Глава третья

Эрика

Прошло шесть дней. Шесть бесконечных, растянутых в болезненную ленту суток, за которые время словно потеряло всякий смысл, превратившись в череду серых, опасных часов. Всё это время мы скитались среди руин, отчаянно пытаясь найти хоть кого-то других выживших, признаки организованного сопротивления, хоть какой-то намёк на то, что за пределами этого ада ещё существует жизнь. Мы до последнего надеялись услышать гул российской техники, увидеть на горизонте вертолёты с красными крестами или хотя бы силуэты солдат в родной форме. Но небо оставалось пустым и безразличным, а земля мёртвой. Никто не пришёл. Спасение, о котором мы так отчаянно мечтали, оказалось иллюзией, миражом, таявшим с каждым новым днём.

За эти шесть дней мы толком и не ели. О чистой питьевой воде можно было только грезить. Всё, что не было уничтожено прямыми попаданиями, оказалось погребено под тоннами бетона и искорёженного металла. Наши "обеды" представляли собой жалкие, унизительные крохи: найденная в развороченном холодильнике банка с огурцами, чудом уцелевшая пачка сухарей, пропитанная запахом гари, несколько плиток растопленного шоколада. Этого едва хватало, чтобы заглушить самые острые спазмы в желудке одного человека, но мы вынуждены были делить всё пополам. Без Хоупа я бы не протянула и первых суток. Что ни говори, а выдержки, хладнокровия и той самой специфической подготовки к чрезвычайным ситуациям, что была у моего спасителя, у меня не было. К подобному концу света вряд ли кто-то из людей был готов.

Хоуп, несмотря на собственную усталость и боль, постоянно твердил мне одно и то же, его голос был моим якорем в этом хаосе: "Главное сохранять спокойствие. Паника это тонкая грань между жизнью и смертью. Ты её переступишь, и всё, конец". Он пытался объяснить это с рациональной точки зрения, как будто читал лекцию: "В таких ситуациях у людей включается так называемый "рептильный мозг" отдел, отвечающий за базовые инстинкты: бей, беги или замри. Мы начинаем действовать телом, импульсами. А "неокортекс" рациональная часть, та, что думает, анализирует, отключается. Поэтому люди в панике перестают соображать и совершают фатальные ошибки".

Его слова, произнесённые с характерным акцентом, но с непоколебимой уверенностью, стали для меня мантрой. Всё, что нам оставалось, это подавить в себе этого внутреннего "рептилию", заставить работать холодный, испуганный, но всё ещё живой разум. Мы должны были приспособиться к этой новой, ужасной реальности, принять её правила и хорошенько, без паники, обдумать единственный важный вопрос: как выжить и что делать дальше. Потому что надеяться было больше не на кого. Только на себя.

Мы приняли решение твёрдое и безальтернативное покинуть этот город-гробницу, невзирая ни на что, и найти хоть какое-то безопасное убежище. Но за шесть долгих дней нам так и не удалось вырваться за его пределы. Город оказался не просто разрушенным; он был опутан невидимой сетью патрулей. Пришельцы были повсюду днём их угрожающие силуэты виднелись на фоне дымного неба, а ночью их выдавали призрачные огни сканирующего оборудования и тот особый, низкочастотный гул, от которого сжималось сердце.

Страх, поначалу острый и взрывной, постепенно превратился в нечто иное вязкое, тлетворное чувство, поселившееся глубоко в подкорке сознания. Это был не просто страх смерти от выстрела. Это был животный, кошмарный страх того, что нас обнаружат, не добьют, а возьмут в плен. Воспоминание о багровой физиономии с хищной улыбкой и словах про "вдохновляющие пытки" преследовало меня, становясь навязчивой идеей. Смерть казалась почти милосердной альтернативой.

Мы действовали как тени. Прятались в леденящих душу подвалах, замирали под грудами завалов, где пахло смертью и пылью, перемещались короткими перебежками, прижимаясь к стенам, которые ещё помнили о жизни. Мы стали мастерами тишины и маскировки. Но этого было недостаточно. Мы были как мухи, пытающиеся выбраться из банки, по стенкам которой ползает паук. Каждый наш рывок вперёд на пару сотен метров оборачивался вынужденным отступлением или многочасовым замиранием в укрытии.

И теперь, к концу этой адской недели, наши силы были на исходе. Голод из неприятного ощущения превратился в постоянную, ноющую боль, пульсирующую в пустоте живота. Жажда стала настоящей пыткой губы потрескались, язык прилипал к нёбу, а немногочисленные глотки мутной, сомнительной жидкости из найденных луж лишь подстёгивали её. Мои ранения, которые Хоуп так старательно перевязывал тряпками, не заживали, а тело горело в лихорадочном огне. Я стала балластом медлительным, слабым, и я ненавидела себя за это.

Сейчас мы нашли очередное укрытие узкую щель между обрушившейся плитой и стенкой канализационного коллектора, откуда тянуло затхлым, ледяным сквозняком. Мы лежали там, прижавшись друг к другу не для тепла, а от безысходности, и пережидали очередной налёт. Снаружи доносились редкие, но оттого не менее жуткие звуки: шипящие выстрелы энергетического оружия, глухие взрывы, от которых содрогалась земля, и иногда леденящие душу крики, слишком короткие, чтобы успеть понять, человеческие они или нет. Они вели методичную, безжалостную зачистку, выкуривая, вытравливая, вылавливая уцелевших, продвигаясь к своей, только им ведомой цели.

От слабости и потери крови моё тело отказывалось подчиняться. Каждый раз, когда нужно было подняться, мир уплывал из-под ног. Ноги стали ватными, они не держали, а лишь предательски подкашивались. Голова кружилась безостановочно, и перед глазами, даже когда я закрывала их, плавали тёмные, расплывчатые круги, напоминающие о близком обмороке. Я смотрела в грязный бетон в сантиметре от своего лица и понимала, что мы не просто прячемся. Мы медленно умираем в этой щели.

И вот настал тот самый переломный момент, когда в душе что-то щёлкнуло и окончательно сломалось. Мне стало плевать на всё: найдут ли нас эти твари или мы просто сдохнем от голода и жажды в этом бетонном склепе, так и не увидев солнца. В один миг, словно перегоревшая лампочка, в моей измученной душе угасла последняя искорка надежды. Её место заняла густая, безразличная пустота. Я мысленно приговорила себя к смерти и была готова ко всему. Даже чувство голода отступило, притупилось, вытесненное единственным, что ещё оставалось в этом новом мире, примитивным, животным инстинктом самосохранения, который уже не верил в спасение, а лишь цеплялся за лишнюю минуту существования.

И в этой леденящей апатии ко мне вернулась странная, горькая ясность. Всего месяц назад какой смешной, невообразимо далёкий срок я не могла бы и представить, что буду мечтать не о новой машине или поездке на море, а о простом куске чёрствого хлеба, о глотке чистой, прохладной воды. Когда у тебя есть всё, точнее, когда ты убеждён, что всё имеешь, у тебя нет по-настоящему никаких потребностей. Мы, люди, оказались эгоистичными, слепыми созданиями, редко задумывающимися о завтрашнем дне. Мы жили по принципу "только сегодня, только сейчас!", индульгируя своим сиюминутным желаниям, испытывая сомнительное удовольствие от удовлетворения слабостей и мнимых достижений.

Мы сами создали этот яркий, шумный, пустой мир тотальных потребителей, где всё от еды до чувств можно было купить или продать. Кто в здравом уме станет думать о будущем, о хрупкости мира, когда у тебя в руках последняя модель навороченного гаджета, а в кошельке волшебная кредитная карта, открывающая все двери? "Бери от жизни всё!" этот лозунг витал в воздухе, отравляя сознание. И никто не задумывался, насколько же такими сытыми, довольными и равнодушными людьми легко управлять. Целые нации, целые страны стали заложниками собственных безучастных граждан, предпочитавших не видеть дальше собственного носа.

И это "сегодня" уже стало прошлым. Горьким, сожжённым, похороненным под пеплом. Теперь, лёжа в пыли и понимая, что конец близок, я видела с пугающей отчётливостью: ответственность за то, что произошло, за эту катастрофу, лежит на всех нас. Неподготовленность человечества, его беззащитность перед лицом настоящей угрозы были обусловлены нашим коллективным равнодушием к реальности, заменённой удобной, комфортной иллюзией. К сожалению, слишком многие прониклись циничным, разъедающим душу девизом: "Каждый сам за себя". Всем было плевать. Пока каждый думал только о себе, удобно устроившись в своей личной скорлупке, рушились основы, гибли целые народы, и никто не поднимал головы, чтобы увидеть надвигающуюся бурю.

В итоге, разве можно удивляться, что мы столкнулись с агрессией со стороны других, куда более дисциплинированных и безжалостных цивилизаций? Старая, как мир, пословица, оказывается, толкует всё верно: "Люди достойны своих правителей". А в нашем случае своих палачей. Видимо, в своей слепоте и самодовольстве человечество и впрямь не заслужило того шанса на жизнь, который когда-то получило. Мы сами его растранжирили, променяли на мишуру и сиюминутные удовольствия, пока не стало слишком поздно.

И поделом. Словно эхо из того, прежнего мира, до меня донеслись слова отца, сказанные им когда-то с горькой усмешкой: "Человек та ещё тварь. Способная приспособиться и адаптироваться к любым условиям, которые сама же и создаст, обычно говняные". Мы не боги и не венец творения, какими себя мнили. Мы те, кто без устали гребёт под себя, пожирает ресурсы и безжалостно уничтожает всё на своём пути, прикрываясь благими намерениями. Так чем же мы, в сущности, лучше этих инопланетных морд? Разве что масштабами и лицемерием. Чтобы что-то построить своё, удобное и комфортное, нужно сначала что-то уничтожить лес, экосистему, другую культуру. Вот пришельцы этим и заняты. Только их стройка это стройка на наших костях, а их комфорт наша полная ликвидация. Шесть дней назад они наглядно доказали, что человеческая раса всего лишь слабая, хрупкая ячейка в гигантской эволюционной лестнице, которую можно раздавить, не моргнув и глазом.

От голода сводило желудок, а при одной только мысленной картинке еды жареного мяса, ароматного хлеба кишки скручивало в тугой, болезненный узел. Чтобы заставить мозг не думать о еде, не сойти с ума от этого навязчивого кошмара, я могла только одно рассуждать. Бесконечно, бессвязно, уходя в себя, как в глухую, спасительную нору.

Чего, в конце концов, стоит человеческая жизнь? "Жизнь - копейка" - гласит старая народная поговорка, и сейчас её цена и вовсе упала ниже ноля. И что в итоге? В идеальном мире, стоя перед лицом смерти, человек должен принимать её с миром, убедившись, что жизнь прожита не зря. Что ты оглядываешься назад и видишь вереницу своих достижений, реализованные детские мечты и устремления юности. Прожитые дни не вызывают сожаления, потому что после тебя остаются последователи, дело, память.

Но как же больно и горько осознавать обратное. Что ты не достиг ничего по-настоящему значительного. Что после тебя не останется ничего, кроме горстки праха и памяти в головах таких же обречённых, которая скоро угаснет вместе с ними. От этой горечи, от этой беспомощной обиды за бесцельно прожитые годы щемило в груди, сжимая горло тугим комом.

Но как гласит другая, не менее беспощадная истина: "Мы творцы своей судьбы!" Жизнь, оказывается, жестока в своей буквальности. Она не прощает пассивности. Если сам себе не поможешь, никто другой руку помощи не протянет. Таков закон Вселенной. Холодный, безликий, неумолимый. И это, по иронии судьбы, и стало главным девизом двадцать первого века, который мы с таким упоением строили. "Помоги себе сам". Выживает сильнейший. Мы провозгласили это своими негласными лозунгами, даже не подозревая, что однажды эти слова обернутся против нас с такой чудовищной, буквальной непосредственностью.

Но так хочется жить! Эта мысль врезалась в сознание с пронзительной, почти физической болью. В такие моменты, стоя на краю пропасти, ты с невероятной остротой начинаешь ценить те крошечные, незаметные в повседневной суете мгновения, которые и были самой жизнью. Теперь я с болезненной ясностью понимаю никогда больше не обниму любимого и близкого мне человека, не почувствую тепло его рук в миг радости или утешения. Уже не станцую под дурацкую музыку, закрыв глаза, не услышу новую композицию, от которой мурашки бегут по коже. Не разделю с сестрой тот самый смех, что заставляет живот болеть от счастья. Не почувствую на лице прохладные, чистые капли летнего дождя и не зажмурюсь от ласковых лучей солнца, пробивающихся сквозь листву.

Потому что нет больше мирного неба над головой. Теперь не уснёшь, уютно устроившись в кровати, с тёплым комком кота в ногах, зная, что завтра может не настать. Теперь засыпаешь с одним знанием: за порогом этого укрытия ждёт тебя неминуемая, жестокая смерть. И она не абстрактна. Она пахнет гарью, пылью и разложением.

Тот мир, наш мир, был прекрасен именно в этих мелочах. В банальных, вроде бы, вещах: в аромате свежесваренного кофе по утрам, в усталости после хорошей тренировки, в возможности просто выйти на улицу и ни о чём не бояться. Он был хрупким, и мы этого не ценили. Теперь этого мира больше нет. Он разбит вдребезги, и мы ползаем по его осколкам, исходя кровью.

Какую же, в конце концов, цель преследуют эти твари? Что им нужно? Поработить нас? Использовать как рабочий скот или биомассу? Или просто стереть с лица планеты, как неудачный эксперимент? За шесть этих грёбаных дней мы не нашли ни одной живой души. Ни одного крика о помощи, ни одного шёпота в темноте. Только трупы. Сотни. Тысячи. Повсюду. В машинах, в разбомблённых квартирах, на улицах, сложенные в жуткие штабеля.

Людей! Людей, мать вашу! Со своими мечтами, планами, любовью, страхами. Кто-то из них, может, спорил с женой из-за немытой посуды или радовался, что ребёнок получил пятёрку. А теперь они просто разлагающаяся плоть, груда костей и тлена. И от этого зрелища, от этого масштаба уничтожения, волосы встают дыбом, а в горле поднимается тошнотворный ком бессильной ярости.

Что нас ждёт? Есть ли хоть какая-то перспектива, лучик в этом кромешном аду? Наше будущее, если оно вообще есть, видится мне багровым, кровавым, окутанным непроглядной, удушающей пеленой. И в этой тьме не видно ни проблеска, ни намёка на ответ.

Я пыталась сдержаться, стиснув зубы до боли, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Но отчаянное, животное рыдание всё же вырвалось наружу не крик, а низкий, надрывный стон, поднимавшийся из самых глубин души. Я ревела навзрыд, захлёбываясь слезами и собственным бессилием, жалея и себя, и весь этот прекрасный, нелепый мир, который в одночасье рухнул в тартарары, унося с собой всё, что когда-либо имело значение.

Хоуп, услышав мои сдавленные всхлипы, не сказал ни слова. Он просто подполз поближе в тесноте нашего укрытия, и его сильные руки крепко обняли меня, прижав к своей груди, пахнущей пылью и потом. Я чувствовала, как напряжены его мышцы, как бьётся его сердце учащённо, но ритмично. Он наклонился к самому моему уху, и его шёпот, грубый, на ломаном русском, прозвучал как самое нежное заклинание:

-Тише, тише, Эрика. Всё... будет хорошо. Нас найдут. Обязательно найдут. - Он сделал паузу, гладя мою спину тяжёлой, неуверенной ладонью. Постарайся спать. Силы... ещё пригодятся.

Мой единственный спутник. Человек, о прошлом которого я не знала ровным счётом ничего. Он, видевший те же ужасы, что и я, терявший, наверное, не меньше, он всё ещё цеплялся за веру. Верил в спасение с таким упрямством, которое мне, уже сдавшейся и внутренне опустошённой, казалось почти святотатством.

Я постаралась успокоиться, прислушиваясь к его дыханию, ощущая кольцо этих тёплых и невероятно надёжных рук. Они были единственным якорем в этом море хаоса. Я зажмурила опухшие, горячие веки, пытаясь забыться, уйти в небытие хотя бы на пару часов. Но сон, желанный и необходимый, не шёл ко мне. Мысли, отталкивающие его прочь, упрямо крутились вокруг одного и того же проклятого вопроса: "Зачем? Почему? С какой целью?" Одинокие, напуганные до полусмерти, неспособные подняться без помощи друг друга, мы лежали под холодными обломками руин, как тараканы, пытаясь укрыться от всевидящего ока агрессоров. "Сколько это ещё продлится? Дни? Часы? Может, остались считанные минуты?" - тоскливо и безнадёжно пронеслось в голове.

Не найдя ответов, от которых раскалывалась голова, я медленно открыла глаза, вглядываясь в непроглядную ночную тьму нашего укрытия. Глаза, привыкшие к темноте, бессмысленно выискивали в ней хоть намёк на свет, хоть проблеск надежды. Но во тьме не было ничего. Ни движения, ни шороха, ни самого слабого признака, что где-то там, снаружи, существует спасение. Лишь прохладный, влажный ночной воздух, скользнув змейкой в щели между плитами, обдул моё лицо и заполз за воротник, заставив содрогнуться.

Страшная, изматывающая разум усталость делала мысли вялыми, тягучими, как расплавленная смола. Мы были не просто в ловушке. Мы были потеряны и абсолютно одиноки, отрезаны от всего мира, от всего человечества. И самая слабая, самая чудовищная мысль, которая прежде казалась абсурдной, теперь обретала зловещие очертания: а что, если мы и впрямь последние? Единственные, кто ещё дышит на всём этом кладбище?

Но хуже всего была тишина. Не та, благословенная, что бывает в лесу или в горах. А эта мёртвая, всепоглощающая, давящая. Такая, какая бывает только после конца света.

Я повернула голову, пытаясь в полной, гнетущей тишине разглядеть наше унылое убежище. Пространство вокруг было залито угрожающе-чёрными, густыми тенями, которые, казалось, шевелились на границе зрения, и в них, как и прежде, не было никого, кроме нас двоих. Лёжа на ушибленном бедре, я почувствовала, как боль, до этого притупленная адреналином, снова накатила тупой, ноющей волной. Чтобы облегчить её, я попыталась осторожно, почти не дыша, чтобы не разбудить Хоупа, сместить вес тела. Но едва я пошевелилась, как что-то маленькое и твёрдое внезапно впилось мне в кожу чуть ниже ключицы - короткий, острый укол, заставивший вздрогнуть.

Затаив дыхание, я запустила руку под растянутый воротник футболки. Пальцы наткнулись на тонкую, холодную цепочку. Потянув за неё, я извлекла на свет таинственную вещицу, полученную от того самого "железного человека". В кромешной темноте я могла лишь нащупать её очертания небольшой, плоский диск. Рассмотреть что-либо было невозможно.

И тут я вспомнила. В кармане моих рваных джинс лежала старая зажигалка, а на её боку крошечный, но довольно яркий светодиодный фонарик. Сердце забилось чаще. Я осторожно извлекла её и большим пальцем щёлкнула крошечным выключателем.

Тусклый, холодный луч выхватил из тьмы мою ладонь и лежавший на ней медальон. И я замерла, поражённая.

Это было не просто украшение. Это было произведение искусства, работа мастера, чьё умение граничило с волшебством. Медальон, размером с крупную монету, был отлит из металла неопределённого цвета - то ли тёмного серебра, то ли старой позолоты, поглотившей свет веков. Он выглядел невероятно древним, артефактом, за которым бережно ухаживали, ибо на нём не было ни царапины, ни потёртости.

Его поверхность покрывала изысканная, невероятно тонкая гравюра. В центре, в идеальной гармонии, сияли два солнца - одно чуть больше и ярче, другое - меньше и нежнее. Их лучи, выполненные тончайшими штрихами, переплетались, образуя сложный, симметричный узор, похожий на космическую паутину. Вся остальная поверхность была заполнена геометрическими фигурами - спиралями, эллипсами, точками, - которые, присмотревшись, оказывались мириадами крошечных звёзд. Это была не просто абстракция. Это была карта. Мне это напомнило о красочных, завораживающих изображениях далёких галактик и туманностей, которые я когда-то листала в интернете. Два солнца. Две галактики. Что это могло означать? Символ двойной звёздной системы? Или нечто большее - союз, слияние, единство?

Я провела подушечкой пальца по неровному, словно ручной работы, краю медальона. И тут же почувствовала странный толчок - не в пальце, а где-то внутри. От прикосновения по моей коже пробежала волна тепла, не жара, а глубокого, умиротворяющего тепла, будто я прикоснулась к живому, спящему солнцу. Оно наполнило грудь, разлилось по венам, смывая ледяную хватку страха и развеивая липкие паутины сомнений. На мгновение показалось, что даже боль в бедре отступила.

И пока мой разум пытался осмыслить это удивительное ощущение, тяжёлые веки сами собой сомкнулись. Тёмные круги перед глазами слились в единую, мягкую пустоту. Я не уснула - я провалилась в забытьё, глубокое и безмятежное, унося с собой в темноту образ двух сплетённых солнц.

Спасение пришло на седьмые сутки. Именно в тот момент, когда разум уже смирился с неизбежным концом, а тело почти перестало ему сопротивляться. Сперва это был лишь отдалённый гул, вплетающийся в кошмарный бред. Потом - приглушённые голоса, резкие, отрывистые команды на родном языке, от которых сердце ёкнуло с безумной надеждой. И наконец скрежет бетона, лязг железа, и над нами, в образовавшийся просвет, хлынул слепящий дневной свет, такой яркий, что он обжёг веки.

Нас нашли. Военные.

Сильные, уверенные руки в камуфляже аккуратно, но быстро разобрали завал над нами. Когда до меня добрались, я попыталась пошевелиться, и в бедре, словно раскалённый гвоздь, вонзилась пронзительная, разрывающая боль. Я услышала громкий крик, но не поняла, что он сорвался с моих собственных губ. Дальше - как в густом тумане. Меня бережно, но неумолимо быстро извлекли из каменной могилы и на импровизированных носилках понесли к ждущей машине. Помню толчки, крики, запах бензина и пота. Помню, как меня уложили на сиденье, и от каждого движения боль в бедре пульсировала огненными волнами.

Пока мы ехали, я несколько раз ненадолго приходила в себя. Сознание возвращалось обрывками: тряска, грохот мотора, чужие лица, склонившиеся надо мной. И в этих полуобморочных состояниях посещала одна, ясная и горькая мысль: уж лучше быть без сознания. Потому что каждая колдобина на дороге отзывалась во мне жгучей болью, каждой клеткой своего измученного тела я чувствовала, как меня разбивают на части.

Как и куда нас привезли - это выпало из памяти. В те короткие, мутные просветления, когда я ненадолго возвращалась к реальности, я тихо плакала и хрипела одно имя: "Хоуп... Хоуп...." Самый страшный страх, затмевающий даже физическую боль, это мысль, что мой спаситель, тот, кто тянул меня все эти дни, отбыл в мир иной, нагло бросив меня одну в этом хаосе. В эти моменты кто-то - незнакомый голос, мягкие, но сильные руки - ласково гладил меня по голове, успокаивая: "Всё хорошо, девочка. Ты в безопасности". С твоим приятелем всё в порядке, он жив. И этих слов, этого прикосновения хватало, чтобы я с облегчением снова проваливалась в небытие.

Я не знала, сколько дней или недель провела в этом лихорадочном полусне. Но то, что нас медленно возвращали к жизни, это факт. Чувство безопасности, капельницы, чистая вода и бульон делали своё дело.

И как только мы с Хоупом, исхудавшие, израненные, но уже твёрдо стоящие на ногах, смогли более-менее адекватно воспринимать реальность, нам предстояло знакомство с остальными.

Как выяснилось, нас привезли в бывший оздоровительный детский лагерь "Сосновый Бор", который чудом уцелел и располагался в двадцати километрах от разрушенного города. Это место, некогда наполненное детским смехом, теперь стало нашим общим убежищем, крепостью посреди руин. Сюда, как и мы, смогли добраться те, кому хватило удачи и сил. В лагере собралось уже тридцать пять человек, включая нас с Хоупом. Тридцать пять душ, вырванных у смерти. Тридцать пять причин продолжать бороться.

Капитан Шувалов, возглавлявший наше разрозненное сообщество, был человеком прямым и бескомпромиссным, дал чётко и ясно понять: хочешь остаться в лагере - вноси свою лепту.

У нас был выбор, но он небогат. Вариант первый: вылазки в город за провизией, медикаментами и всем, что может пригодиться. Работа опасная, но необходимая. Вариант второй: дежурство по периметру, охрана лагеря. Смена через каждые два часа. А если оба варианта тебя не устраивают, то катись к едрене фене. Страдающих бездельем и иждивенцев здесь не держат.

Лагерь, надо отдать ему должное, был организован по всем законам военного времени. Территорию бывшего "Соснового Бора" окружал густой лесной массив, служивший естественным укрытием. По всему периметру стоял высокий железный забор, на котором кое-как смонтировали уцелевшие видеокамеры и датчики движения - трофейную электронику, собранную с разбитой техники. В нескольких метрах от главного корпуса тихо текла небольшая, но чистая речка, ставшая нашим спасением в плане воды. Место было уединённым и, как показалось на первый взгляд, относительно безопасным. По крайней мере, пришельцы своими кораблями, методично выжигавшие город, пока что сюда не дотянулись.

Из техники в нашем распоряжении были два видавших виды УАЗа "козёл" и "буханка", а также грузовой "Урал", на котором, собственно, и доставили большую часть выживших. Но вот с главной проблемой - арсеналом - был настоящий напряг. Пребывание в лагере осложнялось катастрофической нехваткой оружия и боеприпасов. Добыть их было практически неоткуда: пришельцы в первые же часы вторжения точечными ударами уничтожили все известные военные базы и склады с резервами. Мы были как островок спасения, вооружённый, в лучшем случае, несколькими автоматами и охотничьими ружьями.

Без долгих раздумий мы с Хоупом единогласно выбрали второй вариант. После тех шести дней ада, после всего, что мы видели в городе - развороченные тела, руины, ощущение полной беззащитности вылазки за ресурсами казались нам верным путём в могилу. Нет, уж лучше занять одну из оборонительных позиций за забором. Стоять в тишине, вглядываться в лесную чащу. Стрелять по всем, кто не похож на человека. Звучало цинично, но в этой новой реальности это было простой и понятной математикой выживания.

Впрочем, оружия нам так и не выдали - его банально не хватало. Мне вручили старый бинокль с потёртыми стёклами, а Хоупу - самодельное копьё, насаженное на черенок от лопаты. Ирония судьбы: нас, выбравших "безопасный" вариант, оставили практически беззащитными. Но, по счастью, за ту первую неделю нашего дежурства не возникло ни единого случая проникновения или даже намёка на вражеские силы. Тишина леса была обманчивой, но пока что благословенной.

Уцелевшая горстка людей, затаившаяся в лесном лагере, продолжала цепляться за призрачную надежду. Но с каждым днём реальность напоминала о себе всё настойчивее. Запасы провизии, медикаментов и топлива, собранные с огромным риском, постепенно таяли. Все понимали - скоро их станет ещё меньше, ведь количество ртов напрямую зависело от того, сколько новых выживших сможет добраться до нашего убежища. Но таких, увы, находились единицы. Город, похоже, уже вымер.

От капитана мы узнали, что армия и регулярные вооружённые силы полностью разгромлены. Уничтожены командные центры, штабы. Даже правительство... Никто не выжил. Вторжение было стремительным и точечным. Пришельцы точно знали, куда бить. Дальше - хуже. Вся привычная инфраструктура была повержена в первый же час. Сотовая связь, интернет, стационарные телефоны всё это разом превратилось в хлам. Мощнейший, целенаправленно сгенерированный электромагнитный импульс прошёлся по планете, выжигая микросхемы и процессоры. Всё, что питалось от розетки или имело сложную электронную начинку, навсегда замолчало. Автомобили нового поколения с их "умной" электроникой замерли на дорогах вечными памятниками технологическому прогрессу, ставшему для нас ловушкой.

К нашему счастью, резервные системы, не столь сложные и уязвимые, уцелели. В лагере стабильно, хоть и с перебоями, работал старый дизельный генератор, питавший самые необходимые точки - радиостанцию и часть системы освещения.

Со спутниками - полная загадка. Космическое излучение или ЭМИ не должны были вызвать тотальную слепоту. Они же не могли все их уничтожить разом... Или могли?

Этот вопрос без ответа витал в воздухе, отравляя мысли. Мои собственные познания в астрофизике и орбитальной механике были более чем скромными, но даже мне было ясно: молчание космоса - дурной знак. Мы были не просто отрезаны от мира. Мы были слепы и глухи, не имея ни малейшего представления о том, что творится за пределами нашего леса. Происходят ли где-то ещё бои? Остались ли другие очаги сопротивления? Или вся планета уже пала?

Нашим единственным окном в никуда была длинноволновая радиостанция, подключённая к уцелевшей радиовышке на крыше главного корпуса. Мы дежурили у неё круглосуточно, вглядываясь в шумы эфира, в шипение космической статики, в надежде услышать чей-то голос, позывные, хоть что-то. Но эфир молчал. Глухое, безжизненное молчание, более пугающее, чем любые сигналы бедствия.

Все обстоятельства складывались откровенно не в нашу пользу. Мы были крошечным, плохо вооружённым островком в океане хаоса, и с каждым днём вода вокруг нас поднималась всё выше.

Минула ещё одна неделя, серая и напряжённая, как все предыдущие. Мы постепенно прижились и втянулись в этот новый, спартанский ритм жизни с его дежурствами, скудным пайком и постоянным, фоновым страхом. Мысли о родных и близких не отпускали ни на секунду, становясь навязчивым, болезненным саундтреком к каждому дню. Живы ли они? Где они? Что, если они тоже ищут меня? Я старалась отгонять эти тяжёлые думы, загружая себя работой до предела дежурство, помощь на кухне, мелкий ремонт, - чтобы для тоски и сожалений оставалось как можно меньше места.

Капитан Шувалов, несмотря на свою внешнюю суровость, оказался не лишён понимания. Он требовал от нас многого, но и давал взамен. По его разрешению, одну из пустующих комнат в главном корпусе мы переоборудовали в подобие зоны отдыха. По вечерам, когда генератор гудел чуть увереннее, это место превращалось в подпольный клуб по интересам для измотанных душ. Здесь, в кругу таких же потерянных, можно было на пару часов расслабиться, позволить себе посмеяться, поспорить о чём-то, обсудить планы, которые с каждым днём казались всё призрачнее, помечтать о несбыточном. Правда, получалось это как-то облачно, сквозь дымку общей безысходности. Перспективы, если честно, были ближе к абсолютному нулю.

Обычно наша небольшая компания - те, кто был в дневном дежурстве, в основном гражданские, собиралась за грубым деревянным столом, чтобы убить время за картами или домино. И вот как-то раз нам в голову пришла блестящая идея: научить Хоупа играть в "дурака". Мы рассудили, что американцам эта интеллектуальная забава вряд ли знакома.

Хоуп, всегда относившийся ко всему с характерным для него серьёзным вниманием, уселся напротив меня, готовый вникнуть в суть. Я терпеливо объяснила правила: старшая карта бьёт младшую, козыри - это сила, цель - избавиться от всех карт первым.

-Okay, okay. I get it, - кивнул он с деловой уверенностью, беря в руки свои карты.

Игра началась. Ход шёл за мной. Я подкидывала ему карты, он старательно отбивался, но в его глазах читалась какая-то странная, стратегическая задумчивость. Наконец, настал его звёздный час. Сделав ход, он с торжествующим видом, словно выкладывал на стол королевский флэш-рояль, шлёпнул на стол четыре карты.

-Four sixes! Kare! - объявил он с непоколебимой уверенностью в своей победе.

В комнате на секунду воцарилась гробовая тишина, а потом её взорвал наш общий, неудержимый хохот. Я, давясь смехом и слезами на глазах, еле выдохнула:

-Хоуп! Дорогой мой! Мы же в "дурака" играем, а не в покер!

Он смотрел на нас, сначала с полным недоумением, а потом его лицо медленно расплылось в широкой, смущённой улыбке. Мы смеялись до слёз, до боли в животах, и этот смех был тем самым редким, целебным эликсиром, которого нам так не хватало.

После этого знаменательного случая Хоуп окончательно и бесповоротно освоил правила великой русской карточной игры. И теперь, к нашему общему удовольствию, он периодически обыгрывал нас всех с таким невозмутимым видом, будто играл в неё с пелёнок.

Но сегодня игра что-то не клеилась. Карты ложились не так, мысли путались, и я уныло посматривала в сторону зашторенного окна, намереваясь под каким-нибудь предлогом свалить с этой тоскливой посиделки. Игра, обычно отвлекающая, сегодня лишь нагоняла мрачное настроение, причём, судя по вздохам и отсутствующему взгляду Женьки, не на меня одну.

Тишину, тягучую и некомфортную, неожиданно нарушил Макс. Он отложил свои карты веером и, стараясь разрядить атмосферу, что уже несколько дней висела в воздухе густым, ядовитым туманом, спросил:

-Как вы думаете, что этим пришельцам от нас нужно?

Женька, не отрываясь от созерцания своих шестёрок, буркнул с раздражением:

-Мы, кажется, уже эту пластинку сто раз слушали. Всё и так предельно ясно. Поработить, уничтожить, стандартный набор.

-Им что-то нужно, - тихо, не отрывая глаз от карт, вставил Мишка. - Но не от нас.

Над столом повисла тяжёлая пауза, будто все замерли в ожидании развязки. Спустя мгновение Мишка наконец поднял на нас свой спокойный, внимательный взгляд, словно собирался обнародовать важную государственную тайну.

-Я полагаю, что любой высокоразвитой цивилизации для межзвёздных перелётов нужны перевалочные пункты. Промежуточные базы. И глупо считать, что им позарез нужны наши ресурсы. В сравнении с тем, что мы добываем, то есть уничтожаем сами, для них - это капля в море.

-То есть ты хочешь сказать, что им не нужны ВООБЩЕ наши ресурсы? - фыркнул Макс, раздувая ноздри. - Ой, да брось, это полный бред! Наша матушка Земля полна минеральных ресурсов, как неорганических, так и органического происхождения! К тому же, поверхность планеты покрыта на семьдесят процентов водой, а это...

-Макс, ты дурак что ли?! - не выдержала я, прежде чем он успел разойтись на полную катушку. Я и то поняла, какую мысль хотел передать Мишка. - На фига инопланетным мордам вывозить наши ресурсы и тащить их через всю чёртову галактику? Ты представляешь, в какую астрономическую копеечку им это встало бы? Если бы это имело хоть малейший смысл, то нас бы давным-давно колонизировали, заставив вытащить каждый килограмм полезных ископаемых из недр земли. И препятствовать инопланетянам с их технологиями мы бы не смогли. А итог? - я резко махнула рукой в сторону окна, за которым лежал мёртвый город. - Итог ты видишь сам. Это не добыча полезных ископаемых. Это зачистка.

-Мы что, по-твоему, должны вот так взять и сдаться?! - вспыхнул Макс, его лицо покраснело от нахлынувших эмоций.

-Выдыхай глубже, приятель, - рыкнула я на него, чувствуя, как знакомое внутреннее напряжение снова сжимает виски. - А ты видел их реактивное энергетическое оружие? Нет? А я видела! Наши пукалки против этого как мёртвому припарки. Того гляди, скоро переловят всех оставшихся и поставят на колени. Или раком, кому как удобнее. И всё. Финита ля комедия!

В мире наших новых, суровых реалий не осталось места для излишних сантиментов. Только голая, неприкрытая правда, даже если она звучала грубо и цинично.

-Ага, - кивнул Женька, и его неожиданное согласие придало моим словам дополнительный вес. - А кто не захочет становиться - пойдёт в утиль. Типичная схема колонизации, проверенная веками. Только масштаб другой. - Он отпил глоток воды из кружки и посмотрел на Макса уже без раздражения, а с усталой уверенностью. - Так что, с полной ответственностью заявляю: как вид, как рабочая сила или как источник чего бы то ни было - инопланетянам мы малоинтересны. Мы для них - сорняки. А с сорняками не ведут переговоров. Их выпалывают.

Мы с Хоупом молча переглянулись. В наших взглядах мелькнуло мгновенное, почти телепатическое понимание - и категорическое несогласие с этой красивой, но наивной теорией Женьки. В памяти, как вспышка боли, ожило воспоминание о той единственной встрече лицом к лицу с одним из пришельцев. О том, как это существо, холодное и методичное, не просто "выпалывало сорняки". Оно преследовало нас с какой-то целенаправленной, почти любопытной жестокостью, словно изучая наши реакции, наш страх, наши попытки сопротивляться. Это была не слепая дезинсекция. В её действиях была чёткая, пусть и непостижимая, логика.

Но мы с Хоупом, обменявшись этим красноречивым взглядом, снова опустили глаза. Мы поклялись друг другу молчать об этой истории. Не фиг сеять лишнюю панику и нагнетать и без того сгущающуюся атмосферу в лагере. Некоторые истины были похожи на яд - знать их следовало лишь тем, кто уже был отравлен.

-Всё равно не понятно, что именно им нужно, - не унимался Макс, и его упрямая, почти детская настойчивость начинала действовать на нервы. Он цеплялся за эту загадку, как за спасательный круг, не желая признавать, что ответ может быть куда страшнее, чем сама неизвестность.

-Вероятно, военный полигон. Или, как я уже говорил, перевалочную базу, - произнёс Мишка с лёгким раздражением в голосе, словно повторял прописную истину, не подлежавшую обсуждению. - Логистический хаб. Точка контроля.

Но дальше разговор не пошёл, упёршись в стену незнания. Мы сидели и переливали из пустого в порожнее, словно пытались описать цвет невидимому глазу объекту. Это был абсолютно пустой диалог, который не мог дать никакого толкового результата. Тишина, опустившаяся после последней реплики Мишки, была красноречивее любых слов. Мы просто сидели, каждый в своих мрачных мыслях, а карты на столе так и остались неразыгранными.

Неожиданно наша унылая игра была внезапно прервана грохотом и скрежетом. Дверь в комнату отдыха, которую мы всё собирались починить, с силой дёрнули, она заклинила, а затем с треском поддалась, и в проёме, как разъярённый медведь в берлоге, возник капитан Шувалов.

-Чёрт возьми! Когда вы наконец её почините? Невозможно нормально зайти! - прогремел он, отряхивая щепку с рукава.

Войдя в комнату, он обвёл нашу компанию тяжёлым, изучающим взглядом, и его голос, низкий и властный, прокатился по помещению:

-Итак, товарищи тунеядцы...

У меня сердце ёкнуло и провалилось куда-то в пятки. Когда Шувалов начинал с таких слов, это означало лишь одно - сейчас последует задание, от которого в жилах стынет кровь. Но на этот раз я поторопилась с выводами.

-Я к вам с новостями, - продолжил он, и в его тоне появилась нехарактерная сложность. - Хорошими и плохими. С каких начнём?

Мы переглянулись с ребятами в полном недоумении. Обычно капитан не спрашивал, он приказывал. А тут - выбор? Стоило послушать, а уж потом браться за долгожданный ремонт двери.

-Э-э, давайте с хорошей, - предложил Мишка, решительно откладывая карты. - Плохих новостей у нас и так выше крыши.

-Рация ожила, - Шувалов позволил себе едва заметную, усталую улыбку. - С нами связалась группа выживших. В их составе есть военные. И... - он запнулся, ища слова, и это прозвучало крайне подозрительно. - У нас появились сильные союзники. Очень сильные. Готовые помочь в борьбе с захватчиками.

-Так это же отлично! - оживился Мишка. - А в чём тогда плохая новость?

Тут капитан замолчал. Он скрестил руки на груди, его взгляд ушёл в сторону, в пол. Я видела Шувалова в гневе, в решимости, в отчаянии, но никогда в таком состоянии неловкой заминки. Он буквально не находил слов. Наконец, его взгляд поднялся и остановился прямо на мне.

-Что такое, капитан? - тихо спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. - Кто-то... умер?

-Типун тебе на язык, - он сглотнул, переступил с ноги на ногу и, выдохнув, выдавил. - Этими... союзниками, как выражается, Эрика, являются инопланетные морды.

В комнате повисла тишина. Не просто молчание, а густая, физически ощутимая пелена непонимания и шока. На наших лицах застыли маски полнейшего ошеломления. У меня дёрнулась рука, и карты веером рассыпались по грязному полу. У Макса буквально отвисла челюсть. Мы же тут боремся с пришельцами, то есть выживаем, а тут оказывается, есть заступники в виде тех же инопланетных морд. Офигеть! Прямо праздник какой-то с неожиданным поворотом сюжета. Капитан, видать, лишился рассудка, раз несёт такой бред.

-Капитан, - прошептала я, едва находя голос. - Вы вообще в своём уме?

-Спокойно! - резко поднял он руку, призывая к порядку. - Всё объясню. Это другая раса. У них свои счёты к тем, кто напал на нас. Они предлагают военный альянс.

-Да что вы несёте?! - выкрикнула я, и возмущение пересилило шок. - Откуда вы знаете, что они нам не враги и что они будут сражаться на нашей стороне?

Шувалов смотрел на меня с таким выражением, будто я предлагала атаковать врага деревянными мечами.

-Я смотрю, у тебя есть масса гениальных альтернатив, - его голос зазвучал стальными нотками. - Или, может, у тебя в запасе припрятаны свои могущественные покровители с технологиями уровня бога? Оглянись вокруг, Эрика! Мы в глубокой, тотальной жопе! Без их помощи мы здесь все сгниём, как последние крысы, максимум через месяц!

Я прям находка для капитана, на ровном месте могу кого угодно вывести из себя. Он уже был не рад нашему знакомству, это ощущалось при каждом нашем разговоре. Я сжала губы, чувствуя, как горит лицо. Он, как всегда, бил в самую точку. Я молчала, как пленный партизан. В данный момент я не фонтанировала идеями, и уж тем более у меня не было способа, как победить врага. Но в одном я была точно уверена.

-От перемены мест слагаемых сумма не меняется! - твёрдо заявила я. И тем, и другим пришельцам от нас что-то нужно. Вопрос лишь - что именно? И какова будет наша цена в этой сделке?

По лицу Шувалова было видно, как ему хочется разразиться многоэтажным матом. Но он лишь сжал челюсти и коротко бросил:

-Довольно пустых разговоров. Завтра всё и выясним.

В день запланированной встречи я встала затемно, едва первые проблески серого утра начали размывать очертания оконного проёма. На часах было шесть, хотя накануне я провалилась в сон лишь под утро, измученная бесконечным внутренним диалогом о грядущих "союзниках". Ночь прошла в беспокойных метаниях - я ворочалась, как раскалённый уголёк на сковороде, и каждая скрипучая пружина матраца отзывалась в висках назойливым эхом. Меня терзала не просто тревога, а смутное, необъяснимое предчувствие, тяжёлым камнем лежавшее на груди.

К завтраку в столовой я пришла с лицом, на котором крупными буквами было написано не "подходить". Парни, уловив моё грозовое настроение, как по команде отсели на противоположный конец длинного стола и, не поднимая глаз, старательно уплетали безвкусную овсяную размазню. Даже обычно болтливый Макс хранил гробовое молчание.

К десяти утра, как и было приказано, все, кто не был на постах, собрались в общей комнате. Воздух был густым и тяжёлым от всеобщего напряжения. Время, обычно бежавшее вперёд рывками между дежурствами и сном, сегодня вдруг замедлило свой ход, превратившись в вязкую, тягучую смолу. А виновники нашего сбора - новоявленные союзнички не торопились являть себя. Эта неопределённость действовала на нервы хуже любой прямой угрозы.

В конце концов, я просто не выдержала. Накрутив себя до состояния полного отупения, я сдалась. "Пусть Шувалов сам разбирается с этим цирком", - пронеслось в голове. С демонстративным безразличием я плюхнулась на стул прямо напротив радиоаппаратуры, закинула ноги на столешницу, смахнув на пол пару каких-то бумажек, и уткнулась в потрёпанный глянцевый журнал, чудом уцелевший в этом хаосе. На обложке улыбалась беззаботная модель - насмешка над нашим новым миром.

Хоуп, словно прочитав мои мысли, устроился рядышком, раздобыв бог знает откуда пожелтевшую газету с кроссвордом. Я скользнула взглядом в его сторону. Его лицо было спокойным, почти отрешённым, но мой цепкий взгляд сразу отметил странную скованность его позы. Всё его тело было вытянуто в струну, мышцы напряжены, как у спортсмена на старте. Под видом полного расслабления Дэрил был готов ко всему, ожидая появления "гостей".

Со стороны могло показаться, что общее собрание и тревожное ожидание нас вообще не касаются. Мы были островком показного спокойствия в море всеобщей нервозности. Я краем глаза наблюдала за мыслительным процессом Дэрила. "Вот ведь", - с удивлением подумала я, - а я и не знала, что он умеет читать и писать по-русски". Правду говорят: век живи - век учись. Его вид дико меня умилял. Он задумчиво грыз колпачок от ручки, то закатывал глаза к потолку, словно выпрашивая у небес подсказку, то щурился, вглядываясь в мелкую сетку кроссворда, то издавал нечленораздельные звуки разочарования, прежде чем вывести очередное слово. Я уже полностью погрузилась в это тайное наблюдение, как вдруг он резко повернулся ко мне. От неожиданности я дёрнулась и чуть не порвала страницу с рекламой дорогих духов.

-Помоги разгадать слово, - тихо сказал он, тыча пальцем в газету. - Идеологическое течение. Десять букв.

Я, не отрываясь от счастливого лица модели на развороте, машинально бросила:

-Либерализм.

Только я открыла рот, чтобы развить тему о либерализме в условиях апокалипсиса, как дверь в помещение бесшумно отворилась, и внутрь вошли наши долгожданные "союзнички".

Они были похожи на мрачные тени, вырезанные из самой темноты. Все как один - высокие, под два метра, облачённые в облегающие чёрные костюмы без единого намёка на цвет или опознавательные знаки. "Видать, траур у них каждый день", - язвительно мелькнуло у меня в голове. Рассматривать их у меня не было ни малейшего желания. Пусть Шувалов ведёт свои дипломатические игры. Я с демонстративным равнодушием снова уткнулась в журнал, делая вид, что с огромным интересом изучаю весеннюю коллекцию от Фриды Джианнини - наследие мира, который, возможно, уже никогда не вернётся.

Хоуп толкнул меня локтем в бок, почти незаметно кивнув в сторону пришельцев. Те негромко, почти шёпотом, обменивались фразами с капитаном. Я лишь раздражённо отмахнулась, закатив глаза. Мол, отстань, это не мои проблемы.

-Прошу внимания! - пробасил Шувалов, и в его голосе слышалось железное напряжение. - Подойдите все ко мне поближе.

"Что ни день, то праздник какой-то", - ядовито подумала я. - Хочешь побыть одной - обязательно найдётся тот, кто придёт и нагадит в твою идиллию".

Хоуп снова дёрнул меня за плечо, на этот раз настойчивее, так как я оставалась единственной, кто проигнорировал приказ капитана, продолжая сидеть с видом полнейшего безразличия. В тот момент мне было плевать абсолютно на всё, и особенно - на этих самозваных "союзников".

-Доброе утро, - раздался приглушённый, низкий голос, в котором не было ни капли тепла. - Я верховный фаташэ. На вашем языке - главнокомандующий. Меня зовут Эрридан. Мы прибыли...

-Очередная инопланетная морда бла-бла-бла, - тихонечко, вполголоса, передразнила я его, даже не поднимая головы от глянца.

Но я ошиблась, решив, что меня не услышат.

Что-то сбоку мелькнуло быстрее, чем успел бы моргнуть глаз. Не ветер, не тень - сгусток мгновенно переместившейся материи. И передо мной, нависая тёмной, безмолвной скалой, возникла одна из этих чёрных фигур. Я не успела даже вскрикнуть. От ужаса я невольно сжалась в комок, сминая дорогой журнал в побелевших пальцах. Сердце выскакивало из груди, бешено стуча где-то в области горла. Всё тело мгновенно покрылось ледяными мурашками.

Я подскочила с места, оборачиваясь так медленно, будто двигалась сквозь плотный сироп. Тёмная фигура стояла в паре сантиметров от меня, возвышаясь словно гигант, будто я попала в плен к великану. Каждая клеточка моего тела напряглась до предела, ожидая удара, захвата, смерти. Мысли метались в панике, пытаясь найти хоть какой-то выход, но разум был парализован. Всё, что я могла сделать, - это стоять и смотреть снизу вверх на это существо, которое казалось живым воплощением всех моих самых глубоких страхов.

-Лерри, повторите, что вы сейчас только что сказали?

Голос пришельца был низким и вибрирующим, слегка приглушённым полумаской, закрывавшей нижнюю часть его лица - вероятно, дыхательным аппаратом. Его облик в облегающем костюме создавал ощущение полной ирреальности, от которой по коже бежали мурашки. Он медленно изогнул бровь, ожидая моего ответа. В этом жесте было столько превосходства, что моя ярость пересилила страх.

-Инопланетная морда, вот ты кто, - выдохнула я, и слова прозвучали как плевок, полный всей накопленной за эти недели желчи и ненависти.

Несколько недель назад я заглянула в лицо смерти, бродила по руинам мёртвого города, пряталась от существ, для которых мы были всего лишь муравьями. После этого произносить такие слова вслух мне не было ни капли страшно. Сотрудничать с инопланетными гостями не было никакого желания, да и веры в них тоже не было. Я стойко была уверена, что тем и другим пришельцам что-то да нужно здесь, и никто другой меня в этом не переубедит.

-Лерри, я немного введу вас в курс событий. Мы - воинственная раса вардов...

Он снова назвал меня этим странным словом - лерри. Позже узнаю, что это значит, не суть важно.

-А чё, не бардов?! - ехидно хохотнула я, с вызовом глядя на него снизу вверх. - Может, на лютне сыграешь?

-Вы сейчас попытались так пошутить, - его голос потерял нейтральность, в нём появились стальные, опасные нотки, - или намеренно коверкаете слова моей расы?

-Я смотрю, с чувством юмора у вас туговато, - пожала я плечами, делая вид, что не замечаю нарастающей угрозы.

-За вашими дерзкими словами прячется слабая и беззащитная женщина, - пришелец не отступил ни на миллиметр, продолжая нависать надо мной своей тёмной массой. В его тоне не было оскорбления, лишь констатация факта, от чего стало обиднее.

-По крайней мере, женщина звучит гордо! - парировала я. Интересно, кто кого переплюнет.

-Женщина, это звучит громко и глупо! - отрезал он, от его тона даже ад покрылся бы льдом.

Обиду, острую и колючую, пришлось проглотить. Я заметила, как в углу рта у Хоупа дрогнула кривая улыбка. Вот зараза, радуется, что хоть кто-то пытается меня заткнуть!

-Всё равно вы для меня - очередные мерзкие инопланетные морды, - мой голос дрогнул, выдавая внутреннюю дрожь.

-Я всё не могу понять, почему морды? - он склонил голову набок, и в этом движении было что-то неестественное. - Я вполне такой же, как и вы.

-Ой, да ты что! - криво усмехнулась я. - А чего тогда свою рожу прячешь под маской? Али мордой не вышел?

Надо было отдать этому фаташэ должное - за его выдержку и самообладание. Я только что намеренно и грубо оскорбила его, а он не двинулся с места. Он просто стоял и прожигал меня одним взглядом.

За спиной я услышала, как Хоуп резко поперхнулся, явно не ожидая такой откровенно вызывающей тирады с моей стороны. Но всё моё внимание было приковано к варду.

Он медленно, с хищной грацией, наклонил голову набок. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моей фигуре, будто взвешивая каждую деталь, и в нём читалось не оскорбление, а скорее любопытство. Затем его рука в чёрной перчатке скользнула по шее, и с лёгким шипящим звуком полумаска раздвинулась, растворяясь в воротнике костюма.

И я увидела его лицо.< /p>

Оно было... поразительно человеческим. Прямой нос, широкий рот, гладкая кожа без единого изъяна, словно выточенная из мрамора. Я заметила странную закономерность: у всех присутствующих вардов волосы были угольно-чёрными, одной длины и убраны в одинаковую, строгую причёску - на макушке головы была заплетена аккуратная коса, которая плавно переходила в хвост, доходивший ровно до поясницы. Черты его лица были удивительно правильными, я бы сказала - аристократическими. Он был высок, под два метра, и мне приходилось задирать голову, чтобы встретиться с его взглядом.

И вот тогда я увидела его глаза.

И всё завертелось.

Зрачки были не круглыми. Они напоминали четырёхконечные звёзды, тёмные и бездонные. А радужная оболочка я никогда не видела ничего подобного. Она переливалась оттенками аквамарина, лазури и бирюзы, но это было не просто сочетание цветов. Они словно светились изнутри, опалесцируя, как крыло тропической бабочки, и это свечение не зависело от солнца - оно было их собственное, живое и завораживающее. Я не могла оторваться, чувствуя, как теряюсь в этой странной, нечеловеческой красоте.

Каждый из нас имеет своё собственное представление о красоте. И сейчас, глядя на него, я испытывала острое, почти болезненное эстетическое наслаждение, которое тут же вступало в конфликт с ледяным ужасом. Он был прекрасен, как отполированный до блеска клинок, и так же смертельно опасен. Его холодная, абсолютная отстранённость отталкивала, давая понять, что я для него - не более чем интересный образец, мелкий и ничтожный. Но, чёрт возьми, если отбросить все предрассудки и страх он был красив. Я и подумать не могла, что инопланетные морды могут выглядеть подобным образом.

Раздираемая этими противоречиями, я стояла парализованная, одновременно наслаждаясь его видом и ужасаясь тому, кто стоял передо мной. От него исходила почти физическая аура силы и безраздельной власти, а его проницательный взгляд заставлял чувствовать себя абсолютно голой, вывернутой наизнанку. Мне стало до тошноты не по себе.

Заметив моё пристальное внимание, он едва заметно дёрнул верхней губой, обнажая ряд зубов. Твою мать! Я едва сдержала крик, увидев эту "голливудскую улыбку". Зубы были идеально ровными и ослепительно белыми, но их форма заставила ледяную волну страха пробежать по спине. Они были острыми, почти шилообразными, и располагались слишком плотно друг к другу, создавая впечатление сплошной режущей поверхности. Мозг тут же услужливо подкинул воспоминание - фильм "Джиперс Криперс". Да, у варда были точь-в-точь такие же зубы, как у той твари, с тем лишь исключением, что его улыбка была пугающе чистой и безупречной, что делало её лишь более неестественной и зловещей.

Я до боли прикусила собственную губу, заставляя себя не отпрянуть и не выдать охвативший меня ужас. Инстинктивно я отступила на шаг назад, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Мой взгляд, пытаясь отвлечься от его лица, бегло скользнул по остальным вардам, и меня заинтересовали их костюмы. Это было странное облачение - не ткань, не металл, а нечто среднее. Оно мягко облегало тела, словно вторая кожа, но в то же время отчётливо прощупывалась его структурная плотность. То ли биологический экзоскелет, то ли нанокостюм, созданный по технологиям, которые мне даже и не снились. Костюм главнокомандующего визуально чуть отличался - на нём были едва заметные рельефные узоры, похожие на стилизованные молнии, идущие от плеч к запястьям.

Мне захотелось спросить об этом, но вопрос застрял в горле, когда я заметила другую деталь.

-А чего руки-то прячешь под перчатками? - снова сорвалось у меня, уже по привычке пытаясь задеть его. - Или боишься испортить свои холёные рученьки?

Мужчина презрительно сузил свои звездчатые глаза, но не удостоил меня пререканиями. Вместо этого он просто нажал что-то на запястье, и чёрный материал перчатки... растворился, втянулся в манжету его костюма, словно жидкий металл.

И я увидела его руки.

На левой - пять длинных, изящных пальцев с острыми, идеальной формы ногтями. Но правая рука... На правой руке было только три пальца. Я замерла, пытаясь осмыслить увиденное. Так, стоп! Я была абсолютно уверена, что с перчатками на обеих руках было по пять пальцев. Значит

Их технологический прогресс превосходил наш на тысячи, если не миллионы лет. А с виду и не скажешь, что это бионический протез. Обалдеть, прям фантастика какая-то. От моего внимания не ускользнули даже его ногти - длинные, острые, отполированные до матового блеска, больше напоминающие хитиновые пластины. Всё в нём, от взгляда до кончиков пальцев, было идеально, продумано и смертельно опасно.

-Отчасти похож, - пробормотала я, больше для себя, чем для него, всё ещё пытаясь осмыслить эту странную смесь знакомого и чужеродного.

-Что? - он резко вышел из состояния спокойного наблюдения, будто я выдернула его из глубокой медитации. - Поясни.

-У людей нет таких зубов, - выдохнула я, переводя взгляд с его рта на руки. - Ногтей И уж тем более зрачка с радужной оболочкой, как у тебя.

-Кажется, вы забыли, что я сказал, - его голос приобрёл металлический оттенок. - Мы - воинственная раса. Даже без оружия мы способны убивать. Рвать и разрывать.

Вард демонстративно оскалился, снова обнажив ряды идеальных, хищных зубов. Затем он провёл острыми ногтями по воздуху в сантиметре от моего носа. Движение было таким быстрым, что я даже не успела моргнуть, лишь почувствовала, как воздух рассекается возле моего лица.

-Только этим мы и отличаемся от вас. Но для вас, лерри, конечно же, я всего лишь очередная инопланетная морда. И противопоставить этому я ничего не могу, - он развёл руками в изящном, почти театральном жесте. - Разве что у вас язык без костей.

Это что, он снова пытался меня урезонить? Щас-с.

-Да ты просто индюк с завышенной самооценкой! - выпалила я, чувствуя, как горячая волна гнева смывает последние остатки страха.

-Я, конечно, понимаю, человек - существо мелочное и озлобленное, - патетично заметил пришелец, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего сарказм. - К тому же ещё и завистливое.

-Тю! Чему тут завидовать?! - высокомерно фыркнула я, хотя внутри всё сжималось от осознания, что его слова попали в цель. Его совершенство, его сила, его технологическое превосходство - всё это вызывало не просто страх, а жгучую, несправедливую зависть.

-Придержи свой язык, женщина, - его голос оставался спокойным, но в нём появилась стальная хватка, и он резко перешёл на ты.

Но, глядя на него, я видела, что он умеет держать свои эмоции под контролем. Даже сейчас его лицо оставалось почти бесстрастным, лишь лёгкое напряжение в уголках рта выдавало раздражение.

-Хрена с два я стану подчиняться какой-то инопланетной морде! - раздражительно выкрикнула я, вздёрнув подбородок в немом вызове.

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовала, как от него исходят почти физические волны силы и власти. Они рождали во мне лишь одно примитивное желание - бежать. Спрятаться от этого прожигающего взгляда, от пугающей близости. Подавив порыв отшатнуться, я сжала кулаки и осталась на месте.

Его пальцы, сильные и холодные, схватили меня за подбородок, заставляя поднять голову. Он наклонился так близко, что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Холодок мерзкой дрожью скользнул вдоль моего позвоночника.

-Судя по всему, у тебя проблемы с памятью, и ты не в курсе текущих положений дел, - прошептал он так тихо, что вряд ли кто-то из присутствующих услышал. - Или ты страдаешь слабоумием?

Секунду, другую он сверлил меня своими колюче-морозными глазами, ожидая ответа. Но я молчала, как пленный партизан. В этот раз любое слово могло повлечь за собой необратимые последствия. Лучше промолчать, чем быть униженной и раздавленной на глазах у всех.

Поняв, что не дождётся от меня очередной ядовитой реплики, он медленно выпрямился, разжимая пальцы. На моей коже осталось лёгкое жжение.

-Так я тебе напомню, - его голос снова зазвучал громко и властно, на этот раз обращаясь ко всем. Не оборачиваясь, он указал на дверь. - За этой дверью идёт война. Мы прибыли вам помочь. Так что имей хоть чуточку понимания и уважения к нам. И в дальнейшем, разговаривая со мной, контролируй свои эмоции и действия, женщина.

Это было сказано таким тоном, что в желудок, по ощущениям, упал огромный, нерастаявший кусок льда. Даже дыхание перехватило, и я на секунду почувствовала лёгкое головокружение. Однако мне удалось сдержаться и не вздрогнуть, не моргнуть - я не желала показывать ему ни капли собственной слабости. Поджав губы до побелевших полосок, я стояла как вкопанная, а вард продолжал испепелять меня своим взглядом. Если бы можно было убивать одним лишь взглядом, он давно бы это сделал, не оставив от меня и мокрого места.

Самое поразительное было в том, что пока мы препирались, все присутствующие - и наши, и его свита - стояли в гробовой тишине, затаив дыхание. Но первым не выдержал капитан Шувалов, решив положить конец этому опасному флирту со смертью.

-Чёрт возьми, Эрика! - гаркнул он, и его голос прозвучал как выстрел в натянутой тишине. - Какая муха тебя укусила?! Живо на пост! Дежурство ещё никто не отменял, - процедил он сквозь стиснутые зубы, и на его висках вздулись вены.

Я уже было собралась покорно удалиться с поля боя, чувствуя смесь стыда и облегчения, как вдруг услышала ледяной, отточенный как клинок голос фаташэ. От его тона я невольно сжалась, втянув шею в плечи, как побитая собака.

-Стоять!

Это одно слово на мгновение парализовало всё помещение. Даже Шувалов замер с открытым ртом.

-Простите, капитан, - продолжил вард, и его вежливость была страшнее любого крика, - но я не договорил. С сегодняшнего дня все гражданские и военные лица в этом лагере переходят под моё прямое командование. - Он перевёл свой взгляд на меня. - А теперь можешь ступать на свой пост. До следующих распоряжений.

Он произнёс это так, будто вылил мне за шиворот ушат ледяной воды. Я почувствовала, как по спине бегут мурашки. Бросив на меня последний нечитаемый взгляд, он отвёл глаза. "Вот, вроде бы красивый, - промелькнула у меня истеричная мысль, - но до чего же неприятный тип".

Развернувшись, я сделала шаг к выходу - и чуть не впечаталась носом в очередной чёрный костюм. Сердце ёкнуло от неожиданности. Чёрт, как он успел так бесшумно подкрасться? Казалось, куда ни ступи, везде эти инопланетные морды. Моя бы воля я бы всех их но нет. Теперь придётся как-то уживаться с ними в этом лагере.

-Свалил в ужасе! - прошипела я сквозь зубы, глядя прямо перед собой в грудь высокого варда.

Тот замешкался, его взгляд скользнул куда-то повыше моей головы, будто я была настолько незначительна, что не заслуживала прямого зрительного контакта. Но через секунду, другую, он молча отступил в сторону, пропуская меня. Его движение было плавным и беззвучным, как скольжение тени.

Эрридан

Меня отшвырнуло взрывной волной, как щепку в ураган. Тело с размаху ударилось о грубую поверхность плиты, и на мгновение сознание помутнело от шока. Первым делом я почувствовал не боль, а странную, пугающую лёгкость на конце правой руки. Инстинктивно я перевернулся на живот, и тут же в мозгу ударила адская сигнализация - культя, там, где раньше были пальцы, истекала горячей, липкой кровью, заливая обломки вокруг.

Дисплей в моём шлеме зашипел, захрипел и погас, погрузив мир в густую, непроглядную тьму. Словно чёрная воронка всосала последние лучи света. Рука, всё ещё целая, сама потянулась к застёжкам, и через секунду я с силой швырнул повреждённый шлем в сторону, жадно глотая воздух, пахнущий гарью и озоном. Боль, наконец, накрыла с новой силой, волнами, заставляя зубы стучать в такт бешеному сердцебиению.

И сквозь этот гул в ушах я услышал голос Боу в коммуникаторе, прерывистый, но твёрдый.

"Держись, дружище! Уже близко!"

Он был рядом. Всего в паре минут. Мне нужно было продержаться эти две минуты.

Проклятие. Жаль, что наши десантные "Стрижи" не оснащены медицинскими регенерирующими капсулами. С такими неудачами, как моя, эта штука могла бы творить чудеса, восстанавливая ткани за считанные минуты. Но сейчас это были пустые мечтания. Пальцы не восстановить. А до боевого эсминца с его продвинутым лазаретом - неблизкий путь, и пока он заказан. Оставался один вариант - сменить силовую броню на боевой нанокостюм. Его интегрированные системы смогли бы стабилизировать рану и нарастить на культю бионический протез. Говорили, что после такой замены рука работает даже лучше, чем оригинал. Не знаю, верить ли в это, но выбирать не приходилось.

В такие моменты мозг работал с пугающей, кристальной чёткостью. Вся шелуха отсекалась, оставляя лишь голый алгоритм выживания. Формула жизни сводилась к трём коротким словам: успеть - значит выжить.

Левой, дрожащей рукой я активировал наручный 3D-локатор. Голографическая карта выплыла в воздухе, показывая, что "Стриж" Боу уже приземлился в укрытии, в трёхстах метрах отсюда. Не подвести своих вархов^[1] было для меня приоритетом, неприятельские корабли могли атаковать в любой момент. Где-то рядом, на радарах, маячили неприятельские корабли. Они кружили, как стервятники, выжидая момент для нового удара.

Нужно было выиграть время. Отвлечь их.

Стиснув зубы, я вытянул левую руку, целясь в задымлённое небо. Палец нажал на спуск. С шипящим звуком ввысь устремился фальшфейер, и через мгновение небо над руинами разорвала ослепительная вспышка, яркая, как падающая звезда, призванная обмануть вражеские датчики.

Не теряя ни секунды, я рванул с места. Каждый шаг отзывался молниеносной болью в культе, но адреналин заглушал всё. Я мчался, петляя между обломками, не думая ни о боли, ни о потерянных пальцах, ни о чём, кроме зелёной точки на локаторе - моего корабля, моего спасения. Пока вражеские беспилотники, обманутые тепловой мишенью, кружили впустую, я уже достиг скрытого ущелья, где на площадке стоял мой "Стриж", его грузовой трап был открыт, словно распахнутые объятия.

Вскочив внутрь, я буквально ввалился в кресло пилота; система безопасности, сработав мгновенно, опутала меня ремнями, которые с мягким шипением затянулись, словно пытаясь удержать вместе разбитое тело и расползающееся сознание. Воздух в кабине пах озоном и стерильной чистотой - знакомый запах дома.

Келакс^[2] тут же незамедлительно оказал мне медицинскую помощь, не тратя время на слова. Его опытные руки молниеносно работали над моей окровавленной культей. Я почувствовал холодящий спрей антисептика, а затем - хорошо знакомое жгучее ощущение: укол мощного анальгетика и регенеративного стимулятора. Боль, которая ещё секунду назад была всепоглощающим огнём, начала отступать, словно отлив, оставляя после себя лишь тяжёлое, онемевшее тепло.

В это время корабль с низким гулом взмыл в небо, и перегрузки вдавили меня в кресло.

Спустя мгновение корпус корабля содрогнулся от мощного залпа реактивной установки. Этот звук, напоминающий раскат грома в безоблачном небе, не мог остаться незамеченным противником. Где-то там, внизу, противник наверняка почувствовал, как его уверенность в лёгкой добыче начинает таять.

Затем Боу, его голос был ровным и холодным, как сталь, отдал приказ по радиосвязи:

-Площадь зачищена. Возвращаемся на базу. Коротко и ясно. Никакой бравады, лишь констатация факта: мы здесь, мы живы и мы не собираемся сдаваться.

Лекарство, впрыснутое келаксом, завершало свою работу. Я почувствовал, как веки наливаются свинцом, а тело становится ватным и невесомым. Сознание начало уплывать. Реальность таяла, уступая место нарастающему туману. Я больше не мог бороться.

И тогда меня поглотили снежные звёзды привычного космоса не те, что видны из иллюминатора, а те, что живут внутри, в глубинах памяти. Они затянули меня в свои холодные и безмятежные объятия, и я погрузился в мир, где не было места ни боли, ни страху, ни оглушительному грохоту войны. Только тишина и бесконечная, успокаивающая чернота.

Я старался выбросить из головы образ девушки, которой передал семейную реликвию. Выжила ли она в этой мясорубке? Вопрос горел в груди раскалённым углём, но я давил его, замораживал ледяной волей. Фаташэ не свойственны такие слабости. Чувства - роскошь, которую мы не можем себе позволить, тем более на войне.

На такую должность не попадают по протекции или удачному стечению обстоятельств. Звание фаташэ выковывается в горниле сражений, выплачивается кровью и безграничной преданностью. Его дают за реальные воинские заслуги, за эффективность в рейдах и кампаниях. За доблесть, что становится второй кожей. За честь, что не гнётся под давлением обстоятельств. За славу, что гремит на весь флот. За героизм, лишённый позёрства. За железную дисциплину и преданность делу, сравнимую с религиозным фанатизмом.

Фаташэ - это не просто звание. Это титул командующего, наделённого полной оперативной свободой в рейдах, военных кампаниях и специальных миссиях. Его не вручают просто так - его вырывают с боем, заслуживают каждой каплей пота и крови. У тех, кто поднимается до этих высот, всегда есть одна общая черта - врождённая, неистовая доблесть. Она впитывается с молоком матери, оттачивается в тренировочных залах и проявляется в пекле боя. Это не просто набор качеств - это готовность сокрушить любые преграды на пути к цели, что становится высшим смыслом существования.

И что самое важное - происхождение не имеет никакого значения. Это отличие, выжженное на душе поступками, а не пустыми речами. Став командующим, ты понимаешь, что за твоей спиной - не только твои личные победы, но и судьбы сотен, тысяч подчинённых, вверенных твоей воле. Каждый фаташэ это живой символ несгибаемой стойкости, лидерства и, что крайне важно, готовности к самопожертвованию. Их действия никогда не направлены на личную славу - только на процветание народа и защиту своих братьев по оружию.

Но звание верховного фаташэ... Оно доступно лишь единицам, обладающим поистине выдающимися заслугами и непререкаемым военным престижем в глазах не только армии, но и всего народа. Это звание - сгусток невероятной власти и столь же чудовищной ответственности. Верховный фаташэ является прямым представителем самого Вартери^[3], и ни одно лицо, ни один высший орган империи не смеет требовать от него отчёта. Он управляет всеми родами войск, обладая абсолютной властью принимать стратегические решения на самом критическом уровне.

В его руках сосредоточены полномочия, позволяющие единолично начинать и завершать масштабные операции, перебрасывать силы по своему усмотрению, полагаясь лишь на инстинкты и беспрецедентный опыт. Верховный фаташэ заседает в Аббатури - высшем имперском суде, - что даёт ему право утверждать смертные приговоры и действовать без предварительного суда, верша правосудие по законам военного времени. Это чудовищное бремя, и каждый, кто носит этот титул, знает: каждое его решение - это груз, который он будет нести до самого конца своих дней. И этот груз не разделить ни с кем.

Из-за своего статуса и безраздельной власти верховные фаташэ вызывали в народе странную смесь благоговейного страха и глухой, невысказанной ненависти. Эта двойственность особенно ярко проявлялась на просторах межгалактического Альянса Дэ Тайтэ, где одно лишь упоминание их имени заставляло замирать сердца - будь то у союзников, видевших в них щит, или у противников, проклинавших их как беспощадных мясников. Они были архитекторами войн, живыми стратегиями, воплощёнными в плоти и крови, и одно их решение могло перевесить чашу весов - вознести империю к ослепительной победе или низвергнуть её в пучину тотального разрушения.

Когда верховный фаташэ поднимается на трибуну, его присутствие ощущается физически - как глухой удар молота по наковальне судьбы. Воздух вокруг него сгущается, становится тяжёлым. Словно ураган, он не оставляет после себя ничего неизменного - лишь руины старых порядков или новое, выкованное в бою величие. Его приказы, произнесённые с ледяной, не допускающей возражений уверенностью, не оставляли сомнений: этот вард будет сражаться до последнего вздоха, до последней капли крови, защищая империю и её суровые, незыблемые ценности. Никакая преграда, никакая армия не могла остановить его путь, ибо за ним стояла не просто огневая мощь флотов, но и судьбы миллионов тех, кто искал опору и надежду в его твёрдой, безжалостной руке.

Я не просто с детства мечтал об этом звании - я с юных лет чувствовал, что это моя судьба, мой единственно возможный путь. Образ фаташэ не был для меня абстрактной сказкой; он жил во мне, с каждым прожитым днём, с каждым преодолённым испытанием обрастая плотью и закаляясь в горниле тяжёлых боёв. Я впитывал его, как губка, вместе с пылью тренировочных плацев и дымом сражений.

Я видел, как мои товарищи падали на окровавленную землю, как безжалостный маховик войны на десятилетия вгрызался в мирные дни. И с каждым потерянным братом по оружию во мне крепла стальная уверенность: кроме меня, этого никто не сделает. Никто не поднимет знамя, никто не поведёт за собой, никто не примет те чёрные решения, что необходимы для победы. С каждой изматывающей тренировкой, с каждым выигранным, но оплаченным кровью сражением, я приближался к своей цели, чувствуя её всё ближе, как пульс под собственной кожей.

И вот, после долгих лет упорного, безостановочного труда, после испытаний, что ломали души сильнее, чем тела, и проверок, выжигавших из меня всё лишнее, я наконец добился того, чего желал всем своим существом. Я поднялся на пьедестал, и этот миг стал безмолвным аккордом, венцом всех моих усилий. Я облачился в знаки отличия фаташэ - не с тщеславной гордостью, а с холодным, всеобъемлющим осознанием всей тяжести обязанности, что разом легла на мои плечи.

Это было не просто звание; это было окончательное и бесповоротное признание. Признание того, что я готов сразиться с целой вселенной и отдать за свою планету, за свою расу - всё. Быть верховным фаташэ означало не только отдавать приказы. Это означало вести за собой. И это была ответственность, которую я нёс в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, и забывать о которой мне было не позволено ни на мгновение.

И чтобы отбросить прочь ненужные, размягчающие душу мысли, я целиком и полностью погрузился в предстоящую задачу. Земляне. Как же невыносимо трудно было найти с ними общий язык. Казалось, мы говорили на разных языках не только в буквальном, но и в экзистенциальном смысле. Доказать им, что мы не бездушные захватчики, явившиеся поживиться их миром, а союзники, пришедшие на зов беды, что у нас общий, безжалостный враг, - это было сродни попытке пробить головой скалу.

Сложнее всего приходилось с гражданскими. Эти люди, глаза которых были пустыми от пережитого ужаса, наотрез отказывались верить хоть слову. Их можно было понять. Они пережили ад, обрушившийся на них в одну единственную ночь, когда миллионы невинных душ были безжалостно унесены в небытие хашарти. Они стали свидетелями тотальных разрушений, их города превратились в руины, а сердца - в комки боли, страха и глухого, непробиваемого недоверия. И я был уверен: до конца своих дней они будут просыпаться в холодном поту, вспоминая те моменты.

А для меня, воспитанного в духе безоговорочного подчинения и ясности военных доктрин, самое скверное - это необходимость что-то кому-то доказывать. Кроить истину на части в надежде, что её проглотят. Быть верховным фаташэ - значит видеть цель и идти к ней, невзирая ни на что. Из кожи вон вылезти, но достичь поставленной задачи. И для нас цель всегда оправдывала средства: я не ведал пощады в своей погоне за тем, что считал справедливым и праведным. Но как объяснить этим напуганным, сломленным людям, что такое фаташэ? Для их ушей, не слышавших грома наших флотов и не видевших дисциплины наших легионов, это слово было пустым, бессмысленным звуком.

И потому нашей главной, единственной задачей стало доказать землянам нашу правоту не словами, а делами. Доказать, что мы сражаемся на их стороне. И лишь через неделю непрерывной, изматывающей борьбы, через взаимные жертвы, оплаченные кровью моих воинов и их солдат, нам наконец удалось проложить первую, хрупкую нить доверия.

Плечо к плечу, шагая в удушливом, едком дыму горящих развалин и в грохочущем аду взрывов, мы прокладывали путь к безопасному сектору, методично выжигая местность от стай вражеских дронов и высаживающегося десанта. Каждый наш выстрел отдавался в сжатом воздухе визгом разрываемой стали и подрываемой земли, а каждый шаг вперёд, каждый отбитый метр пространства приближал нас к цели. Если бы не наша высокоорганизованная, превосходящая техника, не наши отточенные до автоматизма тактики ведения боя, построенные на молниеносных ударах и железной дисциплине, ни гражданские, ни их военные не дошли бы до спасительной зоны живыми. В те долгие семь дней и ночей мы стали для них и несокрушимым щитом, прикрывающим от безумия войны, и карающим мечом, обрушивающимся на их общих с нами врагов.

Спустя ещё неделю напряжённой работы, ловкость нашего стратегического ума и готовность действовать на опережение наконец принесли свои плоды: нам удалось перехватить слабый, но устойчивый зашифрованный сигнал. Мгновение, когда техникам удалось взломать код и передать расшифрованное сообщение, стало одновременно обнадёживающим и тревожащим. По защищённому каналу мы вышли на связь с группой выживших, которые и были источником этого сигнала. Так мы узнали о месте, своего рода, убежище, куда пока что не ступала нога эргала - островке относительного спокойствия в этом море хаоса.

Мы прибыли по указанным координатам, и как только я переступил порог старого, обшарпанного двухэтажного здания, мой взгляд упал на неё. Воспоминания о нашей первой, мимолётной встрече всплыли в сознании с такой силой, что дыхание на мгновение перехватило, а сердце забило оглушительный, предательский набат где-то в горле. Я сжал руку до хруста в костяшках, призывая себя к железной ясности мысли, быстро унимая разбушевавшиеся чувства.

Я совсем не ожидал увидеть её именно здесь, среди руин и отчаяния. Она выглядела вполне здоровой, если не считать повязки, туго перехватывающей голову. На её лице отпечаталась усталость и следы пережитых кошмаров, но, несмотря ни на что, она всё так же была дарфаррски притягательна. А вкупе с этим, вскоре, узнал, что эта особа обладала скверным характером.

Она сидела на стуле, с вызывающей небрежностью закинув ноги на стол, где стоял радиоприёмник. Истинные аристократки так себя не ведут. Хашарти! О чём я вообще думаю? Эта девушка - не аристократка, и уж тем более, по их земным меркам, не леди. Никакого намёка на воспитание. Где её только обучали таким вульгарным манерам? Что-то меня переклинило, не об этом я должен сейчас думать.

Но эта бестия, помимо моей воли, заставляла зацикливать на ней всё своё внимание. Вот она, с издевательским спокойствием, проигнорировала просьбу капитана Шувалова, продолжая листать потрёпанный глянцевый журнал с кричащими заголовками. На ТанТари из неё вышибли бы всю эту заносчивость за пару циклов в дисциплинарном блоке. Мало того, что своим непристойным поведением она напрашивалась на выговор, так ещё осмелилась перейти все границы, оскорбив нас.

Я всё понимаю: мы долгое время не снимали силовой брони, чтобы лишний раз не пугать и без того напуганных людей своей внешностью. Раса вардов, хоть и гуманоидная, незначительно, но отличалась от земной. Наш рост редко бывал меньше двух метров. Из-за особенностей физиологии и того простого факта, что мы часто воюем, наша кожа была бледной, почти фарфоровой. Мы были сложены иначе - более плотно, с иными пропорциями. А наши острые зубы и ногти, которые мы с детства учились использовать как смертоносное оружие... Знай земляне об этом, их реакция была бы куда хуже простого шока. Они бы смотрели на нас с отвращением, со страхом, видя в нас не союзников, а монстров. Всё это мы тщательно скрывали под полумасками и перчатками. Но благодаря этой девушке, её едкому языку и провокационному поведению, земляне теперь знали, как мы выглядим без наших масок. В конечном счёте, возможно, это и к лучшему - ложь - плохая основа для союза. Но вот глаза не спрячешь. Наша радужная оболочка, рассечённая на сегменты, и зрачок кардинально отличались от человеческих. И в один миг она заставила нас раскрыть всю нашу личину. И тот факт, что наши расы отличаются, не даёт ей права оскорблять нас.

Девушка, судя по всему, не понимала, когда стоит открывать рот, а когда благоразумнее прикусить язык. Но нет, она продолжала свою словесную атаку с упорством. Её слова, острые и пренебрежительные, висели в воздухе, словно ядовитый туман. Не настал ещё тот день, чтоб какая-то женщина унизила и оскорбила меня.

Меня, однако, удивляла не столько её наглость, сколько это бурное, почти истеричное поведение. Откуда в ней столько ярости? То, как она вела себя сейчас, разительно контрастировало с образом той самой девушки, что когда-то взяла из моих рук реликвию - тогда в её взгляде читался лишь страх. Видимо, что-то произошло. Её агрессия была неестественной, показной, и сквозь неё явственно проступал страх. Она боялась нас, ситуации, будущего. Боялась, хоть и делала всё возможное, чтобы этого не показать.

Но больше всего я удивлялся самому себе, своей несвойственной сдержанности и терпению. Никогда, ни при каких обстоятельствах, никому из посторонних я не позволял и тени такой фамильярности. Обычно одного моего взгляда хватало, чтобы осадить какую-нибудь зазнавшуюся женщину. Всё-таки наглости этой землянке было не занимать. Я не одну сотню влиятельных аристократок с их интригами и высокомерием ставил на место - куда уж тут этой дикарке до них.

Девушка резко поджала губы, явно не ожидая такого прямого и властного ответа. Её глаза на мгновение расширились от удивления, прежде чем в них вновь вспыхнул огонь. Конечно, с моей стороны вышло грубовато - при всех отчитать выскочку, но это того стоило. Чтоб прийти к пониманию, начинать придётся с азов - с воспитания и уважения к старшим по званию и положению. Раз уж с детства ей не привили элементарных мер приличия, привью я.

Наш назревающий спор прервал капитан Шувалов, рявкнув и отправляя нахалку на дежурство. Я видел, как она внутренне сжалась, но подчинилась, сделав шаг к выходу.

-Стоять! - мой голос прозвучал негромко, но с той ледяной сталью, от которой она вздрогнула, будто её хлестнули плетью. - С сегодняшнего дня все в этом лагере, включая тебя, переходят под моё командование.< /p>

Теперь её наглое и непристойное поведение будет иметь последствия. И о самых строгих из них она узнает позже, когда вернётся с дежурства.

-Свалил в ужасе! - рявкнула она аджайту, который стоял на её пути.

А это она зря. Боу, обычно невозмутимый, медленно изогнул бровь, окидывая взглядом снизу вверх маленькую грубиянку. Ему, как и мне, было не по нраву, что какая-то соплячка позволяет себе огрызаться и выплёскивать злобу на того, кто по званию и статусу находится вне её понимания. Эта девчонка уже перешла все мыслимые и немыслимые границы дозволенного! Выслушивать её дерзости было выше моих сил.

Уходя, она на секунду встретилась со мной взглядом. И в её глазах, полных ненависти и вызова, я ясно прочёл обещание: мне это ещё аукнется. Что ж, я готов. Забавно будет понаблюдать за тем, как эта фурия будет пытаться осуществить свою месть.

Ну, а теперь вернёмся к делам насущным, оставив личные раздражители за дверью.

Первым и самым важным шагом было поделиться с землянами всей имеющейся у нас информацией о захватчиках. Им нужно было понять, с чем именно они столкнулись, и почему это вторжение обрушилось на их мир.

Не спеша, я обвёл взглядом собравшихся в тесном, пропахшем потом и страхом помещении. Гражданских было подавляющее большинство - люди в потрёпанной одежде, с серыми от усталости лицами. Военные, которых можно было пересчитать по пальцам, стояли сгорбленно, с пустыми взглядами, в которых читалось отчаяние. Но главное, что я видел в каждом взгляде, устремлённом на меня, - это плотная, почти осязаемая стена недоверия. Знакомое чувство. Не впервой мне было её разрушать.

-Мы вам не враги, - начал я, и мой голос, низкий и ровный, легко резал гулкую тишину. - И вам не стоит нас бояться. У нас общий враг эргалы.

Я сделал паузу, давая словам осесть, сканируя лица. Страх, недоумение, и где-то в глубине - крошечная искра надежды.

-Откуда они пришли - нам неизвестно. Наши источники располагают крайне ограниченной информацией об этой расе. Они остаются для нас загадкой, тенью на краю известной галактики.

В комнате, перегруженной напряжением, каждое моё слово звучало как молот, забивающий гвоздь в крышку их старого, мирного гроба. Я знал - нельзя позволить им утонуть в этом страхе. Их нужно было собрать, сплотить под одним знаменем, даже если это знамя было для них чужим.

-Их ключевой фактор - эффект абсолютной, сокрушающей внезапности. Суть их стратегии заключается в жестокой, безжалостной, я бы даже сказал, в безумной целеустремлённости. Их цель не завоевание. Не порабощение. Их цель одна - тотальное истребление.

В воздухе повисла зловещая, гнетущая тишина. Я видел, как по спинам людей пробегает холодок. Столкновение иррационального безумия врага с холодной, безжалостной логикой солдата - эта мысль уже искривляла пространство вокруг, будто мы все уже стояли на краю гибели, чувствуя её ледяное дыхание.

-Ситуация сегодня такова, - мой голос стал резче, отточеннее, как лезвие клинка, - что человечество, по сути, не пытается бороться.

На это заявление немедленно откликнулся гул возмущения и отрицания. Люди переглядывались, в их глазах вспыхивал огонёк протеста, тут же тонувший в болоте собственного бессилия.

-Вы будете это отрицать?! - я резко поднял руку, не повышая голоса, но этот жест заставил всех замолчать. - Отрицать очевидное - бесполезно. Вы сидите и ждёте. Чего? Если вы ждёте своих вооружённых сил, регулярную армию, силовые структуры их больше нет. Они уничтожены в первые часы атаки. Единственная помощь, которая у вас есть, - это мы.

Я снова сделал паузу, давая этой горькой правде достичь самого дна их сознания.

-И в первую очередь, нам нужно собрать больше информации об эргалах. Любые данные. Каждое наблюдение. Каждый контакт. Чем больше мы будем знать об этом противнике, тем больше у нас будет шансов его остановить. Ваш вклад в это - не менее важен, чем наша огневая мощь.

Толпа замерла, будто превратилась в каменное изваяние. Каждое моё слово, тяжёлое и отчеканенное, высекало в их сознании яркие, обжигающие образы: безжизненные улицы городов, призрачные остовы небоскрёбов, осколки мирной жизни, сметённые стальным катком чужеземного нашествия. Они уже видели этот ужас воочию, дышали его пеплом, и теперь мои слова лишь облекали их кошмар в чёткую, неумолимую форму. Время пассивного ожидания, время надежд на спасение извне оно безнадёжно ушло.

-Их главное оружие это страх и хаос. Они не остановятся ни перед чем!

-Почему?! - над толпой, словно из самого её нутра, вырвался сдавленный, почти истеричный крик. - Почему они вторглись на нашу планету? Что им нужно?!

Вопрос висел в воздухе, полный отчаяния и последней, тонкой как паутина надежды на хоть какое-то логическое объяснение.

Я сделал паузу, встречая взгляд кричавшего. Правда будет горькой пилюлей, но начинать со лжи значит строить союз на песке.

-Ваша планета, - произнёс я, и каждый слог давился, как камень, - была подвергнута... стандартной для них процедуре. Она заключается в полном уничтожении цивилизации. Без исключений. Без переговоров. Всё живое, всё созданное подлежит очищению. Всё то же самое они проделали и с мирами моей империи. Только у нас они не оставляли... даже генофонда. Уничтожали всё подчистую.

В помещении повисла гробовая тишина. Я видел, как последние огоньки надежды в их глазах угасают, сменяясь леденящим душу осознанием.

-К сожалению, мы не знаем, почему они это делают. Каков их мотив, их конечная цель - для нас такая же загадка, как и для вас. Но я не буду лгать вам. Не стану смягчать реальность.

Я сделал шаг вперёд, мой взгляд скользнул по бледным, искажённым ужасом лицам.

-Это ваша планета. Ваш дом. И никто не вправе прийти сюда, чтобы его трансформировать, осквернить или стереть с лица галактики! - мой голос вновь приобрёл металлическую твёрдость. - Я даю вам слово: мы приложим все силы, все наши знания и всё наше оружие, чтобы этого не произошло. Все главные удары мы примем на себя. Ваша задача - содействовать. Вы лучше знаете свою территорию, каждый подземный ход. Мы уже потеряли слишком много. Как и вы. Мы не можем допустить, чтобы Терра пала.

Я обвёл их взглядом, вкладывая в него всю свою волю, всю свою уверенность.

У нас есть высокотехнологичное оружие, техника, медикаменты, чтоб продержаться до прилёта тяжеловооружённых войск. Нам нужно лишь одно встать плечом к плечу и сражаться. Одна команда, один фронт, одна цель.

Наблюдая за их реакцией, я ощутил едва заметный сдвиг - крошечная искра понимания и решимости начала пробуждаться в их потухших глазах. Это было больше, чем просто военная дисциплина. Это было обращение к последнему, что у них осталось - к их человечности, к инстинкту защитить те жалкие осколки мира, что ещё уцелели. Я знал: их борьба отныне это не просто инстинктивное желание выжить. Это сражение за само право на будущее.

-Итак, - мой голос прозвучал с предельной чёткостью, как одиночный выстрел, разрывающий гнетущую тишину, - с сегодняшнего дня, как я и сказал, все вы - военные и гражданские переходите под моё прямое командование. Это не просьба. Это необходимость, продиктованная реальностью, в которой мы оказались.

Я видел, как они замирают, как напрягаются спины, как взгляды, полные тревоги, встречаются и тут же отводятся.

-За любое нарушение установленного порядка последует немедленное наказание. Я не буду делать ни для кого исключений. Никаких поблажек. Первое и главное правило порядок! Без него мы - просто толпа, обречённая на бойню.

Я заметил, как несколько военных, закалённых, казалось бы, в боях, обменялись быстрыми, нервными взглядами. В них читалось не столько неповиновение, сколько глубокая, едва сдерживаемая неуверенность. Этому нельзя было позволить пустить корни.

-Во-вторых, - продолжил я, - отныне никто и ни при каких обстоятельствах не перемещается в одиночку. Каждому нужна группа. Каждый должен быть под защитой товарищей. Это не время для изоляции или уединения. Каждый потерянный человек - это один лишний шанс для врага сбить с толку нашу защиту.

-В-третьих, - мои слова падали, как капли, высекающие огонь из кремня, - вы обязаны поддерживать постоянную связь между собой. Каждый из вас должен знать, что происходит вокруг. Коммуникация - это ключевой аспект нашего выживания. Мы должны быть единым организмом, способным мгновенно реагировать на любую угрозу.

Я сделал паузу, давая этим словам прочно осесть в их сознании.

-И, наконец, в-четвёртых, - мой голос прозвучал с ледяной, безжалостной прямотой, - не геройствуйте. Второй жизни у вас нет, и момент героизма может стать последним. Ваша задача - быть живым, дисциплинированным и эффективным винтиком в механизме нашего сопротивления. Не более.

Я замолчал, давая им прочувствовать тяжесть каждого произнесённого слова. Стремление вселить надежду было, но ещё сильнее было понимание: любой намёк на ложный оптимизм, на обещание "тихой гавани" стал бы сейчас самой страшной ложью и в конечном счёте предательством.

-Я буду с вами предельно честен, - сказал я тише, но так, чтобы слышали все. - Тихого и спокойного уголка нигде больше нет. Война пришла к вашему порогу, и её не избежать. Всё, что я хотел сказать - сказано. Гражданские - свободны.

Гражданские начали медленно, молча расходиться, унося с собой груз новых, страшных, но необходимых знаний. Их часть была окончена. Но для военных всё только начиналось. Самая сложная работа - изучение карт, разработка тактики, распределение зон ответственности и обязанностей - всё это предстояло обсудить сейчас.

Когда дверь с глухим стуком закрылась за последним из гражданских, воздух в помещении мгновенно переменился. Гнетущая атмосфера страха и неопределённости сменилась напряжённой, почти осязаемой энергией готовности. Я собрал вокруг себя группу из моих вархов и бойцов капитана Шувалова.

-Время - наш главный и самый ненадёжный союзник, - начал я, обводя взглядом собравшихся. - Каждая секунда промедления оплачивается кровью. Нам нужна не просто скорость, но и точность. Сейчас мы должны провести полную инвентаризацию всех доступных ресурсов - оружия, боеприпасов, продовольствия, медикаментов. И на основе этого выстроить наши следующие шаги.

Я видел, как они внимательно слушают, мозги уже работают, анализируя, сопоставляя.

-Наши задачи чётки, - продолжил я, расставляя акценты. - Первое: разработать эффективную стратегию противодействия эргалам. Их тактика нам незнакома, значит, нам нужны данные. Второе: наладить постоянный сбор разведывательной информации. Любые их передвижения, любые паттерны поведения - всё должно фиксироваться и анализироваться. И третье, самое важное: организовать жёсткую, эшелонированную оборону оставшейся территории. Этот район должен стать нашей крепостью.

Мы погрузились в обсуждение. Карты, разложенные на столе, покрывались пометками, стрелками, условными обозначениями. Каждое предложение, каждая высказанная идея взвешивалась, оценивалась на предмет рисков и потенциальной выгоды. Люди Шувалова, знавшие местность как свои пять пальцев, предлагали маршруты для разведки и возможные места для засад. Мои вархи, с их безжалостной логикой, просчитывали варианты силового противодействия, коэффициенты урона, оптимальное распределение огневой мощи.

В этой комнате не было места пустым разговорам. Каждый присутствующий понимал: от его слова, от его решения теперь могут напрямую зависеть десятки, сотни жизней. И в этом осознании рождалось нечто большее, чем просто военный совет. Рождалось братство по оружию, сплавленное в горниле общей беды.

Пока на картах вырисовывались контуры будущих операций, в сердцах собравшихся крепла уверенность. Они больше не были разрозненными группами выживших, отчаянно отбивающимися от невидимого врага. Теперь они стали частью единого организма - Сопротивления. В этом слове заключалась не только борьба, но и честь, данная друг другу, и железное единство цели.

И в напряжённой тишине, нарушаемой лишь скрипом маркера и сдержанными репликами, казалось, можно было услышать, как все сердца в этой комнате бьются в унисон - ровный, мощный ритм, готовый к действию, к борьбе за свою жизнь и за право человечества на будущее.

1. Вархов-людей

2. Келакс-медик

3. Вартери- император