Just The Marionettenspieler: другие произведения.

Метелица (текущая глава)

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Файл составлен специально для тех несчастных душ, у которых не открывается - или открывается с определенными, связанными с объемом текста, проблемами - основной файл Метелицы. (Обновление от 21.05.2021)


20. Глаза Королевы

  

Пробит фонарь

Прямой наводкой бьет линкор

Мне хлещет кровь в глаза

Я здесь, линкор, прими мою любовь...

(Оргия Праведников - Вперед и вверх)

  
   Они явились за три дня до срока, о котором ему удалось подслушать в запасном помещении для связи. За три дня до вторжения, до крестового похода "Метелица", что направлялся, едва ли о том ведая, прямиком в капкан. Они явились, когда все планы были утверждены, роли - розданы, а его готовность нанести связанной боем "Атропе" удар в спину была как никогда сильна.
   Сейчас, три дня спустя, когда снаружи разразились равно кошмарные пурга и бойня, он вновь и вновь спрашивал себя, была ли возможность избежать случившегося, был ли шанс, что его истерзанный, немыслимо уставший разум сумел бы предугадать, учесть, обратить себе на пользу...
   Если бы не изматывающие ночные прогулки, каждая из которых могла стоить как жизни, так и рассудка. Если бы не бесконечные разговоры с пленниками Площадки, многим из которых их роль в грядущем объяснять приходилось едва ли не пальцах. Если бы не все эти смерти вокруг.
   Если бы не то, что он видел в Клети, едва не шагнув тогда за порог человеческого.
   Шанс был, как же ему не быть? Если бы только он так не устал...
   Они явились под утро, зная, когда он, вернувшийся из очередного путешествия за пределы камеры, должен был рухнуть на кровать и провалиться в тяжелый, липкий, полный кошмаров сон. Они явились, не желая зазря рисковать: разлепив глаза, он увидел, как поднимается, течет по полу, скользит по гладким белым стенам сладковатый дурман.
   Засыпая вновь, уже по воле пущенного в камеру газа, он не думал, что проснется.
   Ошибиться было приятно.
   -Не ждали нас, товарищ Морольф? По лицу вижу, что нет. Вы уж не взыщите, что выспаться не дали после трудов праведных...
   А вот обнаружить себя пролежавшим неведомо сколько на ледяном полу - удовольствие небольшое. Добавить к этому тяжеленные, сплошь изрезанные рунами, кандалы на руках - и можно уже начинать расстраиваться.
   -А впрочем, вам ведь, наверное, скучно одному? Вот, значит, должны радоваться, что времечко на вас нашлось - это в нынешней ситуации-то...
   Начинать изрыгать проклятья, а то и переходить непосредственно к убийствам.
   -...когда все заняты по шею и выше. Кто ходит в гости по утрам...
   Он сдержался, пусть какой-то другой Клаус - тот, с которым никак не стоило сводить близких знакомств - и вопил сейчас в голос, требуя крови, грозя расколоть череп изнутри потоками непредставимой боли, если желание его тотчас же не получит удовлетворения. Он сдержался, пусть сердце и было готово лопнуть, кашицей стекая по ребрам, пред глазами танцевали нечто замысловатое черные точки, а на зубах осел горький, не сулящий ничего хорошего привкус рвоты. Он сдержался, сглотнув слюну - раскинувшейся в глотке пустыне это не особо помогло - и дернул обритой головой, заглядывая в ждавшие того глаза, лица.
   Их было двое. Седой как лунь тип в теплом шерстяном свитере, поверх которого был напялен истертый, выгоревший черный пиджак, стоял молча, привалившись спиной к стене. Кажется, это чучело, награждавшее его сейчас пустым, лишенным и намека на интерес, взглядом, отвечало за весь так называемый "белый сектор" - фамилию полукровке никак не удавалось вспомнить. Второго - мага, чей так и сочащийся ехидством голос лился ему в уши - не узнать было никак нельзя: Валерьян Воронцов был до боли крепко известен большинству пленников Второй Площадки - столь же единодушным было и питаемое к нему отвращение.
   -Вы там не переборщили, Яков Павлович? - ухмыльнувшись, маг покрутил в руках измятую беретку. - Овощ из него не сделали?
   -А ты подойди, - вырвавшийся наружу хрип полукровка с трудом опознал как собственный голос. - Враз проверишь.
   -Благодарю покорнейше, но у меня еще дела на сегодня, - наградив Клауса очередной улыбочкой, Воронцов поправил воротник белой рубашки. - Да, я вам очень не советую, товарищ Морольф, пытаться сделать со мной что-нибудь гадкое. Ваши врожденные способности, конечно, чудесны во всех отношениях, отмечу без капли лести, но, во-первых, вы и так уже изрядно притомились за время тестирования, а во-вторых, эти оковы изготовил ваш старый знакомый. Встреча в Польше так глубоко запала ему в душу, что он попросил передать сей скромный подарок лично вам...к Рождеству или Новому году - это уж как сами пожелаете. Никто, в ком есть хоть капля чертовой крови, не сможет их снять, что же касается ваших попыток перемещения вовне, то можете быть уверены...
   -Тестирования?
   Одно-единственное значимое слово в лавине чистейшего самодовольства. Слово, что заставило его вздрогнуть, пусть и против воли. Слово, что...
   -Ну а как вы думали? - начальник белого сектора наконец подал голос - тот оказался прокуренным и без меры усталым. - Что вы и правда ходите везде, где вам заблагорассудится, а эта дурная "Атропа" и в ус не дует?
   Черные точки сменялись кругами и рваными пятнами, мир вокруг плясал и прыгал, извергая куда-то прочь все положенные ему цвета. Нарастающая внутри боль настойчиво требовала выхода, желала отправиться в путешествие по чужим телам, разойтись, расплескаться вместе с алыми потоками по отвратительной белизне стен. Боль познала его до последней клеточки и пресытилась тем, что он мог дать - но сколько же нового, неизведанного должны были таить в себе эти сгрудившиеся вокруг несуразные куклы! Живая палитра посреди угрюмого бесцветья, живительное тепло, погруженное в могильный мрак и холод...чуть дальше, чем кожа и мясо, чуть глубже, чем мышцы и кость. Потянуться и отыскать, ухватить и зарыться...взять, наконец, свое - и впервые за жизнь, прихотью судьбы разбитую надвое, с рождения бывшую сумасшедшей пляской на краю, познать, распробовать ту чудную, вечно ускользающую от понимания вещицу, что некоторые зовут душой...
   Отдаться. Впустить. Сделать все простым и правильным. Ответить на зов и расколоть год от года душившую его скорлупу.
   -Сейчас скажете еще, что позволяли...
   Он сдержался. Впившись зубами в губу, пропоров ногтями ладони. Подавив тошноту и отбросив прочь неизбывную черную злобу, выплюнув часть ее вместе со сбивчивой, рваной речью, со словами, которые уже вряд ли что-то значили, едва ли могли что-то изменить.
   -Скажем, скажем, - в который раз ухмыльнулся Воронцов. - А позволяли мы потому, что вы и правда представляете собой случай почти уникальный. Ума не приложу, как "Атропа" умудрилась упустить ваш род после войны. Такие шансы, такие перспективы...впрочем, наша организация учится на своих ошибках очень быстро, можете быть уверены. Должен вас поздравить, товарищ Морольф, испытания пройдены вами блестяще. Ночь за ночью, через щели, через замочные скважины, везде и всюду - и, разумеется, не просто ради потехи. Признаюсь, увидев вас впервые, и подумать не мог, что в таком заурядном с виду существе запрятан столь великий организаторский талант...
   -Увидев тебя впервые, подумал - этот не заткнется, пока ботинком рот не забьют, - сплюнул на пол полукровка. - И мнится мне, прав оказался.
   -Ну, ну, не стоит так переживать. Знаете, я действительно восхищен тем, как ловко вы все провернули. Ночь за ночью, обманывая добрую половину наших следящих систем...хотите знать, где прокололись? Уже сказал, но для вас, так и быть, повторю. Верно. Всего лишь половину, - улыбка явно не желала слезать с лица мага. - До того момента, как вы полезли в зону содержания Объекта Ноль, шансы еще были. До того, как вы решили, что можете забраться в самую охраняемую зону Площадки, пройтись там вместе со мной и Снеговым, послушать наши беседы и вернуться к себе, будто бы ничего и не было, вы еще могли надеяться на успех. Вы откусили куда больше, чем возможно проглотить, не подавившись - и никто, кроме вас, не несет вины за то, что столь любовно взлелеянный план теперь полетит ко всем чертям. Троянскому коню подпилили ножки и бросили у ворот. Вы проиграли, товарищ Морольф. Хотите знать, что будет...
   -Хочу знать, как твоя должность зовется. А то устроился, похоже, удобней некуда - пасть закрыл и все, место рабочее убрано...
   Говорить. Говорить и не останавливаться. Говорить, снова и снова терзая заплетающийся от усталости язык, заставляя цветы боли распускаться за глазами, под виском, у сердца. Говорить - что угодно, лишь бы оттянуть приступ еще минуту, еще на миг. Говорить - ища в словах если не спасения жизни, то хотя бы шанса окончить ее человеком. Говорить...
   -План был хорош, - вновь подал голос Яков. - Вот только не стоило, и правда, держать нас за идиотов. Белый сектор покидают либо с моего разрешения, либо через трубу. Будь моя воля, вы бы пошли в печь еще в тот день, когда залезли в Клеть, но кое-кому ваши фокусы показались тогда достаточно интересными.
   -Решили...дать мне погулять? - прислонившись спиной к стене - попытки подняться успеха так и не возымели - выдохнул, едва разлепляя пересохшие губы, полукровка. - Посмотреть...
   -Не я лично, - человек в свитере устало покачал головой. - Но ваши способности были оценены по достоинству - вплоть до того, что "Аврора" уже разрабатывает определенную программу. Между нами - я на вашем месте предпочел бы кремацию.
   -Да будет вам, Яков Павлович, сгущать краски, - не упустил случая вклиниться в разговор маг. - Товарищ Морольф, готов поспорить, будет очень рад узнать, что вылететь в трубу ему не грозит. Такими жизнями не разбрасываются - о нет, нет...для нас, скажу прямо, ваша жизнь представляет величайшую ценность, и как только с этой дурной интервенцией будет покончено, вы подарите нам еще парочку.
   Сердце, пропустившее очередной удар, явно было намерено восполнить потерю стократ - колотилось оно так, словно среди близкой родни имело пару отбойных молотков. Дышать, впрочем, стало чуть легче: шок от последних слов оказался столь силен, что припадок, грозивший закончиться багряной бездной, схлынул прочь - пусть даже и вряд ли надолго...
   -Ч-что? - одно-единственное слово требовало для своего воплощения столько сил, что становилось страшно думать, чем придется пожертвовать за оформленную фразу.
   -В настоящий момент ваша родня рассеяна по Европе, - начальник белого сектора едва заметно пожал плечами. - Сложно искать. Но "Аврора" уже заинтересовалась полученными от нас отчетами и...
   -...намерена позаботиться о том, чтобы род Морольф не прервался, - подхватил Воронцов. - В конце концов, как тогда прикажете реализовывать их новый проект по созданию транспортной сети?
   -Транспортной... - уперев в пол окровавленную ладонь, простонал Клаус. - Что этот прыщ в беретке несет?
   -На вашей основе будет изготовлен сердечник экспериментальной логистической машины, - безразличным тоном протянул Яков. - Сразу после того, как "Аврора" позаботится о том, чтобы вы...продолжили свой род. Способности к искажению пространства и перемещению в нем слишком ценны, чтобы они пожелали зазря гробить их источник...подобным образом мы уже поступали с некоторыми представляющими интерес родами психиков. Прогнозы - не моя стихия, но если проект увенчается успехом, в ближайшие годы будет получена идеальная замена "зеркальной тропе" Тайного Синода, разрушенной в годы Гражданской войны.
   Боль никуда не делась, но теперь за право душить полукровку ей приходилось бороться со смехом - хриплым, рваным, до краев налитым болью и отчаянием.
   -В евгенику ударились, парни? А задавиться той кашкой, что с меня наварите, не боитесь?
   -Риск - дело благородное, - развел руками маг. - Ваши...коллеги ведь тоже на него пошли, решив сунуть к нам нос...боюсь, правда, придется его хорошенько защемить, чтобы впредь было неповадно творить подобное нахальство...корабли изо льда, чудища, выведенные для боя... - Воронцов вздохнул с притворной до тошноты грустью. - Старо как мир. В такие моменты я несказанно рад, что в свое время оставил Ассоциацию и вернулся в родные края - при всех минусах, которые, конечно же, никуда не деваются, работа здесь не требует идти на поводу у престарелых недоумков, думающих, что врагу будет довольно показать палец, чтобы насмерть удивить...
   -Уж кто бы пел о начальстве, да не вы, парни, - выдохнул Клаус, вовсю используя свой шанс - боль, сейчас отступившая прочь, могла напомнить о себе в любую минуту. - Все дерьмо после своего секретаришки-то выгребли? Или пару вилок одолжить, чтоб сподручней было?
   -Я бы сказал...
   -Довольно, - прервал мага Яков. - Эта комедия затянулась. Внешние печати вы проверили?
   -За кого меня принимаете? - тоном более чем недовольным отозвался Воронцов. - Само собой, еще до входа...
   -Тогда кончайте языком чесать. Работы непочатый край, а вам дай волю - до вечера с этой особью ерундой всякой перекидываться будете.
   -Я бы еще зарплату этому тунеядцу урезал, - выдавив наружу самую гадкую улыбку, на которую только был способен, добавил полукровка. - И выговор, выговор обязательно! С занесением...
   -Как впишут в программу, непременно буду вас навещать, товарищ Морольф, - оскалился в ответ маг. - Правда, вы, боюсь, после авроровских таблеточек мать родную не узнаете. Или сестричку...
   Терпеть. Только терпеть. Цвета вернутся, конечно же, вернутся, надо только продержаться еще немного, самую капельку. Надо только сжать зубы посильней, да покрепче помнить, кто он есть - и чего ради себя терзает, не давая пощады. Надо только помнить - дороги назад не будет, а та, что так манит, та, что так легка и приятна, уже пройдена им почти до конца...
   -Тебе лучше не продолжать.
   Что это? Чей это голос? Можно ли поверить, можно ли заставить себя принять, что это он сам исторгает сейчас эти жуткие, в клочки изодранные звуки - не то рев, не то скрежет? Можно ли позабыть о бесцветном мире и ярких пятнах, столь призывно сейчас мерцающих на расстоянии протянутой руки?
   -Что не так, товарищ Морольф? На больную мозоль наступил?
   Так близко. Так близко. Встать никак не выходит - нет сил - но это вовсе не беда, ведь ходить можно и иначе. Так, как издавна умеет только его кровь, его порода...
   -Вы уж простите меня, грубияна этакого. Обещаю отплатить за все по высшему разряду. Как только ваш потешный флот отправится на дно к прочему барахлу, что здесь хоронит "Атропа", тайная коллегия вскочит на задние лапки и будет готова прыгать по команде. А помимо того - передать нам в пользование нескольких ценных заложников, в числе которых...
   Так близко. Так просто. Мир вокруг пляшет и изгибается - одно небольшое усилие воли и он заскользит по складкам пространства, проскачет по невозможным, видимым ему одному углам...
   -...товарищ Морольф, ей у нас понравится. Контрольную схему, конечно, впаять придется, но ничего, ничего. Большая девочка уже, выдержит...
   Так близко. Так просто. Сколько раз он уже так делал?
   -...и пользы побольше, конечно же. Сами понимаете...
   И почему не может, почему не должен сейчас? Чем, в конце концов, этот раз хуже?
   -...в сравнении с ней ваша кровь - так, водичка из лужи. Как родит нам нескольких...
   Мир сворачивается, словно тонкая бумага. Не в силах более терпеть, он выскальзывает прочь из привычного пространства, убогой тюрьмы для убогих созданий, что по прихоти судьбы приходятся ему, пусть и частью, родней. Один шаг сквозь бесцветное, слоистое полотно. Один шаг, что быстрее мысли. Шаг до жертвы. Шаг до ненавистного лица, что он сейчас сомнет, раздавит, вывернет наизнанку.
   Шаг, приведший его на порог царства боли.
   -Идиот.
   Кажется, на какое-то время он потерял себя, позволил себе провалиться в ту пропасть, что по некоей бесконечно великой глупости тщился преодолеть в один прыжок. Возлагать на себя слишком уж тяжелую вину за эту временную слабость, впрочем, вряд ли стоило: когда руки, кажется, по самый локоть окунули в расплавленный металл, а кровь в каждой жиле сменилась льдом, так и норовящим исколоть изнутри, расстаться с сознанием пожелал бы любой - что уж говорить про того, кто только что вытянул на последних клочках сил очередной раунд вечной дуэли с багрянкой. Рухнув куда-то вперед - налипшая на глаза чернота становилась все плотнее - полукровка слабо застонал, вытягивая вперед сведенную дикой судорогой руку. Скрюченные пальцы заскользили по гладкой плитке, не способные, однако, оставить там и малейшего следа. Тихо хрустнул обломанный об пол ноготь, задрожали сухие губы. Его бы, несомненно, вырвало, если бы только осталось, чем - благодаря этому, опять же, вне сомнений, счастливому обстоятельству, наружу смогло выползти несколько сотканных из чистейшего бешенства слов:
   -Eine schlechte Idee, Ursula in eure Scheissaffaere zu verwickeln. Bis...jetzt haettest du mit ein paar Ohrfeigen davongekommen. Aber nun...hoffe drauf nicht. Weder du Wichser, noch deine verfickte Pullmankappe (1).
   -Дрожу от страха и покрываюсь потом в самых неприличных местах, товарищ Морольф, - голос Воронцова, нестерпимо громкий для его исстрадавшейся головы, казалось, вот-вот должен был вовсе раскрошить ее в мелкую пыль. - Я уж надеялся, вам хватит ума поверить мне на слово...но как я мог, в самом деле, ожидать разумных поступков от того, кто решил с наскока проникнуть в Клеть, да еще и думал, что ему это сойдет с рук?
   -Воронцов, заканчивайте уже. Нам...
   -Вам отсюда не выйти. Все ваши попытки переместить себя в пространстве, покуда вы носите этот чудесный подарок от Фруаларда, обречены на провал, что же касается камеры...о, поверьте, мы вас хорошо изучили. Достаточно хорошо, чтобы озаботиться надлежащей защитой с внешней стороны - заставить, скажем, дверь или стену упорхнуть в коридор у вас тоже, заверяю, не выйдет. Можете попробовать, конечно, коли сил не жаль...
   -Воронцов, я сейчас запру вас вдвоем и можете делать, что душе угодно.
   Хотелось сказать еще что-то - например, поупражняться в ни разу не изящной словесности, раз уж Валерьян совсем недавно продемонстрировал свое знание немецкого. Хотелось пить, хотелось спать...больше всего, конечно, хотелось вырвать горло чересчур болтливому магу, проверив затем, получится ли умять второго мерзавца внутрь его собственных сапог...
   -Меня тут тянут за рукав, товарищ Морольф, так что вынужден с вами распрощаться. Вы тут что-то толковали о вилках...вам как, не подкинуть парочку из столовой? Быть может, и подкоп сумеете проделать...
   -Воронцов.
   -Да иду, иду...надоели, спасу нет...
   Оставить за собой последнее слово не вышло: очередной приступ головной боли совпал с желанием пустого желудка в который раз взбрыкнуть, послав в направлении глотки волну нестерпимой тошноты. Упершись лицом в пол - по крайней мере, от соприкосновения с ледяной плиткой становилось хоть чуточку, но легче - полукровка простонал что-то, что сам не в силах был толком воспринять. Заглушить смех мага, под который захлопнулась дверь камеры, это, конечно, не могло...
   Как не удалось прогнать его прочь из памяти и следующим дням.
   Самым трудным из дел, было, пожалуй, держать себя в руках - спокойствие, как и всегда, было вернейшей из дорог к разумным мыслям, вот только прорваться к нему сквозь багряную завесу казалось предприятием едва ли осуществимым. Первые сутки прошли тяжелее всего: мысли о расправе, попав на удобную почву из боли, сводили на нет любые попытки привнести хоть какое-то подобие порядка в сложившуюся ситуацию. Час, два, а может и все пять - в какой-то момент чувство времени пожелало с ним расстаться - полукровка мерил шагами свое убогое, залитое чересчур ярким светом, жилище, снова и снова напарываясь взглядом на стерильную белизну стен. Уравненный, наконец, в правах со всеми прочими пленниками, лишенный того спасительного билета из любой ловушки, что был с ним с рождения, запертый меж четырех холодных стен, он был обречен на скорое безумие - вряд ли для одного из Морольфов можно было измыслить кару страшней подобного заточения. До сего дня этих невыносимых мыслей удавалось бежать, до сего дня он крепко знал, что путь наружу открыт - стоит только пожелать по нему пройти. Жаркое дыхание багрянки, день ото дня стоявшей за спиной, не было столь невыносимо - ведь он в любой момент мог остановиться, мог дать себе отдых, зная, что может и продолжить, едва того захочет, может вновь обратиться к своему дару по своей же собственной воле. Шатаясь по камере из угла в угол, он чувствовал, как голоса из коридора сливаются в неразличимый, лишенный смысла гул, как тот захлестывает его с головой, отсекая от последних крупиц спокойствия. Ушибленная невесть где спина отзывалась болью на каждый шаг, в скованных кандалами руках поселился холод столь лютый, что он едва их чувствовал. Мерный свет ламп нес с собой лишь смертную тоску и глухое, не способное найти выхода, бешенство - одна только мысль о том, что выхода для него ныне и правда не было, сводила с ума, пронзала все измученное, безмерно уставшее тело крупной дрожью.
   В первый день он пытался. Пытался до боли, что должна была, по всякому разумению, расколоть его голову как тонкую скорлупу. До буйного, начисто позабывшего о каком-либо ритме, биения сердца, до липкого ледяного пота, до рвоты водой и желчью, до сбитых от очередного удара об пол колен, до черноты в глазах, до обморока. В первый день он испробовал все, что только умел - и, в очередной раз приходя в себя посреди боли и беспамятства, давал себе лишь краткий миг отдыха, прежде чем снова испробовать крепость темницы.
   В первый день он пытался. В первый день он понял, что все было тщетно.
   Надеяться на сон, даже на слабую тень его, Клаус вовсе не собирался - но усталость, рожденная, наверное, добрым десятком попыток прорваться вовне, каждая из которых приносила только очередные муки, добилась своей цели: едва только погас свет, все чувства в нем замерли. Истерзанное мыслями о побеге и кровопролитии сознание сопротивлялось недолго - вытеснив его прочь, ночная тишина и темень сделали свое дело.
   В день второй он заставил себя думать. Не открывая глаз, не вставая с холодного пола, вспоминал все, чему когда-то учил отец и старшие братья, все, что хоть краем, хоть самой малой частью касалось их общего проклятья. Перебирал, отгоняя прочь, будто назойливых мух, кровавые фантазии, все, что знал о своем узилище, все, что только сумел выяснить и запомнить за время, проведенное здесь.
   И снова, как и прежде, оставался наедине с непреодолимой преградой.
   Попытки к перемещению собственного тела подарок от проклятого коротышки пресекал в зародыше - каждая из них, даже самая осторожная, приводила лишь к новой встрече с невыносимой болью. Осмотрев каждый сантиметр камеры - так, как умел только он - полукровка был вынужден признать, что и здесь "Атропа" сработала на совесть: стены, которые прежде, стоило лишь взглянуть под правильным углом, становились полупрозрачной дымкой, теперь представляли собой глухую, непроницаемую завесу. Стены соседних камер, по видимости, укрыли той же защитой - и, если только в них еще был кто-то живой, она прекрасно справлялась и со звуками: предпринятые в середине дня попытки пообщаться с помощью старого доброго стука не принесли решительно никаких плодов. Идея перенести прочь сами оковы была, несомненно, самой смелой из всех - очнувшись ближе к вечеру, полуживой от той гаммы ощущений, преимущественно болевых, что кандалы обрушили в ответ на сию попытку, Клаус без долгой борьбы согласился также с мыслью, что и самой дурной.
   Третий день поставил его на грань. Отчаяние было вещью предельно опасной, неважно, сколь веским был повод к нему обратиться, сколь нестерпимы были усталость и боль. Третий день прошел под знаменем колоссального напряжения: прерываясь единственно для того, чтобы отпить еще немного воды из крохотного одноразового стаканчика, он снова и снова тщился разродиться хоть одним, пусть даже самым безумным, но вариантом. Возможности следить за временем, конечно, не было вовсе - но сомневаться в том, что оно утекало прочь с прежней беспощадной стремительностью, не приходилось. Вечер, ночь...близок ли он к тому часу, в который будет нанесен удар - или же давно и безнадежно опоздал на кровавое празднество? Заветная возможность, ради которой с ним связывался через фальшивого пленника старый хромой негодяй, быть может, уже пролетела мимо, сгорела дотла неразумной бабочкой, спустившейся на ламповый плафон. Шанс упущен, жизнь окончена - не только его, но всех, кто по глупости ему доверился.
   В том числе и...
   Что, интересно, смешнее? Надеяться на то, что со смертью последнего, не побоявшегося провозгласить себя главой дома Морольф, обещания, данные ему той бледной, повернутой на куклах, немощью, не потеряют веса? Помышлять, что Урсула, оставшись без помощи извне, каким-нибудь образом получит свободу сама? Избежит крови, не встретится с той мерзостью, что в последние минуты жизни принял как часть себя их отец?
   Думать, что он и правда знал, что делает? Что и правда еще не поздно, что еще имеет смысл сопротивляться, думать, отвергать неизбежное? Что борьба с тем созданием, кем он день ото дня страшился однажды проснуться, имела хоть какое-то значение?
   Что ему не стоит прямо здесь и сейчас...
   Это бы помогло. Это бы решило все и сразу. Это бы спасло его, приняло, как родного, давно потерянного сына, простив ему все грехи. Это бы защитило, научило, сделало бы все, чтобы он, наконец, почувствовал, как хорошо и правильно быть
   проснувшимся
   тем, кем должно.
   Время пришло. Время оставить позади этот жалкий, истрепавшийся человеческий ошметок. Сбросить обветшалую кожу страхов, ограничений, предубеждений перед той безграничной, чудесной силой, что они, поколение за поколением, глупо и слепо смеют проклинать...
   Время пришло. Время освободить себя. Последний рывок подальше от всего, что причиняет одну лишь боль. От разрушенного дома. От разбежавшейся, словно тараканы от яркого фонарного луча, родни. От изматывающих допросов и чужих приказов, чужих голосов, не вызывающих ничего, кроме ненависти - ведь до сих пор, до сих пор стоит в ушах этот смех, до сих пор напоминают о себе эти бесконечно глупые шутки бесконечно самодовольного мага.
   Вилка для подкопа? Была бы у него вилка, он бы...
   Клаус почувствовал, что задыхается - до того дикой и дурной была мысль, посетившая его сейчас, заставившая в который раз отхлынуть прочь ядовитые мечтания о перейденном пороге. Вскочив на ноги, полукровка тут же бросился на пол, терзая пристальным взглядом ровные ряды белоснежной плитки.
   Бред, сущий бред, вне всяких сомнений.
   Дрожащие пальцы меж тем продолжали почти с нежностью поглаживать пол, ощупывать крошечные, тоньше любой иглы, зазоры.
   Бред, сущий бред. Да только что ему осталось?
   Взгляд полукровки - впервые за последние дни чистый - остановился на сиротливо вжавшейся в угол кровати.
   Бред, сущий бред. Да только что ему терять?
  
   В назначенную ночь Мизукава Гин должна была проснуться от условного сигнала, услышать слова, что ждала уже который месяц. В назначенную ночь она должна была стать первой, кому после организатора всего мероприятия доведется увидеть немного свободы - сколь долго той предстояло продлиться, она старательно избегала гадать.
   В назначенную ночь она должна была вернуть свое, вернуться к тому, чем была прежде - и проверить, не пришло ли, наконец, время заплатить по выставленному когда-то бесконечно страшному счету.
   В назначенную ночь она никак не могла уснуть - и потому, когда внушительная часть напольного покрытия разлеталась осколками в гейзере из пыли, земли и бетонной крошки, лишь привычным движением отскочила к стене, изготовившись к бою.
   -К-клаус?
   -Нет, Политбюро в полном составе да с теплым приветом, - огрызнулось, высунувшись из дыры в полу, некое сплошь перемазанное грязью существо. - Так и будешь таращиться, как на вошь, или, быть может, помощи дождусь? - высунув наверх скованные руки, полукровка с силой потряс кандалами. - Копать, знаешь ли, с этим гостинцем не особо сподручно...
   -Копать? - только и выдавила из себя Гин.
   -Копать, копать, - сплюнув комок земли, прорычал Клаус. - Кровать в щель забил, да места ей, видать, мало оказалось - половину камеры разворотило. А дальше ручками, ручками...вылезем из этого бардака, так ты мне напомни - хорошо бы еще пяток верблюдов в иглу продеть, на десерт, так сказать, будь он неладен...
  
   Остров пылал. Огненная волна неумолимо продвигалась вперед, оставляя на страже столбы непроглядного дыма - казалось, лишь немного им не хватало еще, чтобы достать до луны. Остров пылал. Языки пламени жадно вылизывали чахлые древесные стволы, под оглушительный треск спадавшие на землю черными, иссохшими обломками. Остров пылал. Топленый снег и облака горячего пара, чехарда подхваченной шквальным ветром гнилой листвы. Шелест и хруст. Ритмичные хлопки огненных крыльев, нервная дробь сорвавшихся с ритма шагов.
   Видел он все хуже. Кровь, застилавшая глаза, не стеснялась спускаться и далее - горько-солоноватый сок уже успел познакомить с собою иссохшие, едва шевелящиеся губы: дыхание, выскальзывающее сквозь оставленную ими прореху, было хриплым, прерывистым, лишенным и намека на былое спокойствие. Размазывая по лицу алые ручейки, тщась найти для вдоха хоть что-то, кроме затянувших будто бы весь мир без остатка дыма и гари, он снова и снова петлял меж горящих стволов, перебирался через узловатые корни, рвался прочь из объятых пламенем зарослей, оставляя на ветвях клочки одежды, лоскутки содранной в спешке кожи.
   Страшный некогда меч покоился в обгорелых ножнах, тело, на котором он в былое время затворял рану за раной, истекало кровью с каждым новым шагом. Огонь был повсюду - опалял волосы, дышал в лицо, отчаянно пытался запечатлеть свой поцелуй на уставших, едва способных еще открываться, глазах. Огнем горели переломанные ребра, в огне плавилось кусочком воска давно перешедшее последний предел сердце, огненный поток разливался по костям ног, и никакие чары больше не могли унять, хоть бы на миг притупить эту боль.
   Танец с пламенем продолжался - и оставаться ведущим в этой паре Леопольду было все трудней.
   На спину сыпались горящие ветви, за спиной рычал и ревел обезумевший от ярости раненый зверь. В те доли секунды, что убийца мог выкроить для краткого взгляда назад, в те мгновения, что не были от начала и до конца потрачены на очередной резкий поворот, очередную разминку с пылающей вокруг смертью, он видел, что бой все еще продолжался - видел и чувствовал, разделяя со своим стражем боль сполна.
   Сотканный из света колосс плыл над чащей, отрезая путь к берегу. Исполинское тело ангела то разбухало изнутри, будто готовясь лопнуть лавиной искр и ослепительного жара, то складывалось, словно бумажный лист, изгибаясь под самыми невероятными углами, разделяясь, переплетаясь, проникая само в себя и выплескивая наружу калейдоскоп новых, еще более причудливых форм. Зверь был рядом - сотни едва видимых пастей, тысячи разбросанных в пространстве когтей. Бесплотные части необъятного целого, сплетенные воедино некоей незримой нитью и подчиненные единому слову, единственному желанию, снова и снова набрасывались на врага, отрывая кусок за куском от лучащейся светом формы - каждый раз все более совершенной, все более устойчивой.
   Зверь задыхался. Зверь проигрывал.
   Сорванное дыхание, сбитый шаг. Скользнувшая чуть дальше, чем следовало бы, нога, секундное промедление - и вот уже вокруг нет ничего, кроме пламени, жалкие клочки одеяний горят, осыпаясь серой трухой. Запах собственных паленых волос, своей обожженной плоти забивает ноздри, иссохшие губы готовы лопнуть от жара, а лицо, кажется, только что сунули в печь. Спасение приходит раньше, чем успевает дойти до конца одна лишь мысль: зверь уже здесь, зверь уже рядом - и себя ему вовсе не жаль. Некая часть общей формы, кусочек смертоносного узора, отделившись от целого, подхватила убийцу, протащив через огонь и швырнув на пока еще безопасный клочок суши - принимая на себя все, что было назначено ему.
   Зверя, что сдерживал живой свет, стало еще на крупицу меньше.
   Этого вполне хватило.
   Их схватка давно выпадала из тех пределов, в которых человеческий разум еще мог надеяться что-то постичь. Зверь и ангел кружились в пьяном танце, рассыпанные клочками стремительно рождающихся и угасающих конечностей по рассеченной на слои ткани реальности. Беспрестанно мелькающие пятна света, выбивавшие из, казалось, самого воздуха прорехи, что истекали на горящую землю бесцветной кровью, свист иззубренных когтей, расчленяющих по искорке всполохи живого огня. Очередной удар, жестокий и меткий, заставил рассеянную в воздухе структуру всколыхнуться, возгоревшись ярче любого фонаря. Живой свет рванулся в прорехи, затопляя собою все необъятное, не признающее ограничений привычного пространства, тело.
   Берег был уже близко.
   Но Леопольд остановился.
   С оглушительным треском разошлись незримые швы. Десятками гасли глаза, оборачивались белым дымом раскрытые пасти. Из мешанины тех пастей и глаз, из лавины когтей, что все еще пытались удержаться в светоносной плоти, рванулась, истекла наружу зыбкая, изодранная тень.
   Черный кот неуклюже приземлился на гнилую траву, изломанные сучья. Подбежал, поджимая раненую лапу, к ногам хозяина, ткнулся мордой в обгорелую ткань.
   -Нет, - тихо качнул головой Леопольд, привычным движением извлекая меч из ножен. - Не побегу. Не проси.
   В лицо ударил нестерпимый жар, по уставшим глазам хлестнул плетью ослепительный свет.
   -С давних времен мы судим.
   Исполинские крылья были уже почти рядом, почти над ними.
   -С давних времен мы...
   -Noasmi ta cures, minodal.
   Больше, чем голос. Больше, чем слово.
   Тише шепота. Невыносимей самого оглушительного взрыва.
   Спокойнее камня.
   -Vls vaoresaji!
   Крылья из света дрогнули. По растянувшейся, казалось, до самых небес фигуре пробежала рябь.
   -Noasmi qting oxex...
   Семь теней, семь нечетких силуэтов, скользили от берега.
   -...ozol...
   Пятеро, что разгоняли пламя.
   Один, что стоял на страже, ощетинившись Ключами.
   -...quo-o-i-ape quo-a-al!
   Один, что говорил. Один, от чьих слов дрожало нечто большее, чем огонь или воздух, изгибалось, готовое выгнуться вовне, нечто большее, чем земля или небо.
   С тонких губ его стекла кровь - красные ручейки тянули наружу осколки полопавшихся, раскрошенных едва ли не до пыли, зубов. Вены на шее вздулись мертвенно-синюшными канатами, коротко стриженые волосы десятками осыпались с головы.
   Но майор Амброс Кутрик, глава Батальона, продолжал шагать, вбивая слово за словом в скорчившуюся от нестерпимой муки фигуру из света.
   -Noasmi tonuji!
   Фальшивый ангел дрожал все сильнее - огромные крылья снова и снова хлестали воздух, но не могли более сдвинуть застывший силуэт и на мизинец вперед или вверх. Очередное слово сорвало их прочь с такой легкостью, словно маг имел дело с обыкновенной бабочкой: распустив на сияющие нити оба крыла, Кутрик каркнул, давясь кровью, новую фразу - и, стиснув зубы, взмахнул рукой.
   Свет начал таять - глаза майора же, сплошь залитые белым, мерцали все сильней. Подходя еще ближе - Леопольд с удивлением узнал в одном из сопровождавших мага собственного младшего сына - Амброс проревел, явно будучи уже на пределе, завершающую строфу.
   Свет померк. Изуродованное творение, чей век был столь недолог, вздрогнуло раз, другой - и пролилось на опаленную землю дождем сверкающих нитей, рассыпалось невыносимо яркими отсверками, не оставив после себя ничего, кроме пепла и воды.
   Их руки дрожали от напряжения и боли.
   Но встретиться им все же удалось.
   -Енохианец, - слабо улыбнулся Леопольд, глядя в глаза мага - среди молочно-белой мглы постепенно начинали прорезаться зрачки. - Подозревал. Давно.
   -Но подозрений, однако, не высказали, - пожимая протянутую руку, усмехнулся сквозь боль Кутрик.
   -Не люблю ошибаться. Не люблю также и бросать на ветер слова. К моей благодарности вам это, конечно же, не относится. Не ожидал, признаюсь...
   -Я тоже не ожидал, что кинусь за вами, - тряхнул головой маг. - Но с той кашей, что у нас заварилась...дьявол, я бы кинулся, даже если бы меня от вас тошнило раза в три сильней.
  
   Нервный стук шагов. Тени, скользящие по белым стенам. Утробный вой сирен и глухие залпы вдалеке.
   -Да где же ты, где, проклятый...ох, драть вас в ухо коромыслом, не вынимая...
   Перспектива того, что сердце, не совладав с напряжением, выскочит вон и полетит вниз по ступенькам, перестала его пугать около пары минут назад - здесь и сейчас Алеев беспокоился больше о том, чтобы на очередной ступеньке не навернулся его хрипло рычащий на трех языках за раз, спутник.
   -А ведь отдерут, я не я буду, отдерут, юродивцы, истуканы в погонах, тулупы ежовые...на славу поколдовали, ой на славу, спасу нет, как хорошо, обгажусь сейчас от счастья великого за ваши туши и души...
   Фруалард Теаилла Гергбу брал шаг столь быстрый и размашистый, что никто, не знакомый прежде с магом, не сумел бы сдержать удивления, наблюдая за тем, сколь лихо существо его телосложения несется по коридору, не глядя перепрыгивая пороги, подскакивая на ступенях и вышибая дверь за дверью ногой, с которой в спешке успел сорваться стоптанный башмак.
   -...ну ничего, туфли с ушами, недолго ждать осталось, принц прекрасный сюда явится, уж он вас по первому числу обласкает, никого милостью своей не пропустит, отпорет, высушит и выдубит, да на гвоздик привесит, птичкой у него в объятьях будешь голосить...
   Лейтенант, сведший знакомство с коротышкой сравнительно давно, удивлялся, в свою очередь, только одному - что помимо бега, препятствия в котором, кажется, вовсе игнорировались, маг успевал не только разражаться руганью, но еще и рыться в прихваченном из собственных покоев мешке, широкими жестами разбрасывая вокруг самые разные вещи.
   -...вот же пропасть, не найдешь ничего, хоть по брови заройся, хоть хером размешивай! А все почему, я спрошу, да сам же и отвечу, потому что никто в этой армии, от ратных подвигов коей все куры бы со смеху перемерли, ответа мне не даст, тут ничего вообще тебе не дадут, ничегошеньки, в хлеву вашем сидючи, не заработаешь, разве что чирей на заду, да и за тот пахать по выходным заставят! Потому что вы, чурбаны полоротые, ни секунды продыху мне не давали с того самого, считай, года, когда я, Господи прости дурака, работать к вам заявился! Загоняли старика, а как надо что - так им вынь, так им положь, будьте покойны! Что я тут найду, что? Счастье свое? Зарплату за полугодие? Дедушкину тазовую кость? Да что угодно, кроме того, что надобно, потому что с вами, тюфяки небритые, у меня ни дня не было, чтобы вещи по порядку разложить!
   Позади осталось несколько потрепанных книг, два жуткого вида ножа. Куда-то вниз по лестнице полетели, завершив свой полет оглушительным звоном, чудные фигурки из стекла, на ступени были брошены последовательно моток проволоки, булькающая фляжка, поеденная молью меховая шапка, грязные носки, плитка шоколада, резные дощечки, перехваченные бечевкой, острый серп, флакон с какой-то прозрачной жидкостью, заржавленный револьвер...
   -Ага! Да вот же оно! - морщинистое лицо мага перекосило в ядовитой ухмылке. - Ну, товарищи дуроломы, разрешаю радоваться, только пока еще шепоточком. Взбрыкнем с вами разок-другой перед смертью, аж портреты со стен полетят. А повезет - и что другое рухнет...лейтенант! Да, тебе, тебе, дундук, что, тут где-то еще один такой водится? Не думаю - природа бы такого насилия над собой не попустила, один и то перебор...сюда иди. И слушай внимательно, потому как если ты, безголовец стоеросовый, помыслишь только, чтобы меня о чем переспросить, доказав тем самым, что ворон считаешь, пока я ради вас глотку и жилы деру, я твой жбан с плеч сниму и вместо снаряда воспользуюсь! Шлепнешься всем мозжечком об самый...
   Осторожно приблизившись - маг, бросив изрядно отощавший мешок на пол, остался стоять с небольшим деревянным ящичком в руках - контролер "стрел" едва слышно вздохнул, раздумывая, что приведет коротышку в большую ярость: молчание или вопрос, который, конечно же, покажется ему бесконечно глупым и неуместным. Сомнения разрешил сам Фруалард - несколько секунд провозившись с защелками и небрежным жестом погасив мерцавшие на крышке руны, маг вытянул наружу нечто, завернутое в расшитый узорами клочок ткани.
   -Веришь, нет - надеялся, что не пригодится больше никогда, - меж пальцами старого мага тускло блеснул какой-то крохотный обломок. - Да с вами, лбы чугунные, о чем точно не стоит мечтать - так это о жизни спокойной.
   -И что это у вас? - решив, что дальнейшее молчание определенно может стать опасным для здоровья, выдохнул Алеев.
   -Смерть их, лейтенант, - скривился маг. - Смерть и страх наибольший. Подарок от покойного Магнуса Эверланна. В другое время за такой вот кусочек знающие люди полцарства предложат, а сейчас, ты уж мне поверь, все три и еще страну соседнюю на сдачу взять заставят.
   -То самое холодное железо? Вы как-то рассказывали...
   -А ты, гляжу, и запомнил? - желчно усмехнулся Фруалард. - Ну, может я погорячился тогда по твоему вопросу, может ты и не совсем полено...так, пенек всего лишь. Рацию взял? Вижу, вижу, воздух зря не тряси. Давай мне Щепкина и поживей - как объясню вам, бестолочам зашибленным, что и как делать - побежишь аккурат к полковнику да в самые ручки передашь - и не приведи Господь тебе уронить! Отыщу что в аду, что у гостей в чертогах - и проведаешь тогда, как оно больно бывает!
   Рация первое время исторгала одни лишь хрипы и треск - всерьез опасаясь, что маг в ярости предпримет по отношению к безвинному прибору какое-нибудь насилие, Алеев уже намерен был взять его обратно - но раньше, чем Фруалард успел бы огрызнуться, по коридору прокатился до предела усталый, полный нечеловеческого напряжения голос главы Второй Площадки:
   -Лейтенант, где этот горластый...
   -Все еще на этом свете, полковник, - прохрипел маг. - Где и мне и вам повезет задержаться, коли вы сейчас меня послушаете.
   -Положим, я это сделаю. Вы обещали некий способ...
   -Я обещал шанс, не более того, - обрубил Гергбу. - А теперь отвечайте на вопросы - и если не хотите, чтобы к утру нас сковали одной цепочкой, делайте это быстро. Меня не было минут шесть - какова ситуация снаружи?
   -О линии Флегентон можно забыть, - тут же последовал ответ - сухой и лишенный даже намека на интонацию. - Ахерон пока еще в строю - полагаю, лишь потому, что крестовики от этой дуры в небе охерели не меньше нашего. Попытки к наступлению делаются, но, честно говоря, жидковатые - сил держать сволочей у бережка пока еще хватает. Конструкты у Могилы явно все вышли, а новой волны десанта что-то не видать. Есть мнение, что потеряв второе судно, они там задумались об отступлении...
   -Надеюсь, что нет, эти болваны нам сейчас нужны как воздух. Что там кольцо?
   -Верите или нет, никуда не делось, - в этот раз Щепкин даже не пытался скрыть раздражение, клокотавшее в каждом слове. - Мы теряем время, Фруалард. Есть вариант...
   -Затолкайте свои варианты поглубже, полковник, и сядьте ровно, чтобы наружу не лезли, - не менее раздраженно отозвался маг. - Новых атак с их стороны не было?
   -Нет.
   -Структура вокруг кольца выглядит так же?
   -Нет, там уже серп да молот намалевали в знак приветствия! У нас выбито больше половины следящих систем в прибрежных секторах, и это только те, что без магического компонента! Живых же глаз там теперь и вовсе не найдешь! Что вы хотите от меня услышать? Эта погань все еще там - светится, может, чуть ярче, и все на том, пожалуй...
   -Хорошо, - неожиданно тихо произнес Фруалард. - Значит, время еще есть.
   -Сколько?
   -Если я прав - а то, что мы все еще живы, вовсю о том вопит - у нас минут пятнадцать, может, двадцать. Затем эта дрянь закончит передачу...
   -И что тогда? - не выдержал стоящий рядом Алеев.
   -Тогда еще через десять минут, лейтенант, можно будет попрощаться с Площадкой. Через час - с Ленинградом и областью. К рассвету, если их флот ничто не задержит, карта Союза уже никому больше не понадобится, - с шумом выдохнув, Фруалард быстро продолжил. - Однако, ошибок они наделали воз и с горкой. Решили не мелочиться. Как только удалось поднять и запитать окно от всех тех чар, что вы, дегенераты, тут разливали вокруг да около, будто воду, поставили на передачу целый линкор...выведи гости сперва что-то полегче, свяжи нас боем...да, туговато бы пришлось. Повезло, ой как повезло, что нас ни в грош медный не ставят - думают, паскуды, можно прямо под носом...
   -Не отвлекайтесь, - подал голос Щепкин. - О чем идет речь?
   -Большинство, даже среди нашего брата, ни бельмеса в гостях не смыслит - а дом Ллинос, к их чести, смыслит целый бельмес. Я же по их словам только рассуждаю, по тому, чему самого научили...
   -Фруалард!
   -...что поведали те, кто по ту сторону бывал, кто вернуться смог. Вот вы бы на их месте что сделали, полковник? Правильно, кинули бы авиацию порезвее - и пока та все, что на земле, в блин укатывает, подводили бы спокойно основные силы...но это вы - или любой другой, кто под нашим солнцем уродился. А эти поганцы иначе глядят - это как же, позвольте, попереть наперед Королевы! - лицо мага перекосила очередная, ни разу не приятная, улыбка. - Проковыряли форточку к нам - ну хорошо, здесь они молодцы. Но сунули в нее первым делом что? Правильно - самую жирную тушу!
   -И пока она не пролезет... - лейтенант почувствовал, как на лицо против воли наползает ухмылка наподобие той, что украшала морщинистую физиономию ирландца.
   -...канал будет забит, да так хорошо, что никакое слабительное не выручит, - вновь оскалился Фруалард. - Считай они нас кем-то поопаснее таракашек - другой бы разговор пошел, да нет, снова вам, пожалуйста, второй раз на те же грабли...если я прав - а вам лучше бы молиться, чтоб так оно и было - больше половины мощностей у этой погани сейчас уходит на линкор.
   -И что это нам дает? - резко произнес полковник.
   -Во-первых, время. Во-вторых... - маг поскреб подбородок. - Этакая вот пакость, как я слышал, не совсем машина. Их не строят...выращивают, скорее. Не знаю уж, сколько в ней живого, да соль в другом - оно там есть. А то живое, что в их болоте уродилось, что их чары носит, что с ними самими сродни... - Гергбу помахал зажатым меж пальцев обломком. - Этому у старого Фруаларда есть чем сделать очень больно.
   -Вы предлагаете...выстрелить в них этой...железкой? - с трудом дыша от нахлынувшего удивления выговорил Алеев. - Вот так вот все просто?
   -Просто тебе? - огрызнулся маг. - Ну давай, дуботряс, попробуй пробегись до оконца да железкою в них засвети! Мозги фанерные, да тебя распылят там, едва морду свою болванистую высунешь! И самолет распылят, и танк! И кретина вроде тебя, что взглянешь - вроде бы еще шанс природа подарила, а как пасть откроет - так балда балдою, тряпку только что не сосет! Просто ему! Материал, баранья твоя башка, должен войти в контакт с кольцом, как минимум - со внешней оболочкой! Нагревать его нельзя, совать куда-то, как бы тебе обратного не желалось - тоже! Что глаза вылупил? Может, хочешь попробовать? Может, ты у нас прыгаешь на полкилометра, а Площадка-то и не знала? Может, ты....
   -Фруалард, - в который раз вырвался из рации голос главы "Атропы". - Переходите к делу. У вас, я так понимаю, имеется некий материал...
   -К делу. К делу. Хорошо. К делу, которое у нас такой табак, какой и свиньям не насыплешь. Материал, полковник, надо до кольца донести - и никаких внешних воздействий! Будь у нас времени пара недель, да пара магов из Эверланнов - глядишь, сработали бы что похитрее, а так...способ есть, скрывать не стану, но вам он сущим бредом покажется. Мне нужно...
   -Фруалард...
   -В первую очередь, полковник, чтобы меня не перебивали! - брызжа слюной, взревел коротышка. - Что вы...
   -У нас заглохло намертво два ахеронских сектора, - в который раз оборвал мага Щепкин. - Ни крестовиков, ни конструктов в этом районе не наблюдалось. Следящие поля там полопались все и разом, словно вовсе не было. Я хочу знать...
   -А я не хочу, да знаю, - Гергбу в сердцах сплюнул на пол. - Знаю, о чем речь ведете, как же мне не знать. Гости, полковник, не дураки. Наглые - да, такие, что последний стыд давно под подошвой издохнуть успел. Но не дураки.
   -Наземные силы? - выдохнул Алеев.
   -Они, родимые, - покачал головой Фруалард. - И не надо спрашивать, как и откуда - у этих, лейтенант, свои пути-дорожки. Руку даю на отсечение - к терминалу напрямик рвутся...
   -Что будем делать?
   -Ну вы, конечно, можете им в ножки пасть, а я, пожалуй, еще потрепыхаюсь для порядку, - прорычал маг. - Полковник...
   -Все еще здесь. Какова их тактика? Чего нам ждать?
   -Я вам что, специалист по этим выродкам? Да вы... - осекшись, маг хрипло рассмеялся. - Ч-черт, ладно, дайте подумать...
   -Не торопитесь, если что. У нас совершенно точно все время мира.
   -Ох, отвесил бы пинка вам, и штабу вашему всему, недоумки зашибленные, да на ваше счастье, и правда спешим...так, хорошо, хорошо... - Фруалард закусил нижнюю губу чуть ли не до крови. - Вы сейчас, небось, уже подмогу туда выслали?
   -А вы что, считаете, не стоило?
   -Зависит от того, сколь дороги вам лишние бойцы, - раздраженно протянул маг. - И как сильно ваше желание подарить этой мрази еще десяток-другой пускающих слюни рабов. Отзывайте всех, кого уже туда сунули, а после...
   -И на каком основании я должен...
   -На таком, пенек туполобый, что их при первом же контакте чарами перевяжут, как котят! - взревел, явно будучи не способен более сдерживаться, Гергбу. - И будут, как котята, на четырех лапках ползать и в ножки гостям тыкаться! Да поймите же, наконец, это вам не нашего брата гонять, и не кровососа какого! Про защитный механизм слыхали? Один зверь в листве запрячется, другой мертвого изобразит...да только когда они манят - любая тварь на смерть свою выбирается! Радостно! Покорно! И мы для них - такое же зверье, не лучше ничем и не умней! Эти...чары, этот...шарм, не знаю, как и назвать-то вам, слов нет в языке человеческом для этакого паскудства...первейшая сила их, и в том она, чтобы слабость любому в башку втемяшить! Они - боги, ты - дерьмо, и далее все те же песни! И если не готов, не знаешь, чего ждать, то и подергаться не успеешь, проглотишь все как миленький!
   -Что вы предлагаете?
   -Никого туда не посылать - это наперво, - уже чуть спокойнее произнес маг. - Спасать, боюсь, там уже некого, а вот за остальной Ахерон мы еще с вами поборемся. Двигаются они быстро, и далеко не так, как мы с вами привыкли - старые тропы подняли или новые протянули - гадать не берусь, да и неважно это сейчас. Ход быстрый, да, и на марше этом скотов не подловишь, но разок-другой головы высунуть им все же придется. Могли бы сразу за наши спины скакнуть, так мы давно бы уже мертвые лежали, но чем дальше, тем больше чар накручено - вот там-то им вылезать и придется.
   -Вы говорите...
   -...о секторах с самой сильной магической защитой. Вы номера лучше знать должны, я только те помню, над которыми сам горбатился. Там им придется остановку сделать - от полей не только в нашем мире головки болят да лопаются, им тропы тоже разматывать сложновато будет. Пока выскочат, пока заслоны прорежут...минуты две-три на сектор, если постараются. Вот туда...
   -Уже понял. Мы...
   -Ни черта вы не поняли! Использовать только машины - танки, вертолеты подымите, если еще целые остались...до всех донести - кто жить хочет, наружу ни шагу! Сгореть лучше, чем этой заразе попасться! Чем больше железа вокруг, тем жирнее шансы - пусть вызубрят, как устав не учили! Тех, кто в воздухе, точно не достанут...и вот что...после конструктов осталось еще, чем сектор-другой пропахать?
   -На наш век хватит. Снаряды?
   -Любые. О том, что удастся им в лоб засадить, даже не мечтайте, сразу говорю. Сорвутся на тропы, едва вдалеке загремит. Другое нам нужно - заслон, стена железная. Как поля сбоить начинают, осколочными по краям проходитесь, да не прекращайте, покуда машины пополам не треснут. Напрямую вряд ли кого свалим, но чем больше железа, тем шансы выше, сказал уже. Создать концентрацию надо - и давить, давить, покуда будет, чем. Продавит железо им защитные оболочки - все, тут-то и лягут господа да дамы... - утерев пот с лица, Фруалард поспешил продолжить. - Ах да, едва не забыл. Я, конечно, знаю, что вы карты попридержать любитель, но уж поверьте - не дернете сейчас эту из рукава, вам руку вместе с головой оттяпают. Знаете, о чем я, небось...
   -Догадываюсь, - протрещала рация. - И хочу заметить, что он...
   -...нужен нам вместе со всей сворой, прямо сейчас. Будите Печального, полковник - если кто и может этот свинарник на замок запереть, то он.
   -А мне...
   -Ты еще здесь, обормот? - взвыл, рывком обернувшись к едва успевшему закончить пару слов лейтенанту, маг. - Ты еще стоишь, раздумывая, можешь ли стать еще бесполезнее? Уверяю тебя, тебе придется для этого постараться, например, пойти посадить грушу во дворе в слой бетона, подождать, пока та прорастет, даст плоды, после чего начать околачивать ее своей дубовой головой! Разве я тебе не сказал, слабоумный выродок хромой, глухой и слепой системы, которой я по какому-то дьявольскому недоразумению согласился служить, бежать к полковнику с...
   -Вообще-то, вы так и не отдали мне обломок, - тихо проговорил Алеев.
   -Что? Ты, дубина, смеешь... - переведя взгляд на собственную руку, Гергбу только недоуменно хрипнул. - О. И правда. Держи. И пулей к полковнику, пулей, скотина, если не хочешь получить ее в зад!
   -Фруалард...
   -Да, полковник, я все еще здесь. И хочу от вас следующее, если только вы не готовы смириться с тем, что треклятое колечко наших дорогих гостей продолжает нам воздух пачкать. Во-первых, установите связь с этими рассевшимися на самоходной льдине олухами - как угодно, хоть забирайтесь на крышу и машите флажками, пританцовывая на пятке, но чтобы я мог сказать пару ласковых господам интервентам. Во-вторых...
   -Я не думаю, что...
   -Обещаю, я буду предельно взвешен и лаконичен во время переговоров. Помимо того мне понадобится нож, желательно, протертый спиртом, потому что я не желаю отправиться к праотцам от какой-нибудь ничтожной болячки после того, как спасу ваши жирные зады и вшивые головы, мозгов в которых, если собрать со всего штаба, не наберется даже для того, чтобы соревноваться с одним цыпленком. Мне также понадобится большая чистая емкость и пара малярных кистей. Мне будет нужен истребитель, полковник - желательно, целый. И самый сумасшедший пилот, какой только у вас есть.
  
   -Я требую внимания, господа оборванцы, остолопы и бездари! Доколе вы, драть вас в три хвоста и три гривы плетью из шкуры лернейской гидры и зубов Цербера, вы, коим не хватило бы мозгов осознать собственное скудоумие даже в том случае, если бы жизнь подарила вам столько голов, сколько первой и за каждую сгнившую от непроходимого, закупоривающего намертво каждый нерв и каждый сосудик идиотизма, сравниться с которым не в силах ни одно создание, рождавшееся когда-либо под этим солнцем, тут же растила бы десяток новых, будете рваться вперед не то, что с закрытыми - с заросшими за ненадобностью кожей глазами? Когда окружающая меня со всех сторон дубовая братия перестала вычеркивать клеточку за клеточкой с воплями "Не попал!", в сравнении с которыми блеянье ведомых на бойню овец является, вне всяких сомнений, ангельскими хорами и хранит в себе куда больше глубокого смысла и осознания событий, творящихся вокруг, вдруг вспомнила на краткий миг, что по недосмотру природы уродилась кем-то, отдаленно смахивающим на людей и решила это доказать, вдарив со всех орудий по весьма яркой и очевидной даже для лежащего в пыли булыжника, будь он обучен военному делу, цели, я было на краткую долю ничтожнейшего мгновения, за которую свет не успел бы дойти от кончика моих почтенных седин до воротника, уверовал, что очи ваши наконец прорезались и истекли мешавшим им всю сознательную жизнь жиром, что из новорожденных котят вы сделали первый шаг к зрячим новорожденным котятам, но нет! Задыхающиеся от жадности свиньи с одной стороны и упертые бараны с другой не хотят, даже не помышляют разобраться с тем, что играючи расколет, как дятел гнилой орешек, по отдельности и тех, и других и третьих! И правда, зачем? Зачем вообще дергаться, зачем пытаться? Ведь гораздо веселее вскрывать друг другу глотки, пропуская мимо ушей, что твою самую пилят прямо сейчас от одного из этих ушей до другого! Куда уж старому маразматику Фруаларду до ваших молодежных развлечений! За века моей славной жизни, каждый год которой включал больше достойных дел, чем вся история смердящей на целый мир навозной ямы, более известной как Ассоциация и священного вертепа, чьи опухшие от алчности царьки все еще цепляются за выданное самим себе в горячечном бреду право вязать, решать и кромсать большим ножом все, что косо смотрит на их не влезающие в сутаны животы и задницы, под которыми треснет со стоном любой престол, будь он трижды святым и семижды позолоченным, ничего, ничегошеньки не поменялось, как не менялось и тысячи лет до нее, чтоб вам всем было так же пусто, как в ваших черепных коробках!
   Молчание, повисшее в командном пункте "Левиафана" прерывалось единственно тяжелым дыханием. Герхард, смеяться у которого сил уже не осталось, только приоткрывал немного рот, втягивая немного воздуха, и, словно решая приберечь заготовленные слова на время более позднее, оставался нем. Маршал Лароз промокал лицо платком с монограммой, лорд-надзиратель курил, медленно, с силой, затягиваясь.
   -Дьявол знает что такое! - тишину разорвал голос епископа Верта, что обходил стол уже, кажется, третий раз кряду. - Как этот крикливый мерзавец вообще сумел выйти с нами на связь? Что ему от нас...
   -Ему надо, чтобы вы прикусили языки и не булькали, покуда не дадут слово! - рявкнула рация так, что Юлиан непроизвольно дернулся. - Уж насколько мои старческие кишки не переваривают ни пустое, не подкрепленное даже каплей разумения, самодовольство башенной и прочей псевдоаристократической швали с портками цвета застарелого детского испуга, которые, готов поспорить на последний волос с головы одного знакомого мне полковника, изрядно отяжелели после появления в небе некоего предмета, что совсем не стоило принимать, даже будучи такими беспомощными тупицами, как вы, за веселое колесо обозрения, принесенное в дар добрыми человечками из сказочного мира, ни ставшее второй натурой лицемерие престарелых мешков гноя, отмеченных крестом и еще при рождении твердо ставящих крест на любой мало-мальски сознательной деятельности, мнящих себя повелителями судеб стада агнцев, но не желающих познавать на своих спинах кнутов пастуха и зубов сторожевых псов, ни твердолобое упрямство товарищей, которым хоть кол теши на голове, хоть сотню, до серого вещества не пробурить ни в жизнь, тех самых, что окопались в бетонном оммаже греческому Аиду, успевшему за годы достроек и нововведений превратиться из оммажа в чистой воды извращение, подобно остальным их проектам, но у меня есть ко всем вам гениальное, как и следует речам успевшего пожить на свете немного мага, в своей простоте предложение. Слушайте в оба уха, сыны недостойных матерей и отцов!
   -Да он издевается над нами, - выдохнул Лароз. - Епископ, я предлагаю отключить уже это посмешище и заняться выработкой надлежащей...
   -Поддерживаю, - кивнул Каранток. - У нас не так много времени, чтобы...
   -Я бы хотел выслушать его предложение, - подал голос Герхард. - В конце концов, ситуация, господа, складывается таким образом, что мы точно ничего не потеряем, если дадим ему высказаться. Хуже, чем нам сейчас, уже сложно сделать.
   -Тогда пусть тарарторит фоном! - рявкнул Верт. - Нам надо что-то срочно предпринять касательно этих выродков в небе, пока они не решили, что самое время дать второй залп! Я не желаю, знаете ли, повторять судьбу тех несчастных, что размещались на "Нарциссе"!
   -Если ты, жалкий плевок гнилозубой римской пасти, посланный в адрес сохранившей остатки рассудка части человеческого вида, еще раз позволишь себе, нет, только помыслишь о том, чтобы раскрыть уже свое рыло и что-то протявкать, то твоя судьба станет неизмеримо горше! - взорвался очередным воплем прибор. - В сей прекрасный в своей кровавости день, когда обе стороны теряют своих подчиненных и подопечных во имя низменных целей рассевшихся в Лондоне и Ватикане начальников, чьи желания, равно как и все остальное, давным-давно пожрали без остатка сифилис и проказа, я, Фруалард Теаилла Гергбу, предлагаю вам, отставшим от поезда развития на сто тысяч и одну станцию, следующее. Вы, деточки, прямо сейчас прекращаете выковыривать друг другу глаза совочками, поворачиваете свои деревянные головушки и обращаете внимание на больших учеников средних классов, которые вовсю рушат ваши убогие песочные замки и втаптывают игрушки из дешевого пластика в землю! На одни сутки - Господи, да что я хочу-то, вы ведь и сутки не протянете - нет, хотя бы на одну ночь, на полночи вы понимаете и принимаете, что ваша мышиная возня закончится раз и навсегда, если вы прямо сейчас не встанете и не разберетесь с авангардом обиженного собственным существованием Прекрасного в своей никчемной уродливости Народа! Выродков, чуждых как Земле, так и любому другому месту, где эти отрыжки глубокого космоса, чьи стремления, желания и амбиции суть уродливая копия ваших же мелочных страстишек, раздутая до величины вашего же эго и обращенная единственно против всех нас, изволят показать свои морды! На одну ночь - на полночи, ради моих бедных голосовых связок - вы возьмете и отбросите прочь свои мелкие, поистине детские обиды с претензиями и встанете единым фронтом, единой стеной, вспомнив, наконец, своими куцыми умишками о том, что объединяет всех, здесь собравшихся в это чудесное время - и самозваных спасителей человечества, что не видят дальше бельма, и жадных до собственной жадности магов, и церковных недоумков, и таких прозорливых старцев, что устали уже все время быть правыми, как я! Объединяет души всех до последнего кретина, наподобие тех, к кому я сейчас веду речи, перетруждая глотку, сколь бы ничтожны они ни были!
   -Еще пару минут назад я говорил вам ровно то же самое, разве что не так...цветасто.
   -Герхард, хотя бы вы можете не лезть? Вы что все, сговорились, что ли? Я...
   -Ксенофобия, - продолжала трещать рация. - Старая и ни разу не добрая. Возведите ее, наконец, на уровень повыше и направьте не друг на друга, а на тех, кого она действительно достойна! Жажда насилия, страх, что плавно переходит в ненависть ко всему чуждому - дайте им, наконец, прорезаться, выплеснуться кислотой на шайку скудоумной межмировой мошкары! Оставьте свои дрязги, пока последний выкидыш Ши не станет кормом для червей и готовьтесь принять от нас указания по целям! А потом, потом...потом Фруалард Теаилла Гергбу лично, коли пожелаете, сотрет вас, недоумки на ледяном посмешище, в порошок в борьбе! Заметьте, я не сказал "честной", потому что она таковой не станет, как бы я ни поддавался!
   Пелена молчания, вновь накрывшая командный пункт, продержалась недолго - едва только смолкло эхо последнего вопля, переданного приборами со стороны "Атропы", епископ разразился уже собственным:
   -Что этот недоумок о себе возомнил? Он и правда считает, что мы будем...
   -У вас есть иные варианты? Планы? - желчно осведомился Герхард. - Пока что я не слышал ничего, кроме бессвязной ругани.
   -С его стороны! - выкрикнул Юлиан. - А я не могу ясно соображать в такой обстановке! Как вы хотите, чтобы я...
   -Когда вы начали операцию, которую я предлагал отменить, приводя в доказательство своей правоты доводы, оказавшиеся в итоге более чем верными, обстановка была - тишь да гладь, - яда в голосе старого палача становилось больше едва ли не с каждым словом. - И тем не менее, принять хотя бы одно правильное решение вам это не помогло. Из-за вас погибли люди, Верт - и продолжают гибнуть сейчас, пока вы ходите тут кругами и заламываете руки, словно воображаете себя на сцене. Так вот что я вам скажу - быть зрителем этой дурной постановки меня уже порядком утомило. Каждая минута, проведенная здесь, кажется мне годом - вот только за год во всем мире столько людей не умирает, сколько отправится к праотцам, если вы, наконец, не возьмете себя в руки и не сделаете, то что должно!
   -К чему нам их помощь? Батальон...
   -Батальон потерял "Офелию", а Кутрик, если вы успели забыть, отправился за Леопольдом. Те, что остались, слушать ваших приказов не пожелают, даром что им сейчас самим до себя, - сухо произнес Герхард. - У русских есть некий план...
   -Который, конечно же, обязан себя оправдать, - плюнул Верт.
   -Я этого не говорил. Но худой план лучше, чем никакого, вы не согласны?
   -Я...Каранток, вы-то что молчите? - обернулся епископ в сторону мага. - Скажите, что нам делать!
   -Для меня все столь же ясно, как было ясно и ранее, - пожав плечами, маг выпустил облачко дыма и пристальным взглядом затушил догоревшую почти до фильтра сигарету. - Неотесанный ирландский варвар призвал на помощь силы, в которых, конечно же, ничего не смыслит - и, как следовало ожидать, они практически моментально вышли из-под его контроля. А теперь - таким как он, стыд глаза точно не выест - остается только топать ножкой да просить о помощи нас, своих врагов. Батальон может, я полагаю, совладать с возникшей проблемой, но для того нам стоит дождаться возвращения Кутрика - подчиняться мне его бойцы точно так же не станут. Другое ведомство, уж простите великодушно...
   -Блестяще. Просто великолепно. Просто, провались вы все... - по раскрасневшемуся от напряжения лицу епископа скользнула вниз крупная капля пота. - Эй, постойте! Куда вы собрались?
   -Вне зависимости от того, что желал сотворить этот недоумок Гергбу, он только что притащил по наши головы врага, которого опасно недооценивать, - лорд-надзиратель, сделавший уже несколько шагов к дверям, замер и чуть обернулся. - Уж поверьте тому, кто разбирается в истории. Мне, признаться, совершенно все равно, что в итоге отошлет их туда, откуда явились - чары Батальона или старый добрый артиллерийский залп...одно я скажу точно - безумец должен быть выведен из игры как можно быстрее, пока он не засунул руку в какую-нибудь иную бездну и не поскреб там хорошенько в надежде отыскать, чем бы еще в нас таким швырнуть. Я буду готовить своих людей к бою, епископ - находясь здесь, мы ничем и никому не поможем.
   -Но...но как же...
   -Если вам нужно мое одобрение, вы его только что получили, - тоном холоднее воды за бортом протянул Каранток. - Говорите с ним, принимайте предложения, заключайте пакты...тяните время, как умеете. Мы выдвинемся к острову с первым же окном в обстреле, а если вам удастся организовать прекращение огня - и того скорее. Батальон устранит эту...непредвиденную угрозу, а я позабочусь о том, чтобы создавший ее не сотворил больше никаких бед. Желаю удачи.
   -Каранток, погодите, вы не можете вот так просто...
   Резкий хлопок дверей оборвал речь Юлиана на полуслове.
   -Лароз, хоть вы...
   -Мне нужно восстановить связь с магистром, - храмовник покачал головой. - Прошу прощения, епископ.
   -Да что же...Эльвар! Где эта могильная образина? Где...
   -Не здесь - это совершенно точно, - одними губами улыбнулся Герхард. - Мы с вами наедине, епископ. И если не хотите узнать, во что это может вылиться, мой вам совет - с этой минуты делайте то, что вам скажут.
  
   Забранная решеткой алая лампочка то и дело моргала - нервно и будто бы неуверенно. Стойкий запах окалины глубоко пробирался в ноздри, тут же срываясь в горло и пробуждая к жизни ни с чем не сравнимую тошноту. Петер Ветцель, sariantbruder второго взвода группы "Эльба", дернул вверх плотную снежную маску, но приступ сгинул столь же быстро, сколь и явил себя: в конце концов, все, чем его могло вырвать - а ничего, кроме желчи, в желудке перед операцией не находилось - давно уже вышло наружу еще когда десантная машина сил Тевтонского ордена рвалась к берегу. Отбитое в темноте о какой-то угол плечо страшно болело: на мгновение Петера посетила мысль, что под нарукавной серой повязкой с черным крестом, четко определяющей статус хозяина как брата-служки - или, по куда более популярному среди рыцарей ордена определению, "принеси-подай" - уже вовсю расплывается здоровенный синяк. Осознание того, сколь смешны и неуместны здесь и сейчас были подобного рода переживания, определенно смогло бы вытащить из худосочной груди Ветцеля пару смешков - если бы он только не был столь близок к тому, чтобы в голос разрыдаться.
   Все было не так. Страшнее, чем он представлял, хуже, чем ему снилось. Совсем не так, как обещали в те дни в Копенгагене, полные тягостного ожидания, не так, как должно было быть по словам умудренных опытом высоких начальников. Не так, как он видел в коротких тренировочных лентах и на детальных, явно составленных со знанием дела картах операции. Не так, не так, не так...
   Их не должны были обнаружить раньше времени. Не должны были схватить и смять, словно кусочек картона, судно, принадлежавшее Башне. Не должны были суметь прорваться сквозь орды чудовищ, привезенных из Могилы, эти крохотные, но смертоносные конструкты, обратившие столько машин в медленно уходящие под воду обломки, а их обитателей - в изодранные клочки мяса и вопящие от боли живые факелы. Не должен был погибнуть от какого-то дурацкого осколка сержант Бахмайер, не должны были сгинуть в черном дыму все остальные...
   Он не должен был оставаться один. Не должен был запирать этот люк.
   Связь перестала работать уже давно: те несколько минут, что Петер пытался ее наладить, и вовсе показались рыцарю в лучшем случае часами. На некоторых частотах были слышны отдаленные крики и грохот, другие приносили в подарок лишь тишину, перемежаемую монотонным треском помех. Единственным исключением по горькой иронии стал канал, зарезервированный для автоматической трансляции одобренной командованием ордена информации и музыки с целью поднятия боевого духа рыцарства - под нервное перемигивание лампочек на залитой кровью приборной панели из небольших колонок вновь и вновь изливались успевшие уже, кажется, въесться глубже костей и мозга строки (2):

Ты миллионы сатанинской плоти сокруши

И взгромозди холм выше облаков

Дымящихся конечностей людских и потрохов...

   Петер не помнил, как именно им удалось достичь берега, не помнил, скольким еще из "Эльбы" удалось повторить этот подвиг. С того момента, как десантные машины отделились от "Левиафана", с той самой секунды, в которую родился и захлестнул собою весь мир без остатка этот нескончаемый кошмар, он не помнил уже ровным счетом ничего, кроме собственного имени и слов молитвы, срывавшихся с губ в перерывах между рвотными спазмами. Панические крики в эфире, непрекращающийся грохот обстрела, шум лупящих по бортам волн и вой сотнями погибавших на минах конструктов Могилы сливались в одну невообразимую какофонию, в один адский хор, способный вытрясти прочь любой, даже стократ более закаленный, рассудок. Первую потерю взвод понес еще в прибрежных водах по вине бешеной качки и больше похожих на предсмертные судороги маневров - а также Ганса Альтхауса, раньше всех снявшего с предохранителя свою HK G3. Случайный выстрел срикошетил от пола аккурат в лицо капралу Фромму - к великому счастью остальных, винтовка второго во взводе брата-служки не находилась в режиме непрерывного огня. Исполнить свое обещание и придушить "проклятого кретина" сержант Бахмайер так и не сумел: к тому времени, как он уже преодолел половину отсека, машина выскочила на берег - и у взвода появились совсем иные заботы.
   Главным в любом деле, как любили повторять наставники будущих рыцарей ордена, был, вне всяких сомнений, порядок. Без порядка нельзя было надеяться на успех, начиная даже самую пустяковую операцию, без порядка в два счета развалилось бы любое воинство. О порядке вещали на лекциях, порядок вбивали в головы пудовыми кулаками сержантов, порядок и любовь к нему поддерживали и закрепляли, снова и снова, изнуряющими, доводящими каждого до предела, до последней грани, тренировками. Порядок был везде - являл себя в детальных картах и схемах, во всей красе проступал в отработанных и продуманных до каждой мелочи планах будущих операций, не давал забыть о себе никогда. Изучая, снова и снова, все те немыслимо стройные задумки, логичные выводы и верные, подсказанные богатым опытом, решения, Петер нередко задумывался, сколько же порядка добирается от всего этого до настоящей войны.
   Транспорт второго взвода группы "Эльба" рвался вперед, раздираемый на куски поступавшими едва ли не ежесекундно приказами - большая часть их в корне противоречила друг другу. Как далеко им удалось уйти от берега, сколь глубоко во вражеский фронт вгрызлись сейчас стаи могильных тварей, где и через сколько минут должно состояться соединение с группой "Тибр" для организации прорыва, а если никого из "Тибра" уже нет в живых, какая тогда, в конце концов, спущенная их собственной группе оперативная задача - количество вопросов, которыми обменивался, брызжа слюной и матерясь через слово, сержант Бахмайер со старшими офицерами, пухло как на дрожжах, но ответы либо тонули в помехах, либо не рождались вовсе, либо выдавались в таком количестве, что само это делало их все начисто лишенными смысла. Самого Петера в те минуты куда больше волновало другое: труп Фромма, что носило по салону от стены к стене, подбрасывая на каждой кочке - и несколько ручных гранат в разгрузочном жилете капрала.
   Прошло минут десять - а может, целый час, а может, и целый день. Время не было так уж важно, ведь ничем, кроме бесконечной ругани, жуткой тряски и боли в отбитых конечностях миру нечем было его наполнить. Время не имело ровным счетом никакого значения, как успели растерять его все те сыпавшиеся словно из рога изобилия приказы, распоряжения и гневные окрики, время пропало, словно его вовсе не существовало прежде. Вжавшись спиной в холодный металл, Ветцель истово молился, до боли крепко сжимая винтовку - но с каждым разом забывал все больше слов. Вопль Бахмайера, требовавшего готовности к высадке через десять секунд, совпал с очередным толчком - машину подбросило вверх и понесло куда-то в сторону, после чего, с силой ткнувшись во что-то твердое, транспорт, наконец, остановился. Дальнейшие крики сержанта - что-то о выродках, которым требуется отдельное приглашение - унес прочь шквальный ветер: едва только люк-аппарель десантного отсека рухнул в снег, а внутрь ворвался ледяной воздух, несущий с собой целые полки колючих снежинок, его слова - равно как и все прочие - стали не более чем неразборчивым эхом, долетающим из бесконечной дали. По глазам резанули алые вспышки тревожных ламп, утробный рев двигателя потонул в гулких - словно раз за разом кто-то откупоривал некую огромную бутылку - хлопках, сопровождавших работу станкового гранатомета. Отсек будто бы вырвался, наконец, из объятий долгого и беспокойного сна, пришел в движение весь и разом: глядя на то, как полноправные братья-рыцари, давно заслужившие свои белые повязки, один за другим ныряют в непроглядную мглу, Ветцель было замешкался - но чьи-то безжалостные руки тут же оторвали его от узкого сиденья, швырнув, словно тряпичную куклу, туда, откуда являлся холод. Споткнувшись по пути о тело несчастного Фромма - несколько пар ног в тяжелой рыцарской обуви превратили капральское лицо в кровавую кашу с торчащими наружу осколками костей - Петер сделал несколько несмелых шагов вперед, выскочив - или, что точно было бы вернее, выпав - прямо в пургу.
   И, наконец, увидел ту самую войну, о которой столько было разговоров.
   Ветер продирал до костей - ни утепленный форменный комбинезон, ни меховая подкладка шлема, казалось, вовсе не намерены были мешать их владельцу околевать в свое удовольствие. Всюду, куда только хватало глаз, была одна сплошная грязно-серая пелена - снег, спадавший с небес целыми комьями, радостно налипал на тяжелые защитные очки, забивался в рот сквозь щель в маске, а успев истаять, срывался по подбородку ниже, кусая шею ледяными каплями. Все вокруг полыхало: взяв за ориентир пылающий горизонт - единственное, что удавалось хоть как-то разглядеть средь пурги - они бежали вперед, снова и снова глотая обжигающий воздух.
   Первые разрывы заставили Петера на миг замереть, растеряться - но мир вовсе не намерен был дарить брату-служке ни единой лишней секунды на то, чтобы свыкнуться с собою: сделав очередной шаг, Ветцель словно перемахнул некую незримую границу, оказавшись во вселенной нескончаемого, невыносимого шума.
   Реактивные снаряды с визгом раздирали воздух. Смертоносный ливень - каждая капля его весила, наверное, больше самого Петера - снова и снова хлестал землю, высекая оглушительный грохот, пробуждая к жизни способный начисто лишить слуха треск. Горело все, что только могло гореть - черный дым закручивался столбами и собирался в облака, смешиваясь с метелью и вызывая острые сомнения, что человеческие глаза в этом мире еще для чего-то могли сгодиться. До смерти перепуганный и почти оглохший, с пересохшим горлом и стиснутыми до боли зубами, Петер бежал, стараясь не потерять из виду спину несущегося впереди рыцаря, не позволить себе ни на мгновение оторвать, отвести взгляд от черного креста поверх белой непромокаемой накидки.
   В этом всем был смысл. Должен был быть, обязан. Просто не могло оказаться так, чтобы его тут не нашлось.
   Над головой проносились, истошно вереща, стаи каких-то диковинных тварей, ткань ночного неба вспарывали отточенные лезвия самолетов, с треском валились в снег пылающие деревья, дрожала, вставая на дыбы, измученная земля. Глубокие ямы, поваленные столбы. Смятые, раскрошенные в пыль укрепления, повисшие на заграждениях тела со знакомыми крестами - и другие, в мешковатых полушубках и рваных защитных костюмах, распростертые средь снега и грязи. Развороченные прямым попаданием десантные машины. Горящие остовы танков, облепленные, словно мошкарой, дохлыми конструктами пастырей плоти. Снег, снег, снег...
   Петер чувствовал себя слепым в чужом доме. По колено проваливаясь в снег, поскальзываясь в оттаявшей грязи, спотыкаясь о вывороченные из земли камни и корни, он совершенно не понимал уже, куда и зачем направляется - и кому, собственно, все это было нужно. Фигура, служившая его путеводным огнем, на глазах Ветцеля превратилась в изодранный лавиной осколков мешок с кровью, тотчас пропав из поля зрения: рыцарь, на которого ошалевший взгляд брата-служки наткнулся несколькими мгновениями спустя, бежал, кажется, вовсе в ином направлении - но Петеру было уже все совершенно все равно. Не было больше ни четких приказов, ни полных глубокого смысла наставлений, ни самой ничтожной крупицы того самого порядка, на котором вроде бы зиждилось все и вся - только бесконечная, беспроглядная хмарь пурги и плутавшие в ней нечеткие, смазанные силуэты, принадлежавшие один дьявол знает кому. Выныривая из клубов дыма и снежных стен, они шлепались в грязь, судорожно пытаясь найти укрытие, палили, почти не целясь, на звук шагов или голос - и, отстрелявшись, растворялись во мгле, словно их и не было никогда. Содрав и вышвырнув прочь запотевшие от дыхания и залепленные снегом очки, Петер успел узнать в мелькнувшей мимо тени Отто Эссера - практически обезглавленное тело рыцаря сделало несколько нетвердых шажков и завалилось за край какой-то траншеи, сплошь засыпанной землей. Уловив среди несмолкающего грохота нечто похожее на окрик на знакомом языке, Ветцель рванулся было в направлении звука - но когда там заполыхало, в ужасе отшатнулся, кинувшись назад.
   -Куда? Куда, сволота проклятая?
   Резкий толчок сбил брата-служку с ног - ткнувшись лицом в снег, Ветцель собирался было отползти в сторонку, когда кто-то со всей силы сжал его плечо, потащив на себя.
   -Куда собрался, свинья?
   Нависшее над окончательно одуревшим от страха Петером лицо Бахмайера - сплошь перемазанное кровью, с выпученными до размера крупных монет глазами - отчаянно напоминало звериную морду. Проорав еще что-то, не особо разборчивое, сержант потащил обмякшего Ветцеля куда-то в пургу - и, обругав последними словами, сопроводил крепким пинком до какой-то ямы: отплевавшись от грязи и подтянув упавшую рядом винтовку к груди, Петер присмотрелся к сгорбившимся рядом фигурам, понемногу начиная их узнавать.
   Громадный, с всклокоченной и припудренной снежинками бородой, Артур Ройтер искал опору получше для своего облегченного MG3, аккуратно, с невыносимой медлительностью укладывал тяжелую пулеметную ленту, убеждаясь, что в пути ее нигде не закрутило. Лотар Гизе, ругаясь, зарывался в снег, Ян Каппель то и дело давал по короткой очереди куда-то в метель. Засевший на самом дне радист Гуммель орал, снова и снова, какие-то цифры - переводя полный ужаса взгляд от одного рыцаря к другому, Петер чувствовал, что сходит с ума.
   Ледяной воздух, засыпанный сталью. Бег по грязи и снегу - до изнеможения, до предела, до той секунды, когда легкие готовы взорваться от боли, а сердца уже не чувствуешь вовсе. Адская разноголосица людских криков, звериного воя, страшной песни, что тянут и тянут, осыпаясь вниз, горячие осколки. Обломки смятых сооружений, куски машин, клочки людей. Мертвое, страшное пламя в воспаленных глазах окопавшихся рыцарей.
   Куда они смотрят? Куда они все стреляют?
   Снаряды продолжают рваться где-то неподалеку - ближе, еще ближе, а в очередной раз будто бы отскакивают чуть назад. Ночь черным-черна - и только пламя не дает пожрать ей все с концами.
   Что они делают? Для чего?
   Нулевая видимость, нулевые шансы понять, кого ты только что избрал целью, кто, распластавшись в грязи, со всех сил садит сейчас по тебе. Нулевой смысл.
   Это и есть война? Это и есть....
   Тусклые, слабые пятна в небе - там, где давно уже спряталась за тучами луна. Пятна снижаются, постепенно разгораясь все сильнее - белый свет, красный свет...
   -Доклад!
   Бахмайер снова здесь, снова с ними - тащит в яму какое-то окровавленное, дрожащее создание: завернутый в мокрые лоскуты осколок кости вместо правой руки, начисто развороченная выстрелом челюсть. Оступившись, то, что еще совсем недавно было рыцарем ордена - черный крест так и пляшет пред глазами - скользит на дно ямы, воет так дико и отчаянно, что Петер, не выдержав, затыкает уши, прижимает что есть мочи шлем к голове.
   -Доклад!
   От грохота это, конечно, защитить не может. Да и от голосов.
   -"Рейн" выбили, "Дунай" выбили, прикрытия больше не...
   Когда же только они прекратят? Когда прекратятся эти крики, этот вой? Когда уйдет, когда сгинет прочь этот невыносимый грохот?
   -...зажали...перенесут обстрел...через пару...тогда все тут ляжем...
   -...пойдут в прорыв...Цари...
   -...выбираться...по моей команде...направление на...
   Он затыкает уши, но все еще слышит. Он закрывает глаза, но кровь и снег никуда не желают исчезать. Он хочет уйти, но не может шевельнуть и пальцем.
   Хочет проснуться, но не знает, как.
   -А ну встать! Встать, сучонок!
   Обмерзшее лицо принимает от каждой хлесткой пощечины будто бы только половину - часть назначенной ему боли забирает еще и смятая, забитая снегом маска.
   -Ты мне еще разрыдайся тут, шелуха! Второй раз не потащу!
   Бахмайер все что-то орет. Наверное, что-то очень важное. Что-то, как совершенно зря кажется этому глупому человечку, имеющее смысл.
   -Сейчас ты встанешь и пойдешь...
   Кричит про какой-то обстрел, про какую-то необходимость куда-то двигаться. Про то, кто займется раненым, кто будет прикрывать, а кому поручат еще одно столь же бессмысленное дело. Сопровождая очередной вопль очередной оплеухой, сует ему в руки выпавшую невесть когда винтовку.
   -Готовность...
   Пятна света в небе. Согнутые спины, опустелые взгляды.
   -Пошли!
   Бахмайер рвется куда-то вверх, достигает края. На мгновение, на половинку его оборачивается.
   Свист. Толчок. Розовая дымка в белом пламени осветительных ракет.
   Что-то происходит. Тело Бахмайера как-то странно изгибается, и, за долю секунды вдруг ослабев, валится на руки Ройтеру.
   Что-то происходит. Все так странно, так смешно суетятся вокруг сержанта, что-то делают с его горлом - куда-то давят, где-то жмут.
   Что-то происходит. Кровь на снегу. Все больше и больше - он никогда бы не подумал, что из одного человека может за пару минут пролиться столько...
   Петер не помнил, когда именно пришла та мысль, не помнил и когда она подчинила его себе. В памяти остались только обрывки, клочки, нечто наподобие разрозненных кинокадров, без связки друг с другом - пустых, мертвых.
   Брошенная в снег винтовка. Тихий, осторожный шажок назад.
   Упасть, затаиться, слиться с землею и снегом, заставить всех и каждого забыть, что он вообще есть на свете. Ползком поначалу, бегом - после...
   Прочь, прочь оттуда. Не помня, не зная себя.
   Не помня и не зная более ничего, кроме бесконечного, горящего в каждом нерве, в каждой клеточке желания жить.

Из ненависти вздень доспех, сражайся до конца

На верный штык свой без сомнения нанизывай сердца

Не надо пленных нам, пусть лягут все костьми

Пусть в землях их взовьются погребальные костры...

   Петер не был уверен, что обнаруженная среди пурги опустелая десантная машина была той самой, что принадлежала ранее его взводу, не смог бы сказать, сколько времени он провел в ее недрах, тщась наладить связь хоть с кем-нибудь. Одно брат-служка знал точно - еще пара кругов этой проклятой песни и он окончательно распрощается с рассудком.
   С другой стороны, так, наверное, будет даже легче. Окончательно потеряв всякую связь с реальностью, что начала давать трещины еще так давно, он больше не будет вынужден вспоминать тех, кого оставил там, в пурге, снова и снова вызывать в памяти картины бойни, отпечатавшиеся в мозгу во время его безумного бегства. Сможет, наконец, отдохнуть. Сможет принять неизбежное, заслуженное. Перестанет, наконец, вздрагивать от этих шагов...
   Шагов?
   Ветцель подскочил на месте, тут же получив прекрасный повод проклясть себя за это - отшибленная о низкий потолок голова готова была расколоться от дикой боли. Свалившись назад, на сиденье, брат-служка замер, весь обратившись в слух - и почувствовал, как сердце, едва начавшее было возвращаться к давнему, знакомому по жизни до всего этого кошмара, ритму, вновь забилось, словно бешеное.
   -Zdes', govorish'?
   Шаги. Голоса.
   -Da, sam videl. Nu-ka pomogi mne...
   Осознание того бесконечно простого факта, что жизнь кончится даже раньше, чем он думал, настигло Петера подобно одному из тех осколков, что, вылетев будто бы из ниоткуда, забирали, одного за другим, его товарищей. Первое желание - дернуться к приборной панели, забиться в дальний угол перепуганной мышью - сгинуло столь же быстро, что и родилось. Следующая мысль показалась Ветцелю еще более безумной - но, сам не зная от чего, он позволил телу взяться за ее выполнение: расстегнув кобуру, брат-служка выдернул оставшийся у него пистолет, впился в оружие таким взглядом, словно видел его впервые.
   Кончено. Все кончено. Добраться до него не так уж и сложно - через передний люк в салон, а там, нажав какую-то жалкую пару кнопок...
   Кончено. Все кончено. Вот и канонада снаружи затихла - наверное, у него просто взяли и полопались, не совладав с напряжением, барабанные перепонки.
   Кончено. Все кончено. Утопая в испарине, Петер одной рукой принялся расстегивать душивший его воротник.
   Сейчас. Скоро.
   Руки дрожали, пальцы выплясывали что-то безумное. Упершись локтем в какой-то ящик, Ветцель прицелился в сторону люка.
   Сейчас. Скоро. Почти. Уже.
   Машина вздрогнула, затряслась, задрожала. С противным скрипом - нет, все-таки слух его никуда не делся - аппарель поползла вниз, на сближение с толщей снега.
   Сейчас. Сейчас!
   Захлебнувшись собственным криком, Ветцель открыл огонь - вернее, попытался: так и не снятый в спешке с предохранителя пистолет не пожелал подарить хозяину даже достаточно громкого щелчка.
   Подбородок Петера заходил ходуном. Короткий, полный отчаяния взгляд на оружие и протянутая в попытке исправить оплошность рука были всем, что брат-служка успел содеять, прежде чем ворвавшаяся в отсек грязно-серая тень отбросила его куда-то к стене.
   Сейчас это случится. Вот сейчас. Сейчас уж точно. Сейчас - вне всяких сомнений.
   Но тогда почему он все еще жив?
   -Kasatkin! Chto u tebya?
   -Promakhnulis' my, vidat'. Mal'chishka kakoy-to. Komandovaniyem tut i blizko ne pakhnet...
   Нависшая над ним серая тень понемногу становится четче, оборачиваясь высоким существом в жуткой серой маске, с чудным автоматом в руках.
   -Blesk. Stoilo speshit'.
   -Nu ya dumal...
   -Dumal on. Da shlepnut' yego i vsya nedolga.
   -Tak ved' eto ... prekrashcheniye ob"yavili...
   -Ob"yavili yemu, b-blyat' ... nu syuda tashchi, koli zanyat'sya nechem...
   Петер уже ничего толком не понимал. Чужие голоса добирались до него словно сквозь пелену - когда же существо в маске протянуло брату-служке руку, тот уставился на нее, словно на готовую ужалить змею.
   -Поднимайся. Поднимайся, пока здесь не пристрелил.
   Ломаный английский из уст существа оказался последней каплей. Рывком поднятый на ноги, Петер так и замер, пошатываясь из стороны в сторону, будто пьяный.
   -Krestonostsy kherovy... kto vas syuda zval-to, a? Odno ved' delo, schitay, delali...
   Петера Ветцеля беззвучно колотило. Не в силах даже толком моргнуть, он смотрел, как сползает прочь маска с толстыми стеклами, изумленно таращился на лицо, открытое ныне взору.
   Светлое, гладко выбритое, сплошь в поту.
   -Повезло. Повезло тебе. Прекращение огня дали.
   Человеческое.
   -Повезло, говорю. Радуйся, дурень. Враг похуже вас объявился...
   Ветер рвался в отсек, трепал волосы, сек лицо снежным хлыстом. Потянув носом, Петер сделал слабый шажок куда-то в сторону. Оперся, чтобы только не упасть вновь, дрожащей рукой о стену.

Возненавидь, спасенье обретешь ты лишь во гневе

Прикладом черепа дробя, очистишься от плевел

Возненавидь, не люди вовсе то, а звери

Господь послал тебя, так будь же тверд ты в вере...

   Петер оглянулся на заходящиеся в истерике колонки. На размашистый черный крест на стене, на белые по черному буквы - "Помогать. Защищать. Исцелять". Дрожащий, маленький, жалкий, выпрыгнул прочь, в метель.
   И, повалившись в снег, весь до конца захлебнулся надрывным, безумным смехом.
  
   Затянутый дымом горизонт дрожал, словно отражение в беспокойной воде. Морозный ночной воздух, от черного неба до стылой земли забитый снежными хлопьями, беспрестанно прорезал резкий, надрывный треск - то спешило присовокупить свой голос к общему хору очередное орудие. Пляшущее вдали пламя, чьи суматошные отблески частью стекали даже на тропы - чахлая тень, обманчивое отражение самого простого, самого доступного из слоев реальности - манило взор, сообщало разуму надежды на то стократ более притягательное тепло, что неизбежно должно было оказаться позади огня, рядом с огнем.
   Тепло жизни - юной и хлипкой, скованной единой формой и утвердившейся в своем убожестве, но способной, однако, созидать и давать имена. Способной источать вовне эту бесконечно сладостную волну, слабую, но беспредельно настойчивую мелодию, доступную лишь в грезах, отчаянно знакомый и в то же время каждый раз иной, аромат.
   Тепло тел, готовых стать прахом. Жар натянутых нитей, молящих о рассечении.
   Слабая, жалкая искра, запрятанная в каждом. Свет ее, равный тысяче солнц.
   Вожделенный. Доступный.
   Ближе. Еще немного ближе.
   Объятья тропы - нежная, прохладная волна, готовая в любой миг обернуться гибельной трясиной. Ход по тропе - непрерывное скольжение сквозь слои без права на промах, без шанса повернуть вспять самую малую из ошибок. Плоть и легкая дымка, невесомая тень и холод прилегающего к телу доспеха, расстояние, что множится само на себя вновь и вновь - и безжалостно выкромсанные из него куски, брошенные под легкие, не ведающие усталости и боли, ноги.
   Тропы повсюду. Островок, где пускают друг дружке кровь кланы однодневок, изрезан, изборожден ими - больше, чем почва, больше, чем воздух, больше, чем свет или тень. Нити, вплетенные в полотно Огражденного мира еще в те времена, когда он впервые привлек к себе взор Королевы, вновь пробуждены, вновь дышат: место истлевших же спешат теперь занять иные, простертые не так давно.
   Полотно Огражденного мира дрожит и тянется.
   Полотно стремится исторгнуть прочь чужеродное кружево.
   На тропах расцветают прорехи.
   Яркая засека, венцу Пустяка жерловину оболочить.
   Однодневкам следовало воздать должное: пусть даже никто из сих недоразвитых созданий и не ждал сошествия Перелетных Птиц в свой мир, от нападения себе подобных они укрепились более чем достойно - вряд ли ведая о том, что их жалкие чары оказались пустяковой, но все же преградой на пути воинства Ласточкиных Крыльев. Сторожевые поля были смехотворны в своей силе - ни одно из них не сумело бы, наверное, сдержать атаку даже пары венцов - но их наслоения, погребавшие под собой остров, спутывали тропы так, как не поступали со своими аллеями даже Нетленные сады. Тропы, наведенные прежде - а по меркам Огражденного мира, время которого бежало со скоростью бешеного зверя, и вовсе беспредельно древние - расслаивались и частично отмирали раньше, чем Леженка, лучший ткач соцветия, успевала наложить самую простую из заплат. Тропы, пущенные течь не так давно, не успевали толком прорасти - тонкая нить их путалась, петляла, угрожая в любой момент порваться.
   Ни одно сторожевое поле само не сдержало бы их само по себе - но эта чудовищная мешанина, сотканная безо всякого лада, без толики истинного умения, принуждала сходить с троп, срываться на первичный слой - и распутывать клубок вручную.
   Однодневкам следовало воздать должное - они сумели ее разозлить.
   Ранний котел в стежке, затворить перебор, в лад с оттенком.
   Постройка однодневок представляла собой приземистый куб пепельно-серого цвета, притаившийся под снежной шапкой. Грубой конструкции машина, отливавшая уже болотной зеленью - внушительных размеров антенна топорщилась, словно обгорелая до черноты ветвь - была вкопана в землю у самой стены, несколько сутулых, низкорослых фигур копошились в грязном снегу неподалеку.
   Заря! Разинуться!
   Они сошли с троп отточенным, плавным рывком - шесть полнокровных венцов, изголодавшихся по вражьей крови. Череда негромких хлопков обозначила конец первых однодневок: оружие, едва только начавшее было подыматься, разлетелось по ветру хлопьями окисленного металла, руки, что держали его, в считанные мгновения иссохли, осыпаясь в снег могильной перстью. Застигнутые врасплох, немногие из них успели даже такую малость, как удивиться - к той же секунде, когда воздух прорезали первые тревожные вопли, а следом и грохот выстрелов, воины соцветия уже нырнули вовне, закладывая первые стежки смещения. Сложный узор, что начался с резкого погружения, завершился привычным мягким выходом: два венца - за спинами стрелков, два других - в слепых пятнах уже начавшей было поворачиваться орудийной башни. Дарители Осени плюнули белым светом: истощенные останки умирающих от старости однодневок и проржавевший, распадающийся на куски остов машины, внутри которой не осталось ничего, сумевшего избежать распада, еще только начали свой путь к земле и снегу, когда воины последних двух венцов выскользнули на первичный слой, приступая к базовым движениям собственного танца. Двигаясь к зданию - нырок и выпуск, погружение на более высокий слой и немедленный обратный ход - они исчезали как раз вовремя, чтобы все снаряды, пущенные однодневками из окон, встречали один только ледяной, колючий воздух, выскальзывали обратно в реальность точно в срок - для очередного выстрела, что обращал в пыль воина-однодневку, а прочные стены, что должны были, по мыслям сих скудоумных существ, дать им защиту, заставлял выглядеть так, словно на своем месте они простояли многие тысячи лет. Венец Ранки - сегодня легат-провозвестник примкнула к нему, влекомая нуждой приглядывать покрепче за своим помощником - пробился к сооружению прежде прочих: отвлекшись единственно для того, чтобы срезать мелькнувший в окне силуэт небрежным выстрелом, Ласточка скользнула в пролом, образовавшийся, когда часть стены осыпалась внутрь сухой крошкой.
   Снаружи уже почти не стреляли. Венец Пустяка - импульс, уловленный легатом, был короток и чист - определил, наконец, основные узлы, занявшись вспарыванием сторожевого поля, воины Крапивы и Огарка добивали последних уцелевших. Освободив разум от всего, что не относилось непосредственно к лишению однодневок их кратких и тусклых жизней, она потратила пару мгновений, чтобы направить жезл в сторону медленно смыкающихся бронированных дверей - суетящиеся по ту сторону создания спешно занимали позиции для стрельбы. Преграда захлопнулась, но тягаться с хваткой энтропии ей было не по силам: следом за отслоившейся краской чудовищной толщины створки принялись расплетаться на отдельные ржавые клочки. Зазияла прореха - пара однодневок, занявшая позицию слишком близко к дверям, еще несколько секунд в ужасе таращилась на собственные седые волосы, сбегающие с головы вместе с сухой, пошедшей старческими пятнами кожей, когда два новых плевка Дарителя Осени помогли им завершить путь - до пожелтевших костей, что раскрошились под сапогом легата.
   На изрытых пулями стенах корчились тени. Однодневка, стоявший в дверном проеме, качнулся, заваливаясь назад - верхняя половина тела, разложившись и истлев, оставила в целости только присыпанные прахом ноги в тяжелой обуви. Другому созданию сопутствовала удача - пара точных выстрелов выбила из жемчужно-белого доспеха замешкавшегося Щелчка несколько крупных осколков. Сбившись с ритма, воин покачнулся, ныряя прочь со слоя - развить свой небольшой, но все же успех однодневке помешали Ранка и Недотрога, чьи клинки выпотрошили и стрелка, и двух его сородичей. Обвалив кусок ближайшей стены - грохот шагов привлек ее наравне с теплом живых еще тел и всплесками неосторожных мыслей - Ласточка кинулась в дыру: однодневок, повернувшихся к Ранке и его воинам, прикрывал со спины лишь один боец. Послав короткий импульс в Даритель и метнув его, словно копье, легат скользнула вниз, к полу, в следующую секунду уходя уже вовне. Вынырнув рядом со стрелком - жезл, пробивший насквозь тлеющее на глазах тело, тревожно мерцал - она потянулась к поясу: отозвавшись на сложенную из пальцев комбинацию, доспех поспешил воплотить в жаждавшей того руке меч. Затейливые письмена, покрывавшие клинок, пришли в движение, когда она вспорола первого однодневку вдоль спинного хребта - Бархатный Червь радовался крови. Влажные алые капли оросили маску - подрезав второму однодневке коленные сухожилия, легат сдвинулась чуть в сторону, всаживая и тут же вырывая прочь клинок из груди последнего стрелка. Вспомнив о раненом - слабый стон окровавленного однодневки, пытавшегося воссоединиться с утраченным оружием был тому виной - Ласточка в два коротких шага вернулась к нему, ленивым взмахом разделив голову и тело.
   Яркий лов. Хрустальность состоялась?
   Короткая мысль Ранки, вошедшего в коридор, ответа не дождалась - раскаты взрывом, донесшихся с верхнего этажа, яснее ясного дали понять, что до конца еще далеко. Уловив частью сознания бесконечно знакомый отпечаток на тропах - фомори, утомившись своим ожиданием, сорвался в бой без повеления свыше - Ласточка лишь легонько качнула головой, когда до нее добрался очередной беззвучный вопрос.
   Литься вынут рост, раскол расцветит.
   Распотешим на тоны?
   Вперекор выгрызания, колосись.
   Убедив Ранку, что спешить уже вовсе некуда - равно как и в том, что наблюдать за работой Инея было бы притягательной, но все же тратой времени, легат-провозвестник меланхолично отсчитывала секунды. На исходе десятой выстрелы, еще доносившиеся откуда-то сверху, наконец, умолкли - спустя еще пять и малую долю шестой затихли и последние вопли. Потянувшись сознанием к натянутой меж воинами соцветия сети, Ласточка удовлетворенно кивнула - венец Пустяка справился со своей работой в два раза быстрее, чем ожидалось. Оставалось лишь коснуться иной, куда менее приятной, пряди - первый координатор Соой, чье изрядно поредевшее из-за неудачного схождения воинство следовало в арьергарде соцветия, отозвался далеко не сразу, вынудив легата выжидать, пока будет сформирован достаточно четкий мысленный ответ.
   Спешу известить, грозный легат. Это был последний сорняковый узел связи в данном секторе. Вы выиграли еще времени...
   И желаю потратить его с пользой. Вы готовы к продвижению?
   Должно бы обождать еще малость, грозный легат. Совещание...
   Будь ваша воля, вы бы тонули в своих совещаниях до конца времен. Венец Крапивы уже восходит - они будут вашими проводниками. Все осколки получили цели?
   Все до единого, грозный легат. Но я желал бы предложить...
   Свои предложения оставьте при себе. Мне нужны чистые тропы, а ваша задача - занять делом мошкару, что вьется вокруг. Выполняйте повеления Крапивы и не тревожьте меня без веских причин - в ином случае я принуждена буду помыслить, что даже столь жалкий враг оказался вам не по силам.
   Связь была разорвана прежде, чем слуа успел разродиться ответом: касаться его спутанного в грязный клубок сознания дольше положенного ей отнюдь не хотелось.
   Венцу Крапивы бремя затекших отростков, выплеснуть поперек, ожечь и хмурым охватом. Зной, Огарок - стечь с венцами, три стежка на цепи, Иней - строго толочь бессонное, таять кроме звона...
   Тишь нарывает. Сбавляемся?
   Ранка вновь напомнил о своем существовании краткой мыслью - к великому счастью для него, легат уже успела завершить разброс повелений.
   Вразрез, игольная утеха, прежде трава не снята.
   Талый кружным, простерши промах?
   Вопрос Ранки остался без ответа - и в самом деле, чем можно было отбиться от справедливого замечания, что в здании не осталось уже решительно ничего, представляющего хоть самый малый интерес? Позволив доспеху поглотить не нужный более меч и подхватив терпеливо ждавший хозяйку в груде праха Даритель Осени, Ласточка еще немного помедлила, посылая равно взгляд и легкие чары вверх по растрескавшимся стенам в поисках малейших признаков чужеродной жизни. Ощупав полуистлевшее, грозившее вот-вот рухнуть под гнетом в одночасье навалившихся на него веков сооружение, заклятье легата вернулось ни с чем - кроме, разве что, легкого разочарования. Следовало оставить одного или даже двух в живых, сбросив на тропы - помимо удовлетворения желаний третьего принца, охотно платившего за здоровые, неповрежденные образцы для научных изысканий, она могла бы заодно и напитать свой собственный интерес. До сей поры однодневки Огражденного мира мало чем успевали впечатлить - но были же вручены ей предупреждения Инея, дорожившего каждым своим словом, было же с ней знание судьбы, что постигла под здешним небом кронпринца и самого Короля! Не страх, но спокойная уверенность в наличии сокрытой до поры силы, не беспорядочные и бессистемные опасения, но терпеливое ожидание ответного хода - для нее, под чьим началом Перелетные Птицы расклевали дочиста шесть миров и пожали обильную добычу во множестве иных, склонившихся в конце концов пред величием Королевы, все это было насущнее дыхания. Дитя Огражденного мира проложит дорогу к победе - честь же вручить его Королеве, выпадет, несомненно...
   Легат, рой лучами в младшем полуцикле!
   Резкий импульс, посланный Топью, заставил Ласточку вздрогнуть - и, едва угроза, сообщенная провидцем соцветия, была осознана в полной мере, нырнуть на тропу: не удовлетворившись одним из первых слоев, легат, разбрасывая приказ по соцветию, скользила все глубже и глубже. За время, которого едва хватило бы на вдох-другой, здание опустело - отголосок накрывшего равнину артиллерийского залпа достиг слуха Ласточки даже на самой дряхлой из троп. Где-то там, на первичном слое, вихрь огня и металла рвал в клочья все, что оставили после себя Перелетные Птицы.
   Лицо под маской тронула тихая улыбка.
   Ответный ход, наконец, был свершен.
  
   -Итак, Корона проиграл.
   Голос, влажный и шелестящий, прокатился по грузовой кабине вертолета, коснулся тонущих во тьме стен, отлетев от них слабым эхом. Источник его - невысокого роста фигурка, укутанная в кожаный плащ с подкладкой из мягких металлических чешуек - потер руки, запрятанные в черные, серебряного шитья, перчатки. Тонкие пальцы едва заметно подрагивали - хозяин их, казалось, замерзал и превыше всякого отчаяния пытался высечь хотя бы самую ничтожную долю тепла.
   -Он еще жив, - иной голос - тяжелый и грубый, словно подобранный у пыльной дороги камень - заявил о себе, сорвавшись в какой-то момент на кашель. - Он все еще...
   -...носится где-то в образе крысы, блохи или еще чего-то схожей для нас полезности, - создание в кожаном плаще чуть склонило голову, увенчанную шлемом с высоким гребнем и гнутыми полями - в темных глазах, что едва виднелись за прорезями бесстрастной металлической личины, заплясали насмешливые огоньки. - Вот радость-то, сейчас расплачусь. А ты чего молчишь, Ларгель? Или, быть может, осознал, наконец, что возлагать столь серьезные надежды на ущербное дитя мира было ошибкой?
   -Ошибкой было не поддержать его, - в игру включился третий голос - чистый, словно вырвавшийся из оков льда весенний ручей, резкий, словно отточенное лезвие, секущее воздух. - Ошибкой было сидеть здесь и ждать у моря погоды, пока она вконец не разладилась. Ошибкой было не дать мне покончить с Вертом, когда я предлагал - и когда в нашем распоряжении был более чем подходящий момент. Ошибки мы множим сейчас, продолжая этот бессмысленный разговор...
   -Желаешь пойти против приказа? - голова в шлеме вновь чуть дернулась.
   -Нужды в том нет, - второй голос завершил очередную фразу коротким грубым смешком. - Его отменят с минуты на минуту.
   -И откуда такая уверенность, хотел бы я...
   -Успели заскучать, господа?
   Удары тяжелой армейской обуви о вываленную на палубу вертолетную рампу оборвались с последним торопливым шагом. Откинув с лица капюшон, она остановилась ровно у самого края - молодая с виду женщина в мешковатом, сером как асфальт, балахоне. Коротко стриженные светлые волосы, светлое же, чуть резковатых черт лицо с широко посаженными белесыми глазами. Застывшая на том лице улыбка - тонкая, будто наспех прочерченная карандашом. Улыбка неприятная и вся какая-то неправильная - такая никого не может ни развеселить, ни успокоить.
   -Русские дали прекращение огня, а Его Хоронящееся под Столом Преосвященство - добро на вылет, - улыбка-черточка чуть растянулась. - Готовы порезвиться?
   Сухой щелчок переключателя потонул в утробном гуле вспыхнувших ламп - вертолетная утроба, омытая искусственным светом, ныне являла без утайки все, прежде сокрытое.
   -Признаю, я уже успел предоставить приют опасениям, что это время никогда не наступит, - Сборщик, третий агент похоронного класса, медленно поднялся на ноги, оправляя кожаный плащ. - Пожалуй, сейчас именно тот редкий момент, когда мне без меры приятно осознавать свою неправоту. Все мои чучелки в строю и ждут приказа.
   -Рада слышать, - тихо кивнув, женщина сделала пару коротких шагов вглубь отсека. - Ларгель?
   Долговязый человек, что восседал на внушительных размеров деревянном ящике, медленно, будто бы с неохотой, поднял голову, открывая чужим взорам обветренное костистое лицо в сетке неглубоких вертикальных морщин. Два пронзительно-голубых глаза, казалось, достались ему по ошибке, равно как и голос: слишком уж живыми они были для этого обтянутого сухой, без кровинки, кожей тела, для этих рассыпанных по плечам жемчужной седины волос. Поднявшись следом за Сборщиком, седьмой агент похоронного класса кинул небрежный взгляд на прислоненную к стене косу с прочной деревянной ручкой - режущая кромка лезвия, словно по вине некоего нерадивого кузнеца, находилась со стороны, противоположной привычной.
   -Был готов еще вчера, - протянув руку к инструменту, выдохнул Ларгель. - А сейчас-то и подавно...
   -Сколько у тебя?
   Брошенный женщиной вопрос поначалу встретил молчание - распахнув снежно-белый плащ из льняной ткани, Ларгель скользнул взглядом по бесчисленному множеству коротких шнурков, свисавших с внутренней стороны. Часть из них имела тот же цвет, что и остальное одеяние, другие - их было куда меньше - выглядели так, словно побывали в огне.
   -Тысяча сто двадцать семь, - потратив на подсчет не больше пары мгновений, проговорил Ларгель. - При разумном использовании должно хватить.
   -Откуда в этот раз? - вкрадчиво поинтересовался Сборщик.
   -Африка, как и прежде, - Ларгель пожал плечами. - Чад и еще пара таких же дыр. Если понадобится, спишем на очередную эпидемию, но не думаю, что кто-то вообще обратит внимание - эти черномазые и так плодятся, что твои тараканы...не бери на свой счет, Зиг.
   -Взял бы с удовольствием, но это, несомненно, было бы тем еще лицемерием, - последний из обитателей грузового отсека обнажил в улыбке крупные желтые зубы. - Поскольку милостью Бюро я химически стерилизован, постольку мне расплодиться малость затруднительно. Впрочем, для моей доброй хозяюшки все еще открыто предложение на лучшие венерические в регионе...
   -Только после Рассвета, - ухмыльнулась в ответ Нарбарек, первый агент похоронного класса. - Должна же я узнать, чьи сильнее.
   -Что же до остального, Ларгель - все мы братья во Христе...чье поголовье ты столь рьяно сокращаешь каждый раз, когда мы выходим на дело. Как по мне, ручные Апостолы и то дешевле обходятся.
   -И результаты как у типичной дешевки, - подал голос Сборщик. - Или как у тебя, что, впрочем, одно и то же...скажешь, я не прав?
   Зигогрим, восьмой агент похоронного класса, медленно поднялся со своего места - чудовищная фигура его почти тут же закрыла собою лампы, утопив Сборщика в тени. Черная кожа, черные, некрупные глаза с золотистой, маслянисто поблескивающей вертикальной щелью зрачка. Клокастая борода с узкими бакенбардами, рассыпанные по спокойному лицу тринадцать точечных родинок - красноватые пятнышки с сероватой каймой. Чудовищной длины руки, которым, казалось, не хватало лишь малости, чтобы сравниться с ветвями, тяжелые кобуры на истертых ремнях. Длинная ржавая цепь, прилаженная вместо пояса.
   -О, тебе я точно что-нибудь скажу. Рано или поздно. Сразу, как кончишь хватать падаль за большими дядями и начнешь, наконец, работать.
   -Только не с наветренной стороны от тебя, ради всего, что в мире свято. Смрад столь дешевого рома и кукла не перенесет...
   -Завязывайте, - улыбка Нарбарек стремительно тускнела. - Обещаю, как вернемся домой, не стану препятствовать вам прояснять ваши сложные отношения. Во всех позах, каких пожелаете. А пока что - давайте-ка к делу.
   -Глас рассудка, - встретившись с Нарбарек взглядом, тихо кивнул Ларгель. - Жаль, что у нас его обычно оставляют верещать в пустыне...
   -Я бы еще кое-кого туда забросил, но это погодит, - оскалился Зигогрим. - Что ж, к делу - это всегда пожалуйста. Мне будить пилота?
   -И поживее, - Нарбарек - улыбка-черточка растаяла окончательно - сбросила на пол измятый балахон, оставшись в простом грифельно-сером комбинезоне - для заткнутого за пояс меча из цельного куска железа явно не нашлось подходящих ножен. - Русские дали нам коридор, так что...
   -...надо поспешать, пока не дотянули до очередного залпа с той громадины, - вытянув из недр своего одеяния тонкую серебряную пластинку, Сборщик бережно коснулся той, почти с нежностью проводя пальцами вдоль затейливых изгибов гравировки. - Начинаю активацию. Ларгель, тебя не затруднит подать мне...
   Дождаться ответа третьему агенту похоронного класса было не суждено: Ларгель, начисто игнорируя все обращенные к нему слова, занят был единственно крохотным холщовым мешочком, что вытряхнул из кармана. Пахнуло сыростью, скользнул в ноздри неприятный металлический запах - распустив бечевку, седовласый призрак зачерпнул из своего кошеля пригоршню влажной земли.
   -Будем действовать согласно плану "Атропы", - пинком отшвырнув серый балахон куда-то к стене, холодно проговорила Нарбарек. - Они берут на себя корабль, наша головная боль - наземные силы...
   Из кабины пилота долетали обрывки разговора - сухой, хриплый голос Зигогрима, казалось, был создан для того, чтобы облекать в него угрозы. Тонкие пальцы Сборщика сновали по серебряной пластинке - сложный узор, отвечая ему, наливался светом. Размазывая по лицу землю, засыпая в широко распахнутые глаза, швыряя в рот и глотая целыми комьями, пел Ларгель - тянул, строфу за строфой, бесконечно тоскливый, полный чудовищной, неизбывной печали, мотив (3):

Men so anvet hanco cannat ha messager

Galvet on gant doue da ober ma deuer

Pa bligo gant doue eff sur a gomando

Ha mencredet assur yue aseruigo...

   -Протянем им руку помощи, - взгляд Нарбарек замер, остекленел, как прекратило всякий намек на движение и лицо ее. - А потом, коли не образумятся, ей же и придушим.
  
   Клауса вели цвета. Тусклый, мертвенно-серый мир, казалось, истек всеми своими красками вовне еще вечность-другую назад - но каждый раз, когда в нем зарождалась мысль, что былые тона и позабытые оттенки должно окончательно вытряхнуть из памяти, мир бросал очередную подачку - клочок, кусочек, обрывок...
   Крохотные пятнышки перегретых ламп, чей неживой свет казался ныне блеском золота. Россыпь вспышек, извергнутая оружейными стволами. Черные пятна прорезиненных костюмов, ядовито-желтые линии, прочерченные вдоль белых стен. Алые капли, бешено-красная пелена, багряная роспись. Слабейшее эхо цветов, призывавших добраться, дотянуться до себя, раскрыв и познав во всей возможной полноте. Палитра, сокрытая за стеной пустоты, тщетно стремящаяся утаиться за жалкой преградой из костей и плоти.
   Однажды это уже случалось. Однажды ему уже довелось испытать нечто подобное: в день, что ознаменовал позор и падение дома Морольф - и вместе с тем вспоил каждого из них горькой, раздирающей нутро гордостью.
   В день, когда они не склонились.
   В день, когда они не сдались.
   В день, когда он почти сорвался, почти сумел сделать последний шаг за край - туда, куда ради них всех ушел отец.
   Однажды это уже случалось. И он знал - знал до боли отчетливо с того самого мига, в который очнулся в больничной палате, смиренный чарами, с вооруженным рыцарем у изголовья - что второго раза не переживет.
   Боец "Атропы" показался из-за угла - серая клякса на ткани мира, с черным, неразборчивым росчерком оружия. Злобный сухой треск залил коридор - сорвавшись в сторону, полукровка дернул побелевшей от напряжения рукой, сжимая охладевшие пальцы в кулак: тело стрелка, оказавшееся вдруг на пути его же собственных пуль, затряслось, распадаясь кровавыми лохмотьями. Впереди что-то противно звякнуло - разум еще только вбирал в себя увиденное, различая в том крохотном, более чем невзрачном предмете гранату, но инстинкт уже рванул поводья на себя, понуждая вновь прибегнуть к спасительной силе. Негромкий хлопок раздался уже за поворотом - вихрь осколков остался недоступен взору, но резкий, потонувший в самом себе вскрик и неприятный влажный удар, с которым тело коснулось пола, обостренный до предела слух вобрал, вколотил в хозяина стократ сильнее, чем тот бы желал. Не сбавляя торопливого шага, полукровка скользнул взглядом по массивной белой двери, заставив себя всмотреться чуть глубже, и, приготовившись к очередному приступу боли, потянул. Громада, украшенная грозной предупреждающей табличкой с отштампованным внизу номером выгнулась наружу, словно была сделана из фольги: наслоения сторожевых чар не позволили ей покинуть реальное пространство, сдержав атаку там, где спасовали механические защитные системы. Начало, однако, было положено - не желая тратить и единой секунды на проверку, достанет ли обитателю камеры ума воспользоваться шансом и ловкости, чтобы выбраться через проделанную дыру, Клаус шагнул дальше. Два коротких взгляда, два - а может, чуть больше - нервных пасса закоченевшей рукой. Две двери, вырванные прочь с мясом, две жизни, обретшие свободу - на минуту, час, а может, как знать, и до конца жизни.
   Его вели цвета. Значение имели ныне только они - видимые сквозь стены, сквозь посеченное на слои пространство, сквозь реальность, с которой ему предстояло наиграться вдоволь в свой последний раз. Его вели цвета - по вывороченным дверям и обломкам стен, по битой, скользкой от крови плитке пола, по измочаленным, изодранным телам, по клочкам того, что было людьми до смещения вовне, до смертельного прыжка в ближайшую щель, до переплетения и разрыва, сотворить который было сейчас не труднее, чем связать воедино и расплести пару ниток. По дороге к неизбежному, с которым он так скоро сойдется лицом к лицу, познакомится, познает до последней капли, как познали отец, дед и все те, кто был прежде.
   Иллюзий не было. Белый сектор - логово прирученных "Атропой" нелюдей, узилище для тех, кто еще не покорился, последняя остановка перед крематорскими печами - для слишком слабых, бесполезных для Площадки, чересчур опасных для нее. Белый сектор - тюрьма внутри тюрьмы, маленькая крепость, возведенная, чтобы сдержать любой прорыв, любую волну, что дерзнет родиться и хлынуть изнутри. Месяц за месяцем он привыкал к мысли, что неподвластен этим стенам, этим людям, неделю за неделей кормил свою гордыню, и без того подстегиваемую багрянкой. День ото дня изучал, запоминал, разбрасывал по полкам изнуренного ожиданием разума - лениво, с презрением, свято уверенный в том, что игра его чиста и безупречна. Иллюзий больше не было - сейчас, когда он знал, что все это время играли с ним самим.
   Стены, где сталь и бетон переплетались с чарами. Взрывозащитные двери, проломить которые не сумел бы, наверное, и танк. Огневые точки в стенных нишах, усыпляющие, рассеивающие внимание, по крупице вытягивающие саму жизнь поля. Не оставлявшие без присмотра ни единого дюйма коридора камеры, "глушители" и боевые конструкты, обходящие дозором особо важные секции. Его путь, казалось, начался бесконечно давно, но некий невыносимо мучительный голос снова и снова напоминал, сколь мало было проделано, сколь ничтожны его усилия - и как скоро все это оборвется без следа.
   Секция, отмеченная на картах внутренних помещений очередным бездушным сочетанием букв и цифр, бурлила перекипевшей, готовой в любой момент пролиться за край котла водой - но даже если бы той довелось стать бешеной волной, сметающей все и вся на пути своем, волна была обречена разбиться о море. Изуродованные тела, брошенные на битую плитку, изломанные и выкрученные наружу двери темниц, слепнущие одна за другой камеры, захлебывавшиеся сигналами тревоги грязно-серые глотки громкоговорителей - бесконечная малость, но даже и ее он не сумел бы добиться, не творись по ту сторону этих стен бойня, масштабы которой сознание попросту отказывалось вмещать. Его великий побег - последние шаги к могиле, его война - смешная в своем убожестве детская шалость, его судьба....
   Принять. Познать. Следовать за цветами.
   Проложить дорогу. Сделать все, что в его силах, покуда те не пожрали его самого.
   Охранный пост, затыкавший узенький коридор подобно пробке, с остервенением вколоченной в бутылочное горлышко, встретил Морольфа лучами фонарей, тут же начавшими свою бестолковую пляску по стенам. Единственное оконце исчезло, укрывшись за броневым листом с узкой бойницей, белые плиты пола с лязгом раздались, извергнув наружу два гранатомета на треножных станках. Россыпью болезненно-желтых точек вспыхнули шесть глаз навечно спаянного с орудиями конструкта.
   Метнуться в сторону, укрыться, спрятаться, выждать - мысли, что снова и снова порождала человеческая часть его, были так похожи, но не только насквозь фальшивой своей разумностью: прислушаться к любой из них значило ныне лишь одно - смерть. Та, иная половина, что досталась из рода человеческого столь немногим вместе с чертовой кровью, не шептала советов, не разбрасывалась губительными наставлениями - лишь молча тащила его по короткой тропе, сотканной из чистой боли.
   Неживой взор конструкта впился в цель. Первый снаряд - химически черненый стальной цилиндрик с давно выцветшим номером - начал свой путь, успев преодолеть около полуметра, прежде чем воля полукровки взяла свое. Гранатометный выстрел на долю секунды исчез, будто бы скрывшись в некоем незримом отверстии - и, раньше, чем успело отжить свой срок одно-единственное мгновение, вынырнул оттуда в противоположную сторону, нос к носу столкнувшись с собратом, еще только покидавшим орудийный ствол.
   За набросившимся на голову спазмом - каждый сосуд, казалось, наполнили чистым льдом - Клаус почти не уделил внимания взрыву, что разметал грозное орудие на горящие клочки, выбил разом три лампы и сбросил вниз, с потолка, кажется тонну или две битой кафельной крошки. Застонав от боли, полукровка согнулся до пола, впечатав дрожащую руку в холодный белый материал. Здесь и сейчас с ним совладал бы и ребенок - боль, затопившая собою каждую клеточку тела, грозила лишить зрения, выбросить горлом наружу опустевший желудок, размолоть в кашицу сердце - а, быть может, и все вместе, в одним небесам известном порядке.
   Переждать. Восстановить дыхание и порядок мыслей. Решить, что...
   Умереть.
   Багрянка не собиралась отпускать его, не намерена была дарить и одной секунды на раздумья, что могли закончиться столь плачевно. Она желала пожрать его целиком, до последней крупицы - но вместе с тем желала видеть его живым.
   Слабый просвет в черном дыму. Тонкая щель в листе прокаленного чарами металла.
   Вполне достаточно.
   То, что случилось после, он воспринимал лишь частью, осознавал как лишенную смысла чехарду кровавых клочков - и, наверное, лишь благодаря тому в очередной раз удержался на краю, за который так мучительно хотелось сорваться. Клаус помнил, как умер тот, первый солдат, пред чьим лицом он появился, проскользнув сквозь оставленную в оконце прореху. Помнил остановленную в последний миг руку с оружием, помнил короткую очередь, ушедшую куда-то в пол. Помнил перебитое ударом горло, помнил хрип, помнил два хлестких, взорвавшихся в ушах подобно артиллерийским снарядам, щелчка...
   То, что случилось после, случилось не с ним. То, что случилось после, не имело к нему ровным счетом никакого отношения - уцепившись за эту мысль, он снова избежал багряного потока, водопада, под которым должно было омыть всю суть свою, очистится и выйти преображенным. То, что случилось...
   Это был не он. Он такого не умел и не мог, не знал о таком - и вряд ли желал узнавать хоть когда-то. Кто-то еще был здесь - кто-то, кому хватило сил не только уйти от пущенной из трех стволов разом смерти, но и заставить их хозяев ответить за все. Расплатиться за месяцы заключения, за ночи, полные боли и дни, полные кошмарных снов. За долгие часы допросов, за бесконечные осмотры и проверки. За клещом угнездившееся где-то в подкорке чувство - такое простое и такое страшное, имевшее столь много имен и не способное уместиться ни за одним. За тех, кто сгинул в этих стенах, за тех, кто страдал в них поныне - за всех, кого хозяева "Атропы" только желали еще здесь заключить.
   Глядя на плоды рук своих, он чувствовал, как вздымается глубоко внутри желание спалить те руки до кости. Смотря, что содеял он своей силой - мечтал забыть о ней и никогда больше не тревожить. Взирая на мертвых, в которых с трудом узнавались человеческие существа - рассеченные, разбросанные по ткани пространства и переплетенные случайным образом - сам жаждал смерти - покуда еще можно было сбежать на тот свет не тем, чего каждый Морольф так страшился.
   Ноги скользили в кровавой каше. Шагнув к массивному пульту - десятки белых и алых лампочек перемигивались друг с другом, будто бы ведя один им понятный разговор - полукровка остановился, опершись руками о холодный металл.
   Назад дороги не было - а значит, оставалось лишь узнать, сколь еще долго он сможет держаться, скольким успеет вручить свободу, прежде чем его собственную отнимет раз и навсегда багрянка. Дрожащие пальцы скользнули по пульту вниз, оставляя густой кровавый след. Взгляд замер, уткнувшись в неприметную черную кнопку - последнюю в ряду ее точных копий. Усмехнувшись, нервно и устало, полукровка протянул руку...
   -Клаус!
   Окрик его не остановил - и тогда в дело вступила рука, явно принадлежавшая кому-то, не слишком дорожившему своей жизнью. Резко развернувшись - и лишь в последний момент сдержав едва преодолимое желание нанести удар - Морольф уставился в смутно знакомое лицо: исхудалое, сосредоточенное, с крупными карими глазами.
   -Что ты творишь?
   Для того, кто таращился на бывшего в шаге от окончательного регресса полукровку, стоя так близко, что мог поймать его сорванное напрочь, выдавшее всю полноту боли, дыхание, в этих глазах было на удивление мало страха.
   -О...освобождаю...
   Слова, пусть даже самые простые, складывались не сразу - что-то внутри снова и снова нашептывало о безграничном убожестве языка, которым он был приучен пользоваться. Что-то, обещавшее показать куда более интересные
   цветастые
   способы общения с окружающими - если он только перестанет, наконец, себя сдерживать. Например, с этой рыжей девкой, которая отчаянно кого-то напоминает - понять бы еще, кого...
   -А по-моему, пытаешься всех угробить, - отбив потянувшуюся было к пульту руку Морольфа, сердито бросила та, чье имя никак не желало приходить на ум. - Пошевели немножко мозгами, если багрянка еще их не сожрала без соуса - где мы с тобой сейчас?
   -Где...
   Ее определенно следовало заткнуть. Возможно, вынув язык и зубы, возможно - забрав голосовые связки. Существовал еще, конечно, вариант со свернутой шеей, казавшийся сейчас таким же простым и правильным, как все остальные, но какой-то жалкий, едва заслуживающий внимания клочок человека в нем продолжал отговаривать от столь притягательной мысли поступать всегда и всюду по-своему, как и должно высшему существу.
   -В "Атропе", дурья твоя башка! В самом ее сердце, или, если хочешь, в желудке! И как ты думаешь, стали бы они давать его содержимому силу устроить несварение?
   -Что...ты...
   -Это белый сектор! Тюрьма для тех, кого они считают опаснее прочих! Для таких, как я и ты, для тварей, что нас с тобой стократ страшнее! - оттаскивая его от пульта, она почти кричала. - Для тех, кто еще не сдался! И зачем, скажи на милость, им размещать тут пульт, с которого можно разблокировать разом всю секцию? Да еще и одной, спасибо что не красной, кнопочкой?
   Тишина, воцарившаяся на следующие несколько мгновений, казалось, имела все шансы насмерть оглушить. Расправился с нею смех Клауса - хриплый, сорванный, злой. Держась за край пульта, он смеялся, захлебываясь и размазывая кровь по лицу - пока последнее не обожгла хлесткая пощечина.
   -Возьми себя в руки! Такой ты нам не поможешь!
   -Нам? - ошалело протянул Морольф. - Каким еще...
   Она взяла его за руку.
   -Думал, можешь просто пойти все крушить да ломать?
   Она потащила его прочь.
   -Думал пробить для нас дорогу, а самому на ней окочуриться, как последний придурок?
   Вытолкнула в коридор, под пару целых еще ламп, резавших глаза своими излишне яркими лучами.
   -Думал сбежать на тот свет и бросить нас со всем разбираться?
   Заставила вздернуть голову, поднять взгляд.
   Выше крови. Выше обломков и смятых тел.
   -Плохо думал. Очень, очень плохо...
   В глаза и лица тех, кого оставил позади. Чьи имена - настоящие, а не сухие буквенно-числовые комбинации, выданные "Атропой" - память еще не так давно была в силах хранить.
   Тех, кому он обещал свободу. Тех, кого...
   -Думаешь, ты их освободил?
   Голос, охрипший и усталый, причинял боль ничуть не меньшую, чем те проклятые лампы. Голос был, вне сомнений, причиной гнева, корнем ярости. Узлом, что затянулся на его глотке, не давая дышать. Узлом, что должно было рассечь, что так просто было рассечь - щелчком пальца, движением брови, одной только ленивой мыслью...
   Вместе с хозяйкой.
   -Посмотри на них. Посмотри и вспомни. Вспомни, чего ты хотел, что им обещал.
   И удержаться от того было все трудней.
   -Вспомни, где мы. Вспомни, что есть белый сектор. Вспомни, почему после того, как ты положил всю охрану в секции, сюда не спешит, роняя пену, в два, в пять, в сотню раз больше. Вспомни, на каком поводке здесь держат каждого второго.
   В этот раз он уже не смеялся - попросту не было сил.
   -Я знаю, ты устал, Клаус. Я знаю, план, которым ты нас ночь за ночью кормил, полетел ко всем чертям. Я знаю, что после всего, что было, после тех дней, что ты пытался прорваться за оковы, твои ролики уже почти покончили с шариками и окрасили все милым багряным цветом. Я знаю, что, возможно, минуты через две ты оторвешь мне голову или поменяешь местами вон с тем мусорным ведром. Но еще я знаю, что ты куда крепче, чем сам думаешь - и что думать пока еще способен. А потому - начни, наконец, этим заниматься!
   -Ты...говоришь о контрольных...
   -Вспомнил, наконец? - на уставшем лице проступила слабая, едва осязаемая улыбка. - Я уж боялась, что попусту трачу время. Контрольные схемы, Клаус. В каждой второй голове, что попала в эти стены. Потому-то они и не спешат. Потому-то и знают, что вся та чертова война, что твои дружки развели снаружи, перевеса нам не даст. Выйдем за секцию - сожгут всех, кого ты вытащил...может, вот прямо так, одной кнопкой. Может, даже красной, чем черт не шутит. Тех, у кого схем нет, удержать можно будет и малыми силами. Нас с тобой, например...
   -Я...
   -А ты, едва я срываю с тебя железки, трогаешься умом и бежишь под пули. Что не так с...
   -Что не так?
   Это было сильнее его - всегда сильнее, и отрицание очевидного являлось занятием поистине безбрежной глупости.
   -Спрашиваешь, что не так?
   Морольф моргнул - раз, другой...сплетенное из невообразимого количества одинаково ярких красок пятно посреди серой хмари коридора смазалось, отплывая куда-то в сторону стены. Он повел пальцами - и, едва ушей достиг звук глухого удара, подскочил, не сделав шаг или два, но свернув само пространство, как скверно выбитый ковер, подтянув себя к ней, не сделав более ни единого лишнего движения.
   -Хочешь знать?
   Впечатал дрожащую руку в чужое плечо, придавил к стене. Захрипел - захлебываясь, с трудом вытягивая наружу грозящие навечно застрять в горле слова:
   -Я покойник, Гин, - имя, что так долго ждало своего часа, выскочило из глубин памяти, словно взведенная пружина, получившая, наконец, долгожданный шанс распрямиться. - Как человеческому существу мне крышка - может, через час, может, через минуту...предел превышен, и ты сама знаешь, что это означает. Оттуда не приходят. Никто не приходит. И прежним мне не стать...
   Спокойное лицо - слишком уж спокойное для того, кого только что едва не размазали по стене. Холодный взгляд - слишком уж холодный для этой отчаявшейся, кажется, давно и крепко особы, слишком уж пустой и неживой.
   Слишком чужой - так, наверное, было бы всего вернее, ведь за все то время, что он провел в этих ледяных застенках, за все те ночи, в которые урывал час или два на спешный разговор, он не помнил, чтобы она так смотрела.
   -Покойник, - тяжело выдохнула Гин, нервным движением отбрасывая с лица рыжую прядь. - Покойник, все верно. Если ты сию минуту не прекратишь выкаблучиваться, я сама тебя прибью.
   Он снова хотел рассмеяться, почувствовал, как смех возвещает о своем рождении, как подступает к горлу. Как умирает, пожранный без остатка этим бесконечно усталым, бесконечно чужим голосом.
   -Я ждала пять лет, Клаус, этот год - шестой. Он не закончится здесь. Не для меня. Для них - да. Для тебя - возможно. Не для меня.
   Голосом, что никак не мог принадлежать той, что удивлялась когда-то самым простым из его трюков, восхищалась самыми дурными его задумками.
   -Почему...ты...
   -Так было проще, - слабая улыбка родилась и тут же сгинула. - Меня учили убивать, ты знаешь, но уроки терпения всегда были на первом месте. И терпела я слишком долго. У Воронцова ко мне незакрытый должок. За то, что он и ему подобные сотворили у меня дома. За то, что сделали мне. Чем вынудили стать... - Гин стиснула зубы. - И ты можешь помочь мне его взыскать или отойти в угол и сдохнуть там, если ничего более умного в голову не лезет. Ведь я уже вижу, что все твои слова о временных трудностях - прах, не более...
   Боль ослепляла, ярость - грозила удушить. Чувствуя каждую пульсирующую на шее жилку, каждую капельку крови, сбегающую из левого уха по побелевшей от напряжения коже, Морольф отшатнулся, ослабив хватку. Сипло, с усилием, задышал.
   -Это...не...так...
   -Докажи.
   Он обернулся, в который раз - от чужого прикосновения. Обернулся, в который раз встречая взгляды, лица. Вспоминая - пусть на то и не было его воли, его желания - слова, что успели сбежать, казалось, в столь далекие нынче времена. Обещания, что он так и не сумеет - разве могло быть иначе? - исполнить.
   Ветошников. Угрюмый психик сорока трех лет, управление гравитацией. Контрольная схема. Оршоля, семнадцать лет, полуспятившая полукровка-шаркань, не закончившая дни свои в печи лишь потому, что в лучшие дни демонстрировала власть над атмосферным давлением. Контрольная схема. Ру, вывезенное из французских Альп воплощенное уродство, когда-то имевшее все права называться человеком: свои дни плод экспериментов мага, что сплавил воедино попавшего в его руки несчастного и полуживую арассу, доживал со стальным, изрытым рунами обручем поверх глаз - и, разумеется, контрольной схемой. Феста Симони, захваченный в какой-то убогой сицилийской деревушке полукровка лет двадцати, подчинявший себе водную стихию. Контрольная схема - как же без нее...
   Астри Хольм, тридцать шесть лет, тихий норвежский городок, чьего названия Клаус так и не сумел запомнить. Потомственный психик, чей страшный дар - сжатие пространства - перешел к дочери: последняя же, если в истории этой бесконечно уставшей женщины был хоть какой-то смысл верить, стала добычей не брезговавшего ничем Красного Кольца.
   -Клаус.
   Были голоса из тех, что пугали, были такие, от которых продирало холодом до костей. От тона, который взяла Астри, попросту хотелось удавиться.
   -Ты обещал.
   Она шагнула вперед - и, будто бы распознав некую неслышную команду, сделали по шагу и другие.
   -Я...я не могу это...
   -Ты обещал, Клаус.
   Ближе. Еще ближе.
   -Это невозможно!
   -Ты обещал.
   Ближе - пока вызревающее внутри желание - скрыться, исчезнуть, размазать себя по воздуху, оказаться снаружи всех слоев бытия как такового - не станет совсем нестерпимым. Пока не разобьется о горькую правду лавиной до самого сердца ранящих осколков. Пока не...
   -Ты обещал всем нам.
   -Я не смогу. Я уже не смогу. Если я...если я только попробую...да там и пробовать нечего! У меня больше не осталось времени! Ни времени, ни контроля!
   Слова срываются прочь, устилая воздух. Слова, что никак не спасут его более, не помогут ему бежать.
   -Я просто вас всех прикончу!
   -Лучше так, чем это, - слабое движение Астри - бледная, истощенная рука указывает на очередную вырванную из пазов бронированную дверь - тут же встречает отклик: больше десятка голов кивают невпопад, словно получив команду от дирижера. - Я больше не могу. Мы больше не можем. Ты обещал нам. Обещал попытаться. А если не сумеешь...лучше уж так.
   -Гин?
   -Ты обещал, - та, которую пару минут назад он готов был изорвать в клочья, та, к которой сейчас он обернулся, ища поддержки, отвечала подобно безжалостному эху толпы. - Ты знаешь, что должен делать.
   Что-то глубоко внутри зашевелилось, пришло в движение, спутывая по рукам и ногам клокотавшую все сильнее ярость. Что-то напомнило о себе - что-то почти забытое, бесконечно глупое, безгранично смешное.
   Прямо как человек.
   -Я Морольф, - когда Клаус заговорил вновь, голос его дрожал - но уже не по вине того бешенства, что еще недавно давило на сердце, сжимало горло, звенело в ушах и укрывало алой пеленой глаза. - Мы...мы рождаемся с этим, как и многие другие, но мы - не они. Мы не казним себя за это, ни перед кем не каемся и не умоляем нас простить. Не отравляем себя алхимическими декоктами, не калечим чужими чарами, не ищем спасения в браках с первым попавшимся на дороге бродяжкой в попытках развести до водицы чертову кровь. Мы не отводим своих детей в лес, когда видим в их глазах что-то, что кажется нам опасным, и не кончаем с ними сброшенным на голову камнем или ударом топора. Я Морольф. Мы рождаемся с этим, и когда мы учимся слушать, то узнаем об этом все, когда учимся говорить - даем обещание рассмеяться и плюнуть этому в лицо, когда придет наш срок. Быть выше этого, быть для этого недоступным, непобедимым. Обещаем...помогать тем, кому повезло чуть меньше, - шумно, сквозь судорогу, вздохнув, Клаус поднял глаза, позволяя взгляду своему сплестись с десятком чужих. - Я Морольф. У нас любят пошутить и приврать, но сейчас, похоже, от меня хотят правды... - полукровка в который раз вздохнул. - Я не желаю этого делать. Но сделаю, если желаете вы.
   Они молчали. Но лишь потому, что все слова уже были сказаны.
   Они молчали. Но он уже знал ответ.
   -Что ж...кто будет первым?

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Ефремов "История Бессмертного-4. Конец эпохи"(ЛитРПГ) В.Лесневская "Жена Командира. Непокорная"(Постапокалипсис) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик) Т.Май "Светлая для тёмного 2"(Любовное фэнтези) В.Кретов "Легенда 4, Вторжение"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "99 мир — 2. Север"(Боевая фантастика) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"