светодиодные светильники, пара больших иллюминаторов выходила на круговую дорогу – железобетонный помост, тянущийся вдоль бараков.
     - Попробуйте почувствовать себя как дома, - не без иронии сказал Филипп. – Мне нужно к отцам. Надеюсь, я скоро вернусь. Не скучайте.
     - Постараюсь.
     Грохнула металлическая дверь – Филипп ушел.
     Майкл осмотрелся. Его внимание привлек старый диван. Зеленый цвет его вылинял, и местами проступали на ткани желтые измочаленные нити. Фотографий Майкл не обнаружил, по крайней мере, на видном месте. Скорее всего, Филипп жил один отдельно от родителей без семьи. Лет подземнику на первый взгляд не больше тридцати. Майкл сел на диван и поднял голову. Взгляд уперся в стальные балки перекрытий. Цельнометаллический дом, из которого нельзя увидеть ни неба, ни улиц. Привычная городская суета идет там, на поверхности. Интересно, подумал Майкл, как они вообще живут и выживают в закрытом пространстве?
     Майкл только сейчас ощутил, как сильно устал, поэтому лег на диван, положив голову на подлокотник, и задремал.

42. Отцы

     - Здравствуй, отец, - сказал Филипп, входя внутрь.
     - Привет, сын.
     Это помещение было нежилым. Поколения три назад здесь жила семья, но Филипп не вспомнил, как их звали, что за семья, как долго она тянула свою нить бытия сквозь время. Теперь здесь собирались отцы за длинным массивным столом, окруженным пластиковыми стульями. Почему они выбрали именно это помещение, никто не сказал бы, ведь свободных площадей с каждым десятилетием становилось все больше и больше.
     Эмиль, отец Филиппа, выглядел старше своих лет. Его родители рано умерли еще помнящие чистый и легкий цвет неба, что усеяно белыми облаками, напоминающие одиноко плывущие корабли. Наверно, тоска по небу и иному воздуху, пусть и городскому, подточила их здоровье.
     - Скоро придут остальные, - сухо заметил Эмиль. – Но пока их нет, ответь на вопрос: ты уверен.
     - Да, отец. Ты же знаешь мои мысли?
     - Я их вижу. Они на твоем лице.
     - Тем более. Давай, ты не будешь больше касаться этой темы, так как мне всегда тяжело тебе отвечать.
     - Хорошо. Проходи. Садись. Но учти, отцы сейчас будут расспрашивать тебя именно об этом.
     - Знаю. – Филипп сел за стол и машинально провел ладонями по гладкой поверхности столешницы. – Я даже знаю, какие слова они скажут, хоть не обладаю ментальными способностями.
     Дверь металлически скрипнула – вошли отцы. Они в молчании заняли места за столом. Пауза слишком затянулась, но Филипп не желал начинать первым, да и к чему все слова перед дальней дорогой, и в чем смысл собрания. Поддержать традицию?
     - Это дорога в один конец. Ты заешь об этом? – спросил отец Кирилл.
     - Я не ребенок, - ответил Филипп.
     - Что ж, тогда нам будет легче. – Отец Кирилл ненадолго задумался. – Хотя ты знаешь, мы поддержим любое твое предложение, если оно не противоречит уставу.
     - Отец Кирилл. – Филипп перестал машинально гладить столешницу и поднял взгляд на собеседника. – Давайте, без пафоса. Можно? Я прекрасно понимаю, что вы хотите пожелать мне удачи, но, как вы сказали, это дорога в один конец. Я осознаю свой выбор. Просто у меня вопрос: что отцы могут предложить мне, кроме слов. Извините за наглость, конечно.
     - Ну, что ты, - отец Кирилл улыбнулся. – Разве это наглость? Мы с патриархами обсудили твой выбор и можем предложить только ментальную защиту. Силой волей создадим гипнограмму, и Антихрист не сможет тебе нащупать сразу, но учти, чем ближе ты будешь к его логову, тем слабее будет защита.
     - Я должен согласиться?
     - Сколько вас будет?
     - Тридцать два человека решили идти со мной.
     - Что ж, Филипп, удачи.
     Отец Кирилл встал и, ничего не сказав, покинул помещение. Когда дверь, металлически лязгнув за спиной отца, закрылась, присутствующие переглянулись. Кажется, они не ожидали такой короткой встречи.
     Эмиль вскочил с места и быстро скрылся за дверью. Остальные отцы и Филипп продолжали сидеть.
     Эмиль догнал отца Кирилла.
     - Простите. Я хотел… - отец Кирилл остановился и, медленно повернувшись к Эмилю, устало посмотрел на него. – Я хотел узнать. Это все?
     - Что все? Да, это все, брат.
     - Но как же? Мы разве мы не должны помешать ему? То есть вы, остальные братья не собирались остановить его? Не собирались наставить?
     - На пусть истинный? Не слишком ли много слов, брат? Ты же понимаешь, если бы он остался один на один с ним, - отец Кирилл указал пальцем вверх, - то все равно бы не изменил пути. Его не остановить.
     - Вы что не понимаете?! Он мой сын. Я надеялся, что хоть вы остановите его, вразумите. Вы… А вам все равно!
     - Нам тяжело, как и тебе. Ты же понимаешь?
     - Это пустые слова. Вы говорите, говорите и говорите, а нас уже меньше сотни.
     - Христиан вначале было только двенадцать, но это не помешало христианству стать мировой религии.
     Эмиль сник. Ему показалось, что он бьется в закрытую дверь, причем ему не нужно именно в эту дверь. Ему нужна другая дверь, но он не знает иного выхода, он запутался.
     - Кирилл, давай не будет вспоминать героического прошлого. Без пафоса, - произнес Эмиль.
     - Брат?
     - Не надо жить прошлым. – И Эмиль пошел прочь.
     Он вернулся. За столом не было братьев, только Филипп сидел и внимательно изучал собственное отражение на гладкой поверхности столешницы. Филипп, посмотрев на отца, подумал, что судьба не лишена иронии: Эмиль Мозес – его отец, и он же патриарх подземников, опять-таки – отец.
     - Это все, - то ли спросил, то ли обреченно сделал вывод Эмиль. Он выдохнул фразу, словно это был последний выдох.
     - Меня Майкл ждет. Новый поселенец. – Отец не ответил. – Я пойду.
     Филипп встал медленно из-за стола, думая, что еще можно сказать отцу на прощание, а, может, он что-то скажет? Но Эмиль промолчал. Он не проводил сына взглядом, он прислушался к тихим шагам, звук которых навсегда обрезал металлический лязг.
     Филипп вернулся в дом. Майкл уже проснулся.
     - Может, перекусим? - спросил Филипп.
     Гость кивнул в ответ.
     - Я бы хотел поговорить с вами о жилье, - Майкл осторожно подбирал слова. - Где я буду жить?
     - Не стоит об этом думать, - произнес Филипп, открыв холодильник. – Я серьезно. Не стоит. – Он повернулся к гостю. – Вы можете жить здесь. Я скоро уйду и не думаю, что вернусь. Так что… - Филипп вновь глянул в холодильник. - Квартирный вопрос не стоит остро перед подземниками. Извините, за корявую фразу.
     Филипп выложил на холодильник несколько контейнеров с едой, закрыл дверцу и, собрав в охапку контейнеры, разложил их на столе.
     - Не, это понятно. Я о другом, - продолжил Майкл. – У вас есть власть, ну, то есть что-то вроде администрации. Отцы. Я подумал, что они все-таки как-то решают вопрос с распределением жилья, даже если его хватает всем.
     - Они не занимаются этим давно. – Филипп придвинул к Майклу пару контейнеров. – Ложка внутри. Отцы ментально защищают нас, но в материальные вопросы стараются не вмешиваться.
     - Интересно. Если б не Антихрист, вы могли бы обойтись без власти.
     - Не обошлись бы.
     - Уверены? – Майкл открыл контейнер и взял ложку. – Конечно, анархия – это утопия.
     - Вот именно утопия. – Филипп, сняв крышку, начал есть. – Утопия. Люди очень долго этого не понимали, или же понимали, но не желали признаваться в заблуждении. Возможно, сейчас нечто подобное происходит там, наверху. Они мечтают сбросить власть Антихриста, но тогда им придется принять другую власть. Назначить. Такова человеческая природа. Да и природа вообще. Она иерархична. Она требует соподчинения. Я не знаю, правильно это, или нет, но такова сущность человека. А все эти глупые байки о свободе, равенстве и братстве не более чем байки. Свобода – понятие субъективного мира, свободы снаружи не существует. Равенство и братство противоречит человеческой природе. – Филипп задумался ненадолго. – Конечно, можно установить такой социальный строй, почти идеальный, но все равно он будет иерархичен. Поэтому появления отцов у нас, подземников – закономерно. Да вы угощайтесь.
     - Спасибо.
     - Покончим с едой, я познакомлю вас с Андреем Мокшаевым.
     - Это кто?
     - Сосед. Еще мои дедушка и бабушка, когда были молодыми, подружились с его семейством. У него есть даже легенда. В их роду была интересная личность – полная тезка Андрею. Он жил на рубеже двадцатого и двадцать первого века. Писатель.
     - Я не слышал о таком русском писателе.
     - Да он и не издавался. Конечно, были электронные публикации, но не бумажные. Даже Андрей не знает, есть ли они.
     - Может, я все-таки читал у него что-то?
     - Вряд ли. «Елеазар»? «День Гондваны»?
     - Нет, не слышал.
     - «День Гондваны» - роман, который есть, возможно, во внешнем Интернете, но он нам не доступен. А «Елеазар» у Андрея хранится в печатном виде. Кстати, забавная вещица. Обязательно, прочтите. Что-то вроде омажа на книгу мудреца.
     - Священное писание?
     - Как сказать, - Филипп задумался. – Не на библию. Короче, прочтите. Возможно, у вас сложится иное впечатление.
     После обеда Майкл и Филипп пошли в гости к Андрею. Он встретил их возгласом удивления:
     - Надо же, Фил, привет! Я думал, ты уже там?
     - Прощальный визит.
     - Кто с тобой?
     - Знакомься. Майкл.
     - Привет. – Андрей крепко пожал руку гостю. – Андрей. Но, видимо, Фил все рассказал тебе?
     - Конечно. И даже больше. Он рассказал о твоем предке.
     - А, Фил, зацепило? Помнишь?
     - Еще бы.
     - А вы бы не могли… - начал Майкл.
     - Давай, на «ты», - отрезал Андрей.
     - Не мог бы ты почитать «Елеазара».
     - Странное желание. Но я исполню его. – Андрей улыбнулся. - Правда, Фил уже слышал.
     - Еще послушаю. В последний раз.
     - Ну, да. – Андрей задумался. – Проходите в зал. Фил, проводи Майкла.
     Они прошли в зал, расположились на диване. Через минуту явился Андрей с бумагами и спросил:
     - Может, перекусим для начала?
     - Да мы с Майклом обедали. Майкл?
     - Нет, спасибо.
     Андрей стал перебирать листы.
     – Я начну не с самого произведения, а с эпиграфа. Однажды мудрец вышел из дома и увидел заходящее солнце и так говорил ему: «Великое светило, чтобы догнать тебя, мне не нужно идти за тобой. Я пойду в противоположную сторону. Так и мысли мои – они вопреки солнцу, но первыми встречают рассвет новой жизни. В чем суть мудрости? Телега едет в город. Глупец пытается обогнать ее, чтобы оказаться первым в городе, умный идет вместе с телегой, и только мудрый шагает своей дорогой».

43. Я есть Бог

     Есть множество заезженных выражений, обозначающих одно и то же. Они как поток воды, падающий сверху, это водопад, который похож на пустой белый шум. Так и эти выражения за давностью лет, видимо, потеряли свою силу и стали звуковым фоном. Вот они: «круг замкнулся», «все вернулось на круги своя», «история движется по спирали» – и так далее и тому подобное.
     Филипп вспомнил об этих выражениях, когда выбрался на поверхность. Теперь он не подземник, отчего стало непривычно, словно раздели тебя и оставили обнаженным на всеобщее обозрение, хотя смотреть было некому. Тех людей, которые отважились пойти с ним, можно не считать. Они в таком же положении, что и он.
     Когда-то дед Филиппа жил на поверхности, но скрылся под землей от всевидящего ментального щупальца Антихриста. Теперь его внук вернулся, причем диверсионная группа вышла на территорию Альбурга. Именно здесь Йозеф Мозес вместе с Гансом Вилькеном совершили диверсию. И что странно – это насторожило и напугало – как и тогда было тихо и безлюдно, но тогда шло строительство, прерывающееся на время выходных.
     На людей, правда, Филипп не рассчитывал, так как знал, что из мировой столицы человек, как биологический вид, выселен. Мегаполис занят демоноидами, но правильнее их называть инсектоидами, потому как внешний вид их и способность к полету без вспомогательных средств говорили в пользу оного. Демоноиды не пользовались одеждой, отчего еще больше походили на насекомых, которым не ведом стыд.
     «Где инсектоиды?» – такой вопрос задали люди в диверсионной группе. Филипп ничего не мог ответить. Он лишь пожал плечами. Его тоже напрягала тишина. Возможно, территория заражена и все ее покинули? Однако приборы не сходили с ума, сигнализируя о смертельных излучениях, газах, бактериях, вирусах и прочего, что могло угрожать жизни и здоровью.
     Осмотревшись и немного привыкнув к неестественной тишине, люди чуть успокоились. Урбанистический пейзаж внушил чувство чужеродности. Казалось бы, знакомые городские геометрические формы: цилиндры, конусы, пирамиды, кубы, сферы, но они словно небрежно расставлены на поверхности. Они неуместны. Что это такое? Альбург проектировал слепой? Это не походило на мегаполисы, скажем, конца двадцатого и начала двадцать первого века. Это походило на безвкусно торчащие стереометрические тела, словно неведомый гигант взял горсть фигур и наугад бросил на землю. Еще это было похоже на гнилые зубы, торчащие то тут, тот там из изуродованного старческого рта.
     Гигантским шипом возвышалось одно строение. Оно и было целью диверсии. Там жил Антихрист. Жил? Господин Санчес уже не человек и к нему не применим этот глагол. Скорее, находился. Филипп так и сказал:
     - Вон строение. Отцы много раз говорили о нем. Там и находится Антихрист. Нам туда.
     Группа направилась к зданию. Люди настороженно осматривались, ожидая нападения, но улицы были пустынны и молчаливы. Вот осталось пара кварталов до логова Антихриста. Филиппу все не верилось, что они так близки к цели, что ни одно оружие не выстрелило. Неужели гипнограмма отцов так хорошо работала? И портативную ядерную бомбу удастся установить и запустить?
     Тишина напрягала. Мелькнула мысль, что это не обман, что на самом деле в городе нет никого, даже Санчеса, следовательно, их кампания бессмысленна. Но отцы говорили, что он здесь. Ошибки нет. Они чувствовали его ментальное присутствие. Они точно не могли сказать, что он делает, но местоположение могли определить легко. Эмиль однажды поделился своими ощущениями от увиденного. Он не чувствовал Габриеля как человека. Антихрист виделся размытым белесым бесформенным пятном, от которого отходили миллионы и миллионы нитей. Нити были натянуты, и Санчес висел на них словно паук. На конце каждой нити находился человек.
     Диверсионная группа остановилась перед гигантским шипом. Проникнуть внутрь не составило труда. Филипп забрал у человека заплечный ящик с бомбой и сказал:
     - Дальше я один.
     - Но как? Как мы тебя оставим?
     - Я понимаю, это выглядит абсурдно: один безумец несет на себе ядерную бомбу, но я пойду один.
     - Но если там ловушка?
     - Тем более. Я не хочу рисковать вашими жизнями.
     - Фил, это, мать твою, идиотизм.
     - Согласен, - и он тяжело выдохнул.
     Филипп посмотрел на людей и, стараясь говорить уверенней, произнес:
     - Если мы дошли до этого предела, то что-то это и значит. Если б Антихрист хотел убить нас всех, он уже сделал бы, а здесь, где не действует защита отцов, опять ничего не происходит. Если я почувствую опасность, я взорву бомбу.
     Люди промолчали. Они согласились.
     Филипп растворился в темном коридоре.
     Он сделал несколько шагов, остановился у настенного светильника и снял бомбу. Открыв ящик, проверил, все ли работает. Филипп поставил устройство на взвод. На маленьком экране забегали огоньки – бомба готова. Он взял пульт, что внешне походил на кастет, надел на четыре пальца. Большой палец застыл над красной кнопкой.
     Внутри было также удручающе тихо. Казалось, воздух лежал неподвижным пластом. Он стал густым сухим и теплым, он облепил все поверхности. Филипп сделал пару шагов и вновь остановился. Справа от главного коридора находился мрачный зал. Филипп решил вначале, что это выставочная галерея. Затем он отогнал эту внезапную мысль как нелепую. Выставочный зал с картинами? Зачем он здесь? Да не может быть. Но это был выставочный зал. Мрачный и сверкающий, он оказался в черных тонах, словно помещение выдолблено в базальтовой породе. На стенах висели порнографические картины за толстым стеклом. В центре – Филипп подошел к нему – располагалось возвышение цилиндрической формы метр в высоту. Вершина цилиндра чуть расширялась, и на ней ничего не лежало.
     - И зачем ты здесь? – прозвучал спокойно голос.
     Филипп резко обернулся, увидел в проходе Антихриста и нажал кнопку, но ничего не произошло.
     - Идиот, - усмехнулся Санчес и по его телу забегали голубые молнии. – А ты не думал, что я могу на расстоянии управлять не только живыми предметами, но и грубой материей?
     Антихрист вытянул руку. На концах пальцев забегали электрические разряды, они собрались в сверкающий шар, который осветил галерею холодным светом.
     - Меня не берет не одно оружие, кроме ядерной бомбы, и то если я… - Санчес приблизился к Филиппу. Филипп все так же держал большой палец на кнопке. – Что? Я не верю своим глазам. Ты?
     - Я не Йозеф.
     - Иуда? Мой старый друг? Вот не чаял.
     Филипп ошеломленно смотрел в лицо Антихриста, исказившееся полуулыбкой полу насмешкой.
     - Иуда. Точно. Ты. Так как же ты здесь очутился? - И Санчес выпустил пучок молний в диверсанта.
     Мир померк для Филиппа. Краем сознание он лишь уловил радостный возглас Антихриста, звучащий далеко:
     - Какими дорогами вела тебя судьба, Иуда? Ладно, в клетку его. Берите. Быстрей.
     Филипп почувствовал цепкие пальцы на запястьях и щиколотках, а затем провалился в забытье.
     Очнулся он на бетонном полу за стальными прутьями решеток. Антихрист сидел по другую сторону темницы, привалившись к стене. Было в его позе нарочито неестественное, но точнее – Филипп присмотрелся – неестественен взгляд, который оказался рассеянно-внимательным. И как два противоположных состояния могли сочетаться в Санчесе, трудно понять. Разве только у сумасшедшего, но Антихрист и был безумцем.
     - Очнулся? – спросил он. – Я долго ждал этого. Разве ты не помнишь меня, Иуда?
     - Не понимаю, - сквозь зубы проговорил Филипп.
     - К сожалению, ты ничего не помнишь. Но, давай, я расскажу тебе.
     Санчес замолчал. Филипп рассмотрел его лицо. Оно в тусклом освещении казалось лицом сумасшедшего. Гримаса безумия застыла и в тоже время она виделась чем-то понятным, хоть и не реальным, словно паразит вплел свои щупальца в человеческое тело главы Альбурга и трансформировал плоть под себя. Плоть должна умереть, но она жила. Кстати, о плоти. Тогда в галерее она показалась Филиппу полупрозрачной, по ней бегали молнии. Теперь это было обычная человеческая плоть.
     - С твоими приятелями ничего не случилось. Они благополучно вернулись под землю. Раньше бы я поймал их и использовал как живой материал. Раньше я мечтал соединить человека с демоноидом, но люди слишком несовершенны. Ими владеют эмоции, а демоноидами – нет. Кроме того, гибриды не выживали, поэтому человек остался в прошлом, пришло время сверхчеловека. Так ты точно не помнишь своей реинкарнации в Палестине? Жаль. Тогда ты был учеником Христа и казначеем его секты. Ты выдал Иисуса перед лицом священного синедриона, но синедрион не отреагировал, точнее, отреагировал как на незначительное событие. От тебя отмахнулись как от насекомого. Но я был среди тех священников. История не сохранила моего имени, но именно я убедил их, что стоит обратить внимания на этого бедолагу, на Иуду, что Иисус опасен. Не помнишь нашей встречи? Не помнишь, как встретились наши взгляды? Тебя я запомнил, но не думал тогда, что встречу вновь. Именно здесь и в такое великое время. Видимо, Иисус решил принести тебя в жертву. Что ж, я исполню его намерения. Завтра тебя казнят. Кстати, завтра исполняется сто одиннадцать лет моему правлению.
     Антихрист встал, бросил короткий взгляд на Филиппа, собрался уходить, но повременил. Тело его стало полупрозрачным и по нему забегали голубые нитки электрических разрядов.
     - Остальное ты, видимо, знаешь, - вдруг произнес Санчес. – Второй раз я родился в качестве римского кесаря. Садиста и безумца. Затем прожил относительно незаметную жизнь опять правителем римской империи периода упадка. Потом оказался в средневековой Испании, где стал инквизитором, и еще раз инквизитором в конце шестнадцатого начале семнадцатого века. Тогда я и узнал, что ты был спасен из глубин чистилищ тем, кого предал в Палестине. Конец истории ты слышал. Я был Сталиным. Теперь посмотри на меня. Кто победил, как думаешь? Кто совершил головокружительную карьеру от безымянного священника еврейского синедриона до правителя мира?
     Антихрист тихо рассмеялся, разведя руки. Нити молний оплели его тело. Затем они исчезли. Тело Санчеса стало вновь плотным, как у человека. Он развернулся и пошел прочь. Филипп смотрел в спину безумца и не мог понять: для чего он рассказал ему это все? Хотел поделиться? Ошеломить откровением? Вряд ли. Санчес не испытывал никогда потребности в душевном человеческом тепле, в исповеди. Рассказал потому, что все равно никто не услышит и не узнает? Ведь завтра Филипп умрет. Какая мерзость и глупость. Неестественность.
     Ответ был прост. Санчес видел себя участникам спектакля, режиссером которого являлся он, а значит, он и решает, кому остаться на сцене, а кому уйти за кулисы. Он – есть все. Альфа и Омега. Он – земное воплощение Бога-отца. Он и есть Бог.

44. Исчезновение

     - Прежде всего, чем давать комментарии к последним событиям, произошедшим в Альбурге, хочется развеять слухи, - Габриель сделал паузу, акцентируя сказанное, и сосредоточенно посмотрел на зрителей. – Слухи о том, что будто виртуальную сеть взломали, а в Интернет попали мои визуальные образы, которые спроецировали в виде голограмм, беспочвенны. Это только слухи. Никаких голограмм не имело место быть и виртуальную сеть, как заверили специалисты, не атаковали хакеры. Мои три образа реально существуют. Их появление обязано научным достижениям. В подробности я не буду вдаваться. Это и физика, и химия, и биология и так далее. Поставленная цель перед науками – это создание клонов, которые естественно, действовали бы автономно, но сохраняли целостность моей личности, то есть не вступали друг с другом и со мной в конфликт. Опыт завершился успехом. Так что три мои копии, что находятся на разных концах Земли, это есть я. Это не голографическая проекция.
     Картинка на экране сменилась. Вместо спокойно говорящего Антихриста возник геометрический объект черного цвета, на вершине которого лежал серо-зеленый ящик, тревожно мигающий разноцветными огоньками. В центре ящика мерцал небольшой экран.
     - Перед вами ядерная бомба, - выплюнул фразу маршал Зиг за кадром. – Она находится в выставочной галерее центрального здания Альбурга. Ее заряд может стереть с поверхности земли целый мегаполис.
     - Спасибо, маршал, - проговорил Габриель и вновь появился на экране. – Бомбу пронесли в город подземники, но удачно проведенная операция позволила нам обойтись без жертв. Бомба обезврежена. Виновник диверсии Филипп Мозес пойман и будет казнен. И последнее. Данную передачу вы смотрите в записи. Трансляция же публичной казни диверсанта смотрите по всем центральным каналам в прямом эфире. Спасибо за внимание.
     Кадр ушел в затемнение и через пять секунд был показан общий план центрального здания Альбурга. Вид транслировался с летающего дрона. Внизу у подножия строения копошилась серая масса демоноидов. Дрон сделал полукруг, обогнув черную башню, стал снижаться. В объектив попала нижняя часть строения, изуродованная черным зевом прохода. Был он непропорционально велик и напоминал щербатое отверстие оставленное пулей, только отверстие оказалось диаметром в человеческий рост. Перед зевом располагался язык подиума, выстой полтора метра. Толпа демоноидов в ожидании облепила подиум со всех сторон. В других городах перед гигантскими уличными экранами застыли люди, наблюдая ту же картину, что и жители Альбурга.
     Внимание было приковано к черному проходу. Через пару секунд появилась серая фигура Антихриста. Она будто была облеплена тьмой зева. Габриель сделал несколько шагов вперед. Его фигура обрела цвет, остановилась, электрические разряды забегали по телу Санчеса. Он осмотрелся и вышел на авансцену подиума. Антихрист поднял руки, хотя призывать к тишине не было смысла, все и так внимательно смотрели и ждали, что случится дальше.
     Пол позади Габриеля опустился вниз, оставив после себя черный вытянутый провал метра три длиной. Из темноты что-то заурчало, и гладкая платформа, поднявшись из глубины, закрыла провал, немного приподнимаясь над подиумом. К платформе был привязан Филипп. Он не шевелился.
     Антихрист опустил руки и, обойдя платформу, встал за ней. Молнии перестали бегать по телу Габриеля. Он посмотрел на Филиппа. Взгляд медленно скользнул от головы до ног жертвы. Голова жертвы была жестко притянута ремнем. Руки и ноги на сгибах также обездвижены путами, а корпус Филиппа крест-накрест пересекали веревки. Взгляд Антихриста медленно вернулся к голове пленника.
     - Что ж Мозес, - проговорил Санчес. – Я упустил твоего деда, но ты дань вернул.
     Филипп посмотрел на Габриеля как на безумца. В глазах Антихриста не было ничего человеческого. Они не оказались страшными, пугающими, в них просто не теплилась жизнь, будто смотрит на тебя неизвестно кто, даже не зомби, а существо, имитирующее человека, существо, что бездарно подражает жизни. Антихрист, находясь в этом мире, казалось, случайно попал в него, словно черное семя из мертвого космоса свалилось на Землю и проросло.
     Существо наклонилось за платформу и выпрямилось. В руках Габриеля оказался большой топор с длинным топорищем. Зачем это подражание средневековью? Даже не подражание, а глумливая маска, пытающаяся стать лицом.
     Первые удары пришлись на ступни. Антихрист нанес удар так, что путы у щиколоток лопнули.
     - Я освобождаю тебя, - с безразличием сказал палач. – Раньше я мечтал о бессмертном теле для каждого человека, чтобы душа ни при каких обстоятельствах не могла покинуть тела, чтобы пытка физическая длилась вечно, но ученые не смогли запереть душу в грудной клетке. Они оказались бездарями. Больше всего я боюсь, что ты умрешь от болевого шока.
     Эту речь Антихрист прошептал Филиппу, наклонившись над ухом, словно молитву над умирающим человеком: монотонно и заучено. Филипп понял, что произошло. Ему вкололи сильнодействующий обезболивающий препарат. Он ощутил боль, но ощущение оказалось вялым и размытым, будто неясный укус комара. Ты почувствовал укус и тебе всего лишь некомфортно. Филипп видел свою боль со стороны, как видишь дно неглубокого озера сквозь мутную воду. Дно есть, но оно призрачно, и ступить в него и вглядеться опасаешься, ибо думаешь об обмане зрения.
     Следующие удары пришлись на коленные сгибы. Филипп увидел сквозь пелену занесенный топор испачканный кровью. Сознание спуталось. Ему показалось, что он заметил, как из-под лезвия разлетелись в разные стороны мелкие осколки костей и красные брызги. Не верилось, что это кровь.
     - Я разочаровался в людях, - прошептал Антихрист. – Раньше я был наивным и глупым богом. Теперь я стал умнее и теперь удивляюсь вашему подземному богу, которому вы молитесь. Я думаю, почему он не разочаровался в вас? Или, может, разочаровался? И пустил всю историю на самотек? Наверно, так. Демоноиды – раса, достойная жить на этой планете. Не вы. Они хотя бы не сомневаются и не испытывают чувств.
     Третья серия ударов. Запястья и локтевые сгибы. Филипп ничего не видел и почти ничего не слышал. До его слуха доносились голоса демоноидов, которые облепили подиум. В голосах была заинтересованность ученых-естествоиспытателей, расчленяющих лягушку.
     Антихрист собрал отрубленные части и небрежно бросил в толпу собравшихся зрителей. Никакой реакции. Голоса прозвучали также заинтересовано и ровно.
     Последними неспешными движениями Габриель отрубил торчащие обрубки рук и ног и отправил их в толпу: поддел остатки топором и бросил поочередно каждую часть.
     - Вот и все, - машинально проговорил Антихрист. – Казнь окончена.
     Он не испытал радости от процедуры. Ничто не шевельнулось внутри: ни злоба, ни ненависть к Филиппу. Габриель заглянул внутрь себя и четко увидел каменную пустыню освещенную холодным лиловым солнцем. Пустыня была усеяна странными камнями. Массивные, они выделялись на мертвом пейзаже и немного оживляли его. Камни напоминали формой яйца с крупными трещинами.
     Антихрист занес топор. Филипп оказался без сознания, но еще жив. То ли болевой шок все-таки сделал свое дело, то ли доза обезболивающих лекарств оказалась неправильно рассчитана и пленник раньше времени отключился. Он должен находиться еще в сознании, и видеть окровавленное лезвие. В голове Антихриста возникла картинка на долю секунды: гильотина. Французская революция. Кого-то ведут на публичную казнь. Голову помещают в круглый проем. Четверть секунды – и все кончено. Но что испытывает человек в эту четверть секунды? И живет ли голова после отсечения от тела? Эти вопросы бездумно проплыли перед Антихристом. Топор опустился. Голова Филиппа скатилась с платформы и будто сама отправилась к демоноидам, но остановилась почти на самом краю подиума.
     Габриель бросил топор на платформу, подошел к голове и спихнул ее вниз.
     Он бросил взгляд на собравшихся, стал изучать их, словно впервые увидел этих существ из параллельного мира.
     Далее случилось то, что не могли потом объяснить ни демоноиды, ни люди, оставшиеся на поверхности. Подземники же были в недоумении, не обнаружив ментального следа Габриеля.
     Лицо Антихриста исказила гримаса ужаса, глаза смотрели вперед слепо, но в тоже время зряче, словно что-то рассмотрели важное. Тот, кто стал свидетелем этого странного поведения, заметили, что Габриель глянул внутрь себя. Так показалось. Санчес метнулся к другому концу подиума, но невидимая стена не дала упасть ему. Антихрист ударился обо что-то, его отбросило к платформе, он встал, побежал к противоположному краю с тем же выражением лица, махая руками. Габриель вновь остановился на самом краю. Он не видел ничего перед собой, он махал руками, будто цеплялся за воздух, изображая падение. На самом деле, Антихрист действительно видел перед собой влажные стены глубокой ямы, вонзал пальцы в мягкую почву, хватался за корни, но все равно падал. Он не замечал Альбурга с его небоскребами, не замечал застывшей в недоумении толпы демоноидов.
     Антихрист метался по подиуму. Агония продолжалась долго. Наблюдавшие потеряли чувство времени: может час, а может несколько минут длилось беснование. Правитель Земли бегал в ужасе из стороны в сторону. Заметили, что тело его истончилось. Оно стало полупрозрачным, но продолжало исчезать, пока полностью не растворилось в воздухе. Остальные три его клона в других частях света постигла такая же участь. Кто-то видел это завораживающее и пугающее зрелище. Двух клонов видели точно. Третий клон потом искали, но не найдя, посчитали, что с ним случилось то же самое. Лилит пропала, и не стало праздников прославления вечного женского начала. Правда, много месяцев спустя после исчезновения Антихриста, появлялись самозванки внешне очень похожие на мать Габриеля, но ни одна из них не смогла справиться с ролью богини всеобщего сладострастия. Тогда и прокатилась волна самоубийств – на этот раз последняя – покончили с жизнью те, кто не сумел преодолеть тоски по безвозвратно ушедшей богине.
     Экраны, транслирующие публичную казнь, погасли. Появилась надпись, предупреждающая о профилактическом осмотре и в конце – слова с извинениями.
     Обод и ступица, что скрепляли спицы государственности Антихриста, исчезли. Колесо истории вовсе не попало не в ту колею, или покатилось обратно, оно просто прекратило свое существование. Истории не стало. Ментальная сила Антихриста, что держала человечество в относительном порядке, исчезла. Начался хаос, которого не знали при Габриеле Санчесе.

45. Иисус в пустыне

     Он нарушил его одиночество, длящееся почти сорок дней – так сказал бы сторонний наблюдатель, но все было иначе. Иисус встретился с Антихристом, когда солнце коснулось линии горизонта на западе, и жара ослабила хватку.
     Спаситель сидел на большом камне, не меняя позы. Габриель появился слева, в молчании посмотрел на божьего сына и сел рядом на камень.
     - Иисус, - промолвил Антихрист. – Я знаю, тебе подвластно и пространство и время, но не кажется ли тебе, что все, что ты делаешь – гордыня? – Спаситель медленно перевел взгляд на Габриеля. – Да, гордыня. Нехорошо, демонстрировать собственную силу на слабом человеке.
     - Так ли ты слаб, брат, как говоришь?
     - Зачем выудил меня? Прервал мое падение. Если такова судьба – падать, то зачем остановил судьбу? Поглумиться?
     - Я не прерывал падения. Оно закончилось.
     - Так я сейчас в бездне?
     - Слабая шутка. Я вызвал тебя из бездны, чтобы задать вопрос.
     - Слушай, Иисус, отпусти меня. Сделай милость. Освободи от ненужных разговоров. Я, чтобы быть свободным, дам тебе все что хочешь. Могу поделиться своей силой, и ты сможешь превращать камни в хлеба, или сделаю так, чтобы тебе подчинялись все земные цари.
     - Не только хлебом жив человек. А власть земная – прах перед вечным царством его.
     - Кого его? Ты издеваешься? Твой бог не всемогущ. Почему он не остановил меня в начале земного пути? Он ведь ничего не может. Он – бог слабых людей. Вот ты сможешь сейчас забраться на этот камень и упасть с него навзничь, не боясь разбиться? Если бог есть, то он не даст тебе даже покалечиться.
     - А зачем мне искушать его?
     - И то верно.
     Габриель встал, осмотрелся и забрался на камень.
     - Земного притяжения никто не отменял, - спокойно ответил Иисус. – Сядь и успокойся.
     - Зануда ты, а не Спаситель! – крикнул Габриель, но все-таки слез с камня и сел. – Хорошо. Давай, поговорим. Зачем ты вызволил меня из бездны?
     - У тебя есть выбор, брат. Смирится или оставить в покое раз и навсегда Землю.
     - Смирится? Это как?
     - Признать поражение и встать на путь искупления. Тогда ты останешься на Земле.
     - Ты серьезно? Они – твои любимые люди – они сами вызвали меня из бездны и не тебе решать.
     - А кому?
     - И не твоему Богу-Отцу. Я пришел в их мир через Лилит.
     - Как скажешь.
     - Что? – произнес Габриель испугано и бросил взгляд в сторону.
     Рядом стояла Лилит. Ее взгляд внимательно следил за собеседниками сквозь чуть прикрытые веки.
     - Что ты задумал, Иисус?
     - Ты сделал выбор. Возвращайся домой. Земли тебе не видать больше.
     - Я не желаю покидать Землю. Я не желаю…
     Но Габриель не закончил фразы. Он почувствовал, как темный ураган ненависти поднялся в душе, готовый разметать всех, но в это мгновение Антихрист скорчился и сполз с камня. Он начал быстро молодеть, пока не превратился в новорожденное дитя. Голый ребенок поднялся в воздух и ногами вперед влетел в живот Лилит. Через несколько секунд беременная женщина исчезла.
     Иисус посмотрел на закат, поднялся с камня и отправился прочь из пустыни. Его ждали апостолы.

Заключение

     Каждый человек имеет право на собственные мысли, мировоззрение и философию. Если он хочет поделиться мыслями, то это можно сделать двумя способами. Например, собрать крупицы философских высказываний, систематизировать их и заключить под одну обложку: написать книгу. Есть второй способ – написать роман. Это будет художественное произведение, которое транслирует мысли человека. Это будет увлекательный сюжет с интересными героями, но сквозь вселенную придуманного мира проступит автор, проступит его мировоззрение. Есть, правда, еще третий путь. Это сочинить произведение, но сделать его наподобие философских диалогов, монологов. Такой жанр выглядит искусственным. Именно в таком жанре и оказались выше представленные записи. У меня создалось впечатление, что на протяжении всех фрагментов герои делали одно и то же: говорили и говорили. Герои, кажется, не действовали, они были в стороне от событий. Возможно, мое впечатление ложно.
     Но с другой стороны мы все прекрасно понимаем, что аристотелевские законы драматургии – частный случай. Они хороши для театра и кинематографа, ведь фильм и спектакль это визуальный раздражитель, а для этого нужно менять картинку, нужно совершать действие. В художественном произведении раздражителем является слово, поэтому по существу в романе может ничего и не происходить, но слово обязано действовать.
     И последнее. Упомянутые сочинения Анри Фарме, Габриеля Санчеса и Мокшаева, видимо, являются художественным вымыслом, поскольку, как оказалось, таких произведений в реальности не существует.

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"