Khoel: другие произведения.

Дэвид Геммел. Тёмный Принц

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Peклaмa:


Оценка: 8.81*8  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Перевод второго тома дилогии о жизни легендарного стратега-воителя. Продолжение следует.


  -- ДЭВИД ГЕММЕЛ
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

ТЁМНЫЙ ПРИНЦ

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Перевод: Марк Каллас

  

ПОСВЯЩЕНИЕ

   "Темный Принц" посвящается Энтони Читэму, стратегу, за его постоянную поддержку и воодушевление, а также всем моим друзьям в Random Century, прошлым и настоящим.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

   Благодарю также Чарон Вуд, моего издателя Джину Маунд и первых читателей Вэлери Геммел, Эдит Грэм, Стеллу Грэм, Стэна Николса и Тома Тэйлора, советы которых на протяжении создания книги были неоценимы.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

КНИГА ПЕРВАЯ, 352й год до Н.Э.

  
   Пелла, Македония, лето
  
   Золотоволосый ребенок сидел один, как обычно, и гадал, погибнет сегодня его отец или нет. На некотором расстоянии, за дворцовым садом, его нянька разговаривала с двумя стражами, которые охраняли его в дневное время. Солдаты, суровоглазые воины, не смотрели на него и нервно отстранялись, когда он появлялся рядом.
   Александр привык к такой реакции. В свои четыре года он уже понимал это.
   Он с грустью вспоминал события трехдневной давности, когда его отец, снарядившись на войну, подошел к нему в этом самом саду, в сияющем на солнце нагруднике. Доспех был так прекрасен, что Александр протянул руку, чтобы потрогать сверкающие железные пластины, обрамленные золотом, с шестью золотыми львами на груди. Но когда он потянулся к ним рукой, Филипп резко отстранился.
   - Не трогай меня, парень! - проворчал он.
   - Я не пораню тебя, Отец, - прошептал принц, глядя снизу вверх на обрамленное черной бородой лицо с ослепшим правым глазом, похожим на огромный опал под уродливым шрамом на лбу.
   - Я пришел попрощаться, - буркнул Филипп, - и сказать, чтобы ты был прилежным. Учи уроки как следует.
   - Ты победишь? - спросил ребенок.
   - Победа или смерть, парень, - ответил Царь, встав на колено, чтобы посмотреть сыну в лицо. Он, казалось, смягчился, хотя выражение его лица оставалось напряженным. - Есть на свете такие, кто не верит, что я одержу победу. Они помнят, что Ономарх взял верх во время последней нашей схватки. Но... - его голос понизился до шепота, - когда стрела вонзилась мне в глаз при осаде Метоны, они говорили, что я не жилец. Когда я свалился с лихорадкой во Фракии, эти люди клялись, что сердце мое остановилось. Но я македонянин, Александр, и я так просто не умру.
   - Я не хочу, чтобы ты умирал. Я тебя люблю, - произнес ребенок.
   Лишь на мгновение лицо Филиппа смягчилось, рука его поднялась, словно бы для того, чтобы погладить сына по голове. Но мгновение миновало, и Царь поднялся на ноги. - Будь молодцом, - сказал он. - Я буду... думать о тебе.
   Звук детского смеха вернул Александра из воспоминаний в настоящее. Он слышал, как за садовыми стенами играли дворцовые ребятишки. Вздохнув, он пошел посмотреть, какую игру они затеяли в этот раз. Должно быть, то была Черепашья Охота или Прикосновение Гекаты. Иногда он наблюдал за ними из окна своей комнаты. Одного из ребят выбирали на роль Гекаты, богини смерти, и он должен был искать остальных, найти, где они спрятались, дотронуться и превратить в рабов. Игра продолжалась до тех пор, пока все ребята не будут найдены и превращены в рабов Смерти.
   Александр вздрогнул, несмотря на яркое солнце. Никто не звал его играть в такую игру. Он посмотрел на свои маленькие руки.
   Он не хотел, чтобы пес умер; он любил щенка. И он очень старался, всегда сосредотачиваясь на том, чтобы, когда гладит собаку, его сознание было спокойным. Но однажды игривый песик кинулся на него, сбив с ног. В этот миг рука Александра метнулась сама собой, легонько стукнув животное по шее. Внезапно пес упал, глаза его остекленели, лапы задергались. Он умер за считанные секунды, но, хуже того, он разложился в считанные минуты, и сад тут же наполнился смрадом.
   "Я не виноват", - хотел сказать мальчик. Но он знал, что это была его вина; знал, что на нем лежит проклятие.
   В кронах деревьев запели птицы, и Александр улыбнулся, глядя на них. Закрыв свои зеленые глаза, мальчик позволил их пению проникнуть в себя, заполнить свое сознание, смешавшись с его собственными мыслями. Тогда песни стали обретать одному ему понятные смыслы. Не слова, но чувства, страхи, маленький гнев. Птицы галдели, предупреждая друг друга.
   Александр посмотрел вверх и запел: - Мое дерево! Мое дерево! Убирайся! Убирайся! Мое дерево! Мое дерево! Лети прочь, не то убью!
   - Дети не должны петь об убийстве, - строго сказала ему няня, которая появилась поблизости, но держалась, как всегда, на некотором отдалении.
   - Об этом поют птицы, - возразил он.
   - Тебе надо внутрь, солнце слишком припекает.
   - Но ребята еще играют за стеной, - возразил он. - И мне нравится сидеть здесь.
   - Ты сделаешь, как тебе велят, юный принц! - бросила она. Глаза его сверкнули, и он почти слышал, как темный голос внутри него шепчет: "Причини ей боль! Даруй ей смерть!" Он тяжело сглотнул, силой воли подавляя накатившую волну гнева.
   - Уже иду, - мягко ответил он. Встав со скамьи, он подошел к няне, но та поспешно отошла, пропустив его вперед, и сопроводила его до покоев. Дождавшись, когда она уйдет, Александр выскользнул в коридор и пробежал к покоям матери, приоткрыв дверь и юркнув внутрь.
   Олимпиада была одна, и она улыбнулась, раскрывая ему объятия. Он подбежал и обнял ее, прижавшись лицом к ее теплой груди. Он знал, что не было никого на свете красивее, чем его мать, и отчаянно вцепился в нее.
   - Ты горяч, - сказала Олимпиада, откинув его золотые волосы и погладив лоб. Она наполнила кубок холодной водой и дала ему, наблюдая, как он жадно пьет.
   - Как прошли твои сегодняшние уроки? - спросила она.
   - Уроков не было, Матушка. Стагра заболел. Если бы у меня был пони, он бы умер?
   Он увидел боль в ее лице, перед тем как она обхватила его руками, поглаживая по спине. - Ты не демон, Александр. У тебя великий дар; ты будешь великим человеком.
   - Но пони умрет?
   - Думаю, может умереть, - предположила она. - Но когда ты станешь старше, то научишься управлять... Талантом. Потерпи.
   - Я не хочу никого и ничего убивать. Вчера ко мне на руку слетела птица. Она долго сидела у меня на руке, прежде чем улететь. И не умерла. Правда!
   - Когда твой отец вернется в Пеллу, мы все поедем к морю, и будем кататься на лодках. Тебе понравится. Мы будем плавать и наслаждаться прохладным ветром.
   - Он вернется? - спросил Александр. - Кто-то говорил, что он погибнет в битве с фокейцами. Говорят, что удача его иссякла, и боги покинули его.
   - Шшшш! - прошептала мать. - Неразумно произносить вслух такие мысли. Филипп - великий воин, и у него есть Парменион.
   - Фокейцы одолели его прежде, два года назад, - сказал мальчик. - Две тысячи македонян тогда погибли. А теперь афиняне высадились на нашем побережье, и фракийцы обратились против нас.
   Она кивнула, тяжело вздохнув. - Ты слишком много всего слушаешь, Александр.
   - Я не хочу, чтобы он умер... хоть он и не любит меня.
   - Ты не должен так говорить! Никогда! - вскричала она, схватив его за плечи и с силой встряхнув. - Никогда! Он любит тебя. Ты его сын. Его наследник.
   - Мне больно, - прошептал он со слезами на глазах.
   - Прости, - сказала она, заключив его в объятия. - Так много всего, о чем я хочу тебе рассказать; многое объяснить тебе. Но ты еще слишком мал.
   - Я пойму, - заверил он ее.
   - Знаю. Поэтому и не могу тебе этого сказать.
   Они еще немного посидели в молчании, Александр согрелся и задремал у матери на руках. - Теперь я вижу их, - пробормотал он сонным голосом. - Вот равнина, покрытая лиловыми и желтыми цветами. И там Отец в своей золоченой броне. Он стоит рядом с серым скакуном, Ахеем. А вон там враги. О, Матушка, их тысячи. Я могу разглядеть их щиты. Смотри! Вот знак Спарты, а там Сова Афин, и... а этого знака я не знаю, но вижу также эмблемы Фер и Коринфа... так много. Как сможет Отец побить их всех?
   - Не знаю, - прошептала Олимпиада. - А что там происходит сейчас?
   - Начинается битва, - ответил ребенок.
  
   Крокусовое поле
  
   Филипп Македонский почесал шрам над ослепшим правым глазом и посмотрел на фокейские боевые порядки в полумиле впереди. На равнине собралось более двадцати тысяч пехоты, тысяча кавалеристов была расположена с тыла и с правого фланга от основной силы. Он перевел взор на македонские полки, на пятнадцать тысяч пехотинцев, собравшихся в центре, и трехтысячную кавалерию - слева и справа от центра.
   Всюду росли цветы, лиловые и желтые, белые и розовые, и в этот миг Царю показалось почти невероятным, что через несколько минут сотни - а может и тысячи - мужчин полягут здесь мертвыми, и их кровь впитается в землю. Он почувствовал, с некоторой опаской, что возможно это будет преступлением против богов красоты, когда все эти цветы окажутся втоптаны в пыль, на которой росли бледные травы Греческой Равнины. "Не будь глупцом," - сказал он себе. - "Ты избрал эту местность своим полем битвы." Местность была ровной и словно создана для кавалерии, а Филипп теперь командовал фессалийскими копейщиками, лучшими конными воинами во всей Греции.
   Два дня тому назад, молниеносно пересекшая реку Пеней по мелководью армия Македонии застала врасплох защитников портового города Пагасы. Город был взят за три часа. На рассвете занявшие бастионы македоняне увидели флот афинских боевых трирем, тайком пересекающий залив. Но поскольку Пагаса была взята, триремам некуда было причалить, и воины, которые плыли на них, не могли добраться до неприятеля. Ближайшая подходящая для высадки береговая линия была отсюда в одном дне морского пути и в четырех днях - сухопутного, так что ко времени, когда афинские солдаты высадятся, сражение уже будет кончено.
   Теперь, с защищенным от афинской атаки тылом, Филипп чувствовал себя более уверенно перед предстоящей битвой. На этот раз Ономарху некуда было спрятать свои гигантские катапульты; не было высоких, поросших лесом гор, из-за которых он мог бы посылать смерть с небес. Нет, в этой битве сойдутся мужчина с мужчиной, армия с армией. Филипп до сих пор с болезненным ужасом вспоминал огромные глыбы, дождем сыпавшиеся на македонян, до сих пор слышал он вопли раздавленных и умирающих воинов.
   Но сегодня всё будет иначе. Сегодня шансы будут примерно равны.
   А еще у него есть Парменион...
   Повернувшись влево, Филипп высмотрел спартанца, который гарцевал верхом вдоль фланга, переговариваясь со всадниками, подбадривая молодых и воодушевляя ветеранов.
   На миг гнев коснулся Филиппа. Спартанец прибыл в Македонию семь лет тому назад, когда народ был окружен врагами со всех сторон. В ту пору его стратегические навыки были спасением, и он подготовил новобранческую армию Филиппа, превратив их из крестьян в самую устрашающую боевую силу в цивилизованном мире.
   "Я любил тебя тогда," - подумал Филипп, вспоминая бурные дни побед над иллирийцами на западе и пеонийцами на севере. Город за городом сдавался на милость Македонии, когда ее сила росла. Но эти победы всегда принадлежали Пармениону, стратегу, человеку, военный гений которого приносил успех вот уже четверть века в разных войнах в Фивах, Фригии, Каппадокии и Египте.
   Филипп прикрыл от солнца здоровый глаз и повернулся, чтобы осмотреть фокейский центр, где должен был стоять Ономарх со своими телохранителями. Но дистанция была слишком велика, солнце отражалось от множества нагрудников, щитов и шлемов, не позволяя различить врага.
   - Чего бы я только не отдал за то, чтобы твоя шея оказалась под моим клинком, - прошептал он.
   - Ты что-то сказал, господин? - спросил Аттал, первый воин Царя. Филипп повернулся к находившемуся рядом человеку с холодным взором.
   - Да, но лишь самому себе. Час настал. Командуй наступление!
   Филипп подошел к гнедому жеребцу, взялся за гриву и забрался на спину животного. Жеребец заржал и вздыбился, но могучие ноги Филиппа плотно обхватили его у самого живота.
   - Тихо! - сказал Царь успокаивающим голосом. Молодой солдат подбежал с железным шлемом Филиппа в руках. Шлем был начищен до серебряного блеска, и Царь взял его в руки и посмотрел на выгравированное изображение головы богини Афины, украшавшей его лобовую часть. "Будь сегодня на моей стороне, госпожа," - произнес он, водружая шлем на голову. Другой оруженосец подал Филиппу его круглый щит, и Царь продел левую руку через кожаные ремни, затянув их на предплечье.
   Первые четыре полка, одиннадцать тысяч человек, начали медленно продвигаться в сторону неприятеля.
   Филипп взглянул налево, где ждал Парменион с двумя тысячами всадников и еще двумя резервными полками пехотинцев. Спартанец махнул Царю рукой и обратил свой взор на поле боя.
   Теперь сердце Филиппа застучало будто молот. Он еще чувствовал горечь поражения после последней встречи с Ономархом. День был таким, как сейчас, - ярким, солнечным, безоблачным - и македоняне шли маршем на врага. Но тогда на противоположной стороне высились горы, и они скрывали за собой громадные осадные орудия, которые швыряли в македонян гигантские глыбы, разбивая их построения, ломая кости и губя жизни. Затем напала конница неприятеля, и македоняне бежали с поля.
   Филипп будет долго помнить этот день. На протяжении шести лет он слыл непобедимым, победа за победой, как было предначертано богами. И вот один страшный час всё переменил. Македонская дисциплина дала себя знать, и к вечеру их армия перестроилась для отхода с боем. Однако впервые в жизни Филипп потерпел поражение.
   Что было досаднее поражения, так это отсутствие Пармениона в той битве. Он был отослан с малым войском на северо-запад подавлять восстание в Иллирии.
   Шесть лет Царь был вынужден делить победы со своим главным военачальником, а вот бремя единственного поражения досталось ему одному.
   Теперь Филипп тряхнул головой, отгоняя воспоминания. - Выставить критских лучников, - крикнул он Атталу. Царский первый воин повернул коня и проскакал к пяти сотням ожидавших приказа лучников. Облаченные в легкие кожаные нагрудники, критяне пустились бегом, чтобы выстроиться за наступающими полками.
   В двухстах шагах правее от Филиппа второй военачальник, Антипатр, стоял с тысячей конников. Филипп тронул поводья жеребца и поскакал туда, заняв позицию рядом с ним в первом ряду. Всадники, по большей части знатные македоняне, приветствовали Царя по прибытии, и он ответил им мановением руки.
   Обнажив меч, он отправил кавалерию шагом вперед, поворачивать на правый фланг наступающей македонской пехоты.
   - Они идут! - прокричал Антипатр, указывая на фокейскую конницу. Всадники неприятеля с выставленными вперед копьями мчались на них.
   - За Македонию! - возгласил Филипп, пуская коня в галоп, и все его страхи улетучились, когда македонцы загрохотали доспехами над равниной.
  

***

   Парменион с прищуром осматривал поле боя своими пронзительно-синими глазами. Он видел, как Филипп и его конный отряд скакали справа, становясь вровень с продвигающейся македонской пехотой, которая сомкнула щиты и подняла восьмифутовые сариссы, устремив их железные острия на вражеские ряды, а лучники за ними посылали тучу за тучей стрел в небо, чтобы те дождем обрушивались на центр фокейского войска.
   Всё шло по плану, но спартанец был неспокоен.
   Царь был главнокомандующим всего Македонского войска, но Филипп всегда рвался в бой во главе своих людей, рискуя умереть рядом с ними, в первом ряду. Храбрость его была и даром и проклятием, считал Парменион. С Царем во главе македоняне сражались отважнее, но если Филипп падет, паника разнесется по рядам быстрее, чем летнее пламя по сухой траве.
   Как всегда, пока Филипп находится в гуще битвы, Парменион взял на себя заботы о стратегическом ходе сражения, выискивая слабые стороны, быстрые перемены в военной удаче.
   За ним ждали приказаний фессалийские всадники, а перед ним безмолвно стоял Пятый Полк пехоты и наблюдал за ходом сражения. Парменион снял шлем с белым гребнем, провел пальцами по мокрым от пота, коротко остриженным волосам. Лишь одна мысль занимала его ум:
   "Что замышляют фокейцы?"
   Ономарх был не обычным полководцем. За последние два года, приняв командование над войсками Фокиды, он провел армию по центральной Греции с выдающимся мастерством, заняв ключевые города региона и осадив Беотийский форпост - Орхомен. Он был волевым и чутким лидером, внушая уважение своим подчиненным. Но, что было важнее для Пармениона, обычно его стратегия неизменно основывалась на атаке. Здесь же его полки встали в оборонительную позицию, и только конница помчалась вперед.
   Что-то было не так. Парменион это чувствовал. Прикрыв глаза от солнца, он снова осмотрел поле боя. Здесь Крокусовое поле было практически ровным, за исключением ряда низких холмов далеко справа и маленькой рощи в полумиле слева. С тыла никакая опасность им не грозит, так как Пагаса взята. Так в чем же, спрашивал он себя, заключается план фокейцев?
   Размышления Пармениона были прерваны македонским боевым кличем, и полки пустились бегом, метя сияющими сариссами в фокейские ряды. Вот крики раненых и умирающих слабо послышались за громыханием столкнувшихся щитов. Парменион повернулся к рядом стоящему всаднику, красивому юноше в шлеме с красным гребнем.
   - Никанор, возьми пять сотен и скачи к роще. Остановись за два полета стрелы от деревьев и вышли разведчиков. Если в зарослях чисто, обернись и жди знака от меня. Если же нет, то отрежь любой находящийся там отряд от соединения с Ономархом. Ты понял?
   - Да, господин, - ответил Никанор и отсалютовал командиру. Парменион наблюдал, как пятьсот всадников выдвигаются к зарослям, затем обернулся к холмам.
   Македонское построение легко было предугадать - пехота в центре, кавалерия с правого и левого крыла. Ономарх должен был знать это.
   Пехотинцы уже сшиблись друг с другом - македонцы в тесных фалангах по шестнадцать шеренг, в каждой шеренге - по сто пятьдесят сплоченных щитов. Первый Полк - Царская Гвардия под командованием Феопарла врезалась в фокейские ряды.
   - Не слишком далеко! - прошептал Парменион. - Сплотить строй и ждать подкрепления!
   Важно было, чтобы все четыре полка были в плотной сцепке; разделившись, они будут сметены численно превосходящим неприятелем. Но спартанец успокоился, видя, что Царская Гвардия стойко держится на левом фланге, а справа подалась вперед, поставив фалангу вполоборота и тесня фокейцев. Второй Полк почти объединился с ними. Парменион переключил внимание на Третий Полк. Тот столкнулся с большим сопротивлением, застрял на месте, а передний ряд, увязший в бою, начал подаваться назад.
   - Коений! - вскричал Парменион. Широкоплечий воин в центре резервного полка приветствовал командира. - Помочь Третьему, - приказал полководец.
   Пятый Полк, насчитывавший две с половиной тысячи, начал движение. Воины не бежали, а держали строй, медленно пересекая поле. "Славный парень," - подумал Парменион. Когда эмоции обострены страхом и возбуждением, командирам свойственно бросать свое подразделение в атаку раньше времени, или приказать бегом добраться до поля битвы. Коений был уравновешенным офицером, хладнокровным даже в горячие минуты. Он знал, что его тяжеловооруженным людям понадобятся все их силы, когда начнется схватка - а никак не раньше.
   Внезапно, на левом фланге, македонский строй дрогнул и сломался. Парменион выругался, увидев, как вражеский полк подался вперед от центра, плотно сдвинув щиты. Ему не надо было видеть эмблемы на щитах, чтобы знать, откуда они явились: это были спартанцы, превосходные бойцы, которых страшился весь мир. Третий Полк не устоял перед их натиском, и спартанцы двинулись дальше, чтобы окружить Гвардию.
   Но тут подоспел Коений и его Пятый Полк. Сариссы грозно опустились, и фаланга пошла в атаку. Оказавшись в меньшинстве, спартанцы отступили назад, и македоняне восстановили боевой порядок. Поняв, что опасность миновала, Парменион пустил своего черного жеребца направо, и фессалийские конники поскакали за ним.
   Царь и его приближенные оказались завязаны в смертельном бою с фокейской конницей, но Парменион видел, что македоняне постепенно отбрасывали неприятеля назад. Слева он увидел, как Никанор и его пятьсот всадников подъехали к роще, и как разведчики направились в заросли.
   Подозвав ближайшего кавалериста по правую руку от себя, Парменион отправил его к Никанору со свежими распоряжениями, на случай если роща окажется чистой, затем переключил внимание на холмы.
   Если Ономарх планировал какую-то внезапную хитрость, то она должна была исходить именно оттуда. Посмотрев в центр, он увидел, что Коений и Пятый Полк блокировали наступление спартанцев и теперь пробивались к Феопарлу и его гвардейцам. Третий Полк соединился с Четвертым и вновь врезался в ряды фокейцев.
   Теперь у Пармениона было две возможности. Он мог броситься галопом на помощь Царю, или ударить со своим отрядом на левый фланг неприятеля. Подгоняя коня пятками, он устремился дальше по правому флангу. Из битвы отделился один всадник и поскакал к Пармениону; у воина было несколько глубоких ран на руках, а на правой щеке зиял глубокий порез.
   - Царь приказывает тебе спешить на помощь правому флангу. Враг почти разбит.
   Спартанец кивнул и обернулся к Берину, орлинолицему принцу фессалийцев. - Возьми пятьсот всадников и выдвигайся вправо, чтоб соединиться с Филиппом.
   Берин кивнул, передал его приказания и - с окружившими его веером телохранителями - поскакал через поле битвы. Раненый гонец подъехал к Пармениону ближе. - Но Царь приказывал отправить все резервы в бой, - прошептал он.
   - Ты всё сделал хорошо, юноша, - сказал Парменион. - Теперь скачи в лагерь и дай целителю осмотреть свои раны. Они, может, и неглубокие, но ты теряешь чертовски много крови.
   - Но, господин...
   - Делай, как сказано, - сказал Парменион и отвернулся от него. Когда гонец ускакал, второй фессалийский командир подъехал к главному военачальнику. - Что мы будем делать, господин? - спросил он.
   - Мы будем ждать, - ответил Парменион.
  

***

   Филипп Македонский, с окровавленным мечом, повернул лошадь и рискнул бросить взгляд на тылы. Берин с пятью сотнями фессалийцев сделал крюк вправо и ударил по флангу фокейской конницы, но Парменион всё еще чего-то ждал. Филипп процедил сквозь зубы проклятье. Фокейский всадник пробился через первые ряды македонян и бросился на него с копьем. Филипп отклонился влево, и железное острие пронеслось правее, вонзившись в бок его жеребца. Конь всхрапнул от боли, но, даже припав к его спине, Филипп сумел выхватить меч и обратным взмахом попал фокейцу под завязки круглого шлема, перерезав ему горло. Ошалев от боли, жеребец Филиппа снова вскинулся на дыбы, затем рухнул. Царь выбрался из-под крупа животного, но дергающееся копыто попало ему в бедро, сбив с ног.
   Увидев, что Царь упал, фокейцы ринулись в конную контратаку. Филипп вскочил на ноги, отбросил щит и побежал на первого всадника. Копье противника выдвинулось, метя в нагрудник Царя. Филипп увернулся, скинул всадника с коня и дважды пронзил его мечом в живот и в шею. Оставив умирающего, он подбежал к коню, взялся за уздечку и запрыгнул ему на спину. Но он уже был окружен фокейцами.
   Копье оставило длинный порез на правом бедре Филиппа, лезвие меча отскочило от его бронзового наруча, порезав левое предплечье. Царь отбил меч противника и погрузил свой клинок тому под ребра.
   Берин, Аттал и еще несколько всадников атаковали фокейцев, оттесняя их от Царя.
   Вражеская кавалерия была разделена, македоняне продвигались вперед, окружая пехоту неприятеля. В отдалении Филипп увидел своего врага, Ономарха, который стоял в центре своих пехотинцев и подбадривал их. - Ко мне! - вскричал Филипп, перекрывая голосом звон мечей. Македоняне собрались вокруг него, и Царь пустил коня бегом, врубаясь в переднюю стену щитов.
   Фокейский строй почти сломался, но Ономарх приказал второму полку блокировать атаку, и Филипп был оттеснен назад. Копье пронзило его коня в самое сердце. Животное пало, но Филипп снова выбрался.
   - Где же ты, Парменион? - прорычал он.
  

***

   Спартанский генерал чувствовал беспокойство людей за своей спиной. Как и все воины, они знали, что успех в битве меняется в зависимости от момента. И этот миг был на грани. Если кавалерия Филиппа будет отражена, то Ономарх использует численное преимущество своей пехоты, чтобы разъединить македонян по центру и вырвать победу.
   Парменион глянул влево. Спрятанный отряд пехотинцев выступил из леса, но Никанор и пятьсот его всадников задержали их. Отсюда невозможно было определить число солдат, которых пытался сдержать Никанор со своим отрядом, и спартанец отрядил дополнительно двести всадников ему на выручку.
   - Смотрите! - закричал один из фессалийцев, указывая на цепь холмов справа.
   На холмах показалось несколько сотен конников. Теперь Филипп и его конница гетайров оказались между молотом и наковальней.
   Фокейцы атаковали...
   Парменион воздел руку вверх. - Вперед, за Македонию! - вскричал он. Выхватив меч, спартанец пустил коня в галоп, устремляясь на фокейский фланг. Восемьсот фессалийцев за его спиной обнажили свои кривые кавалерийские сабли и с боевым кличем последовали за ним.
   Два войска сшиблись у холмов над основной массой воинов, бившихся за центр поля.
   Ономарх, видя, что его конница перехвачена, прокричал новые приказы своим людям, доблестно пытавшимся сплотить стену щитов вокруг него. Но теперь македоняне напирали с трех сторон: Феопарл и Гвардия с фронта; Коений и Пятый полк теснили спартанцев на левом фланге; и еще был Царь, прорубавший и прорезавший себе кровавый коридор справа.
   Тела лежали всюду, втоптанные в землю тяжеловооруженными фалангами, и теперь ни одного цветка не было видно на перепаханном поле битвы.
   Но Филипп уже давно забыл о красоте цветов. Оседлав третьего коня, он прорубил себе путь среди фокейских щитов, вонзил меч в лицо воина, увидел, как тот исчез под копытами македонской конницы. Ономарх был близко, и фокейский лидер метнул дротик, пролетевший у Филиппа над головой.
   И вот фокейцы, осознав, что поражение неизбежно, дрогнули и обратились в бегство по всем направлениям. Ономарх - с разрушенными мечтами о триумфе - бросил меч и стал ждать смерти. Феопарл и Гвардия прорубились сквозь последнюю линию защиты и, едва Ономарх повернулся, чтобы встретить атакующих, сарисса пронзила его кожаную юбку, сломав бедренную кость и разорвав большую артерию в паху.
   Видя, что фокейский правитель погиб, а его войско в панике беспорядочно разбегается, отряды наемников и контингенты из Афин, Коринфа и Спарты начали с боем отступать с Крокусового поля.
   Филипп спешился перед мертвым врагом, срубил голову Ономарха с плеч и насадил окровавленную шею на острие сариссы, которую держал так, чтобы видели все.
   Сражение завершилось, победа принадлежала Филиппу. Огромная усталость свалилась на Царя. Его кости ныли, рука, державшая меч, горела огнем. Уронив сариссу, он стянул шлем с головы и сел на землю, озирая поле битвы. Сотни людей и множество лошадей лежали мертвыми, и их число по-прежнему увеличивалось, пока македонская кавалерия преследовала убегавших фокейцев. Парменион подъехал к сидящему Филиппу. Спешился, поклонился Царю.
   - Великая победа, государь, - произнес он приветливо.
   - Да, - согласился Филипп, и его единственный зрячий глаз пристально посмотрел спартанцу в лицо. - Почему ты не явился, когда я посылал за тобой?
   Другие мужи - Аттал, Берин, Никанор и несколько офицеров - находились поблизости и смотрели на спартанца, ожидая, что он ответит.
   - Ты приказал мне наблюдать за ходом сражения, государь. Я подозревал, что Ономарх где-то припрятал резерв - так оно и вышло.
   - Проклятье! - зарычал Филипп, вскочив на ноги. - Когда Царь отдает приказ, ему надо повиноваться! Этот простой факт тебе понятен?
   - Это я и делаю, - ответил спартанец, и его светлые глаза сверкнули.
   - Государь, - вставил Никанор, - приди Парменион к тебе на подмогу раньше - ты попал бы в ловушку.
   - Молчать! - прогремел Филипп. И вновь обратился к Пармениону. - Мне на службе не нужен человек, не выполняющий мои приказы.
   - Эту задачу легко решить, государь, - холодно произнес Парменион. Отвесив поклон, он взял коня под уздцы и зашагал прочь, покидая поле.
  

***

   Гнев Филиппа не угасал весь долгий вечер. Его раны, даром что легкие, сильно болели, а настроение было хуже некуда. Он понимал, что был несправедлив к Пармениону, но это странным образом лишь подстегивало его раздражительность. Этот муж всегда оказывался прав, все время был таким правильным. Раны Царя были перевязаны смоченными в кипяченом вине бинтами и, несмотря на протесты лысого хирурга Берния, Филипп лично наблюдал за отправкой тяжелораненых македонян в палаты врачевания за Пагасой, и лишь затем отправился восстанавливать силы в захваченный дворец в центре опустошенного города. Отсюда он наблюдал за казнью шестисот пленных фокейцев, захваченных кавалерией. Убийства подняли ему настроение. Ономарх был сильным противником, вокруг которого сплачивались все те, кто боялся Македонии. Без него все пути в центральную Грецию теперь были открыты.
   На закате Филипп вошел в андрон, просторное помещение с девятью ложами. Стены были покрыты фресками фиванского художника, Натилия; в основном это были сцены охоты, всадники, преследующие нескольких львов, но Филипп был очарован мастерством и яркими красками, использованными здесь. Художник был скорее всего человеком сведущим в охоте. Лошади у него вышли настоящими, львы - поджарыми и опасными, а лица охотников выражали одновременно отвагу и страх. Филипп решил послать за автором, когда закончится эта военная кампания. Такие сцены будут превосходно смотреться во дворце в Пелле.
   Один за другим к Филиппу являлись офицеры с докладами о потерях за сегодняшний день. Феопарл, командир Гвардии, потерял сто десять человек убитыми и семьдесят ранеными. Антипатр доложил о восьмидесяти четырех погибших гетайрах в кавалерии. Всего у македонян было убито триста семь воинов, двести двадцать семь было ранено.
   Фокейцы были практически уничтожены. Две тысячи были зарублены на поле боя, да еще по меньшей мере тысяча их воинов утонули, когда они спрыгнули с берега в тщетной попытке вплавь добраться до афинских трирем.
   Последние новости порадовали и удовлетворили Филиппа. Расправив могучие плечи на устланном шелком ложе, он осушил пятый кубок вина и почувствовал, что жажда начинает улетучиваться. Глядя на военачальников, он усмехнулся. - Славный день, друзья мои, - молвил он, приподнявшись и наполняя свой кубок из золотого кувшина. Однако общее настроение было мрачным, и никто не присоединился к его тосту. - Да что с вами всеми такое? Разве так празднуют победу?
   Встал Феопарл, неуклюже поклонился. Он был плотным мужчиной с черной бородой и карими глазами. - Если позволишь, государь, - произнес он глубоким голосом, с грохотом северных гор, - я бы хотел вернуться к своим людям.
   - Конечно, - ответил Филипп. Следующим встал Никанор, затем Коений и Антипатр. Всего через несколько минут с ним остался только Аттал.
   - Да что с ними творится, во имя Гекаты? - спросил Царь, расчесывая ослепший глаз.
   Аттал прочистил горло и выпил вина перед тем, как ответить, затем его холодные глаза встретились взглядом с Филиппом. - Они хотят увидеться с Парменионом прежде, чем он покинет Пагасу, - сказал Аттал.
   Филипп отставил кубок и откинулся на застланное ложе. - Я был слишком суров, - промолвил он.
   - Вовсе нет, государь, - возразил Аттал. - Ты дал приказ, и он не был выполнен. Теперь ты можешь дать другой приказ.
   Филипп посмотрел на своего главного телохранителя и вздохнул. - Эх, Аттал, - мягко сказал он, - наемным убийцей был, им и остался, да? Ты считаешь, что мне стоит опасаться человека, который оберегал Македонию все эти годы?
   Аттал улыбнулся, показывая выпирающие передние зубы. - Тебе решать, Филипп, - прошептал он. Царь по-прежнему не отрывал взгляд от телохранителя, вспоминая их первую встречу в Фивах девятнадцать лет тому назад, когда Аттал был нанят дядей Филиппа, Царем Птолемеем. Убийца - по одному ему известным причинам - сохранил тогда Филиппу жизнь и преданно служил ему с тех пор. Но был он человеком холодным, не имеющим друзей.
   - Я никогда не велю убить Пармениона, - сказал Филипп. - Иди и пригласи его ко мне.
   - Думаешь, он придет?
   Филипп пожал плечами. - Все равно пригласи.
   Аттал встал и поклонился, оставив Филиппа наедине с кувшином вина. Царь подошел к окну. Отсюда он все еще мог видеть двенадцать афинских трирем, стоящих на якоре в заливе, лунный свет отражался на их отшлифованных бортах. Красивые, безупречно сработанные суда, были в то же время смертоносны в бою, с тремя рядами весел, способные двигаться со скоростью галопирующих лошадей, так, что бронзовые тараны на носах могут разнести древесину более мелких кораблей в щепки.
   "Однажды, - подумал Филипп, - у меня тоже будет флот, чтобы напасть на них."
   Его ослепший глаз начал болезненно дергаться, и он отвернулся от окна, налил себе очередной кубок вина. Устроившись на кушетке, он стал медленно пить, ожидая своего Первого Стратега.
   - Это зависть или что-то еще, Парменион? - вопрошал он вслух. - Раньше я любил тебя. Но тогда я был моложе, а ты был как Бог Войны - неуязвимый и непобедимый. А сейчас? - Тут он услышал приближающиеся шаги и встал, выйдя в центр покоев.
   Парменион вошел в сопровождении Аттала. Филипп подошел к убийце, положил руку ему на плечо. - Оставь нас, друг мой, - произнес он вкрадчиво.
   - Как пожелаешь, государь, - ответил Аттал, сверкнув глазами.
   Едва закрылась дверь, Филипп обернулся. Парменион стоял прямо, без доспехов, голубая туника облегала его поджарую фигуру, серый дорожный плащ спускался с плеч. Филипп всматривался в голубые глаза высокого спартанца.
   - Как же тебе удается так молодо выглядеть, Парменион? Тебе ни за что не дашь больше тридцати, а тебе ведь... пятьдесят?
   - Сорок восемь, государь.
   - Ты питаешься по какому-то особому рациону?
   - Ты хотел видеть меня, государь?
   - Ты зол на меня, да? - сказал Царь, натянуто улыбаясь. - Что ж, я могу это понять. Выпей со мной немного вина. Давай же. - Какое-то время казалось, что спартанец откажется, но он взял кувшин и наполнил кубок. - А теперь сядь и поговори со мной.
   - Что ты хочешь от меня услышать, государь? Ты дал мне два приказа. Чтобы выполнить один, мне так или иначе пришлось бы нарушить другой. Когда ты сражаешься, командовать войсками остаюсь я. Ты ясно дал это понять. "Действуй по обстановке", так ты сказал. Что тебе нужно от меня, Филипп? До Пеллы путь неблизкий.
   - Я не хотел бы лишиться твоей дружбы, - сказал Филипп, - но ты усложняешь мое положение. Я говорил в запале. Это удовлетворит твою спартанскую гордость?
   Парменион вздохнул, напряженность на его лице сошла. - Ты никогда не потеряешь моей дружбы, Филипп. Но что-то встало между нами за эти последние два года. Чем я тебя так задел?
   Царь почесал черную бороду. - Сколько побед одержано мной? - спросил он.
   - Не понимаю. Все они твои.
   Филипп кивнул. - Но в Спарте люди говорят всем, кто готов слушать, что именно спартанский перебежчик - тот человек, что ведет Македонию к славе. А в Афинах говорят "Где был бы Филипп, не будь с ним Пармениона?" Так где бы я был?
   - Понимаю, - произнес Парменион, встретившись с Царем взглядами. - Но я ничего не могу поделать с этим, Филипп. Четыре года назад твой конь победил в Олимпийских Играх. Не ты оседлал его, но это всё равно был твой конь - и слава была твоя. А я - стратег, в этом мое призвание и вся моя жизнь. Ты царь - царь-завоеватель. Военный Царь. Воины бьются храбрее, потому что ты стоишь с ними рядом. Они тебя обожают. Кто скажет, сколько битв оказалось бы проиграно без тебя?
   - Но единственная битва, в которой командовал я один, была проиграна, - заметил Филипп.
   - И так бы оказалось даже если бы я был там, - заверил его Парменион. - Твои пеонийские лазутчики были слишком самоуверенны; они не обшарили горы, как следовало бы. Но ведь есть что-то еще, не так ли?
   Царь снова посмотрел в окно на далекие триремы. Он долго молчал, но наконец заговорил.
   - Мой сын привязан к тебе, - сказал он, понизив голос. - Няня говорит, что во сне, когда его мучают кошмары, он произносит твое имя. После этого всё проходит. Говорят, что ты можешь обнять его, не чувствуя боли. Это правда?
   - Да, - прошептал спартанец.
   - Ребенок одержим, Парменион. Либо это так, либо он сам - демон. Я не могу к нему прикоснуться - я пробовал; это как прижимать к коже раскаленные угли. Откуда у тебя эта способность безболезненно прикасаться к нему?
   - Не знаю.
   Царь хрипло рассмеялся, затем обернулся лицом к своему военачальнику. - Все мои битвы - ради него. Я хотел построить царство, которым он бы мог гордиться. Я хотел... хотел столь многого. Помнишь, как мы отправились на Самофракию? Да? Тогда я любил Олимпиаду больше жизни. Теперь же мы с ней не можем сидеть в одной комнате и двадцати ударов сердца без злого слова. А посмотри на меня. Когда мы встретились, мне было пятнадцать, а ты был взрослым воином, тебе было... двадцать девять? Теперь у меня седина в бороде. Мое лицо покрыто шрамами, мой глаз - это наполненный гноем сгусток непрекращающейся боли. И ради чего, Парменион?
   - Ты сделал Македонию сильной, Филипп, - сказал Парменион, вставая. - И все твои мечты почти достигнуты. Чего желать более?
   - Я желаю сына, которого мог бы держать на руках. Сына, которого я мог бы обучать верховой езде, не боясь, что лошадь запнется и издохнет, разложившись у меня на глазах. Я ничего не помню о той ночи в Самофракии, когда зачал его. Иногда я думаю, что он и вовсе не мой сын.
   Парменион побледнел, но Филипп не смотрел в его сторону.
   - Конечно он твой сын, - сказал Парменион, пряча страх в своем голосе. - Кто еще может быть его отцом?
   - Некий демон, посланный из Аида. Скоро я снова женюсь; однажды у меня появится наследник. Знаешь, когда Александр родился, мне сказали, что первым его криком был рык, как у дикого зверя. Повитуха чуть не уронила его. Они говорили также, что когда он впервые открыл глаза, зрачки были узкими, как у египетских кошек. Не знаю, правда ли это. Всё, что я знаю, это что люблю мальчишку... но не могу к нему даже прикоснуться. Но хватит об этом! Мы все еще друзья?
   - Я навсегда твой друг, Филипп. Клянусь.
   - Тогда давай напьемся и поговорим о лучших днях, - велел Царь.
  

***

   За дверью Аттал чувствовал в себе возрастающий гнев. Он тихо прошел по освещенному факелами коридору, вышел в ночь, но холодный бриз только раздувал пламя его ненависти.
   Почему Филипп не мог понять, какую опасность представляет собой Спартанец? Аттал прокашлялся и сплюнул, но во рту по-прежнему оставался привкус желчи.
   Парменион. Всегда Парменион. Офицеры его боготворят, солдатам он внушает благоговение. Разве ты не видишь, что происходит, Филипп? Ты проигрываешь царство этому чужеродному наемнику. Аттал задержался в тени большого храма и обернулся. Я могу подождать здесь, подумал он, и его пальцы обхватили рукоять кинжала. Я могу выступить за ним, вонзить кинжал в спину, рассечь ее, вырезать ему сердце.
   Но если Филипп узнает... будь терпелив, успокоил он себя. Надменный сукин сын сам станет причиной своего падения, ведомый обманчивыми представлениями о верности и чести. Честность не нужна ни одному Царю. О, они все твердят о ней! "Дайте мне честного человека, - говорят они. - Нам не нужны пресмыкающиеся прислужники." Чушь собачья! Всё, что им нужно, это повиновение и исполнительность. Нет, Пармениону недолго осталось.
   И когда придет тот благословенный день, когда он впадет в немилость, взор Филиппа обратится именно к Атталу, первому, кто сможет убрать презренного спартанца и затем заменить его на посту Первого Военачальника Македонии.
   Стратег! Что сложного в том, чтобы победить в сражении? Ударь по противнику с силой бури, сломи центр и убей вражеского царя или военачальника. Но Парменион одурачивал их всех, заставляя поверить, что в этом заключается какая-то чудесная загадка. А почему? Потому что он трус, ищущий повода держаться подальше от самой битвы, остерегающийся получить какой-либо ущерб. И никто из них не видит этого. Слепые глупцы!
   Аттал обнажил кинжал, наслаждаясь серебряным блеском в лунном свете на лезвии.
   - Однажды, - прошептал он, - эта штука убьет тебя, Спартанец.
  
   Храм в Малой Азии, лето
  
   Дерая была истощена, почти на грани обморока, когда последний страждущий был внесен в Лечебный Покой. Двое мужчин положили ребенка на ложе алтаря и отошли, почтительно не поднимая глаз на лицо слепой Целительницы. Дерая сделала глубокий вдох, успокаивая саму себя, затем возложила ладони ребенку на лоб, и ее дух проник в кровеносную систему девочки, протекая по ней, чувствуя слабое и сбивчивое биение сердца. Повреждение было в основании спины - позвонки были сломаны, нервные окончания разрушены, мускулы ослабли.
   С бесконечной осторожностью Дерая восстановила кость, рассасывая воспаления, уравнивая давление на поврежденные нервные окончания, заставляя кровь течь по восстановленным сосудам.
   Вернувшись в свое тело, жрица вздохнула и покачнулась. Немедленно к ней на помощь подбежал мужчина, поглаживая ладонью ее руку.
   - Оставь меня! - прошептала она, оттолкнув его.
   - Прости, госпожа, - пролепетал он. Она махнула рукой и улыбнулась в его сторону.
   - Прости меня, Лаэрт. Я устала.
   - Как ты узнала мое имя? - спросил мужчина приглушенным голосом. На это Дерая рассмеялась.
   - Я исцеляю слепых, и никто не спрашивает, откуда у меня Дар. Хромые начинают ходить, а люди говорят "Ну конечно, она ведь Целительница." Но стоит лишь показать, что знаешь непроизнесенное имя, как тут же начинается. Ты дотронулся до меня, Лаэрт. И прикосновением передал мне все свои секреты. Но не страшись, ты хороший человек. Твою дочь лягнула лошадь, да?
   - Да, госпожа.
   - Удар повредил кости ее спины. Я сняла боль, а завтра, когда восстановлю силы, буду ее исцелять. Ты можешь остаться на вечер здесь. Мои слуги принесут тебе поесть.
   - Спасибо, - сказал он. - У меня есть деньги... - Жестом призвав его к молчанию, Дерая ушла твердым шагом. Две служанки открыли ей створки дверей зала, а третья повела ее за руку по коридору в ее покои.
   Войдя к себе, Дерая выпила прохладной воды и легла на узкую, застланную соломой постель. Так много больных, так много раненых... каждый день толпа страждущих у Храма росла. Порой вспыхивали потасовки, и многие из тех, кто добрался до нее, были вынуждены кулаками проложить себе дорогу к алтарному залу. Часто за последние два года Дерая пыталась прекратить свою практику. Но, несмотря на все свои сверхъестественные силы, она не могла одолеть человеческую природу. Люди у стен Храма нуждались в том, что могла дать им только она. Кроме того, там где есть нужда, для кого-то найдется и выгода. Теперь греческий наемник по имени Паллас стал лагерем у Храма с тридцатью воинами. Он организовал очереди, продавая пропускные знаки страждущим, тем самым внеся некий порядок в этот хаос.
   Будучи не в силах воспрепятствовать ему совсем, Дерая договорилась, что он будет пропускать к ней по пять бедняков в день, помимо десяти более богатых посетителей с купленными у него пропусками. В первый же день он попытался обмануть ее, и тогда она отказалась осматривать всех. Теперь система работала. Паллас нанял слуг, поваров, садовников, чтобы обслуживать Дераю. Но и это раздражало ее, ибо она понимала, что он всего лишь заботится о том, чтобы целительница больше своего времени уделяла больным, принося ему тем самым доход, а не была занята бессмысленными заботами по садоводству, которое ей нравилось, по уборке или готовке. И все же, несмотря на корыстные мотивы, это означало, что больше страждущих получали исцеление. "Так что же, я должна благодарить его за это?" - спрашивала она себя. "Нет. Корысть побудила его на это, золото - вот вся его радость."
   Она прогнала прочь все мысли о нем. Закрыв свои слепые глаза, Дерая покинула свое тело. Вот в чем истинная свобода, в этом полете Духа; было даже некое наслаждение в этом неуловимом беспечном счастье. Пока ее тело отдыхало, Дерая перелетела Залив Термаикос, высоко над напоминавшими трезубец землями Халкидии, через Пирейские горы в Фессалию, куда звала ее любовь юности.
   Так давно это было, подумалось ей вдруг. Тридцать лет прошло с той поры, как они возлегли вместе в летнем доме Ксенофонта, растворившись в обилии своей юной страсти.
   Она отыскала его в захваченном городе Пагасе, когда он выходил из дворца. Походка его была нетвердой, и она поняла, что он недавно выпил. Но кроме этого, она почувствовала печаль, поселившуюся у него внутри. Когда-то Дерая верила, что они всю жизнь будут вместе, соединенные вечной любовью, связанные желаниями не одной только плоти. Не одной только...?
   Она вспомнила его нежное прикосновение, жар его тела на ней, мягкость его кожи, силу мускулов, теплоту его улыбки, любовь в его глазах... И отчаяние закралось к ней в душу.
   Теперь она была стареющей жрицей в далеком святилище, а он - военачальник победоносной Македонской армии. Тем более, он считал ее погибшей все эти тридцать лет.
   За отчаянием пришла скорбь, но она прогнала ее прочь, подлетела к нему ближе, почувствовав тепло его духа.
   "Я всегда любила тебя," - сказала она ему. "Ничто не смогло этого изменить. И я буду следить за тобой и оберегать, пока жива."
   Но он не мог ее услышать. Холодный ветер тронул ее дух и, с внезапным приступом страха, она вдруг поняла, что не одна. Воспарив высоко в небеса, она окружила свое призрачное тело световой броней, меч из белого пламени загорелся в ее руке.
   "Покажись!" - велела она. Фигура мужчины материализовалась совсем рядом с ней. Он был высок, с коротко остриженными волосами и с бородой, завитой на персидский манер. Он улыбнулся и раскрыл объятия. "Это я, Аристотель," - сказал он.
   "Зачем ты шпионишь за мной?" - спросила она.
   "Я прибыл в Храм, чтобы увидеть тебя, но он был окружен алчными до денег наемниками, которые не захотели бы меня впускать. А нам надо поговорить."
   "О чем нам говорить? Дитя родилось, Дух Хаоса заключен в нем, и все возможные будущие показывают, что он принесет миру боль и страдания. Я надеялась поддержать его, помочь удержать его человечность. Но я не могу. Темный Бог сильнее меня."
   Аристотель покачал головой. "Это не совсем так. В твоих доводах имеется брешь, Дерая. Так скажи, как мне навестить тебя?"
   Она вздохнула. "В западной стене храма есть маленький боковой вход. Будь там в полночь; я тебе открою. А теперь оставь меня в покое ненадолго."
   "Как пожелаешь", - ответил он. И исчез.
   Снова оставшись одна, Дерая проследовала за Парменионом к полевому госпиталю, наблюдая, как он идет среди раненых, обсуждая их ранения с низеньким хирургом, Бернием. Но она не нашла того умиротворения, которое искала, и поднялась в небо, паря под звездами.
   Прошло четыре года с тех пор, как маг, назвавшийся именем Аристотель, пришел в Храм. Его визит привел к трагедии. Дерая и маг совместно отправили дух Пармениона в пропасти Аида, чтобы спасти душу еще нерожденного Александра. Но все было впустую. Дух Хаоса смешался с душой младенца, а лучший друг Дераи - отставной солдат Левкион - был разорван на куски демонами, которые были отправлены, чтобы уничтожить ее.
   Вернувшись в Храм, она встала с постели и омылась в холодной воде, натирая тело ароматными листьями. Она не позволяла глазам своего духа рассматривать собственное стареющее тело, не желая видеть себя такой, какой она стала сейчас - посеребренные сединой волосы, худое и изнуренное тело, отвисшая грудь. Одевшись в чистый длинный хитон темно-зеленого цвета, она села у окна и стала ждать полуночи. За стенами Храма горели походные костры, много костров. Некоторые посетители ждали по полгода, чтобы увидеть Целительницу. Некоторые умирали прежде чем могли выкупить пропуска. Как-то раз, еще до прихода Палласа, она попыталась пройти среди больных и исцелить всех, кого могла. Но на нее набросились, повалили на землю, и спас ее только преданный друг и слуга Левкион, который дубинкой разогнал обезумевшую толпу. Дерая все еще оплакивала воина, который погиб, защищая ее беспомощное тело от посланных за ней демонов.
   Она вспомнила его лицо - длинные серебряные волосы, стянутые на затылке, чинную походку, легкую улыбку.
   - Мне не хватает тебя, - прошептала она.
   Перед самой полуночью, следуя за своим спиритуальным зрением, она спустилась к западной двери и отперла засов. Аристотель шагнул внутрь. Закрыв дверь, она отвела его в свою комнату, где маг налил себе воды и сел на край узкой кровати. - Ты не против, если я зажгу светильник? - спросил он.
   - Слепой не нужны светильники. Но я найду один для тебя.
   - Не утруждай себя, госпожа. - Он вытянул руку и взял серебряную чашу для вина, высоко поднял ее. Металл деформировался, образуя нечто вроде трубки, из которой показалось и выросло пламя, осветив всю комнату. - Ты неважно выглядишь, Дерая, - сказал он. - Твои дела переутомляют тебя.
   - Ближе к делу, - холодно проговорила она.
   - Нет, - ответил он. - Сначала поговорим о возможных будущих. Тебе не приходило в голову, что в наших путешествиях во времени есть некое несоответствие?
   - Если ты о том, что будущее, которое мы видим, может меняться, то конечно да.
   Он улыбнулся и покачал головой. - Но меняются ли они? Вот в чем вопрос.
   - Конечно меняются. Я помню, как старая Тамис рассказывала мне, что она видела собственную смерть в различных вариантах будущего. В одном из них она даже падала с лошади, хотя верховую езду терпеть не могла.
   - О чем я и говорю, - сказал Аристотель. - Позволь объяснить: Тамис видела, как она упала с лошади. Но она умерла не так. А значит - кто упал с лошади?
   Дерая села на стул со спинкой, ее спиритуальные глаза смотрели магу в лицо. - Тамис, - ответила она. - Но будущее изменилось благодаря событиям прошлого.
   - Но в этом-то и заключается противоречие, - сказал он ей. - Мы говорим в данном случае не о пророческих видениях, Дерая. Ты и я - и Тамис в прошлом - можем путешествовать по разным вариантам будущего, наблюдая за ними. То, что мы видим, происходит... где-то. Все эти будущие реальны.
   - Как они все могут быть реальны? - усмехнулась она. - Тамис умерла только раз - как и я умру.
   - У меня нет ответов на все вопросы, дорогая моя, но я знаю одно: есть множество миров, тысячи, и все они родственны нашему. Возможно, каждый раз, когда человек принимает решение, он создает новый мир. Не знаю. Но я знаю, что глупо было бы изучать все эти тысячи миров и на основании происходящих там событий строить свои планы. Я тоже видел, как Александр повергает мир в кровавый хаос. Я видел, как он убивает Филиппа и захватывает престол. Видел его умершим в детстве, от чумы, от собачьего укуса, от клинка наемного убийцы. Но, разве ты не видишь, что это никак не влияет на события нашего мира? Эти варианты будущего - не наши. Они - лишь эхо, отражения, отголоски того, что могло бы быть.
   Дерая молчала, обдумывая его слова. - Это интересный взгляд. Я подумаю об этом. А теперь, ближе к делу.
   Аристотель откинулся на кровати, его глаза изучали причудливые тени на низком потолке. Дело - как всегда - касается одного мальчишки на этом свете. Ты и я отправили Пармениона в Аид, где душа мальчика смешалась с Духом Хаоса. Мы восприняли это как поражение, однако это может быть не совсем так.
   - Странно выглядит такая победа, - проворчала Дерая. - Мальчик несет в себе великое зло. Оно растет внутри него хуже любой опухоли, и у него нет сил побороть это зло.
   - У него была сила остановить это, предотвратив уничтожение Пармениона в Бездне, - заметил Аристотель. - Но не будем вдаваться в рассуждения; подумаем лучше, как нам помочь ребенку.
   Дерая покачала головой. - Я уже давно узнала, сколь глупо пытаться изменить будущее. Знай я тогда то, что знаю сейчас, то не было бы никакого Принца-Демона.
   - Думаю, что все-таки он бы появился, госпожа, - мягко проговорил Аристотель, - но это не важно. Ребенок почти ничем не отличается от других детей, которых приводят к тебе каждый день - только он искалечен не телом, а душой. Ни один из нас не обладает силой изгнать демона. Но вместе - и с помощью мальчишки - мы сумеем вернуть Темного Бога в Потусторонний мир.
   Дерая рассмеялась горьким смехом. - Я исцеляю раны, маг. У меня нет средств, чтобы сражаться с Кадмилосом. Как, впрочем, и желания.
   - А чего ты желаешь, госпожа?
   - Желаю, чтобы меня оставили в покое, - сказала она.
   - Нет! - воскликнул он, встав в полный рост. - Я не приму такого от женщины Спарты! Что произошло с тобой, Дерая? Ты же не овечка на скотобойне. Ты происходишь из племени воителей. Ты сразилась с Темной Госпожой на Самофракии. Где твой боевой дух?
   Дерая вздохнула. - Ты пытаешься разозлить меня, - прошептала она. - Это тебе не удастся. Посмотри на меня, Аристотель. Я старею. Я живу здесь и лечу больных. Я буду делать это до самой смерти. Когда-то у меня была мечта. Ее больше нет. А теперь оставь меня в покое.
   - Я могу вернуть тебе молодость, - сказал он, и голос его обволакивал, а глаза так и сияли обещанием.
   Мгновение она стояла молча, изучая его взглядом без тени эмоций. - Значит, - сказала она, - это был ты. Когда я исцеляла Пармениона от рака, я видела, как он молодеет на глазах. Я думала, что это от исцеления.
   - Ты тоже можешь помолодеть. Можешь снова обрести свою мечту.
   - Ты великий маг - и все же глупец, - ответила она ему ровным, усталым голосом. - Парменион женился; у него трое детей. В его сердце нет больше места для меня. Мы сколько угодно можем блуждать между будущими - но прошлое железно неизменно.
   Аристотель встал, прошел к двери. Потом обернулся, собираясь что-то сказать, но покачал головой и вышел в темноту коридора Храма.
   Дерая слушала, как удалялись его шаги, затем легла на кровать, и обещание Аристотеля эхом отозвалось в ее голове: "Я могу вернуть тебе молодость."
   Она знала, что он был не прав. Он мог обработать магией ее тело, укрепить мускулы, вернуть упругость кожи. Но молодость - это состояние души. Никто на свете, будь то бог или человек, не смог бы вернуть ей непосредственность, радость открытия мира, красоту первой любви. А без этого, какой прок в молодом и упругом теле?
   Она почувствовала, как накатывают слезы, и вновь увидела, как молодой Парменион встает против налетчиков, которые похитили ее; она снова переживала в душе то мгновение, когда он впервые заключил ее в объятия.
   - Я люблю тебя, - прошептала она.
   И заплакала.

***

   Прежде чем позволить себе уснуть, Дерая прочла строки трех защитных заклинаний на стены, дверь и окно ее комнаты. Они не остановят чародейку с силой Аиды, но любой обрыв заклинаний разбудит Дераю, чтобы она смогла защитить себя.
   Почти пять лет прошло со времени первой атаки, когда Левкион погиб, защищая ее от демонов, посланных ведьмой. С тех пор Дерая почти ничего не слышала об Аиде. Темная Владычица покинула свой дворец на Самофракии и вернулась на материк - отправилась, по слухам, к северным рубежам Персидской империи, чтобы там ждать, пока Александр повзрослеет. Дерая вздрогнула.
   Дитя Хаоса, обещающее стать разрушителем, каких земля еще не видела.
   Ее мысли вернулись к Пармениону, и она забралась в постель, укрывшись тонким одеялом из белого льна. Ночь была теплой и душной, лишь редкое дуновение ветерка долетало сюда сквозь открытое окно. В поисках убежища сна, Дерая представила Пармениона таким, каким он был давно, годы назад - несчастным юношей, гонимым своими сверстниками, который нашел любовь в укромных холмах Олимпии. Миг за мигом она вспоминала их блаженные пять дней, проведенные вместе, останавливая воспоминания незадолго до того злосчастного утра, когда ее отец выволок ее из этого дома и с позором отправил обратно в Спарту. Медленно, плавно, она перешла в другой сон, в котором странные существа - полулюди-полукони - скакали через лесную чащу, а дриады, прекрасные и чарующие, сидели у брызжущего водопада. Здесь был покой. Здесь было блаженство.
   Но сон продолжался, и она увидела марширующее войско, осажденные города, тысячи трупов. Воины были облачены в черные плащи и доспехи, несли круглые щиты с нарисованным на них солнцем.
   В центре этих полчищ ехал всадник в черном, украшенном золотом нагруднике. Он был привлекательной наружности, с черной бородой, и она пристально всмотрелась в него. Но что-то в нем было странным, иным. Подлетев к нему ближе, она увидела, что один его глаз был золотым, видимо, выплавлен из золота, и она ощутила черное прикосновение его сущности, взметающейся, словно лед и пламя, чтобы замораживать и сжигать.
   Отпрянув, она попыталась улететь, чтобы обрести покой зачарованного леса, по которому вышагивали кентавры. Но она не успела сбежать, и новое видение пронеслось перед ее взором.
   Она увидела дворец, мрачный и полный теней, и ребенка, плачущего в маленькой комнате. К нему подошел Царь. Дерая пыталась закрыть глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать этой сцены. Чтобы не вникать. Мужчина приблизился к плачущему мальчику, и в руке его был длинный, волнообразный кинжал.
   "Отец, прошу!" - умолял ребенок.
   Дерая закричала, когда нож вонзился в грудь ребенка.
   Картина расплылась, и Дерая увидела, как Царь уходит из комнаты, с выпачканными кровью ртом и бородой.
   "Теперь я бессмертен?" - спрашивает он бритоголового жреца, ожидающего снаружи.
   Жрец кланяется, его скрытые под капюшоном глаза избегают царского взгляда. "Ты добавил, быть может, лет двадцать к своей жизни, повелитель. Но это был не Золотой Ребенок."
   "Так найди мне его!" - рычит Царь, и кровь брызжет с его губ прямо на белое одеяние жреца.
   Незримые цепи, приковавшие Дераю к этой картине, исчезли, и Целительница улетела, проснувшись в своей темной комнате.
   - Видела? - спросил Аристотель вкрадчивым тоном.
   - Так это твоих рук дело, - ответила она, привстала и взяла чашу с водой со стола рядом с кроватью.
   - Я перенес тебя туда, - согласился он, - но увиденное тобой было реально. У Хаоса есть много воплощений, Дерая, во множестве миров. Ты видела, что в Греции уже есть Царь-Демон.
   - Зачем ты показал это мне? С какой целью?
   Аристотель встал и подошел к окну, глядя на посеребренное луною море. - Ты узнала Царя?
   - Конечно.
   - Он убил всех своих детей в поисках бессмертия. Теперь он ищет легендарного ребенка, Искандера.
   - Какое отношение это имеет ко мне? Говори короче, маг, ибо я устала.
   - Волшебство мира, который ты видела, исчезает, кентавры и другие прекрасные существа умирают вместе с ним. Они верят, что придет дитя, Золотой Ребенок, и спасет их всех. Царь ищет этого золотого ребенка, веря, что съев его сердце станет бессмертным. Возможно он прав, - Аристотель пожал плечами. - Существует много способов продлить жизнь. Как бы там ни было, суть не в том. Его жрецы могут создавать маленькие врата между мирами, и теперь разыскивают этого особенного мальчика. Они полагают, что нашли его.
   - Александр? - прошептала Дерая. - Они заберут Александра?
   - Попытаются.
   - И удалят его из нашего мира? Ведь это желанный результат?
   Аристотель поднял брови. - Думаешь, можно желать, чтобы сердце другого ребенка было вырезано из груди?
   - Не могу сказать, что ты нравишься мне, - прошептала Дерая. - Ты делаешь это не ради Истока, и даже не ради победы над Хаосом.
   - Нет, - согласился он. - Только ради самого себя. Моя собственная жизнь под угрозой. Ты мне поможешь?
   - Я подумаю, - ответила она. - А теперь оставь меня в покое.
  
   Пелла, Македония, лето
      
   Александр поднял руку и стал смотреть, как птица с голубым и серым оперением чирикает в низко свисающих кипарисовых ветвях. Крохотное создание нахохлило перья и склонило голову на бок, кланяясь золотоволосому ребенку.
   - Иди ко мне, - прошептал мальчик. Птичка проскакала по ветке, затем взмыла в воздух, пролетев над самой головой ребенка. Александр ожидал, неподвижный как статуя, сосредоточенный до предела.  С закрытыми глазами он мог   представить себе полет птицы дальше за  садовую стену, поворот обратно ко дворцу и ниже, еще ближе к вытянутой руке. Дважды зяблик стремительно пролетал над ним, но на третий раз его маленькие коготки уцепились за его указательный палец. Александр открыл глаза и сверху вниз посмотрел на существо. - Так мы теперь друзья? - спросил он дружелюбным тоном. Птица еще раз склонила голову, и Александр почувствовал ее напряжение и страх. Он медленно поднес свою левую руку, чтобы погладить зяблика по спинке.
   Вдруг он ощутил всплеск убийственной силы, поднявшийся внутри, и его пульс участился, а рука задрожала. Отдернув руку, он стал громко считать вслух. Но досчитав до семи, он почувствовал волну смерти, бегущую вдоль руки.
   - Лети! - крикнул он. Зяблик взмыл вверх.
   Александр осел на траву, жажда смерти исчезла так же мгновенно, как появилась. - Я не сдамся, - прошептал он. - Я доживу до десяти лет - и потом до двадцати. И однажды я остановлю это навсегда.
   Никогда, послышался голос сердца. Ты никогда меня не победишь. Ты мой. Сейчас и навеки.
   Александр потряс головой и встал, отгоняя голос, глубже и глубже внутрь себя. Солнце начинало клониться к далеким горам, и мальчик перешел в прохладную тень западной стены. Отсюда ему было видно стражников у ворот, их яркую броню, бронзовые шлемы, сверкающие как золото. Высокие мужчины с суровыми глазами, гордые, злые оттого, что остались в тылу, тогда как Царь отправился на битву.
   Стражи вытянулись по стойке смирно, вертикально выставив копья остриями вверх. Мальчик загорелся любопытством, видя, как часовые приветствуют кого-то за воротами. Александр побежал по дорожке.
   - Парменион! - крикнул он, распугивая высоким голосом птиц в ветвях. - Парменион!
  

***

   Военачальник ответил на приветствие и вошел в сад, улыбнувшись, едва увидел четырехлетнего малыша, который бежал к нему с распростертыми руками. Спартанец опустился на колено, и мальчик бросился в его объятия.
   - Мы победили, ведь правда, Парменион? Мы сокрушили фокейцев!
   - Совершенно верно, мой принц. Осторожно, не поцарапайся о мои латы. - Расцепив руки мальчика у себя на шее, Парменион отстегнул кожаные ремни на нащечниках шлема, снял его и положил на траву. Александр сел рядом со шлемом, запустив пальцы в белый гребень из конского волоса.
   - Отец дрался как лев. Я знаю, я видел. Он атаковал фланг противника, и три лошади были убиты под ним. А потом он отрубил голову супостату, Ономарху.
   - Да, все это он совершил. Но он сам всё тебе расскажет, когда приедет.
   - Нет, - тихо сказал Александр, покачав головой. - Он не станет рассказывать. Он редко со мной разговаривает. Он не любит меня. Потому что я убиваю всё живое.
   Парменион протянул руку, прижал к себе мальчика и потрепал его по голове. - Он тебя любит, Александр, поверь мне. Но, если тебе так интересно, я расскажу о сражении.
   - Я всё знаю о сражении. Правда. Но отцу стоит побеспокоиться о защите шеи. С одним слепым глазом, ему следует вертеть головой больше, чем необходимо здоровому воину, а это открывает для удара жилы на шее. Ему надо сделать воротник, из кожи и бронзы.
   Парменион кивнул. - Ты очень умен. Пойдем, зайдем внутрь. Я хочу пить с дороги, а солнце очень жаркое.
   - Ты прокатишь меня на плечах? Можно?
   Спартанец быстро встал и поднял принца за руки, высоко подбрасывая. Мальчик заверещал от радости, разместившись на загривке военачальника. Парменион поднял шлем и пошел ко дворцу. Стражники еще раз отсалютовали ему, няньки принца склонились в низком поклоне, пропуская их мимо. - Я прямо как Царь, - воскликнул Александр. - Я выше любого из людей!
   Олимпиада вышла в сад, в сопровождении служанок. Спартанец глубоко вздохнул, увидев ее. С ее густыми кудрями рыжих волос и зелеными глазами она так напоминала Дераю, которую он любил много лет назад. Царица была одета в платье из азиатского шелка цвета морской волны, удерживаемое на плече золотой брошью в форме солнца с лучами. Она звонко засмеялась, увидев спартанского генерала с его ношей. Парменион поклонился, Александр завопил, боясь свалиться.
   - Приветствую, госпожа. Я принес тебе твоего сына.
   Олимпиада подошла, поцеловала Пармениона в щеку. - Ты всегда желанный гость здесь, - проговорила она. Обернувшись к служанкам, она велела принести вина и фруктов для гостя и жестом пригласила его войти в свои покои. Повсюду были шелковые занавески, постели с парчовыми подушками и уютные кресла, а стены были расписаны сценами из поэм Гомера. Парменион снял с плеч Александра и опустил его на кровать, но мальчик выкарабкался и взялся за руку военачальника.
   - Смотри, мама. Я могу держать Пармениона за руку. Тебе ведь не больно, Парменион?
   - Не больно, - ответил он.
   - Он спас отцу жизнь. Он возглавил контратаку против фокейской конницы. Им ни за что не удалось бы перехитрить тебя, ведь так, Парменион?
   - Так, - согласился спартанец.
   Две служанки сняли с Пармениона нагрудник, а третья принесла кубок вина, разбавленного прохладной водой. Еще одна девушка вошла с подносом фруктов, который она поставила перед ним, затем поклонилась и выбежала из комнаты.
   Парменион дождался, пока все слуги уйдут, и поднял свой кубок, обращаясь к Царице. - Твоя красота с каждым годом все совершеннее, - произнес он.
   Она кивнула. - Прекрасный комплимент, однако поговорим о более важных материях. Ты впал в немилость Филиппа?
   - Царь говорит, что нет, - ответил он.
   - Но это не ответ.
   - Нет.
   - Он тебе завидует, - тихонько сказал Александр.
   Глаза Царицы расширились от неожиданности. - Тебе не следует говорить о вещах, которые не понимаешь, - укорила она. - Ты слишком мал, чтобы знать, что думает Царь. - Александр поймал ее взгляд, но ничего не сказал, и Царица вновь обернулась к генералу. - Ты ведь не покинешь нас?
   Парменион покачал головой. - Куда мне идти, госпожа? Здесь моя семья. Я проведу осень в своем имении; Мотак говорит, там накопилось немало дел.
   - Как там Федра? Ты ее видел? - спросила Олимпиада, сохраняя бесстрастный голос.
   Парменион пожал плечами. - Пока нет. Когда видел ее в последний раз, была в порядке. Рождение Гектора было тяжелым, и она болела какое-то время.
   - А остальные мальчики?
   Парменион улыбнулся. - Филота все время бедокурит, но мать балует его, ни в чем не отказывая. Никки более спокойный; ему всего два, но он повсюду ходит за Филотой. Любит он его.
   - Федре крупно повезло, - сказала Олимпиада. - Она должна быть очень счастлива.
   Парменион допил свое разбавленное вино и встал. - Надо ехать домой, - сказал он.
   - Нет! Нет! - запротестовал Александр. - Ты обещал мне рассказать про сражение.
   - Обещания всегда нужно выполнять, - сказала Царица.
   - Да, нужно, - согласился генерал. - Итак, спрашивай, юный принц.
   - Каковы потери Македонии в бою?
   Вытянув руку, Парменион погладил золотые волосы ребенка. - Твои вопросы летят, как стрелы, точно в цель, Александр. Мы потеряли немногим более трех сотен, около двухсот человек были тяжело ранены.
   - Нам нужно больше хирургов, - сказал мальчик. - Погибших не должно быть больше, чем раненых.
   - Большинство погибших - это ранние потери, - ответил ему спартанец. - Они до смерти истекли кровью на поле боя - до того как хирурги смогли их осмотреть. Но ты прав в том, что нам необходимо больше умелых врачевателей. Я скажу твоему отцу.
   - Когда я стану Царем, у нас не будет таких потерь, - пообещал мальчик. - Ты станешь моим генералом, Парменион?
   - Я тогда буду стар для этого, мой принц. Твой отец все еще молодой мужчина - и могучий воитель.
   - Ну а я буду еще более могучим, - пообещал ребенок.
  

***

   Встреча с Царицей и ее сыном всё еще занимала мысли Пармениона по дороге на север к его обширным владениям на Эматийской равнине. Мальчик, как все знали, был проклят, и Парменион одновременно со страхом и гордостью вспоминал бой за его душу в Долине Аида пять лет тому назад.
   То было время чудес. Парменион, умирая от рака мозга, впал в кому - и очнулся в мире кошмара, сером, бездушном, исковерканном и бесплодном. Там ему повстречался маг, Аристотель, и вместе с умершей жрицей Тамис они попытались спасти душу еще не родившегося Александра.
   Зачатому на мистическом острове Самофракии ребенку предназначалось стать человеческим воплощением Темного Бога, Кадмилоса, и принести в мир хаос и ужас. В Долине Проклятых была одержана маленькая победа. Душа ребенка не была уничтожена силой зла, но смешалась с нею, Свет и Тьма были здесь в непрерывной войне.
   Бедный Александр, подумал Парменион. Чистое дитя, прекрасное и доброе, но в то же время - вместилище Духа Хаоса.
   "Ты станешь моим генералом, Парменион?"
   Пармениону так хотелось сказать "Да, мой принц, я поведу твои армии через весь мир."
   Но что если Темный Бог победил? Что если добрый принц стал принцем демонов?
   Сильный жеребец преодолел последний холм перед имением, и Парменион натянул поводья и остановился, глядя на свой дом. Белый камень большого дома сверкал на солнце, рощи кипарисов окружали его как часовые. Левее располагались дома поменьше для слуг и крестьян, а правее - конюшни, стойла и выгоны, служившие домом для боевых коней, которых разводил Парменион.
   Генерал прикрыл глаза от солнца, осматривая землю вокруг большого дома. Там была Федра, она сидела у фонтана с Филотой и Никки, а маленького Гектора держала на руках. Сердце Пармениона успокоилось. Направив коня на восток, он спустился на равнину, обогнул большой дом и срезал к конюшням.
  

***

   Мотак сидел в стогу, поглаживая длинную шею лошади, нашептывая ей успокаивающие слова. Она фыркала и пыталась встать. Мотак поднялся вместе с ней.
   - Пока никакого движения, - сказал его помощник, Кроний, жилистый фессалиец, который стоял у яслей, ожидая, когда понадобится его помощь при рождении жеребенка.
   - Хорошая девочка, - прошептал Мотак кобыле. - Ты справишься. Это же не первый, правда, Ларина? Ты уже родила трех прекрасных жеребцов. - Поглаживая лошадиную морду и шею, он пробежал руками по ее спине и подошел к фессалийцу.
   У кобылы были схватки, и она находилась на грани изнурения. Старый фиванец знал, что такая задержка родов нетипична. Большинство кобыл жеребились быстро, не испытывая проблем.
   В прошлом Ларина всегда приносила приплод быстро, и то были сильные жеребята. Но в этот раз ее покрыли фракийским конем, Титаном, огромным животным более семнадцати ладоней в холке.
   Кобыла еще раз заржала и легла. Оттолкнув Крония, Мотак аккуратно просунул в нее руку, ладонью нащупав оболочку плода.
   - Осторожней, хозяин, - прошептал фессалиец. Мотак крякнул и обругал его, а тот усмехнулся и закачал головой.
   - Да! Он выходит. Я чувствую его ноги.
   - Передние или задние? - нервно спросил Кроний. Рождение задом наперед, как они оба знали, означало бы, что скорее всего жеребенок родится мертвым.
   - Не могу сказать. Но они двигаются. Погоди! Чувствую голову. Зевс, она такая крупная. - Вытащив руку, Мотак встал и потянулся. Последние два года его спина постоянно деревенела, плечи ныли и хрустели. - Раздобудь немного смазки, Кроний. Не то, боюсь, жеребенок разорвет ее.
   Фессалиец побежал к дому и вернулся через несколько минут с мехом животного жира, используемого в основном для покраски потолков, чтобы предотвратить трещины в кирпичах и развалы. Мотак взял мех и понюхал его.
   - Не годится, - проворчал он. - Оно почти прогоркло. Возьми оливкового масла - да поторопись!
   - Да, хозяин.
   Он принес большой кувшин, в который Мотак погрузил свои руки, втер масло внутрь тела кобылы, вокруг головы и копыт жеребенка. Кобыла еще раз напряглась, и оболочка плода выдвинулась ближе.
   - Вот так, Ларина, дорогая моя, - сказал Мотак. - А теперь еще чуть-чуть.
   Двое мужчин ждали возле кобылы, пока не показалась плацента, бледная и полупрозрачная. Передние ноги жеребенка виднелись сквозь мембрану.
   - Должен ли я помочь ей, хозяин? - спросил Кроний.
   - Еще нет. Дай ей время; она уже опытная в этих делах.
   Лошадь заржала, и плод вышел еще немного наружу - затем остановился. Яркая кровь залила мембрану, стекая на сено. Кобыла уже вся вспотела и мучилась от боли, когда Мотак подошел к яслям, схватил ноги жеребенка и потянул на себя. В любой момент мембрана могла разорваться, и было важно освободить голову жеребенка, иначе он задохнется. Мотак мягко потянул, а фессалиец переместился к голове кобылы и стал говорить с ней низким, мягким, обволакивающим голосом.
   С конвульсивным рывком плод вышел и упал на сено. Мотак убрал мембрану, освободив жеребенку рот и ноздри, потом отер тело свежей соломой. Новорожденный был черным как смоль жеребенком, от родителя ему досталась белая звездочка во лбу. Он поднял головку и отчаянно ей затряс.
   - Айя! - воскликнул Кроний. - У тебя сын, Ларина! Царский конь! Богатырских размеров! Я никогда не видел жеребенка крупнее.
   Через несколько минут жеребенок попытался встать, и Мотак помог ему, подтолкнул к кобыле. Ларина, хоть и изнуренная, тоже встала, и после нескольких неудачных попыток новорожденный нашел сосок и стал питаться.
   Мотак похлопал кобылу и вышел на солнце, вымыл ладони и руки в ведре с водой. Солнце было высоко, и он поднял свою упавшую шляпу и прикрыл чувствительную кожу своей лысой головы.
   Он устал, но чувствовал мир со всем миром. Когда лошади жеребились, у него всегда поднималось настроение - чудо рождения, продолжение жизни.
   Кроний подошел к нему. - Она потеряла очень много крови, хозяин. Кобыла может умереть.
   Мотак посмотрел на коротышку, заметив его озабоченность. - Останься с ней. Если она и через два часа все еще будет истекать кровью, сходи разыщи меня. Я буду на западном выгоне.
   - Да, хозяин, - ответил Кроний. Фессалиец бросил взор на холмы. - Смотри, хозяин, господин снова дома.
   Посмотрев в указанном направлении, Мотак увидел всадника. Он все еще был слишком далеко, чтобы старый фиванец смог его опознать, но конь под ним был точно вторым скакуном Пармениона, буйный гнедой жеребец с белой мордой.
   Мотак вздохнул и покачал головой. "Ты должен был в первую очередь зайти домой, Парменион," - грустно подумал он.
  

***

   - Вот и новая победа Македонского Льва, - произнес Мотак, поднеся Пармениону кубок с вином.
   - Да, - ответил генерал, вытянув поджарое тело на скамье. - А как здесь идут дела?
   - С лошадьми? Двадцать шесть жеребят. Самый последний прекрасен. Его принесла Ларина, от фракийского жеребца. Он весь черный как ночь, Парменион, и каких размеров! Хочешь на него посмотреть?
   - Не сейчас, друг мой. Я устал с дороги.
   Коренастый фиванец сел напротив друга, наполнил свой кубок и стал потягивать его содержимое. - Так почему ты не зашел домой?
   - Зайду. Я хотел прежде увидеть, как поживает ферма.
   - Мне хватает того, что я днями гребу конский навоз, - ответил Мотак. - Не надо приносить его еще и ко мне в дом.
   Парменион расстегнул ремни своих кавалерийских сапог, стянул их с ног. - Как ты щепетилен, мой друг! Может, я просто рад побыть в твоей компании. Какая разница, Мотак? Это мои владения, и я хожу здесь где хочу. Я устал. Не откажешь мне, если я останусь у тебя на ночь на постой?
   - Знаешь ведь, что не откажу. Но у тебя есть жена и семья, которая тебя ждет - и постели, гораздо более удобные, чем те, что я могу предложить.
   - Удобство, по-моему, это нечто большее, чем мягкая постель, - сказал спартанец. - Мне удобно здесь. Ты становишься все более злым в эти дни, Мотак. Что не так с тобой?
   - Возраст, мальчик мой, - сказал фиванец, беря себя в руки. - Но если ты не хочешь говорить со мной, заставлять не стану. Увидимся вечером.
   Мотак обнаружил, что злость его только возрастает, пока он шел из дома вверх по холму к западному выгону. Более тридцати лет он служил Пармениону, как слуга и друг одновременно, однако за последние пять лет он видел, как спартанец становится все более отстраненным и скрытным. Он предупреждал его не жениться на Федре. Семнадцатилетнее дитя, она была слишком юной, даже для помолодевшего спартанца, и притом в ней было что-то... некий холод, который исходил от ее глаз. Мотак вспомнил, с теплым чувством из прошлого, фиванскую любовницу Пармениона - бывшую шлюху, Фетиду. Вот это была женщина! Сильная, уверенная, любящая! Но, как и его возлюбленная Элея, она была мертва.
   Он остановился на склоне холма, посмотрел, как работники расчищают навоз с первого выгона. Такой работе его фессалийцы не радовались, но это помогало избавиться от червей, которые могли завестись у лошадей. На выпасе лошадь могла съесть личинку червя в траве. Личинка попала бы в живот лошади и превратилась в червя, откладывающего яйца, и новые личинки вышли бы с пометом. Тогда очень скоро все выгоны будут заражены, вызвав тем самым слабое развитие или даже мор среди молодых жеребят. Мотак узнал об этом два года назад от персидского торговца лошадьми, и с той поры заставлял своих людей вычищать выгоны ежедневно.
   Поначалу фессалийцев было нелегко убедить. Превосходные наездники, они в штыки восприняли такое унизительное задание. Но когда заражение червем пошло на убыль и жеребята стали сильнее, конюхи взялись за работу всерьез. Удивительно, но это также помогло Мотаку завоевать их уважение. Им было странно подчиняться человеку, который редко ездил верхом, а когда ездил, не проявлял талантов истинного наездника, которые так ценились у них в народе. Но таланты Мотака заключались в подготовке и разведении скакунов, исцелении лошадиных ран и заболеваний. За них-то лошадники и зауважали его, с теплом принимая даже его вспыльчивый нрав.
   Мотак вышел в поле для дрессировки, на котором юные жеребцы учились подчиняться сигналам наездника, поворачивать влево и вправо, пускаться бегом, разворачиваться и застывать на месте, чтобы позволить ездоку пустить стрелу из лука.
   Эту работу конники любили. Вечерами они садились вкруг костров, обсуждали достоинства каждой лошади и спорили до самой ночи.
   Дрессировка уже заканчивалась к тому времени, как подошел Мотак. Юноша по имени Орсин пустил двухлетнюю вороную кобылу прыгать через препятствия. Мотак облокотился на ограду и стал смотреть. У Орсина был редкий дар, даже среди фессалийцев, он осаживал лошадь после каждого прыжка, быстро разворачивая ее, чтобы та увидела новое препятствие. Увидев Мотака, он помахал ему и спрыгнул со спины лошади.
   - Здравствуй, хозяин! - крикнул он. - Не желаешь прокатиться?
   - Не сегодня, парень. Как они плодятся?
   Юноша подбежал к ограде и еле перелез через нее. На земле этот парень был неловок до неуклюжести. - Скоро народятся шестеро жеребят, хозяин. Лошади неспокойны.
   - Передай их имена Кронию. Когда будет готов новый загон?
   - Завтра. Кроний говорит, господин вернулся. Как его скакун после сражения?
   - У меня не было времени спросить его. Но я обязательно спрошу. Через несколько дней приедет персидский торговец лошадьми. Ему нужно пять коней - лучших, что мы имеем. Он собирается заехать в мой дом, но я не сомневаюсь, что он покатается по округе, чтобы осмотреть лошадей, прежде чем представится нам. Будь начеку. Я не хочу, чтобы он увидел новый фракийский табун, так что отгони их в Верхние Поля.
   - Да, хозяин. Но что насчет Титана? Это такой конь, что даже я был бы рад избавиться от него.
   - Он останется, - сказал Мотак. - Господин Парменион любит его.
   - Но это очень злобный конь. Я думаю, он каждый раз желает смерти своему седоку.
   - У господина Пармениона свои методы работы с лошадьми.
   - Айя! Хотел бы я посмотреть, как он поскачет на Титане. Грохнется, небось, пребольно.
   - Может быть, - согласился Мотак, - но когда настанет этот день, надеюсь, ты будешь достаточно умен, чтобы поставить на другой исход. А сейчас прекрати зубоскалить - и помни, что я сказал тебе о персе.
   Парменион был немного пьян и расслаблен, впервые за последние месяцы. Широкие двери андрона были открыты и обращены к северным окнам, так что легкий ветерок просачивался сквозь занавески, делая комнату приятно прохладной. Это была не слишком просторная комната с тремя скамьями, и стены не покрывали узоры или росписи. Мотак любил простую жизнь и никогда не развлекался, но в его доме царил уют, которого не хватало Пармениону, когда он был далеко от своего имения.
   - Ты счастлив? - вдруг спросил спартанец.
   - Ты говоришь со мной, или сам с собой? - парировал Мотак.
   - Боги, ты такой едкий сегодня. Я с тобой говорю.
   - Я достаточно счастлив. Это жизнь, Парменион. Я вижу, как все растет: пшеница и ячмень, лошади и скот. Это делает меня частью земли. Да, я доволен.
   Парменион задумчиво кивнул. - Должно быть, замечательное чувство. - Он усмехнулся и привстал. - Всё еще скучаешь по Персии и дворцу?
   - Нет. Это мой дом. - Фиванец наклонился вперед, взял спартанца за плечо. - Мы всю жизнь были друзьями, Парменион. Разве ты не можешь рассказать мне, что тебя беспокоит?
   Парменион положил руку на ладонь Мотака. - Я не рассказываю именно потому, что мы друзья. Пять лет назад у меня был рак мозга. Он был излечен. Но теперь другой рак поселился в моем сердце - нет, не настоящий, дружище, - быстро поправился он, заметив беспокойство в глазах фиванца. - Но я не рискну говорить об этом ни с кем - даже с тобой - потому что это ляжет на тебя тяжелым грузом. Просто поверь мне, Мотак. Ты мой самый дорогой друг, и за тебя я готов жизнь положить. Но не проси разделить с тобой мою... мою печаль.
   Мотак какое-то время ничего не говорил, затем наполнил опустевшие кубки. - Тогда давай напьемся и будем говорить о всякой чепухе, - предлложил он, натянуто улыбнувшись.
   - Было бы неплохо. Какие дела у тебя запланированы назавтра?
   - Я отведу к озеру двух больных кобыл. Плавание укрепит их мускулы. После этого буду торговаться насчет коней с персом по имени Парзаламис.
   - Увидимся у озера, когда солнце будет в зените.
   Мужчины вдвоем вышли в ночь, и Мотак увидел, что лампа в яслях не погашена. Тихо выругавшись, он прошел к строению, Парменион пошел за ним. Внутри Кроний, Орсин и еще три фессалийца сидели вокруг тела кобылы, Ларины. Черный как смоль жеребенок лежал рядом с мертвой матерью.
   - Почему меня не позвали? - вскричал Мотак. Кроний встал и низко поклонился.
   - Кровотечение остановилось, хозяин. Она околела совсем недавно.
   - Жеребенку надо найти другую кормящую кобылу.
   - Териас пошел за ней, хозяин, - сказал Орсин.
   Мотак прошел мимо темноволосого паренька и присел возле кобылы, положа большую руку ей на загривок. - Ты была замечательной лошадкой, Ларина. Самой лучшей, - произнес он.
   Кроний придвинулся ближе. - Это всё проклятие Титана, - сказал он. - Это бесов конь, и его отпрыск будет таким же.
   - Ерунда! - сказал Парменион хриплым голосом. - Завтра выведите Титана на круг для дрессировки. Я его усмирю.
   - Да, господин, - ответил Кроний через силу. - Все будет, как ты повелел.
   Развернувшись на каблуках, Парменион вышел из стойла. Мотак догнал его по дороге, ухватив за руку. - Тебе не надо было говорить этого, - прошептал он. - Фессалийцы знают своих лошадей. Это бешеное чудовище - и ты сумасшедший, если собрался сам объезжать его.
   - Я сказал, и я сделаю это, - проворчал Парменион. - Я еще не видел коня, которого не смог бы объездить.
   - Надеюсь, что ты сможешь сказать завтра то же самое, - хмыкнул Мотак.
  

***

   Главный дом безмолвствовал, когда Парменион проехал через кипарисовую рощу к парадной двери. Ни в одном окне не горел свет, но когда он подъехал к крыльцу, слуга по имени Перис подбежал, чтобы взять коня под уздцы.
   Парменион спрыгнул наземь. - Хорошая встреча, Перис, ничто не ускользает от твоего внимания, да? - спросил он с улыбкой.
   Слуга поклонился. - Я видел тебя после полудня на вершине холма, господин. Я ожидал тебя. В андроне приготовлены холодное мясо и сыр, да несколько гранатов. Эйсса напекла лепешек еще днем. Я принесу тебе несколько, коли пожелаешь.
   - Спасибо. Как рука?
   Перис поднял вверх обмотанный кожей обрубок на конце правой руки. - Заживает помаленьку, господин. Болит слегка, но боль навроде как в пальцах, будто бы они на месте. Однако ж - как ты и говорил - я всё больше левой рукой научаюсь обходиться.
   Парменион похлопал его по плечу. - Мне не хватало тебя на Крокусовом поле. Мне было не по себе.
   Перис кивнул, его темные глаза блеснули в лунном свете. - Хотел бы я там оказаться, господин. - Затем улыбнулся и покосился на свой выпирающий живот. - Однако ж, даже если обе руки у меня были бы целы, навряд нашлась бы лошадка, способная сдюжить мой вес.
   - Слишком много медовых лепешек от Эйссы, - заметил генерал. - Молодец, что дождался меня.
   - Это было меньшее, что я мог, господин, - ответил Перис, поклонился, и его откормленное лицо раскраснелось.
   Парменион вошел в дом. У входа в андроне горело два светильника, рассеивая мягкий свет по комнате. Помещение было просторным, оно вмещало в себя двадцать скамей и тридцать стульев и кресел. Когда Парменион принимал гостей, вся комната заполнялась, но сейчас светильники горели только в алькове у широких дверей, выходящих к западному саду. Генерал прошел по внутреннему дворику, вдыхая аромат жимолости, что росла у стены. В доме было тихо, и только в такие моменты ему нравилось быть здесь. Эта мысль удручала.
   Он услышал движение у себя за спиной и обернулся, ожидая увидеть калеку Периса.
   - Добро пожаловать домой, муж мой, - сказала Федра. Он холодно поклонился. Его жена была одета в платье сверкающей синевы, облегающее стройную фигуру, золотые волосы были откинуты назад и стянуты серебристым шнурком в конский хвост, спадавший до тонкой талии. Парменион взглянул в ее холодные голубые глаза и похолодел.
   - Я здесь ненадолго, госпожа, - сказал он ей.
   - Надеюсь, достаточно, чтобы повидать сына.
   - Сыновей, - поправил он.
   - Для меня есть только один, - ответила она с бесстрастным лицом. - Филота - тот, кто станет великим; величайшим из всех.
   - Не говори так! - шикнул он. - Это неправда. Слышишь?
   Она засмеялась примирительно. - Я лишилась своих сил, когда отдалась тебе, генерал, но я никогда не забуду видения, что посетило меня, когда ты впервые прикоснулся ко мне. Твой первенец будет править миром. Я знаю это. И это Филота.
   Парменион почувствовал, как у него пересыхает в горле. - Ты дура, женщина, - сказал он наконец. - Дура, что веришь в это, и дура вдвойне, что говоришь об этом вслух. Подумай: если Филипп или Олимпиада услышат о твоем видении, не позаботятся ли они о том, чтобы ребенок был убит?
   Лицо ее побледнело. - Как они услышат? - прошептала она.
   - А кто слышит сейчас? - переспросил он. - Как ты поймешь, кто из слуг ходит по саду или сидит в пределах слышимости?
   - Ты просто пытаешься меня запугать.
   - Совершенно верно, Федра. Потому что они не только убьют ребенка, но и его мать, братьев и отца. И кто стал бы их винить?
   - Но ты защитишь его. Ты Македонский Лев, самый могущественный человек во всем царстве, - гордо проговорила она.
   - Иди спать, женщина, - сказал он утомленно.
   - Ты не присоединишься ко мне, муж?
   Он хотел сказать ей "нет", но вид ее тела всегда возбуждал его.
   - Да. Сейчас. - Ее улыбка была победоносной, и он отвернулся от нее, слушая мягкие шаги босых ступней, пока она удалялась из комнаты. Он немного посидел в молчании, с тяжелым сердцем, затем встал и прошел в верхнюю детскую, где спали сыновья. Гектор спал на боку в своей колыбели, посасывая большой палец. Никки, как всегда, забрался в кровать к Филоте, и братья спали в обнимку.
   Парменион посмотрел на старшего сына. - Кем же ты вырастешь? - размышлял он.
   Он знал - и знал все эти годы - что Федра смотрела на него с пренебрежением. Это знание причиняло боль, но еще больнее была ложь, связавшая их вместе. Она была ясновидящей и провидела золотое будущее. Но неправильно его истолковала. Парменион не мог сказать ей об этой ошибке, или рискнуть и отделаться от нее; в приступе мести, Федра могла причинить непоправимый ущерб. Она была лучшей подругой Олимпиады, которой было известно о ее девичьих силах. Если она явится к Царице и расскажет о своих видениях... Парменион почувствовал подспудный приступ паники. Нет, тайна должна быть сохранена любой ценой. Единственным выходом было бы убить Федру, а этого он не хотел, да и не мог сделать.
   - О, Филота, - прошептал Парменион, гладя сына по голове. - Надеюсь, ты будешь достаточно силен, чтобы противостоять амбициям своей матери на твой счет. - Мальчик заворочался и замычал во сне.
   И Парменион вышел, влекомый страстью к женщине, которую презирал.
  

***

   Парменион проснулся в предрассветный час. Тихо поднявшись с широкой постели, стараясь не разбудить Федру, он прошел по разостланным шкурам, покрывавшим пол. Оказавшись в своих покоях, он первым делом омылся в холодной воде, затем втер масло в кожу рук и груди, а потом соскреб его скребком из слоновой кости.
   Облачившись в простой хитон, он вышел в сад. Птицы еще спали на деревьях, и ни один звук не нарушал тихой предрассветной красы. Небо было темно-серым, облачным, но на востоке цвет был ярче, и становилось всё светлее, потому что Аполлон на своей колеснице подъезжал всё ближе. Парменион глубоко вздохнул полной грудью, затем слегка растянул мышцы бедер, паха и икр.
   Ворота сада были распахнуты, когда он выбежал в сторону деревни. Его мышцы все еще были затекшими, и его икры начали побаливать задолго до того, как он добежал до вершины первого холма. За месяцы Фокейской кампании у него не было возможности регулярно совершать пробежки, и теперь его тело отчаянно сопротивлялось. Не обращая внимания на трудности, он увеличил скорость, и пот засверкал у него на лице, а позади оставались миля за милей.
   Он никогда не понимал чуда своего исцеления, как подтянулась кожа, как в тело вернулась сила молодости, но ему и не надо было это понимать, ему было достаточно просто наслаждаться этим. Он не находил другого занятия, способного сравниться с постоянной радостью от бега - превосходное взаимодействие тела с сознанием, освобождение от забот, очищение духа. Когда он бегал, разум его был свободен, и он мог обдумывать все свои дела, находя им решение с легкостью, которая до сих пор удивляла его.
   Сегодня он думал о фракийском скакуне, Титане. Тот стоил огромных денег, но в то же время был - по персидским меркам - недорогим. Его родословная была безупречной - он зачат лучшим жеребцом-призером из Персии и рожден самой быстрой лошадью, когда-либо выигрывавшей в Олимпийских Играх. Два его брата были проданы за непостижимое состояние, достойное только богатейшего из царей, но Парменион приобрел его всего за две тысячи драхм.
   С тех пор конь убил двух других жеребцов и покалечил одного из конюхов, так что теперь содержался отдельно от остального табуна в загоне, огражденном забором высотой в человеческий рост.
   Парменион понимал, насколько безрассудно было биться об заклад, что он укротит его, но все прочие методы уже не помогали. Фессалийцы не верили в "объездку" их коней на фракийский манер, когда кони нагружаются тяжестями и бегают, пока не запыхаются, и лишь после этого им на спину сажают седока. Этот метод, говорили лошадники, ломает дух коня. Фессалийцы верили, что всегда важно развивать связь между человеком и его скакуном. Ну а для боевого скакуна и его седока такая связь была жизненно необходима. Когда доверие было сильным, большинство коней охотно подпускали седоков в свои стойла.
   Но с Титаном было совсем не так. Трое конюхов пострадали от него, получив укус зубами или копытом по ребрам. А в последний раз он сбросил с себя и оттоптал спину молодому фессалийцу, который с тех пор не чувствовал собственного тела ниже пояса и лежал прикованный к постели в общем бараке. По словам Берния, ему недолго осталось до смерти.
   Парменион побежал трусцой вдоль линии холмов, обдумывая предстоящий день. Фессалийцы верили, что Титан одержим демоном. Возможно так и было, но Парменион в этом сомневался. Конь дикий, это да; необъезженный, это точно. Но чтобы одержимый? Какой прок демону вселяться в тело пасущегося коня? Нет. Должно быть более понятное объяснение - даже если оно пока что не получено.
   Он бегал, пока рассвет не окрасил небо в пурпур, потом остановился, чтобы посмотреть на необычайное сияние звезд в голубых небесах, медленно исчезающее, пока не осталась одна лишь Северная Звезда, крохотная и беззащитная против восходящего солнца. Вскоре и она исчезла с небосвода.
   На вершине холма подул холодный ветер, и его покрытое потом тело задрожало. Сузив глаза, он осмотрел земли, которые теперь принадлежали ему, сотни миль Эматийской равнины, пастбища, леса, холмы и ручьи. Ни один человек не мог охватить взором эти владения от края до края с одной точки, но с этой вершины он видел семь выпасов, на которых росли его табуны. Шестьсот коней содержались здесь, а за грядой холмов на востоке были еще овцы и козы, пять деревень, два городка и большой лес, поставляющий превосходную древесину, которую закупали кораблестроители из Родоса и Крита.
   - Теперь ты богач, - проговорил он вслух, вспоминая дни бедности в Спарте, когда туника у него была много раз перешита, а сандалии не толще пергамента. Повернувшись, он посмотрел на дом с высокими колоннами и с двадцатью комнатами для гостей. Отсюда были видны статуи, украшавшие садовый ландшафт, и несколько домов для рабов и слуг.
   Человек должен быть счастлив, имея всё это, упрекнул он себя, но его сердце забилось чаще при этой мысли.
   Вновь прибавив ходу, он побежал к стойлам и загонам, осматривая холмы, разглядел и одинокого Титана в его загоне. Конь тоже скакал, но остановился, чтобы посмотреть на него. Волосы на голове Пармениона зашевелились, когда он пробегал мимо заграждения под убийственным взглядом Титана. Площадь, выделенная жеребцу, была небольшой, шагов восемьдесят в длину и пятьдесят в ширину, забор был сколочен из прочных толстых досок. Ни один конь на свете не смог бы преодолеть такое препятствие, но даже не смотря на это, когда Титан стал галопировать в его сторону, Парменион невольно взял правее, увеличивая расстояние между собой и забором. Этот секундный страх разозлил его, подогревая его решимость покорить гиганта.
   Он увидел, как Мотак разговаривает с тощим Кронием и мальчишкой Орсином возле дальних ворот, и двадцать с лишним фессалийцев собрались посмотреть на предстоящее состязание. Один из них взобрался на забор, но Титан перебежал через загон и встал на дыбы, готовый ударить копытом, так что парень спрыгнул обратно, обезопасив себя, к вящему веселью своих товарищей.
   - Нехороший это день для таких скачек, - сказал Мотак Пармениону. - Ночью лил дождь, и теперь земля скользкая.
   Парменион улыбнулся. Старый фивянин предлагал ему легкий путь к отступлению. - Да он только чуть-чуть поморосил, - сказал Парменион. - Давай, начнем наш день. Кто из твоих отважных товарищей стреножит животное?
   Мотак покачал головой, с явным сомнением. - Так, парни, давайте-ка испытаем фессалийские навыки!
   Несколько человек взяли длинные, скрученные путы. Теперь было не до шуточек - лица их были каменными, взгляды - тяжелыми. Двое побежали вправо, держась поближе к изгороди, раскручивая арканы и подзывая Титана, который помчался на них, и столбы заграждения задрожали от его удара. Слева, незамеченные взбешенным животным, Орсин и Кроний забрались в загон и побежали за спиной у черного жеребца. Вдруг Титан остановился и покосился на Орсина. Петля Крония скользнула через огромную голову жеребца и затянулась крепче, когда тот метнулся, чтобы ударить юношу. Почувствовав, как аркан врезался в шею, Титан развернулся, чтобы броситься на Крония. Тогда Орсин набросил петлю через голову жеребца ему на шею, затянув ее покрепче. Тут же остальные фессалийцы перелезли через забор, готовые прийти на помощь, но Титан стоял как вкопанный, его огромное тело дрожало в напряжении.
   Огромная голова медленно повернулась, злобный взгляд следил за Парменионом, когда тот спрыгнул в загон.
   "Он знает," - подумал Парменион с внезапным приступом страха. "Он ждет меня!"
   Спартанец двинулся к жеребцу, всё время оставаясь на линии его взгляда, пока не остановился рядом с шеей и головой. Его рука осторожно приблизилась к верхней петле, ослабила ее и сняла.
   - Спокойно, мальчик, - прошептал он. - Твой хозяин говорит с тобой. Спокойно, мальчик.
   Жеребец ждал, замерев, словно черная статуя. Парменион просунул пальцы под вторую узду, повел ее вверх через длинную шею, через уши и вдоль морды, ожидая страшного укуса, который мог оставить его без пальцев.
   Укуса не последовало.
   Погладив дрожащие бока, Парменион ухватился за черную гриву и ловко вскочил жеребцу на спину.
   Титан вздыбился, едва почувствовал на себе вес спартанца, но Парменион крепко стиснул ногами туловище коня, удерживая позицию. Титан подпрыгнул высоко вверх, приземлился на все четыре копыта с сокрушительной силой, низко опустив голову, чтобы сбросить седока вперед. Затем он встряхнулся. Но Парменион был готов к маневру, откинулся назад и удержал равновесие.
   Черный жеребец пустился в бег, затем перевернулся на спину, пытаясь скинуть и сломать своего мучителя. Парменион соскочил наземь, едва скакун начал кувырок, перекатываясь кверху животом и выбрасывая копыта, и вновь прыгнул Титану на спину, едва тот оказался на ногах. Фессалийцы поддержали этот ход дружным возгласом восхищения.
   Гигантский конь принялся галопировать по загону, ржа, изворачиваясь, вскидываясь и брыкаясь, но он так и не мог сбросить ненавистного человека со своей спины.
   Наконец титан поскакал к заграждению. Этого хода Парменион не исключал и инстинктивно понимал намерения жеребца. Он поскачет к доскам, затем бросится боком на дерево, дабы разбить на кусочки кости Парменионовой ноги, изувечив спартанца на всю жизнь. У Пармениона была одна надежда - отскочить - но если он так сделает, то конь бросится на него.
   Увидев опасность, юный Орсин перелез через заграждение и встал в загон, крича во весь голос и размахивая арканом над головой. Это сбило жеребца с толку, он резко свернул и обнаружил, что мчится головой прямо на забор.
   "Зевс, да он убьет нас обоих!" - подумал Парменион, когда Титан помчался на деревянную стену.
   Однако в последний момент Титан напряг свои мускулы, подпрыгнув высоко вверх, с легкостью преодолел преграду и помчался по холмам. Пасущийся там табун в спешке разбегался перед ним. Парменион еще никогда в жизни не знал такой скорости, ветер свистел у него в ушах, земля стремительно проносилась под ним, словно зеленый туман.
   - Поворачивай, красавчик! - закричал он. - Повернись и покажи мне свою силу. - Как будто поняв своего наездника, жеребец сделал широкий разворот и помчался в сторону загона.
   Мотак и Кроний распахнули ворота, но негодный Титан свернул еще раз и бросился на самый высокий участок заграждения.
   "Святая Гера, будь со мной!" - взмолился спартанец, ибо самая высокая планка забора была на высоте семи футов над землей. Жеребец замедлил бег, напряг мускулы и прыгнул, задними копытами простучав по дереву.
   Когда Титан приземлился, Парменион освободил свою правую ногу и спрыгнул наземь. Жеребец немедленно повернулся к нему, встал над ним на дыбы, обрушивая копыта вниз. Спартанец перекатился и побежал, нырнув меж досок заграждения и приземлившись лицом в разрытую землю. Фессалийцы разразились смехом, когда Парменион поднялся на ноги.
   - Полагаю, - сказал спартанец с усмешкой, - что он пока может взять перерыв. Однако, какой конь!
   - Берегись! - закричал Кроний. Титан в очередной раз атаковал заграждение, наскочив на него без замедления шага. Парменион отскочил с дороги, но жеребец развернулся, разыскивая его. Когда Кроний побежал вперед с арканом, Титан увидел его и поскакал за фессалийцем, врезавшись в него гигантским плечом и сбив невысокого парня с ног. Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, Титан вздыбился над фессалийцем, и его передние копыта обрушились на лицо Крония. Череп треснул, голова исчезла в разлетающихся ошметках крови и мозгов. Орсин попытался набросить аркан на шею жеребцу, но копыта еще дважды ударили по распростертому на траве телу. Титан почувствовал затягивающийся ремешок на себе и дико рванулся, уронив Орсина на землю. Не обратив внимания на паренька, он молнией бросился на Пармениона. Спартанец метнулся влево, но, словно предугадав движение, Титан вскинулся на дыбы, и его окровавленные копыта ударили сверху вниз. Парменион вновь поднырнул, на сей раз вправо, спиной ударившись о столб заграждения. Титан угрожающе навис над ним.
   Вдруг шея жеребца дернулась назад, и в черепе его показалась торчащая стрела.
   - Нет! - вскричал Парменион. - Нет! - Но тут вторая стрела глубоко погрузилась в бок Титана, пронзив сердце. Жеребец припал на колени, и после этого упал на бок.
   Парменион поднялся на неверных ногах, сверху вниз глядя на поверженного колосса. Затем обернулся, увидев Мотака, который откладывал в сторону лук.
   - Он был демоном, - мягко проговорил фивянин. - Неоспоримо.
   - Я бы смог обуздать его, - сказал Парменион с холодным гневом в голосе.
   - Ты бы погиб, господин, - вставил мальчишка Орсин. - Так же, как мой дядя, Кроний. И, боги мне свидетели, ты скакал на нем. Причем превосходно.
   - Больше не будет такого коня, как он, - прошептал Парменион.
   - Есть жеребенок, - сказал Орсин. - Он станет еще крупнее своего отца.
   Задергавшийся глаз умирающего Титана привлек внимание Пармениона. Толстые белые черви выползали из-под века и соскальзывали по конской морде, как непотребные слезы. - Вот они, твои демоны, - проговорил Парменион. - Его мозг, наверно, просто-таки кишел ими. Боги, да эти твари сводили его с ума!
   Но фессалийцы уже не слышали его. Они собрались вокруг тела их товарища Крония, подняли его и понесли к главному дому.
  

***

   Гибель жеребца сильно расстроила Пармениона. Он не встречал лучшего коня, ни одного со столь же непреклонным норовом. Но кроме того, убийство Титана заставило его задуматься о ребенке, об Александре.
   Ребенок был еще одним прекрасным созданием, одержимым злом. Умен - возможно гениален - и всё же отравлен скрытым врагом. Ужасная картина всплыла в сознании: ребенок лежит замертво, и жирные белые черви ползут по его безжизненным глазам.
   Прогнав видение прочь, он подошел к людям, убиравшим поля и стал помогать им стреноживать молодых жеребят, готовя их к служению Человеку.
   К полудню Парменион совершил прогулку к озеру, где Мотак занимался с больными или травмированными скакунами. Тот соорудил плавучий помост из досок, который стоял сейчас на якоре в центре небольшого озера в одном полете стрелы от кромки воды. Коня заводили в воду, где он мог плыть за лодкой, которая направляла его к плоту. По прибытии на место поводья передавались Мотаку, который заставлял коня плыть вокруг помоста. Упражнение развивало силу и выносливость коня, в то же время не давая нагрузки на поврежденные мускулы или связки. Мотак, с лысой головой, прикрытой огромной соломенной шляпой, прохаживался по периметру плота, направляя гнедого коня, который барахтался в воде рядом.
   Сбросив тунику, Парменион сиганул в холодную воду и медленно поплыл к плоту, делая руками длинные, расслабленные гребки. Прохлада озера освежала, но сознание его полнилось скверными видениями: черви и глаза, красота и разложение. Взобравшись на плот, он сел, голый в лучах солнца, ощущая прохладный ветерок на своем мокром теле. Мотак подозвал лодку и бросил поводья гребцу.
   - На сегодня всё, - крикнул он. Гребец кивнул и направил коня в сторону суши. Старый фивянин сел подле Пармениона, протянув ему мех с водой.
   - Эта шляпа выглядит потешно, - заметил Парменион.
   Мотак состроил гримасу и снял смешную шляпу с головы. - Она удобная, - сказал он, отерев пот со лба и снова прикрыв свою голую макушку.
   Парменион вздохнул. - Плохо, что он погиб, - проговорил он.
   - Конь или человек? - буркнул Мотак.
   Памренион печально улыбнулся. - Я говорил про коня. Но ты прав, мне следовало подумать о человеке. Однако Титану, должно быть, приходилось совсем туго; эти черви пожирали его мозг. По-моему скверно, что такой великолепный конь оказался загублен столь гнусными созданиями.
   - Он был всего лишь конем, - сказал Мотак. - А вот мне будет не хватать Крония. У него осталась в Фессалии семья. Сколько им отправить?
   - Сколько сможешь. Как парни восприняли его смерть?
   - Его уважали, - ответил Мотак. - Но они суровые мужи. Ты впечатлил их своими скачками. - Он вдруг хохотнул. - Во имя Геракла, да ты и меня впечатлил!
   - Я больше не увижу коня, подобного ему, - печально проговорил Парменион.
   - Думаю, что увидишь. Жеребенок - копия отца. И он вырастет большим - голова у него как у быка.
   - Я видел его прошлой ночью в яслях - рядом с умершей матерью. Недобрый знак для Титанова сына - первое, что он сделал в жизни, это убил родившую его кобылу.
   - Теперь ты заговорил как фессалиец, - укорил Мотак. Фивянин залпом отпил из меха и облокотился на свои крепкие предплечья. - Что произошло между тобой и Филиппом?
   Парменион пожал плечами. - Он - Царь, ищущий славы, которую не желает ни с кем делить. Не сказал бы, что я этого не одобряю. И при нем постоянно этот подлиза Аттал, который нашептывает ядовитые речи ему в ухо.
   Мотак кивнул. - Никогда он мне не нравился. Но и Филиппа я тоже никогда не обожал. Что будешь делать?
   Спартанец улыбнулся. - А что я умею? Буду драться в Филипповых битвах до тех пор, пока он не решит, что я ему больше не нужен. Потом вернусь сюда и буду стареть в окружении своих сыновей.
   Мотак крякнул и выругался. - Ты глупец, если действительно веришь в это - а ты не глупец. Если ты покинешь Филиппа, каждый город Греции будет соревноваться за то, чтобы нанять тебя на службу. Через несколько месяцев ты уже будешь командовать армией. И, поскольку есть только один великий противник, ты поведешь эту армию против него. Нет, когда Филипп решит, что ты ему больше не нужен, Аттал получит от него задание - то, для которого понадобится кинжал убийцы.
   Ясные синие глаза Пармениона похолодели. - Ему нужно будет очень постараться.
   - И он постарается, - предупредил Мотак.
   - Мрачноватый выходит разговор, - пробурчал Парменион, вставая на ноги.
   - Царь позвал тебя на парад победы? - продолжал Мотак.
   - Нет. Но он всё равно знает, что меня не радуют подобные мероприятия.
   - Может быть, - неуверенно проговорил Мотак. - Итак, где прогремит следующая война? Пойдете ли вы на города Халкидика, или через Беотию, чтобы осадить Афины?
   - Это Царю решать, - ответил Парменион, и его взор устремился к восточным горам. Этот взгляд не укрылся от фивянина.
   - Значит, это будет Фракия, - сказал он, понизив голос.
   - Ты видишь слишком много, друг мой. Я благодарю богов, за то, что язык у тебя осторожен.
   - Где настанет предел его амбициям?
   - Не знаю. Более того, он и сам не знает. Он больше не тот человек, которого я знал прежде, Мотак; он теперь помешан. После Крокусового Поля он казнил сотни фокейцев, и говорят, что стоял и хохотал над умирающими. Но перед тем, как покинуть Македонию, мне довелось наблюдать, как он вел судебные дела при дворе. В тот день я знал, что он собирался поохотиться и торопился окончить до второй половины дня. Наконец он объявил об окончании разбирательств и сказал истцам вернуться на следующий день. Но когда он покинул судейское кресло, старая женщина подошла к нему с прошением, взывая к справедливости. Он обернулся и сказал, "У меня нет времени на тебя, женщина." Она осталась стоять там на мгновение, а затем, когда он пошел дальше, она прокричала: "Тогда у тебя нет времени на то, чтобы быть Царем!" Все, кто был рядом, затаили дыхание. Отправится ли она на казнь? Или на порку? Или в темницу? И знаешь, что он сделал? Отменил охоту и слушал ее дело весь остаток дня. Он даже рассудил в итоге в ее пользу.
   Мотак встал и помахал, чтобы лодка прибыла за ними. - Я не говорил, что он не был великим человеком, Парменион. Сказал всего лишь, что мне он не нравится, и я ему не доверяю. И тебе стоит поостеречься. Однажды он закажет твое убийство. Зависть питает страх, а страх порождает ненависть.
   - Никто не живет вечно, - ответил Парменион задумчиво.
  
       Пелла, Македония, осень
      
   - Я пройду во главе гвардии. Народ должен увидеть меня, - произнес Филипп.
   - Это безумие! - прошипел Аттал. - Что я еще могу сказать? В Пелле затаились убийцы, только и ждущие, как бы подобраться к тебе. Почему ты собрался на это шествие?
   - Да потому что я Царь! - прогремел Филипп.
   Аттал откинулся на скамье, угрюмо глядя на своего монарха. - Думаешь, - спросил он наконец, - что ты бог? Что холодное железо не способно пробить твое тело, не сможет пронзить твое сердце?
   Филипп усмехнулся и обмяк. - Никаких иллюзий, Аттал. Разве можно мне думать так? - добавил он, тронув шрам над своим ослепшим правым глазом. - Но если я не могу ходить по улицам своей столицы, тогда мои враги на самом деле победили. Ты пойдешь со мной. Я доверю тебе свою защиту.
   Аттал посмотрел в лицо Царю, не встретив в нем компромисса, и вспомнил их первую встречу в Фивах девятнадцать лет тому назад. Царь был тогда совсем еще мальчишкой, напуганным мальчишкой в ожидании кинжала убийцы. Но и тогда в его глазах горел тот же ярый огонь. Его дядя, Царь Птолемей, намеревался отравить его по-тихому, однако парень перехитрил его, спас своего брата Пердикку и убил Птолемея, пока тот лежал на кровати. Всё это он совершил тринадцати лет от роду. Теперь, в тридцать два, Филипп объединил под своим началом всю Македонию, создав народ, которого страшились враги.
   Но такая слава - обоюдоострый меч, как понимал Аттал, она приносит либо величие, либо раннюю могилу. Македонские лазутчики из Халкидонского Олинфа доложили, что элитный отряд убийц был нанят, чтобы положить конец угрозе, исходящей от Филиппа Македонского. Не надо было быть гением, чтобы догадаться, что они, скорее всего, ударят в день Фестиваля Благодарения, когда Царь, одетый только в плащ да тунику, пройдет безоружным в толпе к Храму Зевса.
   - Подумай об Александре, - предостерег Аттал.- Если тебя убьют, его ждет горький жребий. У тебя нет других наследников, а значит аристократия будет драться друг с другом, чтобы занять твое место. Александр будет убит.
   Лишь мгновение Филипп колебался, теребя свою черную бороду и глядя в большое окно. Но когда он повернулся, Аттал понял, что его довод не сработал. - Я пройду среди своего народа. А теперь скажи, достаточно ли цветов разбросано по дороге?
   - Да, государь, - устало ответил Аттал.
   - Хочу, чтобы они были рассыпаны у меня под ногами. Это будет хорошо смотреться; впечатлит иностранных послов. Они должны увидеть, что вся Македония со мной.
   - Македония и так с тобой - независимо от того, бросает она к твоим ногам цветы или нет.
   - Да, да. Но это должно быть видно. Афиняне мутят воду, готовя новые помехи. У них нет денег, чтобы развернуть кампанию самостоятельно, однако они стараются подбить на это олинфян. Мне не нужна война - пока что - с Халкидонской Лигой. Скажи, как я выгляжу?
   Аттал смирил норов и посмотрел на Царя. Среднего роста, тот был широкоплеч и могуч, его густые, курчавые черные волосы и борода сверкали как шерсть пантеры. Золотистые прожилки радужки его единственного зеленого глаза были подчеркнуты золотой короной в виде лавровых листьев. Туника на нем была небесно-голубого цвета, а плащ - черным как ночь.
   - Ты выглядишь роскошно - как Царь из легенд. Будем надеяться, что и к концу дня ты будешь выглядеть так же.
   Филипп хохотнул. - Ты всегда так мрачен, Аттал. Разве я не сделал тебя богачом? Ты до сих пор чем-то недоволен?
   - Буду доволен, когда день завершится.
   - Увидимся с тобой во дворе, - сказал Филипп. - И помни: должно быть не больше десяти телохранителей за моей спиной.
   Оставшись в одиночестве, Филипп отошел к длинному столу и развернул на поверхности карту, начерченную на козьей коже. Слишком долго великие города, Афины, Спарта и изредка Фивы, боролись за право владеть всей Грецией; их собственная вражда порождала одну кровавую войну за другой. Афины против Спарты, Спарта против Фив, Фивы против Афин, с привлечением сил всех малых городов и областей. Бесконечный круговорот ломающихся союзов, смены сторон, ускользающей удачи.
   Все три полиса в разное время тайно правили Македонией.
   Филипп знал, что бескрайние войны могли продолжаться нескончаемо, ибо сотни больших и малых городов северной Греции платили дань разным хозяевам. Любой диспут меж такими городами мог быть заглушен - и заглушался - более могущественными силами. В одной только Македонии, когда Филипп пришел к власти, более двадцати официально независимых городов дали клятву верности трону. Но, несмотря на это, они формировали союзы со Спартой, Афинами или Фивами, каждый город поставлял свою маленькую армию или ополчение. Многие из них представляли собой прибрежные поселения, что могло обеспечить безопасную высадку для вторгающейся армии. Одну за одной, в течение семи лет с того дня, как стал Царем, Филипп брал эти крепости, иногда силой - как Метону, население которой было продано в рабство - но чаще легким воздействием, подкупом, или просто смешивая все три метода, что люди и называли дипломатией.
   План был до неприличия прост: убрать все угрозы внутри царства посредством военной хитрости.
   Он заключил ранний договор с Афинами, позволявший ему сосредоточиться на том, чтобы разбить врагов к востоку и северу. Теперь он наладил крепкие связи с Фессалией на юге, разбив Фокейскую армию, опустошавшую центральную Грецию.
   Но тучи по-прежнему сгущались. Армия Филиппа вошла в независимый город Амфиполь на восточной границе - в город, который желали прибрать к рукам афиняне. Этот захват прошел не без критики - в том числе и со стороны Пармениона.
   - Ты пообещал Афинам, что позволишь им править этим городом, - заметил генерал.
   - Не совсем так. Я сказал им, что не рассматриваю этот город как македонский. Всё-таки тут есть разница.
   - Небольшая, - ответил Парменион. - Ты заставил их поверить в то, что дашь им контроль над городом. Это означает объявление войны Афинам. Мы готовы к ней?
   - Риск не велик, друг мой. Афиняне не столь богаты, чтобы развернуть войну на такой дистанции. А я не могу позволить, чтобы Амфиполь стал секретной базой для Афин.
   Тут Парменион рассмеялся. - Здесь больше никого нет, Филипп. Тебе не обязательно говорить таким высокопарным тоном. Амфиполь богат; город контролирует торговые пути во Фракию и все южные подступы к реке Стримон. У тебя заканчивается монета, а войску нужно жалование.
   - Так и есть, - ответил Филипп с болезненным выражением лица. - Кстати, войско еще недостаточно велико. Я желаю, чтобы ты подготовил еще десять тысяч человек.
   Улыбка сошла с лица спартанца. - У тебя уже более чем достаточно воинов для того, чтобы защитить свое царство. Откуда же исходит угроза? Фракия разделена, три царя воюют там друг с другом; с пеонийцами покончено, а иллирийцам никогда не вернуть былого величия. Сейчас ты собираешь армию для завоевания - не для обороны. Так чего же ты хочешь, Филипп?
   - Я хочу еще десять тысяч человек. И прежде чем ты задашь еще один вопрос, мой спартанский друг, не ты ли сам посоветовал мне однажды держать свои планы в секрете? Хорошо же, ну так я следую твоему совету. О том не будет знать никто, кроме Филиппа. И разве не мой стратег учил меня природе империи? Мы остаемся сильны, говорил он, только пока мы растем.
   - Да, так он и говорил, государь, - согласился Парменион, - но, как и в любой стратегии, здесь встает вопрос меры. Армию нужно снабжать, линии сообщения должны быть открыты и легко проходимы. Твое главное преимущество перед Афинами - в том, что твои приказания выполняются незамедлительно, в то время как афиняне должны собрать ассамблею и днями, а может и неделями обсуждать решение. К тому же, в отличие от персов, мы не приспособлены к империи.
   - Тогда нам надо приспособиться, Парменион, ибо час Македонии настал.
   Филипп посмотрел на карту, его острый разум изучал наиболее опасные места. Парменион был прав. Взятие Амфиполя и других независимых крепостей вселило страх в сердца его соседей, которые занялись вербовкой наемников, гоплитов из Фив, копейщиков из Фракии, лучников с Крита.
   И Афины, расположенные далеко на юге, объявили войну, выслав агентов во все северные земли и города, подстрекая их против македонского агрессора. Теперь, когда фокейцы разбиты, игра становилась сложнее, потому что ни один враг не осмелится в одиночку поднять голову из укрытия, и ни одно сражение само по себе не решило бы дилеммы Филиппа.
   Его враги будут ждать признаков слабости с его стороны - и тогда ударят все вместе, с востока, запада и юга. Если он двинется против кого-то одного, то остальные бросятся на него со спины, вызвав войну на двух и более фронтах.
   Величайшая из самых близких угроз исходила с востока, от Олинфа, главного в Халкидонской Лиге городов. Палец Филиппа пробежал вдоль имеющих форму трезубца земель Халкидики. Все вместе города могли выставить двадцать тысяч гоплитов, вооруженных копьем, мечом и щитом, более трех тысяч всадников и, пожалуй, семь - или восемь - тысяч копьеметателей. Война с Олинфом выйдет дорогостоящей и опасной. Кто бы ни победил, он будет так ослаблен, что падет жертвой нового агрессора. Вот почему олинфяне так полагались на успех наемных убийц, засланных в Пеллу.
   Тут Царь услышал чеканный шаг марширующих гвардейцев во дворе у него под окном. - Ступай сегодня с осторожностью, Филипп, - предостерег он самого себя.
  

***

   Аттал осмотрел десять воинов Царской Гвардии, проверяя их бронзовые нагрудники и шлемы, ножны для мечей и поножи. Они сияли как отшлифованное золото. Обойдя строй, он посмотрел на их черные плащи. Ни следа пыли или грязи. Убедившись в этом, он снова встал перед строем.
   - Будьте наготове, - медленно произнес он, - ибо Царь всегда в опасности. Всегда. Неважно, что он шествует в самом сердце своего царства. Не имеет значения беззаветная любовь народа к нему. У него есть враги. Когда вы маршируете за ним, наблюдайте за толпой. Не смотрите на Царя. Следите за малейшим резким движением в толпе. Это понятно? - Парни кивнули.
   - Могу я спросить, господин? - подал голос воин справа от него.
   - Конечно.
   - Ты говоришь в общих чертах, или сегодня имеется какая-то конкретная угроза?
   Аттал пристально посмотрел на воина, пытаясь припомнить его имя. - Как я уже сказал, Царь всегда находится в опасности. Но это хороший вопрос. Будьте начеку.
   Заняв место в центре, он стал ждать Царя. Их путь лежал через главную улицу Александроса, по торговой площади и оттуда к Храму Зевса. Прогулка не больше чем в тысячу шагов, быть может меньше, но толпа будет напирать. Аттал расставил солдат по всей линии торжественного шествия, однако они будут слишком растянуты, чтобы сдерживать тысячи горожан. Популярность Филиппа была высока, и это представляло опасность, ибо люди будут возбуждены - будут тянуться к нему, стараясь прикоснуться, проталкиваясь через тонкий строй солдат. Пот заливал Атталу глаза. Сам будучи превосходно натренированным убийцей, он понимал, насколько легко убить человека, неважно, сколь тщательно охраняемого. На протяжении всего шествия Филипп будет не дальше пяти шагов от толпы. Внезапный рывок, быстрый взмах кинжала, пульсирующая благородная кровь...
   Тысячу раз он представлял себе путь, белокаменные стены и длинные аллеи.
   Где бы ты предпринял попытку? спросил он себя. Не вначале, когда гвардейцы будут наиболее внимательны, но ближе к концу. Не возле храма, где открытая местность не позволит убийце сбежать. Нет. Нападение произойдет вблизи торговой площади с ее множеством аллей. Двести шагов чистого страха ожидали его.
   Будь ты проклят, Филипп!
   Царь вышел из дворцовых дверей, и десять гвардейцев в приветствии ударили кулаками в нагрудники. Аттал последовал их примеру не сразу, выражение его лица было обеспокоенным. - Я вижу тебя, Коений, - сказал Филипп воину, имя которого Аттал недавно безуспешно пытался вспомнить. - И тебя, Дион. Я уж было думал, что тебе порядком надоела моя компания. - Одного за другим, Филипп поприветствовал каждого из десяти. Аттала никогда не переставало удивлять, как Царь умудрялся запоминать имена людей, находящихся под его командой. Коений - теперь Аттал его вспомнил. Сукин сын Парменион порекомендовал его в командиры резервной фаланги на Крокусовом Поле.
   - Мы готовы? - спросил Царь.
   - Да, государь, - ответил Аттал.
   Двое солдат открыли ворота, и Филипп вышел из царского двора, приветствуемый громовым возгласом горожан за стеной. Аттал держался рядом у него за спиной. Вытерев пот с глаз, он окинул взглядом толпу. Там были сотни людей, ожидающих по обе стороны улицы. Самые разные цветы дождем посыпались на Царя, когда он помахал своему народу. На отдельной площадке ожидал парад: всадники из Фессалии, послы из Фив, Коринфа, Фер, Олинфа и Фракии. За ними были жонглеры и акробаты, шуты и актеры в масках из сверкающей бронзы. Замыкали шествие два белых быка, увешанных цветами, которые отправились в свою последнюю прогулку к жертвенному алтарю всемогущего Зевса.
   Филипп встал во главе процессии и направился вдоль по улице Александроса.
   Аттал, который держал руку на оголовье меча, увидел, как толпа подалась вперед, напирая на тонкий строй солдат, которые с двух сторон пытались держать путь свободным. Филипп всё шел, махая рукой и улыбаясь. Маленький мальчик проскочил слева, подбежал к Царю. Аттал наполовину вынул меч. Он вдвинул его обратно в ножны, когда Филипп подхватил мальчишку на руки и остановился, а ребенок протянул ему гранатовый плод.
   - Где твоя мать? - спросил Филипп. Ребенок указал направо, и Царь отвел мальчугана назад, передав его женщине в толпе.
   Аттал выругался. Один удар - и всё тотчас будет кончено...
   Но Филипп вернулся к центру улицы и продолжил свой путь во главе процессии.
   Едва они достигли торговой площади, Аттал обвел взглядом толпу справа налево, всматриваясь в лица, ловя малейший признак напряжения. Цветы по-прежнему летели, дорога покрылась мириадами красок
   Вдруг толпа надвинулась вновь. От нее отделились трое и побежали к Царю.
   Ножи блеснули в свете солнца, и Аттал метнулся вперед.
   Длинный кинжал вонзился Царю в бок.
   - Нет! - вскричал Аттал. Филипп пошатнулся, его рука нырнула под плащ и вынырнула со спрятанным там мечом. Клинок раскроил горло первому убийце. Второй кинжал нацелился Царю в шею, но Филипп парировал удар, обратным движением разрезав противнику руку от локтя до плеча. Аттал убил третьего, который пытался вонзить свой кинжал Филиппу в спину.
   И толпа подняла ликующий крик. Когда Филипп подошел к раненому убийце, тот бросился на колени.
   - Пощади. Я расскажу тебе всё! - взмолился он.
   - Ты всё равно не скажешь ничего ценного, - молвил Царь, и его меч пронзил убийцу между ключиц.
   - Позвать хирурга! - крикнул Аттал, подойдя к Филиппу и беря его за руку.
   - Нет! - отменил приказ Царь. - Он не понадобится.
   - Но я видел, как он пронзил тебя.
   Филипп сжал кулак и ударил по своей тунике. Послышался звон металла. - Под этой одеждой нагрудник, - сказал он. - Я могу быть безрассуден, Аттал, но я не глуп. А теперь продолжим шествие, - рыкнул он.
   Позже, тем же вечером, когда Царь отдыхал у себя в покоях, выпивая кубок за кубком, Аттал задал вопрос, мучивший его весь день.
   - Зачем ты убил последнего головореза? Он мог назвать имена своих нанимателей.
   - Это бы ничего не дало. Мы оба знаем, что эти люди пришли из Олинфа. И если эта новость будет предана огласке, то я буду невольно втянут в войну с халкидянами; этого потребует народ. Однако это был хороший день, разве нет? Хороший день, чтобы остаться в живых?
   - Мне он вовсе не понравился, - буркнул Аттал. - Я там на площади на десять лет постарел.
   Филипп хохотнул. - Вся жизнь - игра, друг мой. Нам не спрятаться. Боги используют нас, как пожелают, а потом избавляются от нас. Сегодня мой народ лицезрел Царя; они видели, как он шествовал, как сражался и как победил. Их гордость получила подпитку. Таким образом, олинфяне только послужили мне на пользу. Я испытываю благодарность к ним - и к тебе за то, что прикрыл меня со спины. Я доверяю тебе, Аттал, и ты мне нравишься. Благодаря тебе я чувствую себя удобно - и безопасно. Помнишь тот первый день в Фивах? Когда я держал нож у своей груди, давая тебе шанс вонзить его?
   - Кто же такое забудет? - ответил Аттал. Юный принц боялся, что Аттал был послан убить его, и дал ему возможность сделать это в одной из аллей, без свидетелей. И Аттал испытал искушение. В те времена он служил Птолемею, а Филипп был всего лишь мальчишкой, смерти которого желал сам Царь. И всё же он не нанёс тот удар... и до сих пор не понимал, почему.
   - О чем задумался? - спросил Филипп.
   Аттал переключил сознание на реальность. - Да всё прокручиваю в голове тот день, и путешествие обратно в Македонию. С чего ты стал доверять мне, Филипп? Я знаю себя, и все свои грехи. Я бы и сам себе не доверял - так почему ты стал?
   Усмешка сошла с лица Царя, он подался вперед, вцепился в плечо Аттала. - Не сомневайся в этом, - посоветовал он. - Просто наслаждайся. Лишь немногие удостаиваются доверия Царя, или его дружбы. А ты заслужил и то, и другое. И не имеет значения, почему. Может, я вижу в тебе качества, которые ты сам в себе еще не обнаружил. Но, когда я окружен врагами, ты - тот самый человек, кого я более всего хотел бы видеть рядом. Пусть этого будет достаточно. - Царь допил вино, наполнил кубок снова. Он встал - шатаясь - и выглянул в окно, устремив взор на запад.
   Аттал вздохнул. Истощенный напряженным днем, он вышел и направился в свои комнаты в новой казарме. Его слуги зажгли фонари в андроне и спальне. Аттал распутал завязки нагрудника, снял его и сел на скамью.
   - Ты глупец, если доверяешь мне, Филипп, - прошептал он.
   Слишком утомленный, чтобы подняться в верхние покои на свою кровать, он завалился на скамью и заснул.

***

   - Впечатляющий жеребец, дорогой Мотак. Как случилось, что фивянин сумел развить в себе такой талант к коневодству? - Перс потеребил свою золоченую бороду и откинулся на спинку стула.
   - Я внимательно слушаю и обучаюсь, благородный Парзаламис. Как тебе вино?
   Перс тонко улыбнулся, но его тусклые глаза не выказывали и следа юмора. - Конечно вино мне по вкусу - ведь оно из моей страны, и я полагаю, по меньшей мере, десятилетней выдержки. Я прав?
   - Меня бы удивило, если бы ты не угадал.
   - Весьма лестный комплимент, - сказал Парзаламис, встал из-за стола и прошел к открытой двери, встал там и стал смотреть в сторону западных холмов. Мотак остался сидеть на скамье, но наблюдал взглядом за разодетым в шелка персом. Ну и одежды! - подумал он. К чему нужна такая роскошь? Парзаламис носил широкие штаны из синего шелка, подпоясанные серебряным шнуром, на который были нанизаны маленькие жемчужины. Рубаха была тоже шелковой, но цветом напоминала свежие сливки, на груди и спине красовалась золотая вышивка в форме головы грифона - полу-орла, полу-льва. Плаща у него не было, но тяжелый кафтан из крашеной шерсти был небрежно отброшен на скамью. Взгляд Мотака упал на его сапоги. Они были сделаны из кожи, какой он никогда еще не видел, слоистой и неровной, но с таким блеском, что вызывала желание протянуть руку и прикоснуться.
   Парзаламис повернулся и подошел обратно к своему месту. Богатый персидский парфюм ударил Мотаку в ноздри, когда купец пересекал комнату, и тот рассмеялся. - Что тебя так развлекает? - спросил его гость с напрягшимся лицом.
   - Да тут не развлечение, а неудобство, - мягко ответил Мотак. - Хоть я и счастлив видеть тебя здесь, твое великолепие заставляет меня чувствовать, будто я живу в свинарнике. Я вдруг вижу все трещины в стенах и замечаю, что полы неровные.
   Перс успокоился. - Ты умный человек, фивянин. И твой язык быстрее гепарда. Итак, я купил твоих коней, а теперь перейдем к более серьезным материям. Каковы планы Филиппа?
   Опустив ноги со скамьи на пол, Мотак повторно наполнил свой кубок. - Парменион уверяет меня, что он по-прежнему защищает собственные границы от своих врагов. Царю Царей бояться нечего.
   - Царь Царей ничего не боится! - прошипел Парзаламис. - Ему всего лишь любопытен его вассальный царь.
   - Вассальный? - изумился Мотак. - Насколько я понимаю, Филипп не отсылает дань в Сузы.
   - Это не важно. Вся Македония - это часть великой империи Царя Царей. И то же самое можно сказать об остальной Греции. Афины, Спарта и Фивы - все они признают верховенство Персии.
   - Если Македония и в самом деле вассал, - сказал Мотак, осторожно подбирая слова, - тогда действительно странно, что фокейцы выплачивали армии жалованье персидским золотом, в то время как всем было известно, что эта армия выступит против Филиппа.
   - Вовсе нет, - ответил Парзаламис. - Генерал Ономарх переправился в Сузы и преклонил колена перед Царем Царей, дав клятву верности империи. За это он был вознагражден. И не будем забывать, что это Филипп первым выступил на фокейцев, а не наоборот. И мне не нравится эта идея насчет обороны границ. Когда это закончится? Филипп уже контролирует Иллирию и Пеонию. Теперь и фессалийцы провозгласили его своим Царем. Его границы растут с каждым сезоном. Что дальше? Халкидика? Фракия? Азия?
   - Не Азия, - проговорил Мотак. - И Парменион позаботится, чтобы Халкидика была в безопасности какое-то время. Так что всё-таки Фракия.
   - Чего он добивается? - процедил Парзаламис. - Какой территорией может управлять один человек?
   - Интересный вопрос от подданного Царя Царей.
   - Царь Царей благословлен небом. Его не сравнить с варварским воином. Фракия, говоришь? Хорошо, я передам эти сведения в Сузы. - Парменион откинулся назад, уставясь в низкий потолок. - А теперь расскажи мне о сыне Царя. - Вопрос был задан слишком расслабленным тоном, и Мотак какое-то время хранил молчание.
   - О нем говорят, как об одаренном ребенке, - ответил фивянин. - Едва достигнув четырех лет, он уже может читать и писать, и даже дискутировать со старшими.
   - Но он проклят, - сказал Парзаламис. Мотак хорошо слышал напряжение в его голосе.
   - Ты видишь в четырехлетнем ребенке угрозу?
   - Да - конечно же, не для Персии, которая не знает страха, но для стабильности в Греции. Ты много лет прожил в Персии и без сомнения постиг истинную религию. Есть Свет, который, как учил нас Зороастр, является корнем всей жизни, и есть Тьма, из которой ничего не произрастает. Наши мудрецы говорят, что этот Александр - дитя Тьмы. Слышал что-нибудь об этом?
   - Да, - подтвердил Мотак, неприязненно съеживаясь под взглядом перса. - Некоторые говорят, что он демон. Парменион в это не верит.
   - А ты?
   - Я видел ребенка лишь однажды, но да, я готов поверить в это. Я коснулся его плеча, когда он слишком близко подошел к одному жеребцу. И это прикосновение обожгло меня. Я чувствовал эту боль на протяжении недель.
   - Он не должен жить, - прошептал Парзаламис.
   - Я в этом не участвую, - ответил Мотак, встал и прошел к двери. Выйдя в сгущающиеся сумерки, он огляделся. В пределах видимости не было ни души, и он вернулся в помещение. Свет потускнел, и Мотак зажег три светильника. - Убить ребенка будет безумием. Гнев Филиппа будет неуемным.
   - Это правда. Но мы сможем решить, куда будет лучше направить такой гнев. В Афинах оратор Демосфен горячо высказывается против Филиппа. Если наемные убийцы окажутся проплачены Афинами, тогда Филипп двинется на юг, так?
   - Ничто его не остановит, - согласился фивянин.
   - И, общеизвестно, что центральная Греция является могилой для любых амбиций. Все великие полководцы погибали там.
   - Как будет сделано это дело?
   - Всё уже началось. Метонский раб по имени Лолон убьет дитя; ему уже за это заплатили два афинянина, состоящие у нас на службе. Его, конечно же, схватят живым, и он признается, что получил плату и инструкции от Демосфена, потому что он в самом деле считает, что так оно и есть.
   - Зачем ты мне это рассказываешь?
   - Двум афинянам поручено бежать из Пеллы на север. Этого никто не ожидает. Ты укроешь их здесь на несколько недель. После этого они отправятся в Олинф.
   - Ты многого просишь, - сказал ему Мотак.
   - Согласен, дорогой Мотак, но ведь мы - как ты знаешь - и платим тоже много.
   Парменион сидел в западном алькове своего андрона, глаза его следили за пчелой, которая приземлилась на цветущую желтую розу. Бутон медленно наклонился, когда пчела забралась в него в поисках пыльцы.
   - Это всё, что он сказал? - спросил спартанец.
   - Разве не достаточно? - ответил вопросом Мотак.
   Парменион вздохнул и встал, разминая спину. Три года ушло на то, чтобы внедрить Мотака в персидскую шпионскую сеть, и вот наконец это стало оправдывать все труды. Поначалу они относились к нему с недоверием, зная, что он друг Пармениона. Потом постепенно, поскольку всякая выдаваемая им информация оказывалась правдой, ему стали доверять больше. Но чтобы внезапно поведать ему такой важный секрет - это требовалось проверить. - Я заплачу слуге, чтобы присматривал за Александром, и выставлю дополнительную стражу в саду под его окном.
   - Но ты должен рассказать Царю, - вставил Мотак.
   - Нет, это будет неразумно. Персия до смерти боится, что - в конечном счете - Филипп поведет свои войска в Азию. Это делает его непредсказуемым. Нападение на Филиппа во время Празднества - олинфяне не предприняли бы ничего столь поспешного. Нет, то были персы, и я не думаю, что будет разумным рассказать об этом Филиппу. Но в равной степени я не хотел бы, чтобы Парзаламис узнал, что ты не предатель.
   - Почему это так важно? - спросил фивянин.
   Парменион усмехнулся. - Не хотел бы найти тебя с кинжалом между ребер. И у меня нет ни малейших сомнений в том, что Персия однажды станет нашим противником. Это одно из богатейших царств мира - а Филипп безрассудно тратит деньги из казны. Несмотря на все захваченные нами копи и города, у Македонии по-прежнему недостаточно средств, чтобы заплатить войскам. Нет, Персия - это главный приз, вот почему крайне важно наладить связи с Парзаламисом. Но как нам спасти принца - не скомпрометировав тебя?
   - Может, с метонским рабом произойдет несчастный случай - сломает шею? - предложил Мотак.
   Парменион покачал головой. - Слишком подозрительно. А афиняне - которых мы даже не знаем по именам - наймут кого-нибудь другого. Это деликатная проблема. Но я поработаю над ее решением.
   - Он намекнул, насколько быстро Лолон нанесет удар. Это может быть и сегодня ночью! - сказал Мотак.
   - Да, - ответил Парменион, пытаясь удержать голос ровным, чтобы не выдать внезапным всплеском эмоций свое беспокойство. - Я выезжаю в Пеллу завтра. А теперь скажи мне, как там Титанов жеребенок?
   - Хорошо питается молоком кобылы. Он силен. Выживет.
   - Хорошо. Теперь можешь отправиться домой и отдохнуть. А я буду думать.
   Мотак встал. - Эта игра становится всё сложнее, мой друг. Меня это беспокоит.
   - Меня тоже. На кон поставлены целые царства, и теперь ничто не будет простым.
   Когда фивянин ушел, Парменион вышел в сад и встал у мраморного фонтана. В центре фонтана стояли три статуи, изображавшие Афродиту, Богиню Любви, Афину, Богиню Мудрости и Войны, и Геру, Царицу Богов. Меж ними стоял красивый юноша с яблоком в руке.
   "На кон поставлены целые царства, и теперь ничто не будет простым."
   Юношей был Парис, Принц Трои, и три богини велели ему отдать яблоко прекраснейшей из них. Парменион посмотрел на каменное лицо юнца, читая эмоцию, которую скульптор столь искусно запечатлел на нем. Это была растерянность. Если он отдаст яблоко одной, то другие возненавидят его и не успокоятся, пока не добьются его смерти.
   "На кон поставлены целые царства, и теперь ничто не будет простым."
   Парис отдал приз Афродите, и она вознаградила его, сделав так, что прекраснейшая женщина на свете полюбила его. Его счастью не было предела. Но женщиной той была Елена, жена Менелая, Царя Спарты и Афин, союзника Геры, которая внушила ему мысль собрать войска всей Греции, дабы добиться возмездия. Парис увидел, как его город был завоеван, его семья - вырезана, а сам он был забит до смерти, пока Троя пылала.
   Глупый мальчишка, подумал Парменион. Ему следовало наплевать на красоту и вручить яблоко сильнейшей. И как вообще Парис мог подумать, что одна только Любовь могла его спасти? Отогнав такие мысли прочь из сознания, он стоял у бассейна до заката, сосредоточившись на проблеме, которую создал ему Парзаламис.
   Слуги принесли ему еды и вина, так и оставленные им нетронутыми на мраморной скамейке, на которой он расположился под цветущим деревом, в тени от заходящего солнца. Часы летели, а он всё никак не мог отыскать решения, и это его начинало бесить.
   Сходишь с ума, сказал он себе. Подумай о своих днях с Ксенофонтом, о советах, которыми столь щедро делился афинский генерал.
   "Если проблему невозможно решить лобовой атакой," - говаривал Ксенофонт, - "то попробуй атаку с фланга." Парменион улыбнулся воспоминанию.
   Хорошо, подумал он. Обдумаем всё, что у нас есть. Персы желают убить Александра. Они назвали Мотаку две причины. Во-первых, их маги считают, что он проклят. Во-вторых, если Афины окажутся замешаны в убийстве ребенка, это направит Филиппа по пути отмщения. Какими фактами я располагаю? - спросил он себя.
   Имя убийцы.
   Он сел прямо. Почему Парзаламис выдал имя? Почему не сказал просто, что какой-то раб был нанят? Так было бы безопаснее. Может быть, ошибка? Нет, Парзаламис был слишком лукав, чтобы пасть жертвой болтливого языка. Ответ пришел внезапно и удивительно легко - они всё еще проверяли Мотака. Парзаламису не нужно было убежище для афинян. Что ему было нужно, так это знать, можно ли доверять его лучшему македонскому шпиону. Но сказать ему о готовящемся убийстве всё-таки было рискованно, потому что если эти сведения достигнут Филиппа, то он незамедлительно пойдет войной на Персию.
   Поэтому Парзаламис должен был предпринять шаги к тому, чтобы эта весть до Царя Македонии не дошла.
   Словно солнце пробилось сквозь тучи в запутанных размышлениях Пармениона. За Мотаком должно быть... наверняка... следят. Если его видели спешащим к Пармениону, то заговорщики поймут, что Мотак их предал.
   Безоружный спартанец вскочил на ноги. Теперь у Парзаламиса должно быть только одно мнение. Устранить опасность. Убить Мотака и человека, которому он поведал тайну.
   Прошептав проклятие, он побежал обратно к дому.
   Фигура выскользнула из теней, лунный свет отразился на занесенном лезвии кинжала. Парменион пригнулся и двинул левым кулаком неизвестному в лицо, лишая того равновесия. Второй головорез схватил его сзади, но Парменион припал на одно колено, захватив руку напавшего, и бросил его на подельника. Третий незнакомец бросился к нему с коротким мечом в руке. Вскочив на ноги, Парменион отпрянул влево, и клинок просвистел рядом с его бедром. Его кулак впечатался головорезу в челюсть, остановив атаку. Остальные поднялись с земли и атаковали. Парменион отступил. Они бросились на него скопом. С диким криком Спартанец полетел на них ногами вперед, сбив одного с ног. Меч оставил глубокую рану на его бедре, нож чиркнул по волосам. Парменион перекатился влево. Лезвие меча угодило в камень на тропинке, высекло сноп искр. Рука Спартанца нащупала крупный булыжник, и он бросил его в лицо головореза с ножом. Кровь потекла из разбитого носа, незнакомец завопил и выронил нож. Парменион подкатился, схватил оружие и вскочил на ноги.
   Мечник занес клинок для удара в голову. Парменион снова пригнулся, затем шагнул вперед, сокращая дистанцию, вонзил нож в живот незнакомца и провел им вверх до легких. Головорез закричал и повалился, а его подельники пустились наутек. Рука Пармениона взметнулась вверх, окровавленный нож, просвистев в воздухе, вонзился в спину убийцы. Тот качнулся, но побежал дальше. Подняв брошенный меч, Спартанец бросился вдогон. Убегающие воины направлялись к западным воротам, где были привязаны их скакуны. Первый вскочил на коня, но его раненый подельник с окровавленной спиной был не в силах сесть верхом. - Помоги, Данис! - взмолился он. Не вняв ему, подельник пустил коня в галоп.
   Парменион выбежал из ворот и перерезал горло наемнику с раненой спиной. Схватив поводья его коня, он оседлал животное и помчался в погоню за третьим убийцей.
   У беглеца была фора, но он не был настоящим всадником и опыта, как у Пармениона, не имел. Его карий скакун был не так уж быстр, но силен, Парменион постепенно сокращал дистанцию. Его незадачливый противник, худой бородатый мужчина, кинул нервный взгляд через плечо, пока кони мчались по холмам на восток. Вдруг конь головореза споткнулся, скинув седока наземь. Мужчина больно ударился, но поднялся и побежал. Парменион направил коня галопом за ним, ударил плоской стороной меча ему по черепу и свалил на землю.
   Осадив жеребца, Парменион спешился. Его несостоявшийся убийца отпрянул назад.
   - Говори быстро, - велел Спартанец. - От этого зависит твоя жизнь.
   Лицо незнакомца напряглось. - Я ничего тебе не скажу, спартанский мешок помоев.
   - Неумно, - сказал Парменион, вонзая меч ему в живот. Наемник умер без единого звука, упав лицом в траву. Парменион вскочил в седло и направил жеребца к яслям и загонам, спрыгнув наземь за домом Мотака.
   Фивянин вышел поздороваться. Лицо его было бледным, а из плеча торчал кинжал. - Думаю, о поддержании связей с Парзаламисом можно забыть, - буркнул Мотак.
   Парменион вошел в дом, где лежал мертвый перс, голова которого была вывернута под неестественным углом.
   - Он подкараулил меня, - сказал Мотак, - но, видимо, не ожидал, что старик окажется таким сильным. И, как многие подобные ему, он решил поговорить прежде чем напасть, видимо, чтобы заставить меня ощутить страх, чтобы я стал молить о пощаде. Он узнал о моей встрече с тобой; назвал меня предателем. Похоже, его взаправду оскорбила моя двойная игра.
   - Нам надо извлечь этот нож, - сказал Парменион.
   - Нет времени, друг мой. Перед схваткой он посмеялся надо мной, сказав, что убийство Александра назначено на сегодня. Возьми Бессуса - он самый быстрый из тех, что у нас есть.
   Парменион побежал к конюшне. Но даже когда жеребец выехал галопом из имения, Спартанец чувствовал ледяной страх.
   Ему ни за что было не успеть в столицу вовремя...
  
   Пелла, Македония, осень
  
   Александр видел неспокойные сны.  Ему снился склон горы и каменный алтарь, вокруг которого толпились жрецы в черных мантиях, распевающие, призывающие имя, скандирующие...
   "Искандер! Искандер!"
   Голоса были свистящими, как штормовые ветра в зимних ветвях, и он почувствовал сильное давление на грудь. Страх пробежал сквозь него.
   "Они зовут меня" - понял он, и его глаза замерли на острых ножах, которые те держали при себе, и сточных каналах для крови, прорезанных в алтаре.
   Вперед вышла фигура, и лунный свет осветил ее лицо. И тут Александр чуть не вскрикнул, ибо этим человеком оказался его отец, Филипп, одетый в боевой нагрудник, которого мальчик не видел никогда раньше.
   "Ну?" - спросил Царь. - "Где мальчишка?"
   "Он придет, государь," - ответил верховный жрец. - "Обещаю тебе."
   Царь повернулся, и Александр увидел, что его слепой глаз больше не был похож на опал. Теперь он сверкал чистым золотом, и, казалось, горел желтым пламенем.
   "Я вижу его!" - вскричал Царь и указал прямо на Александра. - "Но он прозрачен, как призрак!"
   "Иди к нам, Искандер!" - пропел жрец.
   Давление усиливалось.
   "Нет!" - закричал ребенок.
   И проснулся в своей кровати, дрожа как лист, и пот стекал по всему его маленькому телу.
  

***

   Лолон пробрался в царские сады, держась в тени деревьев, незаметный для стражников. Его рука метнулась к кинжалу, получая покой от осязания холодной рукояти. Ребенок проклят, напомнил он себе. Это не то что убить настоящего ребенка. Не то, что сделали македоняне с его двумя сыновьями в Метоне, когда войско хлынуло через проломленную стену, убивая всех на своем пути. Наемники, оборонявшие стены, были первыми смертниками, вместе с городским ополчением. Но потом дело дошло до горожан - их резали, пока они тщетно пытались убежать, женщин брали силой, детям вспарывали животы.
   Выживших собрали на главной площади. Лолон пытался защитить свою жену, Касу, и сыновей. Но что он мог против вооруженных воинов? Они увели Касу вместе с остальными женщинами, убили детей и возвели холм из их трупов. Потом увели мужчин на север, а женщин на юг, где ждали корабли, чтобы переправить их на невольничьи рынки Азии.
   Город был уничтожен, разграблен подчистую, а немногие выжившие мужчины и женщины проданы в рабство.
   Лолон почувствовал тяжесть на сердце и осел на мягкую землю, со слезами в глазах. Он никогда не был богат. Изготовитель сандалий, он еле сводил концы с концами, часто оставаясь голодным, чтобы Каса и дети могли поесть. Но тут пришли македоняне со своими осадными машинами, длинными копьями и острыми мечами.
   В сердце тирана не было места для независимого города в составе Македонии. О нет! Преклони колено или умри.
   Хотелось бы, чтобы мне дали шанс преклонить колено, думал Лолон.
   Но теперь - благодаря афинянам - у него появился шанс отплатить тирану кровью. Простой удар кинжала - и Демон-Принц умрет. Тогда и Филипп познает боль потери.
   Во рту у Лолона пересохло, и прохладный ночной ветер заставил его задрожать.
   Его увели сначала в Пелагонию на северо-запад, где новых рабов отправили на работы по возведению цепи крепостей вдоль границы с Иллирией. Целый год Лолон тяжело трудился на каменоломнях. Вечера он проводил изготовляя сандалии для других рабов, пока его не застукал за этим занятием македонский офицер. После этого его сняли с тяжелых работ и дали новое жилье, с теплыми одеялами и хорошей едой. И он стал делать сандалии, башмаки и сапоги для солдат.
   В Метоне его работа считалась простой, но среди варварских македонян он был как художник. На самом деле его талант вырос, и его продали с большой выгодой в имение Аттала, Царского первого воина.
   Тогда-то к нему и подошли те афиняне. Он ходил по базару, заказывая кожи и шкуры, и остановился выпить прохладного напитка.
   - Сдается мне, я тебя знаю, - послышался голос, и Лолон обернулся. Говоривший был высоким, плотным человеком с гладко выбритой головой и без бороды. Лолон его не узнал, но опустил взгляд на его сандалии. Они были ему знакомы: он их изготовил два года назад - за месяц до вторжения македонян.
   - Да, я тебя помню, - просто ответил он.
   По прошествии нескольких недель он стал видеть этого человека, Горина, всё чаще, сначала они говорили о лучших днях, а потом - когда открылся внутренний шлюз, который сдерживал всю его горечь, - о его ненависти. Горин оказался хорошим слушателем, стал ему другом.
   Однажды утром, когда они в очередной раз встретились на рынке, Горин представил его еще одному человеку, и они отвели Лолона в маленький дом за агорой. Там и был составлен заговор: умертви одержимого демоном ребенка, сказал Горин, и беги с нами в Афины.
   Сначала он отказался, но тогда они разбередили его рану, напомнив ему, как македоняне убивали детей в Метоне, хватая самых маленьких за лодыжки и разбивая их мозги о стены.
   - Да! Да! - вскричал после этого Лолон. - Я отомщу!
   Теперь он скрывался под деревьями, посматривая в окно Александра. Выбравшись из тени, он побежал к стене с дико колотящимся сердцем. Проскользнув в боковую дверь в находившийся за ней коридор, он осторожно пошел во тьме, взбираясь по лестнице, через каждые несколько шагов останавливаясь и прислушиваясь, нет ли стражи. У Александровой двери стражи не было, как уверяли афиняне, но в конце коридора стояли двое солдат.
   Поднявшиcь до конца, он выглянул. Солдаты стояли где-то в двадцати шагах от него, приглушенно переговариваясь меж собой, однако их шепот доносился до слуха наемного убийцы. Они обсуждали предстоящие конные скачки. Ни один из них не смотрел в сторону Лолона. Он резко пересек коридор, прислонясь спиной к двери в спальню Александра.
   Медленно вытащил кинжал.
  

***

   Александр свесил ноги с кровати и спрыгнул на пол, сон всё еще напоминал о себе, золотые волосы мальчика были мокрыми от пота. Свет луны сочился через открытое окно его спальни, обволакивая потолок бледным, почти белым светом.
   Он всё еще слышал голоса, эхом шепчущие в его сознании.
   "Искандер! Искандер! Иди к нам!"
   - Нет, - прошептал он, сев на центр козьей шкуры и затыкая ладонями уши. - Нет, я не хочу! Вы всего лишь сон. Вы не живые!
   Шкура была теплой, и мальчик лег на нее, разглядывая залитый лунным светом потолок.
   Что-то было с этой комнатой не так. Он осмотрелся, забыв про сон, но ничего странного не заметил. Его игрушечные солдатики по-прежнему были разбросаны по полу, как и его маленькие осадные машинки. Книги и рисунки лежали на его маленьком столике. Александр встал и подошел к окну, забрался на стул, стоявший под подоконником, чтобы выглянуть в сад. Вытянувшись на подоконнике, он посмотрел... на луну.
   Сад исчез, и звезды сияли повсюду вокруг дворца, сверху и снизу, слева и справа. Вдали не было ни горных хребтов, ни долин или холмов, ни рощ или лесов. Только всепоглощающе темное небо.
   Мальчик забыл про страх, полностью поглощенный красотой этого чуда. Он никогда еще не просыпался среди ночи. Может, всё время было так, просто никто ему не рассказывал. Луна была небывалых размеров, уже не серебряный диск, но побитый и зазубренный щит, повидавший немало битв. Александр мог разглядеть следы от стрел и камней на ее поверхности, порезы и зазубрины.
   И звезды были тоже другими, идеально круглыми, как прибрежные камни, мерцающие и пульсирующие. Он поймал взглядом движение вдали, мелькнувший свет, дракона с огненным хвостом... который тут же исчез. За его спиной открылась дверь, но его ничего не беспокоило, кроме красоты этой ночи.
  

***

   Лолон увидел ребенка у окна. Тихо закрыв дверь, он тяжело сглотнул и пошел по комнате. Его нога опустилась на деревянного солдатика, сломав его с громким треском. Принц обернулся.
   - Смотри, - проговорил  он, - разве не чудесно? Звезды повсюду.
   Лолон занес кинжал, но мальчик повернулся обратно к окну и высунулся над карнизом.
   Один взмах - и всё будет кончено. Лолон подобрался, метя кинжалом в маленькую спину. Мальчик был не старше его младшенького...
   Не думай так, одернул он себя. Думай о мести! Думай о боли, которую принесешь тирану!
   Внезапно Александр вскрикнул и упал вперед, соскользнув руками с подоконника. Рука Лолона бесконтрольно взметнулась, схватив принца за ногу и втягивая его обратно. Ужасная, душераздирающая боль прошла сквозь раба, и он замер, схватившись за грудь. Приступ превратился в огненный шар в сердце, и он опустился на колени, хватая ртом воздух.
   - Прости! Прости! Прости! - твердил Александр, позабыв о звездах. Лолона свела судорога, и он свалился на пол лицом вниз. - Я кого-нибудь позову, - крикнул принц, подбежал к двери и распахнул ее. Но за ней не оказалось ни коридора, ни каменных стен, ни знакомых занавесок. Дверь распахнулась в зияющую дыру ночи, огромную, темную и непроницаемую. Мальчик пошатнулся у края пропасти, равновесие предавало его. С последним отчаянным криком он стал падать, переворачиваясь в полете среди звезд.
   Голоса кричали ему в след, пока он мчался по небу, и он услышал победоносный крик жреца: - Он идет! Золотое Дитя идет!
   Александр закричал, и вновь увидел перед собой лицо того мужчины, который выглядел в точности как его отец - злорадная усмешка играет на бородатом лице, золотой глаз сияет как огненный шар.
  
   Храм, Малая Азия
  
   Сердце человека было слабым, клапаны - жесткими и негибкими. Его легкие стали огромными, распирая грудную клетку, и он мог пройти лишь несколько шагов, пока приступ не заставит его снова лечь. Дерая села у его ложа, положила руку ему на грудь и посмотрела в усталые глаза.
   - Я ничем не смогу помочь тебе, - грустно сказала она, видя, как тает свет надежды в этом взгляде.
   - Просто... дай мне... еще несколько дней, - взмолился он слабым голосом.
   - Даже этого не смогу, - произнесла она, взяв его за руку.
   Рядом с постелью больного заплакала его жена. - Так... значит... скоро? - прошептал он.
   Дерая кивнула, и его голова упала на подушку.
   - Помоги ему пожалуйста! - молила рыдающая женщина, бросившись на колени перед Целительницей.
   Мужчина на кровати вдруг напрягся, лицо его помрачнело. Он открыл рот, но ни слова не произнес, издав только длинный, прерывистый вздох. - Нет! - вскричала женщина. - Нет!
   Дерая встала на ноги и медленно вышла из алтарной комнаты, отмахнувшись от слуг, которые двинулись было помочь ей. В коридорах было холодно, и она дрожала, пока шла в свои покои.
   Мужчина заступил ей дорогу. - Они его взяли, - произнес Аристотель.
   Дерая прикрыла глаза. - Я устала. От меня тебе не будет толка. Уходи. - Оттолкнув его, она понесла свое бренное тело дальше. За ее спиной Аристотель погрузил руку в мешочек у себя на поясе и достал оттуда золотой самородок.
   Дерая шла, не в состоянии забыть купца, смерть которого она так и не сумела предотвратить. Она сделала глубокий вдох. Приятно было ощутить воздух в легких, освежающий и бодрящий. Как странно, подумала она, когда ее беспокойство прошло. Она почувствовала себя лучше, чем когда-либо за последние годы, и вспомнила, как прохладно было в море, как хорошо было бежать на пляж и бросаться в кристально-чистые волны, чувствуя солнечное тепло на своей спине.
   Она вдруг рассмеялась. Слишком много времени прошло с тех пор, как она в последний раз покидала храм, чтобы пройти по скалистой тропе. И она была голодна. Как волк!
   Распахнув дверь в свою комнату, она подошла к окну. Как чист воздух, подумала она, глядя в сторону моря. Белые чайки кружили над утесами, и ей было видно, как каждая птица отмахивается крыльями и парит по небу. Даже очертания облаков были четче, чем обычно. И тут она поняла, что совсем не использует глаза своего духа. Она исцелилась от слепоты. Бросив взгляд вниз, она посмотрела на свои руки. Кожа была гладкой и свежей. В ней вспыхнул гнев, и она вскинулась, увидев мага, который молча стоял теперь в дверном проеме.
   - Как ты посмел! - взорвалась она. - Как ты посмел сделать это со мной!
   - Ты нужна мне, - ответил он, вошел в комнату и закрыл за собой дверь. - И что такого страшного в молодости, Дерая? Что тебя тревожит?
   - Ничего! - разбушевалась она, - кроме страданий, которых мне не вылечить. Ты видел человека, которого они ко мне привели? Он был богачом; добрым, заботливым. Но сердце у него было больное, настолько тяжело, что мне не под силу было его исцелить. Вот чего я боюсь - долго жить и видеть еще тысячи таких же, как он. Думаешь, я хочу помолодеть? Зачем? С какой целью? Всё, о чем я мечтала, было отнято у меня. Зачем мне жить еще так долго?
   Аристотель прошел дальше внутрь комнаты, в лице отражалась печаль.
   - Если захочешь, я верну твое тело к прежней... славе? Но сначала - ты поможешь мне? Ты поддержишь Пармениона?
   Дерая встала перед зеркалом и посмотрела на свое молодое отражение. Сделала глубокий вдох и кивнула. - Я пойду с тобой. Но прежде измени мое лицо. Он не должен меня узнать - понимаешь?
   - Всё будет, как ты скажешь, - пообещал маг.
  

***

   - Думаю, что опрометчиво было казнить стражников, - сказал Парменион, с трудом подавляя свое раздражение.
   - А что бы ты сделал, Спартанец? - спросил Аттал. - Наградил бы их что ли?
   Парменион отвернулся от него и быстро прошел к Царю, который сгорбившись сидел на троне с серым от пережитого горя лицом и потускневшим взором. Все два дня с момента пропажи принца он не спал. Три тысячи гвардейцев прочесывали весь город, каждый дом от чердака до подвала. Всадники разъехались по стране в поисках вестей о тех, кто путешествует с ребенком или детьми.
   Но Александра и след простыл.
   - Государь, - обратился к нему Парменион.
   - Что? - Царь поднял взгляд.
   - Часовые, которых казнили. Они что-нибудь сказали?
   Филипп пожал плечами. - Они говорили какую-то чепуху, невероятную ложь. Я даже вспомнить не могу. Что-то там о звездах... Расскажи ему, Аттал.
   - Для чего, государь? Это не приблизит нас к возвращению принца. Его спрятали где-то с целью получения выкупа; кто-то свяжется с нами.
   - Всё равно расскажи ему, - велел Филипп.
   - Они говорили, будто бы коридор исчез и мощный ветер сдул их с ног. Всё, что они якобы видели - это только звезды, да слышали, как принц кричит как будто издалека. Оба клялись в этом; как лунатики.
   - Возможно и так, Аттал, - тихо проговорил Парменион, - но если бы на кону была твоя жизнь, стал бы ты выдумывать такую нелепую ложь?
   - Конечно нет. Думаешь, они правду сказали? - Аттал усмехнулся и покачал головой.
   - Я не имею представления, где тут правда... пока что. Однако стража ворот сообщает, что никто не проходил мимо них. Часовые на внешних стенах не докладывали о криках или воплях. Но принц исчез. Ты опознал труп?
   - Нет, - ответил Аттал. - Он разложился почти что в прах.
   - Проверили рабов, кто из них отсутствует в доме?
   - С чего ты решил, что это был раб? - спросил Филипп.
   - Всё, что от него осталось, это туника. Это была дешевая ткань - слуга и тот бы оделся получше.
   - Дельное замечание, - сказал Царь. - Проверь это, Аттал. Немедля! - добавил он, когда воин попытался заговорить. Аттал, с побагровевшим лицом, поклонился и вышел из тронного зала.
   - Мы должны отыскать его, - сказал Филипп Пармениону. - Должны.
   - Найдем, государь. Я не верю, что он погиб. Если это было причиной исчезновения, то мы бы уже нашли его тело.
   Филипп поднял взгляд, его единственный зеленый глаз сверкнул диким светом. - Когда я найду тех, кто за это в ответе, они будут страдать так, как еще никто на свете не страдал. Я уничтожу их - и их семьи, и их город. Люди будут говорить об этом тысячи лет. Клянусь.
   - Давай прежде найдем ребенка, - проговорил Парменион.
   Царь, похоже, его не услышал. Почесывая слепой глаз, он поднялся с трона со сжатыми до побелевших костяшек кулаками. - Как это могло случиться? - процедил он. - Со мной? С Филиппом? - Парменион хранил молчание, надеясь, что убийственный гнев скоро пройдет. В этом состоянии Филипп был всегда непредсказуем. Спартанец не рассказал ему о персе, Парзаламисе, и заставил Мотака поклясться в сохранении тайны. Не важно, что думал Филипп, Парменион знал, что македоняне еще не готовы к войне с Персидской империей. Труп Парзаламиса тайно закопали в имении, и, хотя убийства трех головорезов не удалось скрыть от Царя, никто не знал, откуда они прибыли и кто их подослал.
   Рана в бедре Пармениона зудела, пока он стоял и молча наблюдал за Царем, и он тщетно пытался почесать ее через льняную повязку. Филипп заметил это движение - и усмехнулся.
   - Хорошая работа, Спартанец, - произнес он, и напряжение сошло с его лица. - Убить троих - это подвиг, вне всяких сомнений. Но сколько раз я советовал тебе поставить стражу в своем имении?
   - Много раз, государь, и отныне я последую твоему совету.
   Филипп снова расположился на троне. - Хвала богам, Олимпиады здесь нет. И я молю Зевса, чтобы мы разыскали ребенка прежде, чем весть достигнет Эпира. Не то она явится сюда как взбешенная Гарпия, грозя вырвать мне сердце голыми руками.
   - Мы его найдем, - пообещал Парменион, добавив в свой голос уверенности, которой сам отнюдь не испытывал.
   - Мне не стоило убивать часовых, - сказал Филипп. - Это было глупо. Думаешь, в этом было замешано чародейство?
   - Мы многого не знаем, - ответил Парменион. - Кем был тот человек в спальне? Почему при нем был кинжал? Было ли его задачей убийство? И если да, то был ли он один? Что же до часовых... что они хотели сказать, говоря о звездах? В этом мало смысла, Филипп. Если бы мальчика убили, мы бы обнаружили тело. А так, зачем его похитили? Выкуп? Кто живет так долго, чтобы промотать такое состояние? Давай, в качестве аргумента, предположим, что вина лежит на олинфянах. Они не дураки. Знают, что войско Македонии обрушится на них с огнем и мечом; и земли Халкидики будут залиты кровью.
   - Афины, - пробормотал Филипп. - Они готовы на всё, чтобы причинить мне боль. Афины... - Парменион вновь заметил отсвет в глазу, и заговорил очень быстро.
   - Я так не думаю, - тихо сказал он. - Демосфен прекрасно разыгрывает твою тиранию и твои предполагаемые пороки. Его медоточивые речи соблазняют многие меньшие города. Как бы он выглядел, окажись детоубийцей? Нет. Если бы Афины подослали головорезов, их целью был бы ты, а не Александр. Что сказала ясновидящая, когда ты встретился с ней?
   - Ах! - проворчал Царь. - Она старая дура. Походила вокруг кровати мальчишки, притворяясь, что говорит с духами. Но в конце концов ничего мне сказать не смогла.
   - Но что-то же сказала?
   - Она сказала, что душа мальчишки не в Македонии. В Аиде ее тоже нет. Скажи теперь, как это может быть правдой. Он исчез не раньше, чем полдня назад. Даже если его унес гигантский орел, он все равно был бы еще в Македонии в тот момент, когда она это говорила. Старая дряхлая карга! Но могу тебе сказать, она была в ужасе. Она дрожала, когда входила в его спальню.
   - Тебе надо отдохнуть, - посоветовал Парменион. - Иди в постель. Отправь за одной из своих жен.
   - Это последнее, что мне сейчас нужно, друг. Они с трудом сдерживают ликование в своих глазах. Мой сын и наследник пропал и возможно мертв. Они только и думают, как бы раздвинуть ноги и наделить меня новым. Нет. Я не стану отдыхать, пока не откроется правда.
   Аттал зашел в тронный зал и поклонился. - Один раб пропал, государь, - сказал он с пепельно-серым лицом. - Некто Лолон, изготовитель сандалий из Метоны.
   - Что о нем известно? - спросил Парменион, стараясь сохранять невозмутимый вид.
   - Я выкупил его у пелагонийского командира несколько месяцев назад. Хороший был работник. Остальные рабы говорят, что он был тихим человеком, себе на уме. Больше мне ничего не известно.
   - Что он делал в комнате моего сына? - вспылил Филипп. - Должна же быть причина.
   - Он говорил Мелиссе - одной из моих девушек-рабынь - что у него была семья в Метоне. Его детей распотрошили, а жену увели в плен. - Аттал прочистил горло и тяжело сглотнул. - Думаю, он желал отомстить.
   Филипп вскочил с трона. - У него должны были быть сообщники - иначе где тогда ребенок? Сколько других метонийцев ты привел во дворец?
   - Ни одного, государь. Я и не знал, что он метониец, клянусь!
   - Аттал не виноват, государь, - сказал Парменион. - Мы штурмовали много городов и наводнили страну рабами. Вот почему цена за одного человека сорок драхм, а не двести, как было всего три года назад. Почти что у каждого раба в Пелле есть причина тебя возненавидеть.
   - Мне нет дела до их ненависти! - рявкнул Филипп. - Но ты прав, Парменион, Аттал невиновен. - Повернувшись к своему телохранителю, он похлопал мужчину по плечу. - Прости мой гнев, друг.
   - Здесь не за что просить прощения, государь, - ответил Аттал, кланяясь.
   Позже, когда Парменион сидел в одном из более сорока дворцовых покоев для гостей, к нему зашел Аттал. - Почему ты заступился за меня? - поинтересовался он. - Я не твой друг - и не стремлюсь им стать.
   Парменион взглянул в его холодные глаза, ища напряжение в них и в морщинках его топорного лица, в мрачной линии его почти безгубого рта. - Это не вопрос дружбы, Аттал, - произнес он, - а скорее верности. Теперь же мне не по душе твое общество, и если тебе больше нечего сказать, то будь добр, оставь меня в покое.
   Но тот не уходил. Пройдя глубже в комнату, он сел в кресло с высокой спинкой, налил себе кубок разбавленного водой вина и стал его медленно отпивать. - Это хорошо, - сказал он. - Думаешь, история со звездами имеет значение?
   - Не знаю, - признал Спартанец, - но намереваюсь выяснить.
   - И как ты это сделаешь?
   - Когда я впервые прибыл в Македонию, то встретил мага - человека великой силы. Я разыщу его. Если здесь замешано чародейство, то он узнает о нем - и о его источнике.
   - И где ты найдешь этого... человека магии?
   - Сидя на камне, - ответил Спартанец.
  
  
   Империя Македон
      
   Александр открыл глаза и задрожал, чувствуя холодную почву под своим промокшим от дождя телом. Он падал, кричащий и потерянный, через наполненное звездами небо, теряя сознание, когда яркие всполохи и мириады всевозможных цветов проносились у него перед глазами. Теперь цвета исчезли, и остались только пронзающий до костей холод да темная ночь в горах.
   Он уже собрался двинуться вперед, как вдруг услышал голоса и инстинктивно пригнулся и стал следить за темной рощей, откуда доносились эти голоса.
   - Клянусь тебе, государь, дитя здесь. Заклинание забрало его и принесло в эти горы. Я предупреждал тебя, что он не обязательно попадет прямо в эту точку. Но он должен быть всего в сотне шагов в любом направлении отсюда.
   - Найди его - или я скормлю твое сердце Пожерателям.
   Александр снова вздрогнул - но на этот раз не от холода. Второй голос был в точности как у его отца, только глубже, а тон был более презрительным. Он еще не мог видеть говоривших, но они приближались. Рядом были заросли, и ребенок скользнул туда, прижимаясь голым телом к земле.
   Пляшущий свет множества факелов замерцал меж деревьев, и Александр увидел вышедшего к склону человека с золотым глазом, подле него шел жрец в темном балахоне. За ним двигался отряд воинов с факелами в руках, прочесывающих местность, ищущих, раздвигая ветви древками длинных копий.
   Покрытая листвой почва под мальчиком была сырой и мягкой, и он погрузил в нее пальцы, тихо перевернулся на спину и засыпал землей и опавшей растительностью свои ноги и грудь. Он чувствовал, как мелкие насекомые в панике бегают по его коже, и мягкая теплота заскользила по его левой голени. Не обращая внимания на неудобства, он обмазал грязью лицо и волосы и стал ждать преследователей, с дико колотящимся сердцем.
   - Тысяча драхм тому, кто его найдет! - возвестил Царь.
   - Айя! - прорычали воины, салютуя факелами.
   Из своего убежища Александр видел ноги преследователей, проходящих мимо него. Они были босыми, но икры их защищали бронзовые поножи с замысловатыми узорами. Однако в каждом узоре, который он видел, был общий, центральный мотив - стилизованное солнце с лучами. Это удивило ребенка, потому что солнце с лучами было символом Македонии, однако вооружение на воинах не было ни македонским, ни фригийским - нагрудники были более тщательно проработаны, а шлемы украшали вороновы крылья, в то время как солдаты его отца носили гребни из конских волос.
   Даже несмотря на страх, Александр был озадачен. Эти солдаты не были похожи на тех, что он когда-либо видел, живьем, на рисунках или в скульптуре.
   Вдруг послышался раскатистый гром, молния трезубцем рассекла небо.
   Острие копья скользнуло сквозь кусты над ним, разделяя ветки. Но вот копье исчезло, и солдат двинулся дальше.
   Александр оставался на месте, пока не смолкли все звуки вокруг. Наконец, когда кончился дождь, он пошевелил своим замерзшим телом, выбравшись из зарослей на склон горы.
   Глянув вверх, он увидел звезды на прояснившемся небе - и с острым уколом страха понял, что совсем не узнает их. Где были Лучник, Великий Волк, Копейщик или Матерь Земли? Он осматривал небо в поисках Северной Звезды. Ничего даже отдаленно похожего он не находил.
   Преследователи ушли вниз по склону горы, которая была у него за спиной, и мальчик решил пойти в противоположном направлении.
   Деревья были укрыты тьмой, но Александр проглотил страх и пошел вперед, глубже в лес. Через некоторое время он увидел алтарь из своих снов, строгий и мрачный, стоявший посреди небольшой прогалины, вокруг которой лежали сломанные каменные колонны. Это отсюда они пытались призвать его.
   Поляна была безлюдна, но под раскидистым дубом еще тлел маленький костерок. Александр подбежал к нему, присел на корточки и раздул пламя. Он искал сухих дров, но ничего не нашел и сел рядом с умирающим пламенем, держа дрожащие ладони над тающим жаром.
   - Что это за место? - прошептал он. - И как мне попасть домой? - Напрашивались слезы, и он ощутил, как начинается паника. - Я не заплачу, - сказал он себе. - Я сын Царя.
   Собрав сырые прутья, он положил их просушиться на горячий пепел с краю костра, потом встал и начал изучать местность. Огню нужно было топливо; а без огня он умрет на этом холоде. Алтарь ничего полезного не предоставил, и он отправился дальше в лес. Здесь темнота была гуще, ветви деревьев переплетались как гигантская куполообразная крыша. Но земля под ногами была сухой, и Александр нашел несколько сломанных веток, собрал их и принес к костру.
   Терпеливо он работал над слабым огоньком, тщательно стараясь не спугнуть его, скармливая маленькие веточки танцующим языкам пламени, пока наконец его дрожащее тело не начало ощущать прилив тепла. Трижды он возвращался к сердцу леса, собирая хворост, готовя запас, которого, как он надеялся, хватило бы до конца ночи. На четвертый раз ему послышался звук во тьме и он замер. Сначала была тишина, затем послышались тихие мягкие шаги, которые наполнили его ужасом. Бросив хворост, он побежал к огню, опрометью пересек прогалину, пригнулся рядом с костром, достал оттуда горящую ветку и воздел ее у себя над головой.
   Из леса выбежала охотящаяся стая серых волков, окружая его - желтые глаза сверкали, клыки были обнажены. Это были крупные звери, выше даже боевых псов его отца, а у него не было никакого оружия, кроме горящей ветки.
   Он чувствовал, как их злоба напирает на него, накатывает волнами. Они страшились огня, но пустые животы подстегивали их смелость.
   Александр застыл на месте и прикрыл глаза, призывая свой Талант, проскользнул через зарево ярости и злобы, разыскивая вожака стаи, прикоснулся к огню его души и смешался с его воспоминаниями. Ребенок увидел его рождение в темной пещере, потасовки с братьями и сестрами, затем более жестокие схватки по мере взросления - шрамы, боль, длительные охоты и победы.
   Наконец мальчик открыл глаза. - Ты и я - едины, - сказал он большому серому волку. Зверь пригнул голову и пошел на него. Александр бросил ветку обратно в огонь и подождал, пока волк не подошел ближе, и его пасть оказалась на одном уровне с лицом мальчика. Медленно вытянув руку, Александр погладил косматую голову и вздыбленную шерсть на загривке.
   Озадаченные, остальные волки беспокойно кружили по краю поляны.
   Мальчик отправился сознанием дальше, пересекая горы и леса за ними, пока не почувствовал биение другого сердца - спящей самки. Александр передал образ вожаку и указал на юг.
   Волк тихо ушел восвояси, и стая последовала за ним. Александр опустился на колени перед костром - усталый, напуганный, но победивший.
   - Я - сын Царя, - произнес он вслух, - и я одолел свой страх.
   - Ты прекрасно справился с этим, - раздался голос за спиной. Александр не пошевелился. - Не бойся меня, парень, - сказал незнакомец, выходя в поле зрения мальчика и присаживаясь у костра. - Я тебе не враг. - Человек был невысок, волосы были коротко острижены и подернуты сединой, борода густо курчавилась. На нем была кожаная юбка, за широкие плечи был перекинут лук . На поляну вышел конь; на нем не было ни седла, ни сбруи, но он подошел к незнакомцу, уткнувшись мордой ему в спину. - Спокойно, Каймал, - прошептал человек, поглаживая жеребца по носу. - Волки ушли. Юный принц заманил их на поиски самки.
   - Почему я не почувствовал твоего присутствия? - спросил Александр. - И почему волки не учуяли тебя по запаху?
   - На оба вопроса один ответ: я не хотел быть обнаруженным.
   - Так значит ты - маг?
   - Я много кто, - сказал ему незнакомец. - Но, несмотря на свои многие достоинства, я имею одну досадную слабость: любопытен от природы, и данную ситуацию нахожу весьма интригующей. Сколько тебе лет, мальчик?
   - Четыре.
   Незнакомец кивнул. - Ты голоден?
   - Да, - признался Александр. - Но я вижу, что у тебя при себе нет пищи.
   Незнакомец усмехнулся и запустил руку в кожаную суму на боку. Сума была маленькой, но - невероятно - человек вытащил из нее шерстяную тунику и протянул мальчишке. - То, что мы видим - это зачастую не вся правда, - сказал он. - Надень тунику. - Александр встал, натянул теплую вещь через голову и поправил ее на себе. Она пришлась ему впору, материя оказалась мягкой и теплой, была простегана кожей. Когда он обернулся, незнакомец уже держал над огнем железный прут, на который был насажен кусок мяса.
   - Я Хирон, - сказал человек. - Добро пожаловать в мой лес.
   - Я Александр, - ответил мальчик, и аромат жарящегося мяса заполнил все его чувства.
   - И сын Царя. Что это за Царь, Александр?
   - Мой отец - Филипп, Царь Македонии.   
   - Замечательно! - проговорил Хирон. - И как ты сюда попал?
   Принц рассказал ему про сон и звездную ночь, за которой последовало долгое падение во тьму. Хирон слушал мальчика молча, потом стал расспрашивать его о Македонии и Пелле.
   - Но моего-то отца ты наверняка знаешь, - сказал Александр удивленно. - Он - величайший из царей во всей Греции.
   - Греция? Как интересно. Давай поедим, - Хирон снял мясо с вертела, разломил на части и протянул один кусок мальчику. Александр взял его опасливо, ожидая, что горячий жир обожжет его пальцы. Но хорошо пропеченная пища была лишь в меру теплой, и он быстро уплел этот кусок.
   - Ты отведешь меня к отцу? - спросил он, когда трапеза завершилась. - Он тебя щедро вознаградит.
   - Боюсь, мой мальчик, что твоя просьба даже мне не по силам.
   - Почему? У тебя есть конь, а я вряд ли нахожусь очень далеко от дома.
   - Ты находишься дальше некуда. Это не Греция, а земля, именуемая Ахайя. И великой властью здесь обладает Филиппос, повелитель македонов - Царь-Демон. Именно он стоял на том холме, а его жрецы призывали тебя из твоего дома. Он охотится за тобой и поныне. И, хоть моя сила и блокировала на время магию его золотого глаза, нет, Алексадр, отвести тебя домой я не смогу.
   - Так значит я пропал? - прошептал мальчик. - И никогда больше не увижу отца?
   - Давай не будем предаваться отчаянию, - посоветовал Хирон, но его серые глаза избегали Александрова взгляда.
   - Зачем я нужен этому... Филиппосу?
   - Я... не уверен, - ответил Хирон.
   Александр пристально посмотрел на него. - Думаю, ты... не говоришь мне всей правды.
   - Ты кое в чем прав, юный принц. И давай оставим этот разговор до поры. Мы будем спать, а завтра я отведу тебя в свой дом. Там сможем обдумать план дальнейших действий.
   Ребенок посмотрел в серые глаза взрослого, не зная, верить ли ему, и какое решение будет правильным. Хирон его накормил и одел, не причинив никакого вреда, но это само по себе не давало никакого представления о его дальнейших планах. Костер давал тепло, и Александр прилег рядом с огнем, чтобы поразмыслить...
   И уснул.
   Его разбудила рука мужчины на плече, слегка тормошившая его, и через несколько мгновений он понял, что великая сила, которой мальчик обладал и которой боялся, не подействовала на седовласого мага.
   - Мы должны убираться отсюда, и как можно скорее. - Сказал Хирон. - Македоны возвращаются!
   - Откуда тебе это известно? - сонно спросил Александр.
   - Каймал нес дозор для нас, - ответил маг. - А теперь слушай меня, это очень важно. Скоро ты встретишь еще одного друга. Он тебя удивит, но ты можешь довериться ему. Ты должен. Скажи ему, что Хирон желает, чтобы он отправился домой. Скажи, что македоны рядом и он должен бежать - а не сражаться. Понял?
   - Куда ты собрался? - боязливо спросил ребенок.
   - Никуда, - ответил Хирон, отдавая свой лук и колчан принцу. - Смотри и учись. - Быстро встав, он подбежал к жеребцу и обернулся к мальчишке. Большая голова скакуна опустилась мужчине на плечо, и так они стояли вдвоем неподвижно, словно статуи. Александр моргнул, и ему показалось, что нагретый солнцем воздух затанцевал вокруг человека и коня. Грудь Хирона раздалась вширь, голова увеличилась, борода потемнела. Огромные узлы мышц набухли у него на груди, а ноги вытянулись и изменили форму, его ступни превратились в копыта.
   Александр сидел в замешательстве, глядя как конь и маг становятся единым целым. Голова коня исчезла. Теперь человеческий торс возвышался над лошадиными плечами. Кентавр топнул передним копытом и встал на дыбы, затем, глядя на мальчика, пустился рысцой вперед.
   - Кто ты такой? - прогремел громовой голос. Александр продолжал стоять, глядя в изменившееся лицо. От Хирона ничего не осталось. Карие глаза были широко посажены, рот крупный, борода была каурого цвета и прямой.
   - Я Александр, и у меня послание от Хирона, - ответил мальчик.
   - Ты очень мал. А я голоден.
   - Хирон сказал мне предупредить тебя, что македоны уже рядом.
   Задрав голову, кентавр издал громкий клич, в котором слышалась смесь ярости и гнева. Он увидел лук в руках мальчика и потянулся за ним.
   - Дай это мне. Я буду убивать македонов.
   - Хирон сказал, тебе надо спешить домой. Ты нужен ему. Ты не должен сражаться с македонами.
   Кентавр приблизился и склонил туловище так, чтобы смотреть на принца сверху вниз. - Ты друг Хирона?
   - Да.
   - Тогда я тебя не убью. А теперь дай мне лук, и я пойду домой.
   - Хирон сказал, чтобы ты взял меня с собой, - быстро солгал мальчик, передав ему лук и колчан.
   Кентавр кивнул. - Ты можешь залезть на меня, Человек, но если упадешь, Камирон не остановится ради тебя.
   Вытянув руки, он усадил Александра себе на спину и поскакал с прогалины прочь. Мальчик соскользнул и едва не упал. - Хватайся за мою гриву, - велел Камирон. Александр поднял взгляд. Длинные волосы росли вдоль хребта кентавра, и он схватился за них обеими руками. Кентавр пустился в бег, а затем в галоп, выезжая из рощи на открытое поле.
   Прямо впереди их подстерегало около пятидесяти всадников. Камирон припал на передние копыта, чтобы резко остановиться, едва не сбросив принца. Всадники увидели их и рассыпались широким кругом, намереваясь схватить их. Камирон наложил стрелу на тетиву лука. - Буду убивать македонов, - произнес он.
   - Нет! - закричал Александр. - Домой. Скорее домой. Ты нужен Хирону!
   Кентавр зарычал и пустился в галоп. Стрела взрезала воздух у него над головой. На полном скаку Камирон выпустил свою стрелу; она вонзилась в грудь воина, вышибая того из седла. Еще несколько стрел полетели в них, и одна пронзила мускулы бедра Камирона. Он закричал от боли и гнева, но продолжил бег.
   Они были почти окружены, и Александр ощутил нарастающее чувство отчаяния. Когда казалось, что они побегут вниз, кентавр резко сместился и побежал направо, пустив стрелу во второго всадника. Человек упал, и на краткий миг в рядах македонов образовалась брешь. Быстрый, словно штормовой ветер, Камирон прыгнул в нее, и его копыта громыхнули по равнине, когда он оставил всадников позади, а те тут же помчались вдогон.
   Кентавр прибавил ходу, посылая через спину свой громогласный смех в адрес воинов, которые сыпали ему вослед проклятиями.
   - Я их обдурил! - вскричал Камирон. - Великий я!
   - Да, - согласился Александр, вцепившись в гриву мертвой хваткой. - Ты велик. Далеко ли до дома?
   - Далеко, если бы ты шел пешком, - сказал кентавр. - Но близко, если туда скачет Камирон. Ты правда друг Хирона?
   - Да, я же сказал тебе.
   - Лучше бы это оказалось правдой, - сказал ему кентавр. - Если там не будет Хирона - я убью тебя, Человек, и отужинаю твоим костным мозгом.
  
   Фракийская граница, Македония
  
   Парменион натянул поводья и привстал в стременах, оглянувшись на холмы у реки Аксиос. Он больше не видел всадника, но знал без тени сомнения, что за ним следят. Спартанец находил это занятным, но пока не столь важным.
   Он заметил преследователя еще на второй день пути из Пеллы, как далекую точку на горизонте, и поменял свой маршрут, сделав петлю на северо-восток, прежде чем вернуться на основной путь. С густо поросшего деревьями холма Парменион наблюдал, как всадник тоже меняет направление.
   Расстояние было слишком велико, чтобы его рассмотреть. Парменион видел лишь то, что человек носил сверкающий шлем и нагрудник и ехал на высоком, сером в яблоках жеребце. Спартанец поехал дальше, обеспокоенный тем, что Фракия близко, а конфликты с пограничной стражей ему были сейчас не нужны.
   Страна раскинулась впереди множеством долин, лесов и лощин, густо поросших и непроглядных. Здесь бежали прохладные ручьи, сверкающие на солнце, сбегающие в великую реку Нестос, которая протекала через всю страну и впадала в море севернее острова Таос.
   Парменион направил чалого скакуна в небольшой лесок и спешился у ручья. Жеребец стоял смирно с навостренными ушами, его ноздри вздрагивали, вдыхая сладкий запах чистой горной воды. Парменион снял львиную шкуру со спины коня и вытер его пучком сухой травы. Мотак предлагал ему взять жеребца Бессуса, но Спартанец предпочел этого чалого. Животное было большеногим и норовистым, не обладало большой скоростью, но имело невероятный уровень выносливости. Парменион погладил жеребца по морде и подвел его к воде. Удерживать коня не было нужды, и Спартанец отошел к ближайшему валуну, сел на него и стал слушать течение воды и пение птиц в ветвях.
   Шесть лет тому назад он путешествовал этой же дорогой на запад в Македонию и встретил здесь мага, Аристотеля.
   "Разыщи меня, когда буду нужен" сказал ему Аристотель. Что ж, думал Парменион, ты нужен мне сейчас как никогда. Распутав на подбородке завязки кожаного шлема, Парменион стянул его с головы и провел пятерней по мокрым от пота волосам. Несмотря на неизбежную близость зимы, погода была сухой и жаркой, и он чувствовал, как пот струйками бежит по спине под кожаным доспехом.
   Федра не могла понять, зачем он оделся как бедный наемник. Хуже того, она открыто спросила, зачем он вообще пускается в такое путешествие.
   - Ты обладаешь реальной властью в Македонии, - шептала она. - Ты мог бы захватить трон. Войско последует за тобой - и тогда Филота наверняка достигнет будущего, которое было предначертано ему богами. Почему тебя заботит судьба демонического ребенка?
   Он ей не ответил. Накинув попону на жеребца, он выехал из большого дома, даже не взглянув назад.
   Оставив позади селения своих владений, он сделал первую остановку в маленьком городке у подножия Кровсийских гор. Здесь он закупил припасов, сушеного мяса и фруктов, а также овса для коня. Городок разрастался - новые строения возвышались на окраинах, и это свидетельствовало о растущем благосостоянии Македонии. Многие из новых поселенцев были наемниками, купившими землю на военную добычу, полученную в кампаниях Филиппа. Другие - покалеченными ветеранами, которые получали хорошую пенсию от Царя. В городке кипела жизнь, и Парменион был рад уехать из него в покой и тишину сельской местности.
   Теперь, сидя у ручья, он был озабочен стоявшими перед ним трудностями. Он понятия не имел, где содержат Александра или почему его похитили - вся его надежда была на мага, которого он лишь единожды видел во плоти. А что если персы вывезли Александра за пределы Македонии? Может, он взят в заложники в Сузах? Как мог один человек надеяться спасти его? И, в этом случае, разве Филипп, жаждая мести, не поведет свои войска на восток, в сердце Персидского царства?
   Эти мрачные мысли витали в голове Пармениона как назойливые мошки, и он со злобой отмахнулся от них, вспоминая совет Ксенофонта:
   - Когда требуется сдвинуть гору, не смотри на ее размеры. Просто сдвинь первый камень.
   Первым камнем будет найти Аристотеля.
   Давая жеребцу отдохнуть, Парменион поднялся по склону холма и осмотрел пройденный путь, разыскивая всадника, который его преследовал. Но над землей лишь колыхался горячий воздух, и он не мог уловить ни малейшего движения.
   Продолжив ехать до заката, Парменион сделал привал в горной лощине, разбив маленький костерок за валуном, и стал наслаждаться его теплом. Завтра он доедет до прохода, в котором впервые встретил мага. Моля богов, чтобы Аристотель оказался там, он уснул беспокойным сном.
   За два часа до захода солнца он достиг подножия Керкинских гор. Ветер был здесь холоднее, пока он вел коня в поводу по осыпающейся каменистой тропе, и тогда он плотнее запахнул свой черный плащ. Едва поднявшись по склону, он увидел четверых всадников, преградивших прямой путь. За ними стояли еще две лошади. Парменион отвел взгляд к скалам слева, где находились двое лучников со стрелами наготове.
   - Прекрасный день для поездки, - молвил смуглый воин, сидевший верхом на черном жеребце. Он тронул пятками скакуна и проехал вперед. Лицо у него было грубым, словно вырублено топором, густая черная борода тщетно пыталась скрыть оспины на щеках. Глаза его были темны и глубоко посажены. Его товарищи держались позади, в молчании, руки держали на рукоятях мечей.
   - Да, именно так, - согласился Парменион. - Что вам от меня надо?
   - Ты въехал в пределы Фракии, македонянин, и мы требуем пошлину. Так что будь добр, передай нам содержимое этого кошеля у тебя на боку.
   - Во-первых, - сказал Парменион, - я не македонянин, а во-вторых не требуется большого ума понять, что у наемника нет монеты, когда он едет в сторону Персии. Только когда возвращается оттуда.
   - А, ну что ж, - ответил воин, улыбаясь, - у тебя есть превосходный конь. Тоже сойдет.
   Воин вдруг напрягся. Парменион внезапно пустил коня бегом. Две стрелы взрезали воздух там, где только что был Спартанец. Плечо его коня ударило в бок одного жеребца, тот резко вздыбился и сбросил своего седока. Выхватив меч, Спартанец напал на остальных, но они расступились перед ним, давая дорогу, а после сбились в кучу, чтобы пуститься в погоню.
   Тропа поворачивала направо. Скрывшись из поля зрения преследователей, Парменион натянул поводья, развернув скакуна в ту сторону, откуда он только что прискакал. Это был последний ход, которого ждали от него грабители. Когда они вывернули из-за поворота, думая, что их добыча ускользает всё дальше, оказалось, что им, напротив, грозит лобовая атака.
   Боевой конь смело бросился в самую их гущу. Парменион вонзил клинок одному прямо в шею, свалив его наземь с хлещущей во все стороны из рассеченной глотки кровью. Скакун вздыбился, лягнув второго преследователя, и лошадь под ним споткнулась и упала.
   Смуглый вожак исторг боевой клич и устремился на Спартанца. Но Парменион блокировал отчаянный удар и послал рипост, взрезав кожу на его лице и выколов правый глаз.
   Остальные разбойники ускакали прочь. Парменион спешился и подошел к павшему вожаку. Тот силился подняться, прижимая ладонь к покалеченному глазу и пытаясь остановить пульсирующую кровь.
   - Сукин сын! - вскричал он, поднял меч и побежал на Пармениона. Спартанец сделал шаг в сторону, меч его вонзился атакующему в пах, и с криком боли фракиец упал на землю. Парменион вскрыл ему горло своим клинком и перешагнул через труп, чтобы взять коня под уздцы.
   - Мастерски сработано, - послышался знакомый голос, и Парменион тихо выругался.
   - Что тебе здесь надо, Аттал?
   Телохранитель Царя соскочил с серого в яблоках коня и подошел к ожидавшему Пармениону. - Не рад меня видеть? Ну что ж, это и понятно. Однако ты заинтриговал меня своим рассказом о камнях и колдунах; я думал, что встреча с ним меня позабавит.
   Парменион покачал головой. - Я скорее лягу спать с ядовитыми змеями, чем буду развлекаться путешествием в твоей компании. Возвращайся-ка в Пеллу.
   Аттал на это только усмехнулся, но в его холодных глазах мелькнула злость. - Ты известен, как человек умеющий думать, Спартанец. За это я тебя и уважаю. Но сейчас ты не подумал. Предположим, этот... чародей... укажет тебе путь к ребенку - так ты считаешь, что способен в одиночку вызволить его? Ты можешь ненавидеть меня, Парменион, но не стоит отрицать тот факт, что я лучший мечник во всей Македонии.
   - Не в этом дело, - процедил Парменион.
   - А в чем?
   - Я не могу тебе доверять, - ответил Спартанец.
   - И только-то? Боги, парень, какого подвоха ты ожидаешь от меня - что я перережу тебе глотку во сне?
   - Возможно. Но тебе не представится такого шанса, ибо я буду путешествовать один.
   - Не думаю, что это мудрое решение, - раздался третий голос, и оба пораженных мужчины увидели седовласого человека, который сидел скрестив ноги на большом плоском валуне.
   - Тихо крадешься, - прошептал Аттал, выхватив меч из ножен.
   - Да, это правда, юный Аттал. А теперь убери меч - ибо это плохая манера, нападать на человека, который принял твою сторону. - Аристотель посмотрел на Пармениона. - Думаю, ты еще убедишься, что Царский телохранитель не помешает в этом путешествии. И, поверь мне, тебе понадобится помощь, чтобы вернуть принца.
   - Где его содержат? - спросил Парменион.
   - В царстве проклятых, - ответил маг. Спрыгнув с валуна, он отошел к торчащей сбоку скале - и исчез. Не обращая внимания на Аттала, Парменион взял коня под уздцы и последовал за Аристотелем. Как и прежде, стена, выглядевшая монолитной, оказалась не плотнее тумана, и человек вместе с конем очутились в прохладной пещере, в которой сталактиты торчали словно зубы дракона, свисая со сводчатого потолка. Жеребцу было не по нраву это мрачное, холодное место, и он задрожал мелкой дрожью. Парменион погладил животное по холке, нашептывая успокаивающие слова. За его спиной сквозь стену прошел Аттал.
   - Увиденное недостаточно позабавило тебя? - спросил Парменион.
   - Почти, - ответил мечник невпопад. - Куда он подевался?
   Парменион указал на далекий сноп золотого света, и вдвоем они устремились к нему, выйдя наконец из широкого зева пещеры в зеленеющую долину. У подножия горного склона стоял белокаменный дом, выстроенный вблизи протекающего горного ручья. Оседлав своих коней, воины подъехали к дому, где Аристотель ожидал их за столом, накрытым яствами и вином.
   - А теперь, поговорим о деле, - сказал маг, когда с едой было покончено. - Дитя, Александр, более не в этом мире.
   - Хочешь сказать, он мертв? - прошипел Аттал. - Я не верю!
   - Не мертв, - терпеливо произнес Аристотель. - Он был вытянут через портал в параллельный мир - вот почему стражники доложили, что видели звезды в коридоре. Чтобы спасти его, вы должны проникнуть в тот мир. Я могу указать вам путь.
   - Чепуха какая-то, - воспротивился Аттал, вскакивая из-за стола. - Так и будешь сидеть тут и слушать этот кусок навоза? - спросил он Спартанца.
   - Прежде чем судить о вещах, - сказал ему Парменион, - на себя бы сперва посмотрел. Где те горы, через которые мы ехали? Где река Нестос? Неужели не видишь, что мы с тобой уже в другом мире?
   - Это какой-нибудь трюк, - проворчал Аттал, беспокойно вглядываясь в незнакомый горизонт.
   Махнув на него, Парменион обратился к Аристотелю. - Почему они забрали мальчика?
   Аристотель склонился вперед, опершись двумя локтями о широкую столешницу. - В том мире есть Царь, одержимый муж. Он жаждет бессмертия. Чтобы добиться его, он должен принести жертвоприношение в виде сердца особой жертвы. Жрецы поведали ему о золотом ребенке... об особом ребенке.
   - Этот мир - он такой же, как и наш? Мы сумеем выбраться из него? - спросил Спартанец.
   - Я не смогу дать полный ответ, - ответствовал маг. - Существуют большие сходства между нашими мирами, но есть и грандиозные различия. Там обитают кентавры, и все те существа, о которых вы слышали только из мифов - оборотни и Гарпии, горгоны и другие создания тьмы. Это магический мир, друг мой. И всё же это - Греция.
   - Царь, о котором ты говорил - у него есть имя?
   - Филиппос, Царь Македонов. И, прежде чем ты спросишь, да, это Филипп, точное воплощение человека, которому ты служишь.
   - Это безумие, - осклабился Аттал. - Почему ты сидишь и слушаешь всю эту абракадабру?
   - Как я тебе уже сказал, - холодно произнес Парменион, - буду более чем рад, если ты вернешься в Пеллу. Что же до меня, то я отправлюсь в эту другую Грецию. И разыщу принца. Ты пойдешь со мной, Аристотель?
   Маг покачал головой и отвел взгляд. - Я не могу... не сейчас. Хоть и желаю этого всем сердцем.
   - Слишком опасно для тебя, колдун? - усмехнулся Аттал.
   - Так и есть, - согласился Аристотель без тени озлобленности. - Но я присоединюсь к вам, как только смогу, дабы вернуть вас домой. Если, конечно, выживете.
  
  

КНИГА ВТОРАЯ, 352й год до Н.Э.

  
   Лес Олимпуса
  
   Преследующие беглецов македоны были уже совсем близко, когда Камирон стал подниматься по горному склону. Александр посмотрел наверх, на заснеженные пики, и задрожал.
   - Как высоко мы взбираемся? - спросил он.
   - К пещерам Хирона, - ответил кентавр, - на крышу мира.
   Александр поглядел назад. Македоны были так близко, что было видно эмблему в виде солнца с лучами на их черных нагрудниках, и сверкающие на солнце острия их копий. Камирон мчался галопом вперед, казалось, не зная усталости, в то время как мальчик отчаянно цеплялся за его гриву. - Далеко еще? - крикнул Александр.
   Камирон остановился и указал на лес, который покрывал горные склоны подобно зеленому туману. - Туда! Македоны в ту землю не поедут. А если поедут, то погибнут. - Напрягая мускулы своих быстрых ног, кентавр ринулся вперед, едва не сбросив мальчика, и с невероятной быстротой поскакал к деревьям.
   Когда они достигли леса, четыре кентавра выехали им навстречу. Все они были несколько меньше Камирона, и только двое носили бороды. Вооруженные луками, они встали в ряд, ожидая. Камирон остановился перед ними.
   - Что тебе здесь нужно, изгой? - спросил главный из них, с белой бородой и золотыми боками.
   - Я еду в пещеру Хирона, - несмело ответил Камирон. - За нами гонятся македоны.
   - Тебя здесь не ждут, - ответил другой. - Ты приносишь только беды.
   - Это приказ Хирона, - возразил Камирон. - Я обязан подчиниться.
   - Подхалим! - фыркнул третий кентавр. - Какие дела у тебя с Человеком? Ты что, раб у него на службе?
   - Я не раб человека, - сказал Камирон, и на этих словах его голос зазвучал мощнее. Александр почувствовал, как напрягаются мышцы кентавра. Откинувшись назад, мальчик поднял руку, привлекая внимание незнакомцев.
   - Вы что, собираетесь отдать одного из своего племени на милость врага? - спросил он.
   - Говори лишь тогда, когда обратятся к тебе, Человек! - бросил белобородый вожак.
   - Нет, - ответил Александр. - Сначала ответь на мой вопрос - или твоя собственная трусость стыдит тебя и заставляет молчать?
   - Позволь мне убить его, Отец! - крикнул молодой кентавр, вскидывая лук.
   - Нет! - пророкотал Белобородый. - Пропустите их!
   - Но, Отец...
   - Пропустите их, я сказал. - Кентавры посторонились, и Камирон поскакал к зарослям. Там было еще много конелюдов, все с луками и стрелами. Александр обернулся, увидев, как македоны поднимались по склону, и услышал их вопли, как только первый град стрел ударил по ним.
   Но шум сражения стихал, по мере того как беглецы углублялись в лес.
   Камирон молчал всю дорогу, но Александр чувствовал глубину его муки. Мальчик не мог придумать, что сказать ему в утешение. И только снова обхватил могучую спину. Наконец они вышли на прогалину перед открытым входом в пещеру. Камирон въехал внутрь и опустил Александра на землю.
   - Не вижу здесь Хирона, - произнес кентавр, с озадаченным и разгневанным видом.
   - Могу ли я отблагодарить тебя? - спросил Александр, приблизившись к существу. - Ты спас мне жизнь, и был очень отважен.
   - Я самый отважный из всех, - сказал Камирон. - И самый сильный, - добавил он, подняв руки и напрягая свои огромные бицепсы.
   - Да, это правда, - согласился мальчик. - Я никого не видел сильнее.
   Кентавр тряхнул головой. - Где Хирон, парень? Ты сказал, что он будет здесь.
   - Нет, - пробормотал Александр. - Я сказал, что он просит тебя прибыть сюда - доставить меня в безопасное место. Он сказал, что тебе можно довериться; что ты отважен.
   - Больно, - вдруг сказал Камирон, прикоснувшись рукой к глубокому порезу на боку. Кровь уже начинала запекаться вокруг раны, но еще стекала по правой ноге, спутывая волосы на шкуре.
   - Если найдется вода, я промою твою рану, - предложил мальчик.
   - Почему здесь нет Хирона? Почему его никогда нет на месте? Он нужен мне. - Тон кентавра внезапно стал печальным, на грани паники. - Хирон! - прокричал он, и голос эхом отразился от сводов пещеры. - Хирон!
   - Он придет, - пообещал Александр. - Но ты должен отдохнуть. Даже такой сильный кентавр, как ты, устанет от подобной скачки.
   - Я не устал. Но проголодался, - сказал он, и взгляд его не сходил с ребенка.
   - Расскажи мне о себе, - предложил Александр. - Я никогда еще не встречал кентавров, хотя и читал о них много историй.
   - Не хочу говорить. Хочу есть, - буркнул Камирон, развернулся и выехал из пещеры. Александр сел на камень. Он тоже проголодался и устал, но не решался засыпать рядом с непредсказуемым Камироном. Немного погодя он решил исследовать пещеру. Она была неглубокой, но в ней имелись небольшие комнатки, созданные, видимо, человеческими руками. Войдя в первую из них, Александр обнаружил, что правая стена имеет чуть другой оттенок серого, чем остальные камни вокруг. Вытянув руку, он попытался дотронуться до этого участка, но увидел, как рука проходит сквозь стену. Двинувшись дальше, он прошел сквозь стену и очутился в красиво обставленной комнате, с шелковыми занавесями, с тонкими росписями из сцен Гомера на стенах, деревянный конь у стен Трои, корабль Одиссея близ острова Сирен, колдунья Цирцея, превращающая мужчин в свиней.
   Подойдя к окну, Александр увидел за ним переливающийся на солнце океан. Отсюда он увидел, что здание, в котором он находится, построено из мрамора и поддерживается множеством колонн. Оно было больше дворца его отца в Пелле, и несравнимо прекраснее. Мальчик медленно переходил из комнаты в комнату. Там было много библиотек, сотни древних свитков на рядах полок, были также комнаты, полные картин и статуй. В другой же комнате он обнаружил зарисовки зверей и птиц, львов и неведомых ему созданий, у одних шея была вдвое больше длины туловища, у других носы свисали до земли. Наконец он нашел кухню. Здесь с крюков свисали зажаренные в меду куски ветчины, стояли бочки с яблоками, лежали мешки с сушеными абрикосами, грушами, персиками и другими фруктами, каких Александр еще не видел. Усевшись за широкий стол, он попробовал всё это, и вдруг вспомнил о кентавре. Найдя золотой поднос, он нагрузил его фруктами и всякой снедью, отнес его в самую первую комнату и прошел с ним сквозь призрачную стену обратно в пещеру.
   - Где ты был? - закричал Камирон. - Я искал тебя повсюду.
   - Раздобыл немного еды для тебя, - ответил Александр, подошел к кентавру и протянул ему поднос. Без единого слова Камирон взял его и принялся бросать еду прямо в свой необъятный рот, мясо и фрукты без разбора. Наконец, рыгнув, он отбросил поднос в сторону.
   - Так-то лучше, - проговорил он. - Теперь я хочу видеть Хирона.
   - Почему остальные кентавры не любят тебя? - спросил Александр, резко меняя предмет разговора.
   Камирон сложил свои ноги и присел на каменный пол пещеры, его темные глаза изучали золотоволосого ребенка. - Кто говорит, что не любят? Кто тебе это сказал?
   - Никто мне этого не говорил. Я сам увидел, как только они выехали из леса.
   - Я сильнее их, - заявил кентавр. - Мне они не нужны. Мне никто не нужен.
   - Но я твой друг, - проговорил Александр.
   - Мне не нужны друзья, - прогремел Камирон. - Никто!
   - Но разве тебе не одиноко?
   - Нет... Да. Иногда, - признался кентавр. - Но это было бы не так, если бы я помнил вещи. Почему я оказался в лесу, в котором нашел тебя? Я не помню, как я туда попал. Иногда я так теряюсь. Всё было совсем не так, я знаю. Думаю, что было не так. Я очень устал.
   - Поспи немного, - сказал Александр. - Когда немного отдохнешь, почувствуешь себя лучше.
   - Да. Спать, - прошептал кентавр. Вдруг он вскинул взор. - Если Хирона не будет здесь завтра утром, я тебя убью.
   - Поговорим об этом утром, - сказал Александр.
   Камирон кивнул, и его голова упала на грудь. В один миг его дыхание стало глубже. Александр тихо сидел, глядя на существо, чувствуя его одиночество в подсознании. И тут снова воздух заколыхался вокруг кентавра, дрожа, меняясь, пока не появилась человеческая форма Хирона, спящего на полу рядом с его конем, Каймалом.
   Александр повернулся к магу, легко прикоснулся к его плечу. Хирон проснулся и зевнул.
   - Ты молодец, мальчик, - промолвил он. - Я знал, что рискованно было оставлять тебя с... ним, но ты с честью выпутался из этой ситуации.
   - Кто он? - спросил принц.
   - Как все кентавры, он - помесь человека и коня: отчасти я, отчасти Каймал. Раньше я мог полностью контролировать его. Теперь он вырос, стал сильнее, и я крайне редко пробуждаю его к жизни. Но мне пришлось рискнуть, потому что один Каймал не вывез бы нас из македонского окружения.
   - Другие кентавры называли его изгоем. Они его ненавидят.
   - Ну, что ж, это более долгая история. Когда я впервые испытывал заклинание Смешения, то потерял контроль над Камироном, и он помчался прямо на их поселение. - Хирон улыбнулся и тряхнул головой. - Я неверно рассчитал время для Превращения. Каймал был в гоне, и жаждал общества молодой кобылицы. Камирон, полный почти детского энтузиазма, попытался привлечь внимание нескольких женских особей из поселения. Но мужчины не одобрили такое наступление и выгнали его из леса.
   - Тогда понятно, - сказал мальчик.
   - Правда? Ты удивительно смышленый четырехлетка.
   - Но скажи, почему Камирон всё время ищет тебя. Вы никогда не... встречались. Откуда он мог о тебе узнать?
   - Хороший вопрос, Александр. У тебя живой ум. Каймал знает меня и, на свой лад, имеет обо мне представление. Когда происходит Смешение, конечный его результат - это существо - Камирон, который суть мы оба, и всё же не является ни одним из нас. Часть его - и большая часть - это Каймал, который хочет воссоединиться со своим хозяином. Это был печальный эксперимент, и я не стану его повторять. И всё же Камирон - интересное создание. Как и кони, он легко пугается, но в то же время способен на отчаянную храбрость.
   Встав с пола, Хирон отвел мальчика через призрачную стену во дворец за ней. - Здесь мы на какое-то время будем в безопасности. Но даже мои силы долго против Филиппоса не выстоят.
   - Для чего я ему нужен, Хирон?
   - У него власть и сила богов, но он смертен. Он жаждет вечной жизни. На сегодняшний день он погубил шестерых детей и принес их в жертву Ахриману, Богу Тьмы. Однако так и не добился бессмертия. Мне думается, это его жрецы выхватили тебя из твоего мира, и ты должен будешь стать седьмой жертвой. И мне понятно, почему. Ты удивительный ребенок, Александр, и я чувствую темную силу в тебе. Филиппос хочет впитать эту силу.
   - Пусть забирает, - сказал мальчишка. - Она - мое проклятие. Скажи, почему я могу прикасаться к тебе, и ты при этом не чувствуешь боли?
   - На это непросто ответить, юный принц. Сила, которой ты одержим - или которая одержима тобой - сродни той, которая овладела Филиппосом. Однако они разные. Индивидуальные. Твой демон - если так можно выразиться - жаждет тебя, но ты нужен ему живым. Вот почему он затаивается, когда я рядом - потому что он знает, что я твоя надежда на спасение.
   - Ты говоришь о моей силе так, как будто она не моя.
   - Так и есть, - сказал маг. - Это демон, могущественный демон. У него есть имя. Кадмилос. И он пытается контролировать тебя.
   У Александра вдруг пересохло во рту, у него задрожали руки. - Что станет со мной, если он одолеет?
   - Станешь таким, как Филиппос. Но это препятствие, которое ты преодолеешь в один прекрасный день. Ты очень храбр, Александр, и у тебя непокорный дух. Ты будешь способен держать его за гранью. Ну а я помогу тебе, чем смогу.
   - Почему?
   - Хороший вопрос, мальчик мой, и я на него отвечу. - Маг вздохнул. - Многое время назад, по твоим меркам - двадцать лет или больше того - я был наставником у другого ребенка. И он тоже был одержим. Я научил его всему, что могу сам, но этого оказалось недостаточно. Он стал Царем-Демоном. И вот явился ты.
   - Но ты потерпел крах с Филиппосом, - заметил Александр.
   - Ты сильнее, - сказал Хирон. - А теперь скажи, есть ли в твоем мире кто-то, способный разыскать тебя?
   Александр кивнул. - Парменион. Он придет за мной. Он лучший генерал и самый умелый воин во всей Македонии.
   - Я буду искать его, - произнес Хирон.
  
   Каменный круг. Безвременье
  
   Аристотель провел македонских воинов к древнему лесу по долине столь низкой, что она казалась подземной. Здесь росли очень массивные деревья со стволами в десять раз толще, чем дубы в Македонии, ветви их переплетались между собой и полностью закрывали небо. Лесной ковер был глубиной в локоть и состоял из перегнившей растительности, и воины вели своих коней в поводу, опасаясь, как бы те не запнулись копытом за скрытый в прелой почве торчащий корень и не повредили ногу.
   В этом лесу не пели птицы, и воздух был холоден, при том, что не было ни малейшего дуновения ветра. Троица продвигалась молча, Аристотель шел во главе, пока наконец они не вышли на прогалину. Аттал сделал глубокий вдох, когда солнечный свет коснулся его кожи, и осмотрелся вокруг, с удивлением глядя на гигантские каменные колонны. Они не были круглыми, не были сделаны из блоков, а представляли собой цельные куски гранита, грубо отесанные, в три человеческих роста высотой. Некоторые были повалены, другие треснули и разломились. Парменион вошел в центр каменного круга, где был возведен алтарь из мраморных блоков. Проведя пальцами по желобкам для стекания крови, он обратился к Аристотелю.
   - Кто воздвиг этот... храм?
   - Народ Аккадии. Они исчезли со страниц истории... сгинули. Их деяния - лишь прах в ветрах времен.
   Аттал вздрогнул. - Мне не по нутру это место, маг. Зачем мы здесь?
   - Это - Врата в ту, иную Грецию. Останьтесь здесь, у алтаря. Я должен подготовить Открывающее Заклятие.
   Аристотель отошел к внешнему кругу и сел на траву, скрестив ноги, сложив руки на груди и закрыв глаза.
   - Как думаешь, какое оправдание он придумает, когда Врата не откроются? - спросил Аттал, натянуто улыбаясь. Парменион взглянул в холодные голубые глаза мечника и прочел в них страх.
   - Сейчас самое время, чтобы ты вывел из круга своего коня, - тихо произнес он.
   - Думаешь, я испугался?
   - А почему нет? - вопросом ответил Парменион. - Я - напуган.
   Аттал расслабился. - Спартанец боится? Ты хорошо это скрываешь, Парменион. Долго еще... - Вдруг свет вспыхнул по всему кругу, и лошади заржали, вскинувшись в ужасе на дыбы. Воины перехватили поводья покрепче, успокаивая перепуганных животных. Свет сгустился в темноту столь абсолютную, что оба мужчины ослепли. Парменион моргнул и глянул в небо. Постепенно, когда его глаза привыкли к ночи, он увидел звезды высоко в небесах.
   - Думаю, - сказал он приглушенным голосом, - что мы с тобой прибыли на место.
   Аттал привязал своего серого в яблоках коня и отошел на край круга, озирая горы и долины на юге. - Мне знакомо это место, - сказал он. - Взгляни туда! Разве это не Олимп? - Отойдя к северу, он указал на серебристую ленту большой реки. - А там - река Галиакмон. Это не другой мир, Парменион!
   - Он сказал, что другой мир похож на Грецию, - заметил Спартанец.
   - Всё равно не верю.
   - Что же тебя убедит? - спросил Парменион, качая головой. - Ты прошел сквозь цельную стену в горе, и в одно мгновение перешел из полдня в ночь. И по-прежнему цепляешься за веру в то, что всё это - фокусы.
   - Поживем - увидим, - проворчал Аттал, вернулся к серому жеребцу и снял с него привязь. - Давай-ка найдем место, где разбить лагерь. Здесь слишком открытая поляна для костра. - Мечник вскочил на серого и поехал от круга к лесу, что рос на юге.
   Едва Спартанец собрался последовать за Атталом, как вдруг голос Аристотеля зазвучал в его голове, отдаленный и отражающийся эхом. - Я бы многое хотел поведать тебе, мой друг, - говорил маг. - Но не могу. Твое присутствие в этом мире жизненно важно - и не только для спасения принца. Я смогу дать тебе лишь два небольших совета: первое, ты должен помнить, что враги твоих врагов могут стать твоими друзьями; и второе, найди дорогу в Спарту. Пусть это будет для тебя как маяк для корабля, попавшего в бурю. Спарта - это ключ!
   Голос смолк, и Парменион оседлал своего коня и поскакал за Атталом. Два всадника разбили лагерь у небольшого ручья, протекавшего через лес. Привязав коней, воины молча сели, наслаждаясь теплом костра. Парменион растянулся на земле, прикрыв глаза, думая о задаче, с которой столкнулся: как найти одного-единственного ребенка в совершенно незнакомой стране?
   Аристотель узнал лишь, что мальчик не попал в плен к македонам. Каким-то образом он спасся. Но, несмотря на свои способности, маг не сумел определить его местонахождение. Всё, что он знал, это то, что ребенок появился неподалеку от Олимпа и что македоны по-прежнему ищут его.
   Обернувшись плащом, Парменион заснул.
   Он проснулся среди ночи, услыхав отдаленный смех в лесу. Сел, посмотрел на Аттала, но тот по-прежнему спал у погасшего костра. Вскочив на ноги, Парменион попытался понять, с какой стороны звучит смех. Через несколько шагов он увидел в темноте мерцающие огоньки, но деревья и кусты мешали ему определить их природу и источник. Вернувшись к Атталу, он похлопал его по руке. Мечник тут же проснулся, вскочил на ноги, выхватил меч. Призвав его к тишине, Парменион указал на мигающие огни и скрытно двинулся в их сторону. Аттал пошел за ним, по-прежнему держа меч в руке.
   Наконец они вышли на круглую поляну, освещенную факелами, вставленными в железные скобы на деревьях. Несколько молодых женщин, облаченных в прзрачные хитоны, сидели в круге и пили вино из золотых кубков.
   Одна из них встала и назвала какое-то имя. Вдруг вперед выбежало невысокое существо, поднесло мех с вином и наполнило ее кубок вновь. Парменион почувствовал, как Аттал напрягся рядом с ним, ибо это существо было сатиром, ростом не выше ребенка - острые уши, вся грудь и плечи в шерсти, ноги - козлиные, с раздвоенными копытами.
   Потянув Аттала за руку, Парменион отступил, и воины вернулись к своему биваку.
   - Как думаешь, это были нимфы? - спросил Аттал.
   Парменион пожал плечами. - Не знаю. Ребенком я мало интересовался мифами и легендами. Теперь жалею, что не изучал их более прилежно.
   Вдруг отдаленный смех затих, сменившись криками, высокими воплями ужаса. Выхватив мечи, оба воина побежали через заросли. Парменион первым выбежал на поляну.
   Всюду были вооруженные люди. Некоторые женщины спаслись бегством, но по меньшей мере четыре из них были повалены на землю, и воины в черных плащах склонились над ними со всех сторон. Одна девушка высвободилась, побежала, преследуемая двумя солдатами. Парменион прыгнул вперед, вонзая меч в шею первому, затем отбивая яростный выпад второго. Бросившись вперед, он врезался плечом в противника, сбив того с ног.
   Услышав звон клинков, остальные воины оставили женщин и ринулись в атаку. Их было по меньшей мере десятеро, и Парменион отступил.
   - Кто ты такой, Аид тебя забери? - вопросил чернобородый воин, наступая на Пармениона с вытянутым мечом.
   - Я - имя твоей смерти, - ответил Спартанец.
   Солдат мрачно рассмеялся. - Ты, что ли, полубог? Перерожденный Геракл, быть может? Ты вознамерился убить десять македонов?
   - Может, и нет, - признал Парменион, когда солдаты обступили его полукругом, - но я начну с тебя.
   - Убить его! - скомандовал чернобородый.
   В этот миг Аттал появился в тылу врага, пронзив одного солдата кинжалом в спину и послав рубящий выпад в лицо другому. Парменион бросился вперед, когда солдаты обернулись на новую угрозу. Чернобородый предводитель парировал его первый выпад, но второй пробил его кожаную юбку и разрезал артерию у него в паху.
   Аттал попал в переплет, отчаянно отбиваясь от четверых нападающих, в то время как трое других повернулись к Пармениону. Спартанец снова отступил, затем метнулся вперед и влево, схватившись с одним воином и взметая меч к его шее; тот отпрянул и Парменион едва не потерял равновесие. Солдат побежал на него. Припав на колено, Парменион вонзил меч ему в живот и тут же высвободил клинок, когда остальные двое приблизились к нему.
   - Подсоби, Парменион! - вскричал Аттал. Нырнув влево, Парменион перекатился по земле, встал на ноги и побежал через поляну. Аттал убил одного и ранил второго, но теперь он дрался, упершись спиной в ствол дуба, и на его лице и руке алела кровь.
   - Я с тобой! - крикнул Парменион, собираясь отвлечь нападавших. Когда один из них обернулся, клинок Аттала прыгнул вперед, вонзившись солдату в горло. Аттал надвинулся на воинов перед ним, но пригнулся, когда удар меча сбил шлем с его головы.
   Парменион подбежал к нему, и теперь они встали спина к спине против оставшихся четырех воинов.
   Вдруг из зарослей послышался оглушающий рев, и македоны с ужасом в глазах убежали с поляны.
   - О Зевс, мы были на волосок, - промолвил Аттал.
   - Это еще не всё, - шепнул Парменион.
   Из-за деревьев вышли трое великанов, каждый в семь футов высотой. Один был с бычьей головой и сжимал в руках огромную двулезвийную секиру. Второй был почти с человеческим лицом, кроме одной особенности: огромного единственного глаза с двумя зрачками во лбу; оружием ему служила деревянная палица с вбитыми в нее железными гвоздями. У третьего была львиная голова; при нем не было оружия, но его руки оканчивались когтями длиной с кинжал. За их спинами сбились в кучку женщины, все еще со страхом в глазах.
   - Меч в ножны, - приказал Парменион.
   - Да ты с ума сошел!
   - Выполняй - да скорее! Они здесь, чтобы защитить женщин. Мы могли бы с ними договориться.
   - Ага, мечтай, Спартанец, - шепнул Аттал, когда демонические создания двинулись вперед, однако вложил короткий меч в ножны, и вдвоем они встали перед надвигающимися чудовищами. Первым приблизился циклоп, занося свою шипастую палицу.
   - Вы... убили.. македонов. Почему? - спросил он низким утробным голосом, слова сыпались из его чудовищного рта подобно барабанным ударам.
   - Они напали на женщин, - ответил Парменион. - Мы пришли на помощь.
   - Почему? - повторил монстр, и Парменион поднял взгляд на раскачивающуюся палицу у себя над головой.
   - Македоны - наши враги, - сказал он, стараясь не смотреть на грозное оружие.
   - Все... Люди... наши.. враги, - ответил циклоп. Львиноголовый монстр справа подскочил к мертвому солдату, оторвал от него руку и начал ее пережевывать. Но его глаза при этом не отрываясь смотрели на Пармениона. Слева подошел минотавр, опустил рогатую голову, чтобы посмотреть Спартанцу в лицо. Его голос зазвучал шепотом, к удивлению Пармениона, тон был спокоен и вежлив. - Скажи, воин, почему мы не должны тебя убивать.
   - Скажи сначала, почему должны? - отозвался Парменион.
   Минотавр сел на траву, приглашая Спартанца сделать то же самое. - Ваша раса повсюду истребляет нас. И нет страны - кроме одной единственной - где мы были бы в безопасности от Человека. Раньше эта земля была нашей, теперь же мы прячемся по лесам и рощам. Скоро совсем не останется Старших рас; сыны и дочери Титанов исчезнут навсегда. Почему я должен тебя убить? Да потому, что даже если ты добр и отважен, твои сыны и сыновья твоих сынов будут охотиться  на моих сынов, и на их сыновей. Ты получил ответ?
   - Ответ хорош, - признал Парменион. - Но не без изъяна. Убьешь меня - и у моих сыновей появится причина возненавидеть тебя, и одно только это осуществит все твои опасения. Но если станем друзьями, то мои сыновья будут знать тебя и относиться по-доброму.
   - Когда это хоть раз оказывалось правдой? - спросил минотавр.
   - Я не знаю. Могу говорить только за себя. Но мне кажется, что если наградой за спасение будет казнь, то вы не очень-то и отличаетесь от македонов. Ведь сын Титанов наверняка способен и на большее великодушие, нет?
   - Хорошо говоришь. И мне нравится бесстрашие в твоих глазах. Сражаешься тоже хорошо. Меня зовут Бронт. А это мои братья, Стероп и Арг.
   - А я - Парменион. Это мой... спутник, Аттал.
   - Мы вас не убьем, - сказал Бронт. - Не в этот раз. Мы даруем вам жизнь. Но если когда-нибудь снова окажетесь в нашем лесу, то поплатитесь жизнями уже наверняка. - Минотавр поднялся на ноги и начал удаляться.
   - Погоди! - крикнул Парменион. - Мы ищем ребенка из своей страны, который был похищен Царем Македонов. Поможешь нам?
   Минотавр вскинул свою огромную бычью голову. - Македоны гнались за одним кентавром два дня тому назад. Говорят, кентавр нес на себе ребенка с золотыми волосами. Они бежали на юг, к Лесу Кентавров. Вот всё, что я знаю. Лес - запретное место для всех Людей, кроме Хирона. Конелюди не пропустят вас. И не станут с вами говорить. Приветствием будет стрела в сердце или в глаз. Я предупредил!
  

***

   Аттал впечатал кулак Пармениону в челюсть, сбивая его с ног. Парменион тяжело упал на землю, но тут же перекатился на спину, глядя снизу вверх на разъяренного македонянина, склонившегося над ним с сжатыми кулаками, кровь все еще сочилась из глубокого пореза на его щеке.
   - Сердобольный ты сукин сын! - процедил Аттал. - О чем ты думал, во имя Аида? Десять человек! Геракл свидетель, мы бы погибли как пить дать.
   Парменион привстал, потер подбородок, затем поднялся на ноги. - Я не подумал, - признался он.
   - Отлично! - огрызнулся Аттал. - Но я не желаю, чтобы на моем надгробии красовалась надпись: "Аттал сложил голову потому, что великий стратег не подумал."
   - Такого больше не произойдет, - пообещал Спартанец, но мечник этим не удовлетворился.
   - Я должен знать, почему это произошло сейчас. Я хочу знать, почему Первый Военачальник Македонии бросился сломя голову на помощь незнакомым ему женщинам. Ты был при Метоне, при Амфиполе и еще во многих городах, которые брала наша армия. И я что-то не видел, как ты бежишь по улицам, спасая женщин и детей. Здесь что-то иначе?
   - Нет, - отвечал Спартанец. - Но ты не прав. Я никогда не был в этих городах, когда там творились убийства, грабежи и насилия. Я всегда управляю атакой, но когда стены падут - моя работа закончена. Я не ищу повода снять с себя ответственность за хаос, который за этим неизменно следует, но он никогда не творился от моего имени, и я в нем никогда не принимал участие. Что же до моих сегодняшних действий, то я не вижу себе оправдания. Мы здесь для того, чтобы спасти Александра - а я подверг миссию риску провала. Но я сказал, что такого больше не произойдет. И больше мне сказать нечего.
   - Что ж, а у меня есть, что сказать - когда в следующий раз надумаешь свалять романтичного дурака, не жди от меня помощи.
   - Вообще-то, я и в этот раз ее не ждал, - сказал Парменион, и его лицо посуровело, а взгляд устремился мечнику в глаза. - И знай, Аттал - если еще раз ударишь меня, я тебя убью.
   - Во сне мечтай, - отозвался мечник. - Никогда не наступит тот день, когда ты превзойдешь меня на мечах или на копьях.
   Парменион собрался было ответить, но тут увидел, как несколько женщин, пересекая поляну, направились к ним. Первая из них низко склонилась перед воинами, затем подняла взор со скромной улыбкой. Она была золотоволоса и стройна, с фиолетовыми глазами и лицом необычайной красоты.
   - Благодарим вас, господа, за вашу помощь, - сказала она ласковым и переливчатым, почти что музыкальным голосом.
   - Мы польщены, - ответил Аттал. - Но какой мужчина поступил бы иначе?
   - Ты ранен, - молвила она и подошла, вытянув руку, чтобы коснуться его лица. - Ты должен дать нам залечить твои раны. У нас есть лекарственные травы, мази и порошки.
   Не обращая внимания на Пармениона, женщины обступили Аттала, подвели к поваленному дереву и сели рядом с ним. Молодая девушка в голубом платье присела к мечнику на колени, взяла широкий зеленый лист и приложила к ране у него на щеке. Когда она убрала лист, порез исчез, словно его и не было. Другая женщина повторила похожий маневр с порезом на его левом предплечье.
   У кромки леса снова показался сатир и подскакал к Пармениону с кубком вина в руках. Спартанец поблагодарил его и сел выпить. Натянуто улыбнувшись, сатир ушел.
   Попытка спасти женщин была в точности такой, как ее охарактеризовал Аттал: романтической, глупой и, принимая во внимание очевидное, самоубийственной, так что настроение Пармениона было хуже некуда, когда он сидел с вином поодаль от остальной группы. Прокручивая свои действия в голове, он вспомнил тихое удовольствие от созерцания этих женщин и внезапно вспыхнувший в нем гнев, когда услышал их вопли. Картины впечатывались в его сознание, словно распахнулось окно в потаенные закоулки его души, и он вновь увидел детей Метоны, небрежно сваленных друг на друга в огромный курган из мертвецов.
   Город был обречен на уничтожение, и Парменион скакал через него, видя его опустошение. Он остановился на квадратной торговой площади, где снаряжались повозки для вывоза тел.
   Никанор подъехал к нему. Обернувшись к белокурому воину, Парменион задал простой вопрос:
   - Зачем?
   - Что "зачем", друг мой? - отозвался Никанор, озадаченный вопросом.
   - Дети. Зачем их убили?
   Никанор пожал плечами. - Женщин отправят на невольничьи рынки Азии, мужчин - в Пелагонию, строить там новые крепости. За маленьких детей уже ничего не заплатят.
   - И это ответ? - прошептал генерал. - Ничего не заплатят?
   - А какой еще может быть ответ? - отозвался воитель.
   Парменион выехал из города, не бросив ни взгляда назад, обещая себе никогда больше не смотреть на плоды таких побед. Теперь, в этом зачарованном лесу, к нему вдруг пришло и ударило с невероятной силой понимание, что он - трус. Будучи генералом, он запускал в движение события, которые приводили к ужасным последствиям, и верил, что не принимая участия в этом торжестве жестокости, он каким-то образом снимал с себя ответственность.
   Глотнув вина, он осознал, что тяжесть этой горечи не вынести, и слезы потекли по щекам, а всё самоуважение вылетело из него в единый миг.
   Он не понял, когда заснул, но пробудился на мягкой постели в комнате со стенами из переплетенных лоз и с потолком из листьев.
   Чувствуя себя отдохнувшим и свободным от невзгод, с легким сердцем, он откинул покрывала и свесил ноги с кровати. Пол был устлан ковром из мха, он был мягким и пружинил под ногой, когда Парменион встал с кровати. В стенах из лозы не было двери, и он подошел и раздвинул висячую стену руками в стороны. Тут же в глаза ударил солнечный свет, едва не ослепив его, и он вышел в просторный двор, огражденный дубами. На миг он замер, пока его глаза привыкали к яркому свету, услышал звук падающей воды, обернулся и увидел водопад, ниспадающий с белого мрамора в бассейн, у которого сидела компания женщин. Еще несколько девушек купались в кристально-прозрачной воде, смеялись и плескались друг в друга брызгами, образуя маленькие радуги.
   Когда Парменион подошел к ним, высокая фигура показалась справа, и он увидел минотавра, Бронта. Существо чинно поклонилось, его огромная бычья голова качнулась вниз и вверх.
   - Добро пожаловать в мой дом, - сказал он.
   - Как я сюда попал?
   - Я принес тебя.
   - Зачем?
   - Ты выпил вина, Человек. Оно тебя усыпило и даровало сновидения. Потом появились еще македоны, и тогда Госпожа велела мне тебя отнести.
   - Где Аттал?
   - Твой спутник пока спит - и проспит еще долго. Идем, Госпожа ждет. - Минотавр зашагал вперед, мимо водопада, свернул направо, прошел через деревья и наконец вышел к другой стене из лоз. Две женщины встали перед ними, раздвинули лозы, пропуская минотавра внутрь. Парменион прошел за ним и оказался в растительном зале с кипарисами вместо колонн и цветочным потолком. Тут порхали разные птицы, то ныряя, то взмывая вверх, к разноцветным бутонам.
   В зале было много бассейнов, обнесенных глыбами белого мрамора, из которых росли невероятные розовые и пурпурные цветы. Между бассейнами были выложенные желтыми камнями дорожки, извивающиеся на устланном мхом полу этого зала, или ведущие к возвышению в дальнем конце.
   Не обращая внимания на женщин с сатирами, сидевших у каждого бассейна, Бронт прошагал к возвышению и остановился перед ним. Его братья, Стероп и Арг, сидели там, но Парменион едва взглянул на них; его взор приковала нагая женщина, восседавшая на троне, высеченном из огромной глыбы сверкавшего мрамора. Ее волосы были белыми, но не цвета усталой, блеклой седины - то была гордая, непокорная белизна горного снега. Глаза ее были серыми, лицо, не имевшее возраста, было гладким и упругим, но не юным. Тело было стройным, груди - маленькими, бедра - мальчишескими.
   Парменион сделал низкий поклон. Женщина встала с трона, спустилась с возвышения, взяла Пармениона за руку, провела в глубину зала и наконец вывела его сквозь лозы в лощину, раскинувшуюся среди залитых солнечным светом холмов.
   - Кто ты, Госпожа? - спросил он, когда она села под раскидистым дубом.
   - Люди давали мне много имен, - ответила она. - Больше, чем звезд в небесах, пожалуй. Но ты можешь звать меня Госпожой. Мне нравится, как это слово звучит в твоих устах. А теперь сядь со мною рядом, Парменион, и расскажи о своем сыне, Александре. - Прошел миг, прежде чем он осознал, что она сказала, и холодная дрожь страха пробежала по его душе.
   - Он сын моего Царя, - ответил он, расположившись на траве рядом с ней. - Он был выкраден Филиппосом. И я здесь для того, чтобы вернуть его к... отцу.
   Она улыбнулась, но ее знающие глаза приковали его взгляд. - Это твой ребенок, зачатый в ночь Мистерий. Этот стыд ты носишь с собой - вместе с другими грехами и разочарованиями. Я знаю, Мужчина, знаю все твои помыслы и страхи. Можешь говорить открыто.
   Парменион отвел взгляд. - Мне жаль, что ты видела так много, Госпожа. Меня печалит то, что я принес с собой так много... темного... в это прекрасное место.
   Ее пальцы коснулись его лица, поглаживая кожу. - Не отягощай себя этим стыдом - только твои грехи сохранили тебе жизнь после того, как ты выпил мое вино. Ибо лишь добрый человек осознает вину, а ты не злодей, Парменион. В твоем сердце есть место доброте, и твоя душа светла - чего нельзя сказать о твоем спутнике. Его я оставила в живых лишь потому, что он нужен тебе. Однако он продолжит спать до тех пор, пока вы не уедете - и никогда не увидит мою страну. - Бодро поднявшись, она взошла на вершину холма и встала, всматриваясь в далекие горы. Парменион последовал за ней и услышал, как она называет разные места. - Там, далеко на западе, Пиндские горы, а вон там, за равнинами на юге, река Пеней. Тебе эти места известны, потому что они есть и в твоем мире. Но еще дальше на юг будут города, о которых ты ничего не знаешь: Кадмос, Фоспея, Леонидия. Они объединились в лигу, чтобы сражаться с Филиппосом - и скоро падут. Афины были уничтожены этой весной. Так что лишь один город продолжит борьбу против тирана: это Спарта. Когда разыщешь Александра, забери его туда.
   - Сначала надо его найти, - сказал воин.
   - Он сейчас с магом, Хироном, и в безопасности, до поры. Но скоро Филиппос найдет его, а Лес Кентавров не такой уж неприступный барьер для Македонов.
   Подойдя к нему, она взяла его за руку и отвела обратно через заросли в зал со стенами из висячих лоз.
   - Когда-то, - заговорила она тихим и печальным голосом, - я смогла бы помочь тебе в этом пути. Но не теперь. Мы - народ Заклятия, и мы медленно умираем. Наша магия исчезает, наша волшба не способна противостоять сверкающим мечам Македонов. Я даю тебе свое благословение, Парменион. Едва ли смогу что-то к этому прибавить.
   - Этого достаточно, Госпожа, я недостоин и этого дара, - проговорил он, беря ее руку и касаясь ее губами. - Но зачем давать мне даже это?
   - Наши интересы, возможно, совпадают. Как я сказала, Заклятие распадается. Но у нас бытует легенда, которую знают все. Она гласит, что золотое дитя придет к нам, и земля засияет вновь. Как думаешь, возможно, Александр и есть то золотое дитя?
   - Откуда мне знать?
   - Действительно, откуда? Раньше я могла видеть будущее - не самое далекое, но достаточно для того, чтобы защитить свой народ. Теперь же вижу только прошлое и былую славу. И возможно я слишком захвачена глупыми легендами. А теперь - спи, и просыпайся со свежими силами.
   Он проснулся, обернутый в плащ, на биваке, кони щипали траву у ручья. С другой стороны от потухшего костра спал Аттал - ни следа от ран на лице и руках.
   Парменион встал и прошел через заросли на поляну. Там уже не было трупов, но запекшаяся кровь еще кое-где виднелась на земле.
   Вернувшись к лагерю, он разбудил Аттала.
   - Странный сон мне приснился, - проговорил мечник. - Снилось, будто мы спасли стаю нимф. И там был минотавр и... и... проклятье, уже забываю. - Аттал поднялся на ноги и стер грязь с плаща. - Терпеть не могу забывать сны, - буркнул он. - Но я помню нимф - прекрасные женщины, неописуемой красоты. Ну а ты? Как тебе спалось?
   - Без сновидений, - ответил Спартанец.
  

***

   Дерая наблюдала, как Парменион и Аттал скачут на запад, потом вышла из тени деревьев в центр их бывшего места привала. Ее волосы были теперь не рыжими, а темно-русыми, коротко остриженными. Лицо стало более угловатым, нос - длиннее, глаза, когда-то цвета морской волны, теперь были ореховыми, смотрели из-под густых бровей.
   - Теперь ты точно не красавица, - заявил Аристотель, стоя рядом с ней в Каменном Круге после того, как оттуда только что уехали македоняне.
   - Красота мне не понадобится, - ответила она грубым, почти лающим голосом.
   Она прошла через портал времени, чтобы увидеть Пармениона с Атталом в момент въезда в лес, и последовала за ними, расположившись чуть поодаль от их привала. Сначала она хотела появиться перед ними в первый же вечер, но, воспарив, используя свой талант, прикоснулась к душам обоих мужчин и исследовала их страхи. Они опасались друг друга. Парменион не доверял македонянину с холодными глазами, а Аттал давно невзлюбил человека, которого считал самодовольным спартанским выскочкой. Она поняла, что им понадобится время, и, завернувшись в плащ, уснула.
   Она пробудилась от звука смеха и увидела, как два македонянина пробираются через заросли. Покинув свое тело, она увидела всю сцену с высоты и первой заметила македонов в черных накидках, идущих через лес прямо к нимфам.
   Когда раздались первые вопли, Дерая подлетела к Пармениону. Его эмоции были смешанными. Часть его рвалась на помощь к девам, но сильнейшим также было желание остаться в безопасности и думать о спасении Александра. Дерая инстинктивно применила свои силы, передав ему новый замысел. Делая так, она понимала, что это было ошибкой. Один против десяти - это была верная смерть для человека, которого она любила. Подлетев к Атталу, она почувствовала его намерения. О том, чтобы он побежал Пармениону на выручку, не могло быть речи. Его сознание было замкнуто на одной-единственной мысли: Защищать самого себя! Не найдя другого способа, Дерая усилила этот его страх. Если Парменион погибнет, то Аттал застрянет в этом мире навсегда, и все его богатства потеряют смысл. Никогда больше не увидит он свои дворцы и своих наложниц. Ему останется влачить существование наемного воина в не своем мире. Гнев его был неописуем, когда он выхватил меч и побежал на выручку к Пармениону.
   Вдвоем воины сражались великолепно, но от резни Дерае стало не по себе, и, когда всё было кончено, она вернулась в свое тело с чувством стыда за содеянное.
   Смерти были на ее совести. Она манипулировала событиями, а это было против всех ее убеждений. Еще долго этой ночью пыталась она проанализировать свои действия. Македоны намеревались насиловать и убивать. Если бы она не вмешалась, над нимфами бы надругались, а потом прирезали. Но их смерти не случились бы по твоей вине, сказала она себе. А теперь кровь македонов была на ее руках.
   Что мне было делать, спрашивала она себя? какое бы действие или бездействие она не избрала, результатом стала бы трагедия, потому что образумить всех македонов не оставалось времени. Но ты повлияла на них, возразила она самой себе. Ты замедлила их рефлексы и реакцию, дав фору Пармениону с Атталом.
   Полная сомнений, Целительница заснула, и во сне ей виделись кентавры и Царь-Демон. Посреди сна она была разбужена прикосновением руки и, сев, увидела обнаженную беловолосую женщину, которая сидела на поваленном дереве. За ней стоял минотавр, которого она уже видела на поляне. Луна стояла высоко, и сноп света омывал женщину, делая ее фигуру почти что призрачной.
   - Ты хорошо поступила, жрица, - сказала эта женщина. - Ты спасла моих детей.
   - Мне не следовало вмешиваться, - ответила ей Дерая.
   - Чушь. Твои деяния спасли не только мой народ, но и двух человек, за которыми ты следишь. Если бы они не поступили так, как поступили, то Бронт с его братьями убил бы их во сне.
   - За что? - спросила Дерая. - Что они вам сделали?
   - Они - Люди, - ответила женщина. - И этого довольно.
   - Что вам надо от меня?
   - Твоя кровь - от Заклятия. Вот почему у тебя есть Талант. Парменион - также человек Силы. Вы оба - чужие для этого мира, и мне надо знать, зачем вы здесь - творить добро или зло.
   - Никогда я сознательно не стану служить силам Хаоса, - сказала Дерая. - Но это вовсе не значит, что я всё время буду доброй. Многие годы я сражалась с Духом Хаоса, пытаясь помешать ему обрести плоть. Но из-за меня он всё-таки родился.
   - Знаю. Парменион зачал Искандера, и теперь Царь-Демон ищет его. - Женщина замолчала на какое-то время, лицо ее стало отрешенным. Затем она вновь обратила взор к Целительнице. - Заклятие умирает. Ты можешь помочь его спасти?
   - Нет.
   Женщина кивнула. - Я тоже не могу. Но, если ребенок - это действительно Искандер... - она вздохнула. - У меня нет выбора. - Повернувшись к минотавру, она положила тонкую руку на его огромное плечо. - Отправляйся с нею, Бронт, и помогай, где только сможешь. Если ребенок не Искандер, возвращайся ко мне. Если же это он, сделай всё возможное, чтобы доставить его к Вратам.
   - Я всё сделаю, Матерь, - ответил он.
   Лунный свет постепенно померк, и вместе с ним исчезла беловолосая женщина. Но минотавр остался. Дерая воспарила к нему духом, но столкнулась с незримой стеной.
   - Тебе не надо читать мои мысли, - сказал он ей, на диво мягким голосом. - Я для тебя не опасен.
   - Как это не опасен, если в тебе столько ненависти? - возразила она.
   Он не ответил.
  
   Лес Кентавров
   Александр сидел на солнышке у входа в пещеру, высоко в горах и смотрел на зеленую крышу леса и равнины внизу. Несмотря на свой страх, он чувствовал себя необычайно свободным в этом Лесу Кентавров. Здесь он мог прикасаться к живым существам, не убивая, и спать без кошмаров. Вчера серебристо-серая птичка слетела к нему на руку и осталась сидеть в тепле и безопасности, чувствуя его дружелюбие, и ни разу убийственная сила внутри него не пробудилась. Этого счастья в своей жизни Александр еще не знал. Он скучал по дому, по маме и папе, но разлука была смягчена этой новообретенной радостью.
   Хирон выступил на свет. - Прекрасный день, юный принц, - промолвил он.
   - Да. Красивый. А расскажи мне о кентаврах.
   - Что ты желаешь знать? - спросил маг.
   - Как они выживают? Я знаю кое-что о лошадях, о том, как много им надо есть и пить. Их глотка и чрево созданы для того, чтобы переваривать траву и огромное количество жидкости. И у них большие легкие. Я не представляю, как кентавры могут жить и двигаться. Они что, двужильные? Едят ли они траву? И если едят, то как они это делают, ведь им не склониться к земле так же просто, как лошади пригибают свою шею?
   Хирон улыбнулся. - Хороший вопрос, Александр. Твой ум работает замечательно. Ты уже видел меня с Каймалом, а с настоящими кентаврами дело обстоит точно так же. Они живут как мужчины и женщины, но у них установлены особые связи с их скакунами. Они сливаются воедино с восходом каждого дня, но на закате разделяются.
   - Что происходит, если лошадь умирает? Кентавр может найти новую?
   - Нет. Если лошадь умирает, мужчина - или женщина - тоже гибнет через день, в лучшем случае через два.
   - С тобой будет так же, если умрет Каймал? - спросил Александр.
   - Нет, потому что я не настоящий кентавр. Наше Смешение происходит от вмешательства внешней магии. Вот почему Камирон чувствует себя таким изолированным. Потерянным, так сказать.
   Хирон протянул мальчику краюшку сдобного хлеба, и какое-то время спутники ели молча. Затем мальчик снова заговорил. - С чего всё это началось? - спросил он.
   - Какой пространный вопрос, - ответил маг. - И кто я такой, чтобы пытаться на него ответить? Когда-то мир был полон природной магии, в каждом камне или кочке, дереве или горе. Многие тысячи лет назад существовала раса людей, которые подчинили себе эту магию. Они ходили по земле как боги - да они и были богами, ибо стали практически бессмертными. Они были добры, мечтательны, любознательны. И дети их были Титанами, гигантами, если им этого хотелось, поэтами, если они выбирали это. Началось время чудес, но его сложно будет описать - особенно четырехлетнему ребенку, даже такому умному, как ты, Александр. Мне думается, тебе приходилось видеть, как люди, мужчины и женщины, при дворе твоего отца искали новое - накидки разных цветов, платья разного кроя и форм. Ну а Титаны Старого Мира искали новые цвета и формы для накидки жизни. Кто-то пожелал стать птицей, чтобы иметь крылья и способность взмыть в небесные выси. Кто-то пожелал плавать в морских глубинах. И всевозможные гибриды заполнили землю. - Хирон погрузился в молчание, его глаза смотрели в прошлое.
   - Что же случилось потом? - прошептал Александр.
   - То, что всегда случается, мальчик. Была великая война, время невероятной жестокости и ужаса. Огромнейший объем мировой магии был израсходован в этом противостоянии. Посмотри вокруг, на деревья. Ведь кажется невозможным, что все они будут вырублены. Но если Человек задастся этой целью, он ее добьется, и неважно, насколько разрушительной ценой. Я хочу сказать, что все вещи имеют свой конец - даже магия. Война велась веками, и теперь сохранились лишь обрывки былой силы. Например этот лес, но за ним лежит Новый Мир Людей, в котором камни пусты, холмы и овраги лишены магии. И теперь дети Титанов - которые все-таки выжили - загнаны в эти немногие участки Заклятия, прикованные к ним такими оковами, что крепче смерти.
   - Ты произнес это с такой грустью, - проговорил Александр. - Магия больше не вернется?
   - Может быть. В один прекрасный день, как великолепный цветок, она даст семена и вновь взойдет. Но я в этом сомневаюсь, - Хирон вздохнул. - Но даже если так случится, Человек ее испортит. Так происходит со всеми вещами. Нет, пусть уж лучше она исчезнет совсем.
   - Но если она исчезнет, не погибнут ли кентавры вместе с ней?
   - Да, погибнут, как и нимфы, сатиры, дриады и циклопы. Но так же будет и с Пожирателями, горгонами, гидрами и птицами смерти. Ибо от Заклятия рождены не одни только кентавры. Ладно, - произнес он, вставая, - хватит о моем мире на сегодня. Расскажи мне о своем.
   Они говорили долго, но Александр мог рассказать мало интересного и он забеспокоился, заметив напряжение в лице мага. - Это мои скудные знания расстроили тебя?
   - Ах! Дело не в тебе, дитя, - ответил Хирон, встал и пошел вниз по горному склону. Александр побежал за ним, взял за руку.
   - Расскажи! - умолял принц. Хирон встал и опустился перед мальчиком на колени, черты его смягчились.
   - У меня есть мечта, Александр. Я надеялся, что ты поможешь мне ее осуществить. Но ты еще очень мал и знаешь так немного. Это не твоя вина. Признаться, я и не думал, что четырехлетний ребенок может столько знать.
   - Что же ты ищешь?
   - Мир без зла, - печально ответил Хирон, - и другие возможности. Теперь подожди меня у пещеры. Мне надо пройтись, обдумать план.
   Александр смотрел, как он спускается с горы и скрывается среди деревьев, затем мальчик взобрался ко входу в пещеру и посидел там некоторое время на солнышке.
   Но голод заставил его двигаться, и он прошел через призрачную стену во дворец и направился к кухне, где поживился медовыми лепешками и сушеными фруктами. Он не видел здесь никаких слуг, но яства каждый день обновлялись. С возросшим любопытством Александр прошел по прилегающей ко дворцу земле, пытаясь отыскать хоть одну живую душу. Но на мягкой почве под ногами не было следов, кроме его собственных, и он вернулся во дворец, где бесцельно бродил из комнаты в комнату, скучающий и одинокий.
   Какое-то время он поглядывал в свитки и книги в одной из комнат библиотеки. Но в них не оказалось ничего интересного, ибо они были исписаны символами, которые он не мог прочесть. Наконец он добрался до маленькой комнаты с окном, выходящим на запад, в которой стоял круглый стол, накрытый бархатной тканью. Сначала ему показалось, что стол был отлит из цельного золота, но изучив шесть изогнутых ножек, он понял, что те были сработаны из дерева и облицованы тонкой позолотой. Забравшись на стул, он сдвинул бархат и стал рассматривать черную поверхность, такую темную и не отражающую света, что казалось, будто смотришь в огромный колодец. Вытянув руку, он осторожно тронул столешницу - и отпрянул, когда темные круги разошлись по поверхности, разрастаясь по всему периметру.
   Завороженный, он прикоснулся снова. Поверхность была холоднее снега, но на удивление успокаивающей.
   Столешница посветлела, став голубой. Вдруг по ней проплыло облако. Александр засмеялся. - Тут должны быть птицы, - воскликнул он. Повинуясь его желанию, пейзаж задвигался, и он увидел клин летящих по небу лебедей. - Прекрасно! - закричал он. - А где же земля? - Изображение вновь повернулось, приковав к себе внимание мальчика так, что он вцепился в края стола, дабы себя успокоить. Но теперь он словно увидел лес с огромной высоты, деревья покрывали горы как зеленый дым. - Покажи мне Хирона! - велел он.
   Появилась фигура. Это был сидящий у ручья маг, он бросал в воду камешки. Лицо его было печальным, и Александр ощутил укол вины оттого, что вторгается в уединение Хирона.
   - Покажи мне Филиппоса! - сказал он.
   Стол-зеркало потемнел, и он увидел армию, расположившуюся лагерем близ пылающего города, темные палатки озаряло дальнее пламя. Изображение продвинулось к большому шатру в самом центре лагеря и проникло внутрь, где на черном троне, вырезанном из эбенового дерева, сидел Царь.
   Вокруг него на коленях стояли облаченные в черные накидки жрецы. Один из них что-то говорил, но мальчик ничего не мог услышать. Бледные фигуры двигались у края зеркала, и Александр ощутил ледяное прикосновение ужаса, когда увидел, как ползучие кошмарные создания окружили Царя. Их кожа была бледной, как у рыб, глаза - темными и суженными, головы - лысыми, на макушках торчали костяные наросты в виде гребня. Перепончатые крылья росли за их плечами, а на пальцах рук были кривые когти.
   - Ближе! - приказал мальчик.
   Ужасное лицо, как призрачный силуэт, заполнило все пространство зеркала, и Александр увидел, что зубы в безгубом рту были длинными и острыми, гнилыми и зеленоватыми возле фиолетовых десен. Вдруг существо повернуло голову - сверкающие черные глаза с узкими зрачками воззрились прямо на ребенка.
   - Они не видят меня, - прошептал Александр.
   Зеркало выгнулось вверх, когда когтистые руки вскинулись, схватив мальчика за тунику и царапая кожу под ней. Принц обнаружил, что его затягивают внутрь зеркала, и закричал, вцепились в жилистую руку.
   Убийственная энергия вырвалась из его пальцев с такой силой, что схватившая его рука тут же обратилась в пепел.
   Отпрянув назад, Александр повалился на пол, когтистая длань все еще висела на его тунике. Он отцепил ее и бросил к дальней стене комнаты, затем быстро схватил бархатную скатерть и накинул ее на зеркальный стол.
   Когда он это сделал, оттуда послышался звук, похожий на низкий стон, перешедший в жуткий вопль.
   - Я знаю, где ты, дитя, - звучал голос Филиппоса, - и теперь тебе не уйти.

***

   Александр выбежал из комнаты. Он запнулся о камень на пороге и упал на пол, разбив колени. Слезы покатились по щекам, когда эта боль разбудила все его страхи. Они идут за мной, кричал его разум. Он побежал по длинной лестнице, сердце дико стучало, пока он не выбежал из устья пещеры на солнце.
   Высматривая в небе кошмарных существ, он прислонился к валуну на солнышке, невольно дрожа всем телом.
   Из рощи вышел кентавр с луком и колчаном, увидел его и поскакал вверх по склону. Это был белобородый вожак с золотистыми боками. Он остановился перед ребенком.
   - Почему ты плачешь? - спросил он, склонившись вперед, чтобы дотронуться большим пальцем до щеки Александра и вытереть слезу.
   - Мои враги идут за мной, - сказал Александр, пытаясь побороть нахлынувшую панику.
   - А где изгой, который привел тебя сюда?
   - Он ушел. Теперь я с Хироном.
   Кентавр кивнул, с задумчивостью в глазах. - Эти враги, о которых ты говоришь, мальчик - они люди, или дети Заклятия?
   - У них крылья и гребни. Это не люди.
   - Пожиратели, - процедил кентавр сквозь зубы. - Их прикосновение - зараза, их дыхание - чума. Почему Царь-Демон ищет тебя?
   - Хочет меня убить, - ответил ребенок. - Хочет вечной жизни. - Дрожь стала сильнее, и пот выступил у него на лице. Он почувствовал себя больным и ослабевшим.
   - Так значит ты Искандер? - спросил кентавр, и голос его зазвучал далеким эхом, словно шепот в водоворотах Времени.
   - Так.. они... называют меня, - ответил Александр. Мир погас, и он рухнул с камня в мягкую траву. Она охладила ему лицо, но в груди горел жар, а сознание окутал темный туман...
  

***

   Уронив лук и стрелы, Китин согнул колени передних ног и наклонился, беря ребенка на руки. Маленький мальчик весь горел жаром. Кентавр стянул промокшую тунику с мальчишки, ругнувшись, когда увидел следы когтей на поджаром животе. Из ран уже сочился гной, кожа вокруг них была полопавшейся и нездоровой. Оставив оружие, где оно лежало, Китин галопом помчался вниз по склону, держа прямой путь сквозь заросли и с брызгами перескакивая горные ручьи.
   Два других кентавра поскакали рядом с ним.
   - Почему с тобой ребенок? - спросил один из них.
   - Он - Искандер, - ответил Китин, - и он умирает! - не дожидаясь ответа, он мчался дальше, легкие его горели от ускоренного бега, дыхание становилось всё тяжелее. Он бежал всё дальше, в самое сердце лесной чащи. Был уже почти закат, когда он добрался до селения на берегу широкой реки. Дома здесь, идеально круглой формы и без окон, с огромными, широкими дверями, были выстроены из дерева и соломы. За рядами строений находились просторные пастбища и безлесные холмы, и там уже паслись лошади, а их наездники сидели вокруг костров. Китин уже чувствовал Разделение и в себе. Не сейчас, заставил он себя. Держи Форму. Ты нужен Искандеру!
   Остановившись перед круглым домом, стоявшим в стороне от других, он выкрикнул имя. Но ответа не последовало, и он стал ждать, зная, что она внутри. Но он не мог - не смел - беспокоить ее в такое время, и чувствовал с болезненным ужасом, что жизнь ребенка утекает, как вода в песок.
   Наконец древняя пони вышла из широких дверей, покачала головой и пошагала к холмам.
   - Гея, - позвал кентавр. - Выходи. Ты нужна мне.
   Старуха, опираясь на посох, вышла на порог. - Я устала, - промолвила она.
   - Это Искандер, - сказал Китин, беря ее за руки. - К нему прикоснулся Пожиратель.
   Старуха опустила голову на навершие посоха. - Почему теперь, - прошептала она, - когда я так слаба? - Она замолчала на миг, затем глубоко вздохнула и выпрямилась в полный рост. - Внеси его, Китин. Сделаю всё, что смогу.
   Кентавр проследовал за ней, уложил бесчувственное тело на низкую деревянную кровать. Губы и веки Александра уже посинели, и он, казалось, почти не дышал. - Ты должна его спасти, - буркнул Китин. - Должна!
   - Замолчи, дурень, - ответила она, - и иди уединись. Твои бока уже все дрожат, и Разделение требует своего. Иди же, пока не опозорился на глазах у всех.
   Китин ушел, оставив старуху сидеть у постели умирающего ребенка. Взяв его за руку, она почувствовала, как бушует в нем жар. - Тебе надо было прийти к нам двадцать лет назад, - прошептала она, - когда мои силы были в самом расцвете. Теперь я стара и почти бесполезна. Мой пони умирает, он не увидит и следующей зимы. Чем же я могу помочь тебе, Искандер - если ты и впрямь Искандер?
   Мальчик шевельнулся, простонав в бреду: - Пар... менион!
   - Тише, дитя, - сказала Гея успокаивающим голосом. Она разорвала тунику и положила морщинистую, костлявую руку на воспаленные шрамы. Жар тут же опалил ее кожу, и она сжала губы. - Вот каких кентавров должно было сотворить Заклятие... - сказала она с горечью и печалью в голосе. Ее рука начала светиться, кости проявились как темные тени под кожей так, словно светильник зажегся в ее ладони. Дым потянулся от груди мальчика, просачиваясь через ее вытянутые пальцы, и раны стали затягиваться, гной вытек на кожу у него на груди. Дым собрался над ним в плотную сферу, клубящуюся и темную. - Исчезни! - процедила старая женщина. Сфера разорвалась, и жуткое зловоние заполнило круглый дом. Александр застонал, однако румянец вновь зарделся на его бледных щеках и он вздохнул.
   Гея встала, согнулась и потянулась к своему посоху. Пожилой мужчина, хромой и согбенный, прошел в комнату.
   - Он живой? - спросил тот, тонким голосом прошамкав сквозь гнилые зубы.
   - Живой, Киарис. Ты вовремя его принес. С чего ты так уверен, что он и есть Искандер?
   Старик медленно подошел к стоящему у очага стулу, сел и протянул ладони к огню. - Он сам мне сказал. К тому же Тиран разыскивает его, Гея, чтобы убить и стать бессмертным. Кто еще это может быть?
   - Он может быть просто человеческим ребенком - вот и всё. Тиран не безошибочен; он ошибался и прежде.
   - Не в этот раз. Я чувствую.
   - Всеми своими костями, я полагаю, - проворчала она. - Клянусь, твой конь соображает лучше тебя. Пожиратели его пометили; это значит, что они знают, где он находится. Сколько времени уйдет на то, чтобы их крылья захлопали над этим лесом? А? Сколько?
   - Но если это Искандер, то мы обязаны его защитить. Он наша надежда, Гея!
   - Надежды! Мечты! - фыркнула старуха. - Они как пар, выходящий с выдохом. Я когда-то мечтала об Искандере. Но больше не мечтаю. Теперь я жду, когда издохнет мой пони и я смогу покинуть этот мир крови и боли. Взгляни на него! Сколько ему? Четыре, пять? Думаешь, он избавит нас от тяжелого жребия? Да его губы еще просят мамкиной сиськи!
   Киарис покачал головой, длинные белые волосы словно туман окутали его лицо. - Когда-то ты верила. Но теперь состарилась, и вера покинула тебя. Что ж, я тоже стар, но у меня еще есть надежда. Искандер спасет нас. Он восстановит Заклятие. Он сможет!
   - Цепляйся за свою чепуху, если желаешь, старик - но завтра вооружись копьем и луком. Ибо явятся Пожиратели, а за ними придут и Македоны. Твоя глупость погубит нас всех.
   Киарис с трудом встал. - Уж лучше погибнуть, чем жить без надежды, Гея. У меня есть сыновья, и сыны моих сыновей. Я хочу, чтобы они увидели возвращение Заклятия. Я буду биться с Пожирателями; им не забрать дитя.
   - Посмотрись в зеркало, старый дуралей, - осадила она его. - Когда-то слова Киариса-Китина громом раскатывались по всему миру. А теперь ты не способен встать прямо без посторонней помощи. И даже Смешанным ты не можешь бежать слишком далеко.
   - Мне стыдно за тебя, - сказал он. Подойдя к постели, он положил руку на лоб спящего ребенка. - Спи хорошо, Искандер, - прошептал он.
   - Отдай его Филиппосу, - посоветовала она. - Это будет по-настоящему мудро.
   - В отчаянии не бывает мудрости, женщина, - ответил он.

***

   Парменион с Атталом выехали из леса и направились равниной вниз по течению сверкающей вдали реки Пеней. В небе сгущались тучи, огромные и крутые, сулящие бурю, но ветер был еще сухим, и дождь всё никак не мог разразиться. Аттал пустил своего серого рядом с Парменионом.
   - Куда мы едем, стратег?
   - Через равнину вон в те леса, - ответил Спартанец, указывая на западные хребты, которые, словно гребень на шлеме, обрамлял ряд деревьев.
   Вдруг западали первые капли, затем послышался раскат грома. Жеребец Аттала стал на дыбы, едва не скинув македонянина. Молния трезубцем рассекла небо, и началось светопреставление. Кони шли теперь пригнув головы, всадники насквозь промокли, и беседа стала невозможной.
   Глянув влево, Аттал увидел лежащее на траве тело с ногами, напрочь лишенными плоти. За ним лежало второе, и еще одно. Аттал потянул руку вправо, похлопал Пармениона по плечу и указал на трупы. Спартанец кивнул, но ничего не сказал. Почти всё утро они ехали дальше по пустынному полю боя, и вот наконец дождь затих и свет солнца просочился сквозь разорванные тучи.
   - Их были тысячи, - проговорил Аттал, оборачиваясь, чтобы посмотреть на равнину. - Даже оружия с них не сняли.
   Парменион осадил коня. - Я думаю, решающее сражение произошло вон там, - сказал он, указывая на низкую цепь холмов. - Но - судя по тому, как расположены трупы - правый фланг был сломлен, и проигравшая армия побежала на запад. Им наперерез выступила конница, и они попытались отбиться. Пленных тут не брали, и проигравших перебили всех до одного.
   - Не так уж этот мир и отличен от нашего, - проговорил Аттал с натянутой улыбкой. Но она быстро исчезла с его лица.
   - Ты не прав. Эта война не похожа ни на одну из тех, что я видел, - проворчал Спартанец, оглядывая своими светлыми глазами поле битвы. - Это не обычное завоевание; это - бойня. Я бы не хотел принимать участие в подобном конфликте.
   Аттал спешился и подошел к ближайшему трупу, присев, чтобы поднять щит мертвого воина. Щит был сработан из дерева, окован бронзой и выкрашен в синий цвет. По центру были нарисованы две змеи, зажатые в человеческом кулаке. - Видел когда-нибудь подобное? - спросил он, протянув щит Пармениону.
   - Нет. Но это, должно быть, изображает убийство Гераклом змей в его колыбели. Может, это здешние Фивы; у нас они рисуют на щитах дубину Геракла.
   - Я ничего не могу опознать, - сказал Аттал, пошевелив ногой под телом и перевернув его на спину. Подняв запыленный шлем, он повертел его в руках. Шлем был кожаный, обложенный тонкими листами из чего-то вроде светлой бронзы. На нем не было ни гребня, ни плюмажа, ни нащечников для защиты лица, только два плохоньких вороньих крыла, кое-как прикрепленных по бокам, и тонкая металлическая полоска, вертикально спускавшаяся с налобника. - Дрянная работа, - сказал Аттал, - и эти крылышки ни на что не годятся, - заметил он. - Взгляни на наносник. Он слишком тонок, чтобы защитить лицо. Вся эта хреновина бесполезна - как бедолага и сам понял перед смертью, я полагаю.
   Бросив шлем на землю, Аттал вскочил обратно в седло. - Тела лежали тут несколько недель, а может месяцев. Почему их не обобрали?
   - Видимо, не осталось никого, кто бы их обобрал, - произнес Парменион.
   Черные тени заскользили по траве. Парменион поднял взгляд и увидел бледные фигуры, парящие высоко в небесах, движущиеся на запад, медленно взмахивая огромными крыльями. Несмотря на высоту, на какой они летели, и на яркий солнечный свет, не было сомнений, что они существенно превосходили размеры человека.
   - Во имя Гекаты, что за?... - прошептал Аттал.
   Существа соединились со второй группой, прилетевшей с севера. Прикрыв глаза, Парменион увидел еще чудовищ, летящих с юга и запада. - Они летят со всех сторон, - произнес он.
   - Похоже, направляются к лесу. Вот что я скажу, Парменион, не нравится мне этот мир.
   - Мне тоже, - согласился Спартанец, пустив коня рысью. Аттал собирался последовать за ним, но тут заметил другой труп, лежащего на спине лучника, лицо которого обклевали вороны. Спешившись, македонянин снял с него кожаный колчан и взял из холодных рук его короткий костяной лук. Закинув колчан за плечо, Аттал вскочил на серого и поскакал за Спартанцем.
   Ему было приятно вновь держать в руках лук. Замечательное оружие. Тихая смерть, с минимальным риском для убийцы. Спина Спартанца была прямо перед ним, и Аттал представил себе, как стрела вонзается Пармениону в мозг. Нет, подумал он. Ни в коем случае я не стану убивать его таким способом. Мне надо видеть выражение его лица. Хочу увидеть, как с него смоются вся эта спесь и гордость.
   И я это увижу, пообещал он себе. Как только отыщем мальчишку - и путь домой.
  

***

   Хирон шел вдоль ручья, отягощенный мрачными думами. Всемирное Заклятие уходило неимоверно быстро. По всему миру оставалось меньше сотни мест, где первобытная магия еще просачивалась из камня или дерева. В Ахайе их осталось всего семь.
   Опустившись на колено у воды, он зачерпнул ее руками и стал пить. Филиппос был добрым, вежливым ребенком, легко обучающимся, еще легче впадавшим в веселье. Однако зло внутри него, Дух Хаоса, окончательно взял над ним верх, уничтожив в нем всё человеческое, всё, что понимало добро и красоту.
   Печаль легла на Хирона непомерной тяжестью. Его плечи опали, и он поднял глаза к небесам. - Похоже, пришло время умирать, - тихо проговорил он. - Похоже, я слишком долго жил. - Встав, он отошел от деревьев к скалистому подножию своей горы и начал долгий подъем к пещере.
   Он увидел Каймала, гарцующего неподалеку, и помахал ему, но конь его не увидел. Ноги Хирона ныли от боли к тому времени, как он добрался до пещеры, и маг остановился ненадолго, чтобы отдохнуть, достав из сумы на боку исцеляющий камень и зажав его в руке.
   Сила потекла по его жилам, и вновь возник соблазн впустить магию себе в кровь, вернув тем самым силу молодости. Но золотой камень уже почти лишился Заклятия, и он не посмел расходовать его на себя. Бросив его обратно в суму, он вошел в пещеру и через нее прошел во дворец, ища Александра.
   Мальчика нигде не было. Поначалу Хирон не беспокоился. Дворец был огромен, с множеством комнат; детям нравится исследовать окружающий мир, а в его комнатах полно артефактов, способных привлечь внимание такого ребенка, как Александр. Но шло время, и беспокойство Хирона росло. У мальчика наверняка хватит ума не уходить в лес, подумал он.
   Затем он вошел в комнату с зеркальным столом и увидел оторванную руку на холодном мраморном полу, с запекшейся кровью на когтях.
   - Нет! - прошептал он. - Нет! - Подойдя к столу, он увидел, что скатерть была небрежно накинута на него. Дрожащими руками Хирон снял ее и обнаружил, что смотрит в шатер Филиппоса. Царь сидел на эбеновом троне. Вот он поднял взгляд, и его золотой глаз сверкнул в свете факела.
   - Ах, ты вернулся, мой друг, - произнес Царь. - Как поживаешь?
   - Боюсь, что лучше, чем ты, - ответил Хирон.
   - Как это так? Я - Македон, и мои войска побеждают всех, кто встает у меня на пути. Более того, я неуязвим.
   - Ты бесчеловечен, Филиппос. Ничего не осталось от того мальчишки, которого я знал когда-то.
   Смех Царя огласил помещение. - Чепуха, Хирон! Я и есть тот самый мальчишка. Но, став мужчиной, необходимо отбросить детские привычки. Чем я отличаюсь от царей, что правили до меня?
   - Я не стану спорить с тобой. Ты больше не человек. Душа твоя давно мертва; ты отважно сражался против Тьмы, но она одолела тебя. Мне тебя жаль.
   - Оставь свою жалость, Хирон, - сказал Царь без тени гнева. - Не того жалеешь. Я не потерпел поражение - я справился с Духом Хаоса, и теперь он служит мне. Но у тебя есть то, чего я желаю. Ты отдашь мне это - или я сам должен взять?
   Хирон покачал головой. - Тебе придется взять - если сумеешь. Но проку в этом нет. Дитя не принесет тебе бессмертья. Он не Искандер; он - всего лишь сын Царя из другого мира.
   Филиппос встал. - Если он не Избранный, то я продолжу поиски. Я получу то, чего желаю, Хирон. Это моя судьба.
   - Мне больше нечего сказать, - произнес Хирон. - Исчезни! - Он провел рукою по поверхности стола, и на миг зеркало погрузилось в темноту. Но затем лицо Филиппоса появилось вновь.
   - Вот видишь, - прошипел Царь, - у тебя больше нет сил даже на то, чтобы заставить мое изображение исчезнуть. Отправь мальчишку ко мне - или я позабочусь, чтобы твоя кровь пролилась на мой алтарь. Ты ведь знаешь, что я на это способен, Хирон. И все века твоей жизни канут в небытие. Тебя не станет. Это пугает, не так ли? Я вижу это в твоих глазах. Приведи ко мне мальчишку - и будешь жить. Откажи мне - и я сделаю так, что твоя смерть будет длиться так же долго, как твоя жизнь.
   Зеркало потемнело. Хирон накрыл его и вышел из комнаты, бегом поднялся по лестнице и покинул пещеру.
   Тут он увидел лук и колчан Китина там, где их оставил кентавр, и услышал хлопанье крыльев в небе над своей головой.
  

***

   Китин галопом проскакал по солнечной поляне, вскинулся на дыбы и послал стрелу прямо в сердце парящего Пожирателя, крылья которого тут же сложились, и его бледная фигура упала в траву. Черный дротик пролетел совсем рядом с головой Китина, и кентавр поспешил пустить вторую стрелу, которая угодила в живот его противника.
   Пали одиннадцать кентавров и уже более тридцати Пожирателей, но они всё налетали и налетали - огромные крыла хлопали, смертоносные метательные снаряды свистели в воздухе.
   - Отступить к деревьям! - крикнул Китин. - Там они не смогут летать! - Несколько кентавров взяли направление на лес, но за топотом копыт, хлопаньем крыльев и криками умирающих остальные не услышали вожака и продолжали сражение. Один Пожиратель спикировал с неба на спину Китину, острые когти врезались в плечо кентавра. Старый вожак завыл от боли и бешенства, схватив и отшвырнув создание в сторону. Крылья существа широко расправились, сдержав падение. Китин бросился вперед, схватил огромными руками тощую шею и яростно свернул ее, так что хрустнули полые шейные позвонки Пожирателя.
   Вдруг дротик вонзился в спину Китина, яд побежал в его кровь, едкий как кислота. Неотвратимость смерти подогнала кентавра. Скручиваясь и вскидываясь, он помчался галопом к хижине Геи, протиснулся в дверь и переступил пронзенное дротиком тело старой целительницы, чтобы взять на руки спящего крепким сном ребенка. Ноги Китина подкашивались, но огромным усилием воли он выехал на солнце с мальчиком на руках и помчался к деревьям. Тут еще два дротика попали в него, один пронзил плоть рядом с его длинным позвоночником, второй насквозь вошел сбоку в круп. Но он бегом миновал атакующих и добрался до горной тропы.
   Пожиратели кружили над деревьями, но им не так просто было угнаться за ним, ибо кроны деревьев переплелись как навес над тропой. Несколько созданий полетели низко, но заросли были густыми, цеплялись за их конечности, мешая полету.
   Китин продолжал бежать, а яд распространялся по его членам. Дважды он спотыкался и чудом не упал, но собирал все остатки своих сил и отваги, поддерживая в себе жизнь силой своей мечты.
   Искандер! Он должен спасти мальчика. Заклятие должно быть спасено.
   Он побежал глубже в лес, в поисках пещеры или большого дерева с дуплом - чего-нибудь, способного укрыть мальчика. Но в глазах у него стоял серый туман, который клубился и в сознании, и в этот миг так много мыслей замелькало в нем, старые воспоминания, счастливые и трагические времена. Он снова увидел поединок с Боасом, великий поход на Кадмос, свою свадьбу с Еленой, рождение их первенца...
   Мальчик проснулся и заворочался у него на руках.
   - Всё хорошо, Искандер, - сказал он ему слабеющим голосом. - Я тебя спасу.
   - У тебя на подбородке кровь, вся борода от нее покраснела, - сказал мальчик. - Ты ранен.
   - Всё... будет... хорошо.
   Кентавр замедлился, его передние ноги подкосились, Александр выпал из его рук и приземлился на спину, падение выбило у него весь воздух из легких.
   Пожиратель спикировал вниз меж высоких ветвей, вытянув руки, из которых вылетела петля аркана. Мальчик попытался убежать, но он еще был оглушен, и петля упала ему на плечи, тут же крепко затянувшись. Александр закричал, когда его подняли в воздух.
   Стрела вонзилась в бок Пожирателю. Выпустив петлю, существо попыталось скрыться, но задело крыльями за ветви, перекувыркнулось в воздухе и упало, разбившись насмерть.
   На поляну выехали два всадника, и Александр поднял взгляд.
   - Парменион! - закричал он. Спартанец спешился и достал меч. Черный дротик полетел прямо в него, но был отбит лезвием меча. Вторая стрела вспорола воздух, отозвавшись воплем боли сбитого на лету Пожирателя. Парменион подхватил мальчика и побежал к скакуну.
   - Нет! - крикнул Александр. - Мы не должны уходить! Мой друг ранен!
   - Твой друг убит, парень, - сказал ему Аттал, накладывая новую стрелу на тетиву. - Куда теперь, стратег? Я слышу, как сюда спешат новые враги.
   - В пещеру, - сказал им Александр.
   - В какую сторону? - спросил Парменион, усадив мальчика на коня и садясь за ним.
   - Туда, к горе! - крикнул Александр, указывая на просвет между деревьями.
   - Успеем от них убежать? - спросил Аттал.
   - Сомневаюсь, - ответил Парменион. - Но надо попытаться.
   Пустив коней бегом, македоняне помчались по прямой тропе к склону горы.
   - Туда! - закричал Александр. Парменион глянул вверх. Черный зев пещеры был от них меньше чем в двухстах шагах. Посмотрев назад, он увидел, как быстро приближались Пожиратели. Им было не успеть.
   Аттал был впереди; могучий серый жеребец, с меньшим грузом, спешил в убежище пещеры. Черный дротик вонзился коню в спину. Несколько мгновений животное продолжало бежать, но затем его передние ноги подогнулись, и Аттал свалился наземь. Мечник больно ударился при падении, но перекатился и встал на колени. Он по-прежнему держал лук - но тот сломался с одного конца. Отбросив его, воин выхватил меч.
   Парменион соскочил с седла рядом с ним, хлопнув скакуна по крупу, чтобы тот бежал в пещеру. С одним мальчишкой на спине жеребец поскакал быстрее, и Александр вцепился в его гриву, чтобы не упасть.
   Внезапно вспышка молнии взорвалась в гуще кружащих Пожирателей, рассеяв их и убив более двадцати. В недолгом замешательстве Парменион увидел их шанс на спасение. - Бежим! - вскричал он, пустившись в спринт вверх по склону.
   Седовласый старец вышел им навстречу, но он не глядел на них. Вместо этого он поднял руки к небесам. Ослепляющий белый свет вырвался у него из пальцев, и воздух наполнился запахом паленой плоти и предсмертными воплями Пожирателей.
   Не оборачиваясь, македоняне вбежали в пещеру, где их ждал Александр. - За мной! - велел мальчик, проведя их сквозь иллюзорную стену внутрь дворца.
   - Чудовища могут преследовать нас здесь? - спросил Парменион.
   - Хирон говорит, что ни один враг не преодолеет эту стену, - ответил мальчик.
   - Что ж, посмотрим, - сказал Парменион, убрал меч в ножны и стал ждать, Аттал встал рядом.
   Наконец появился Хирон. - Я должен поблагодарить вас, - с улыбкой проговорил маг.
   - Так вот почему ты направил нас сюда, - откликнулся Парменион. - Здорово вновь увидеть тебя, Аристотель.
   - Боюсь, тут ошибочка вышла, - сказал им маг. - Мы не знакомы.
   - Что еще за игры? - прошипел Аттал, выступая вперед и кладя меч на плечо Хирону так, что лезвие коснулось его шеи. - Ты отправил нас в этот безумный мир, а теперь заявляешь, что знать нас не знаешь? Давай-ка без шуток, маг! У меня сейчас не то настроение.
   - Стой! - сказал Парменион, встав между ними и отведя меч Аттала в сторону. - Как твое имя, друг?
   - Я Хирон, - ответил маг. - Имя Аристотель мне незнакомо. Но это поистине удивительно. Я существую - в другой форме - и в вашем мире тоже. И в скольких еще мирах, если подумать?
   - Ты что, веришь в эту чушь? - вспылил Аттал. - Мы же видим, кто это такой!
   - Нет, - сказал Парменион. - Присмотрись. Он более худощав, да и у Аристотеля есть шрам на правом виске. В остальном они, конечно, как братья-близнецы. Однако, прежде чем вступать в споры, давайте-ка убедимся, насколько здесь безопасно. Эти существа могут проникнуть сюда?
   - Не сразу, - ответил маг. - Но у врага много приспешников, а силы мои уже не те, что прежде.
   Парменион прошел к окну, выглянул и увидел сверкающие воды океана. - Мы еще в твоем мире, маг, или это уже другой?
   - Всё тот же - только немного в другом месте. В Ахайе есть семь центров Силы. И я могу перемещаться между ними. Этот дворец стоит на берегу залива Малин.
   - Малин? Вероятно, Маллия, - прошептал Парменион. - Нет ли здесь поблизости ущелья, с названием, похожим на Фермопилы?
   - Именно так. В двух днях верхом к югу отсюда.
   - Значит, Фивы буду ближайшим крупным городом.
   - Нет города с таким названием, - сказал ему маг.
   - Белая Госпожа говорила о Кадмосе.
   - Какая Белая Госпожа? - вмешался Аттал, но оба собеседника не обратили на него внимания.
   - Да, есть Кадмос, самый могущественный город центральной Ахайи, - согласился Хирон, - но он осажден Македонами. Им не устоять против Филиппоса. Каков твой план?
   - Нам нужно попасть в Спарту, - сказал Парменион.
   - Почему именно туда? - спросил Аттал. - И что еще за Госпожа? Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит?
   - Хороший вопрос, друг мой, - молвил Хирон, положа руку мечнику на плечо. - Пройдемте в кухню, где я приготовлю вам поесть, и мы сможем сесть и поговорить обо всем. Многие вещи тут непонятны и мне самому.
   Позже, когда они сидели под открытым небом, Парменион поведал Атталу о своей встрече с Госпожой на поляне и о ее совете. - Это был не сон. Мы действительно бились с Македонами, а потом нас одурманили. Я не знаю, кто была эта Госпожа, но она хорошо обошлась со мной, и я верю, что ее совет имеет смысл.
   - А я и не знал об этом, - буркнул Аттал, - из-за того, что ей не хватило хороших манер разбудить меня. Почему именно ты, Спартанец? Я что, выгляжу как какой-то лакей, постоянно семенящий за тобой?
   - Я не могу ответить на твои вопросы. Та поляна была местом магии и красоты. Не думаю, что они вообще желали присутствия людей. Но мы спасли нимф, и поэтому, полагаю, заслужили признательность.
   - Хорошо же они ее выказали, оставив меня спать на голой земле. Ладно, чума на них! Мне на них плевать, как и на уродливых тварей в этих местах. У меня лишь один вопрос: как нам попасть домой? - вопрошал он, обернувшись к магу.
   Хирон только развел руками. - Не знаю.
   - Здесь вообще хоть кто-нибудь что-нибудь знает? - вспылил Аттал, встал и прошел через сад вниз по ступеням к широкому пляжу.
   - Твой друг напуган, - произнес Хирон. - И я не сказал бы, что виню его за это.
   Парменион кивнул. - В Македонии он властный человек, и ему требуется чувствовать, что всё вокруг под контролем. А здесь он словно лист на ветру.
   - Я чувствую, что вы не друзья. Почему он отправился с тобой в это странствие?
   - У него свои причины, - молвил Парменион. - Первая из них - это убедиться, что один я не спасу Александра. Он жаждет разделить эту славу и ради этого готов рисковать жизнью до конца.
   - Ну а ты, Парменион? Ты напуган?
   - Конечно. Этот мир для меня чужой; мне в нем нет места. Но я не теряю надежды. Я нашел Александра и, на какое-то время, мы в безопасности. Этого вполне довольно.
   Александр вышел на солнечный свет и забрался к Пармениону на колени. - Я знал, что ты придешь, Парменион. Я говорил, ведь так, Хирон?
   - Да, ты говорил, юный принц. Ты прекрасно разбираешься в людях.
   - Почему Аттал тоже здесь? Он мне не нравится.
   - Он здесь, чтобы помочь тебе, - сказал Парменион. - А теперь, почему бы тебе не пойти к морю и не подружиться с ним?
   - А я должен?
   - Он - первый из доверенных воинов твоего отца, а Филипп такое доверие легко не оказывает. Иди. Поговори с ним. Тогда и составишь свое мнение.
   - Ты просто пытаешься избавиться от меня, чтобы поговорить с Хироном.
   - Совершенно верно, - подтвердил Парменион с широкой ухмылкой.
   - Что ж, хорошо, - сказал мальчик, спрыгнул на землю и ушел.
   - Он - прекрасный ребенок, - заметил Хирон, - и ты очень дорог ему.
   Пропустив сказанное, Парменион встал и размял спину. - Расскажи мне об этом мире, маг. Дай мне почувствовать себя чуть менее чужим.
   - Что ты желаешь знать?
   - Расстановку сил. Начни с Филиппоса. Когда он взошел на престол - и как?
   Хирон наполнил кубок вина и отпил из него прежде чем ответить. - Он убил своего брата Пердикку десять лет тому назад и захватил корону. Затем отправил войска на Иллирию и на север, захватив их города и отняв копи. Афины объявили ему войну, города Трезубца сделали то же самое.
   - Трезубца?
   - Земли Халкидики?
   - Ах, да. Халкидонский полуостров. Продолжай.
   - Филиппос разбил войска Трезубца три года назад, затем захватил Фракию.
   - А что же Персидская империя?
   - Какая империя? - переспросил Хирон, смеясь. - Как столь неотесанные варвары сумели бы создать империю?
   Парменион откинулся на спинку. - Так кто же тогда правит землями Азии?
   - Никто. Это дикая равнина, населенная кочевыми племенами, которые режут и уничтожают друг друга в череде бессмысленных войн. Там есть греческие города на побережье, которые когда-то управлялись Афинами и Спартой, но нет... никакой империи. А там, откуда ты явился, стало быть, есть?
   - Да, - ответил ему Парменион, - величайшая империя из когда-либо созданных за всю историю мира. Царь Царей правит от границ Фракии и до самого края света. Даже Греция... Ахайя, как ты ее называешь... платит дань Персии. Но ты рассказывал мне о завоевании Фракии.
   Хирон кивнул. - Армия Македона прошла через эту страну, словно лесной пожар, уничтожая всё на своем пути, каждый город, каждую крепость. Всё население было продано в рабство, или вырезано. Затем, в прошлом году, Филиппос отправился походом на Фессалонику. Сражение произошло неподалеку отсюда против объединенных войск Кадмоса и Афин. Они были разбиты наголову. Затем Царь обошел Кадмос и напал на Афины, сжег акрополь и убил всех граждан, кроме тех немногих, кто спасся морем. Теперь его ярость направлена на Кадмос. Долго он не продержится. За ним последует Спарта.
   - Отчего он так непобедим? - спросил Парменион. - Ведь наверняка же есть способ его одолеть?
   Хирон лишь покачал головой. - Кода он был ребенком, его... как и Ахиллеса когда-то... окунули в Реку Стикс. Он неуязвим для оружия. И его мать не держала его за пятку, как Ахиллеса. Ни одна стрела не может в него попасть, ни один меч не способен порезать его. Потом, когда ему было двадцать лет и он короновал себя, он попросил могущественного чародея создать ему золотой глаз, всевидящее око, которое позволит ему читать сердца людей. Чародей сделал, как он просил. Филиппос взял этот глаз, затем вырвал свой у себя из глазницы, заменив его магическим. Теперь ты видишь, Парменион: никто не может ни сразить его, ни перехитрить. Он предвидит все планы врагов на много шагов вперед.
   - Что же случилось с тем могущественным чародеем? Уж он-то, верно, знает, как победить свое собственное создание.
   - Нет, мой друг. Ведь это я тот чародей, и я ничем не могу тебе помочь.
  

***

   Аттал сидел на пляже, ощущая солнечное тепло на своем лице, но даже оно не было столь горячим, сколь его гнев. Вынужденное путешествие с жалким Спартанцем уже само по себе было достаточно неприятным фактом, но он-то предполагал поход во Фракию либо на Халкидики, чтобы спасти принца. А не в этот ужасающий, вывернутый и безумный мир.
   Вспомнив летучих тварей, он вздрогнул. Как может обычный воин сражаться с такими чудищами?
   Сняв нагрудник, он снял свои одежды и окунулся в море, наслаждаясь внезапной прохладой, омывающей его тело. Нырнув вперед, он поплыл под водой, отталкиваясь длинными гребками, и вынырнул на поверхность на некотором расстоянии от берега. Мелкие прозрачные рыбешки плыли под ним сверкающими косяками, и он поднял брызги рукой, засмеявшись, когда они рассеялись во все стороны.
   Хотя бы это было знакомой ему реальностью, и он отдыхал, испытывая это чувство.
   Наконец он начал уставать от моря и направился обратно на берег, сев в мягкий песок и выжимая воду из своих длинных волос.
   Александр поджидал, стоя рядом с его доспехами. - Хорошо плаваешь, - произнес мальчик.
   Аттал проглотил ругательство. Этот ребенок был ему не по нутру. Демон, говорили о нем, не совсем человек, способный убить одним касанием. Мечник кивнул в знак согласия и пересел на камень, давая солнцу высушить свою мокрую кожу.
   - Ты напуган? - спросил принц с обезоруживающе непосредственным выражением лица, голова его при этом была чуть отклонена вбок.
   - Я ничего не боюсь, мой принц, - ответил Аттал. - И любой, кто будет утверждать обратное, ответит за это перед моим мечом.
   Ребенок серьезно кивнул. - Ты очень храбр, раз отважился проделать такой путь и найти меня. Я знаю, мой отец щедро вознаградит тебя.
   Аттал рассмеялся. - У меня три поместья и богатств больше, чем я смогу потратить за всю жизнь. Мне не нужна награда, Принц Александр. Но я бы отдал царский выкуп за то, чтобы снова увидеть Македонию.
   - Мы обязательно увидим ее. Парменион отыщет путь.
   Аттал подавил в себе злое замечание. - Хорошо иметь веру в героев, - вымолвил он наконец.
   - Он тебе не нравится, правда?
   - Мне не нравится никто из людей - кроме Филиппа. А ты глазастый. Будь осторожен, Александр, такой дар имеет и оборотную сторону.
   - Никогда не вставай против него, - предостерег принц. - Он убьет тебя, Аттал.
   Мечник не ответил, но улыбнулся с искренним ехидством. Александр немного постоял молча, потом взглянул македонянину в глаза. - Знаю, о тебе идет молва как о лучшем мечнике царства, а также как о первом доверенном... убийце на службе моего отца. Однако же знай, что если Парменион и умрет по загадочному стечению обстоятельств, я приду именно за тобой. И смерть твоя не заставит себя долго ждать.
   Аттал вздохнул. - Я отправился в этот дерьмовый мир не для того, чтобы слушать твои угрозы, мальчишка. Я пришел тебя спасти. Тебе вовсе не обязательно любить меня - и в самом деле, за что? Я не самый привлекательный человек. Но - если у меня когда-либо и появится причина биться с Парменионом - твои угрозы меня не остановят. Я принадлежу лишь самому себе и следую своей дорогой. Запомни это.
   - Мы оба запомним, - сказал Александр.
   - Чистая правда, - согласился мечник.
  

***

   - Не думай о способе победить Филиппоса, - произнес Хирон. - Это просто невозможно.
   - Нет ничего невозможного, - заверил его Парменион, когда они шли вдвоем по прилегающей к дворцу земле в гаснущем свете заходящего солнца.
   - Ты меня не понял, - продолжил Хирон. - Есть более важные предметы для размышлений. Как думаешь, почему высшая сущность, наделенная столь великой силой, тяготеет к воплощению в бренной человеческой оболочке - пусть даже в теле царя?
   Парменион остановился у ручья и сел на деревянную скамью. - Объясни, - сказал он.
   Хирон растянулся на траве и вздохнул. - Это не так-то просто объяснить. Дух Хаоса не имеет природной формы. Он.. ОНО... суть дух, очевидно бессмертный и вечный. Так вот, настоящий вопрос - это как он существует. Смекаешь?
   - Пока нет, маг, но я очень прилежный ученик.
   - Тогда давай рассудим постепенно. Каков один-единственный величайший момент в твоей жизни?
   - А какое это имеет отношение к теме? - переспросил Парменион, смутившись.
   - Доверься мне, воин, - велел Хирон.
   Парменион глубоко вздохнул. - Много лет назад - словно в другой жизни - я полюбил юную девушку. Она сделала для меня солнце ярче. Она показала мне, что такое жить.
   - Что с ней стало?
   Лицо Спартанца посуровело, синие глаза вспыхнули холодным светом. - Ее забрали у меня и погубили. Давай, говори, в чем дело, маг, а то я теряю терпение.
   - Вот о чем я и говорю! - сказал Хирон, встав с земли и садясь рядом с Парменионом. - Я хочу, чтобы ты вспомнил, как чувствовал себя, представляя вашу любовь и проведенные вместе дни, и как затем поменялись твои мысли, когда пришла печаль. Дух Хаоса, может, и кажется неистребимым и вечным, но это не вся правда. Ему необходимо питаться. Не знаю, порожден ли он болью, страданиями и ненавистью, или же наоборот это он отец и мать всех горестей на свете. В данном случае это не имеет значения. Но ему нужен Хаос, чтобы оставаться живым. В теле Филиппоса он шагает по миру, порождая океаны горя. Каждый раб, каждая вдова или сирота познают ненависть; они жаждут мести. Многие годы после смерти Филиппоса македонов будут ненавидеть. Видишь? Его нельзя одолеть, ибо, даже уничтожив Филиппоса, ты лишь продолжишь питать тот злой дух, которым он одержим.
   - Что же ты предлагаешь, чтобы мы подобострастно легли в ноги Тирану, отдавая ему свои жизни с улыбкой и благословением?
   - Да, - просто ответил Хирон, - ибо тогда мы ответили бы на Хаос большей силой - любовью. Но этого не случится. Для этого нужен человек, неизмеримо более великий, чем все те, кого я когда-либо встречал, тот, кто ответит на насилие прощением, а на зло - любовью. Лучшее, на что способны мы, это биться с Тираном без ненависти.
   - Почему ты создал для Филиппоса этот всевидящий глаз? - вдруг спросил Парменион.
   - Я питал тщетную надежду, что глаз поможет ему увидит себя, свою истинную душу. Он не увидел. Это всегда было проблемой для меня, Парменион, ибо я всегда стараюсь увидеть хорошее в каждом человеке с надеждой, что оно возьмет верх. Но это случается так редко. Сильный человек всегда будет стремиться к власти; это заложено в его природе. А чтобы править, ему надо будет покорять других. - Хирон вздохнул. - Все наши герои склонны к насилию, не так ли? Я не знаю имен героев твоего мира. Но их истории будут такие же.
   - Да, - согласился Парменион. - Ахиллес, Геракл, Агамемнон, Одиссей. Все они люди меча. Но ведь если злые люди берутся за меч или копье, хорошие должны сделать то же самое, дабы победить их?
   - Если бы всё было так просто, - проворчал Хирон. - Но добро и зло не так-то просто разделить. Добро не носит золотые доспехи, как и зло не всегда облачено в черное. Кто скажет, где лежит зло? В своем мире ты военачальник. Ты когда-нибудь осаждал город? Убивал женщин и детей?
   - Да, - ответил Парменион, и ему стало не по себе.
   - И ты служил силам добра?
   Спартанец покачал головой. - Смысл твоих речей мне ясен. Ты хороший человек, Хирон. Ты отправишься с нами в Спарту?
   - А куда еще мне идти? - печально ответил маг. Поднявшись, он собрался было уйти, но затем обернулся. - У нас есть легенда - прекрасная легенда. Она гласит, что однажды Заклятие вернется, и что возвратит его нам золотоволосое дитя богов. Оно вернет мир и гармонию, и земля вновь озарится. Разве не прекрасная идея?
   - Держись за нее, - посоветовал Парменион тихим голосом.
   - Держусь. Я думал, что Александр и есть тот Золотой Ребенок. Но он тоже одержим Хаосом. Сколько еще есть миров, Парменион? Неужели фигура Темного Бога рыщет в каждом?
   - Никогда не поддавайся отчаянию, - дал совет Спартанец. - Задумайся: ведь если ты прав, то возможно в большинстве этих миров Золотое Дитя уже явилось.
   - Хорошая мысль, - согласился Хирон. - А теперь я должен покинуть тебя ненадолго. Вы здесь в безопасности - до поры. Но следи за морем. Филиппос использует все свои силы, чтобы отыскать Александра.
   - А ты куда?
   - Обратно в лес. Я нужен там.
  

***

   Парменион обнаружил, что настроение чародея оказалось заразительно, его душа тоже омрачилась, и он стал бродить по гряде скал, окружавших пляж. Далеко внизу он увидел, как Аттал и Александр сидят на белом песке, занятые оживленной беседой, и он остановился понаблюдать за ними.
   Мой сын, подумал он вдруг, и грусть припечатала его словно удар. Филота, Никки и Гектор были его сыновьями, однако его чувства к ним были прохладными. Но этот мальчик - золотой ребенок - был для него всем. От сожаления не будет толка, напомнил он себе, но эти слова, хоть и справедливые, его не успокаивали. Раскаяние за тот шаг продолжало жить в его личном Зале Стыда. В брачную ночь на Самофракии, когда Филипп ждал прибытия своей нареченной, Парменион предал его. Никаким другим словом случившееся назвать было нельзя. Пока Царь лежал в пьяном ступоре, это Парменион надел на себя церемониальный шлем, полностью скрывающий лицо, надел плащ Кадмилоса и вошел в озаренную факелами опочивальню, где Олимпиада возлежала в ожидании; это Парменион забрался в постель и сплел ее руки под собой; это Парменион почувствовал ее мягкие бедра у себя на боках...
   - Довольно! - сказал он вслух, кода воспоминание принесло новое возбуждение. Это было каким-то двойным предательством, и он сам не мог толком понять этого. Его гордость и честолюбие заставили его поверить в то, что он никогда не предаст друга. Но он предал. Но что было хуже, так это что даже теперь, когда его сознание омрачал стыд за содеянное, тело его продолжало отвечать на воспоминание возбуждением, похотью и блаженством.
   Вот почему он сносил гнев и случайные насмешки Филиппа. Чувство вины привязало его к Царю Македонии узами, которые были покрепче любовных, словно служа Филиппу он мог каким-то образом восстановить баланс, загладить вину.
   - Никогда не загладишь, - прошептал он себе.
   Олимпиада была так похожа на Дераю, стройная и красивая, ее рыже-золотые волосы так и сверкали в свете факелов. Она попыталась было снять шлем, жалуясь, что холодный металл колет ей лицо, но он прижимал ее руки к мягким одеялам и не отвечал на ее мольбы. Первую часть ночи она провела в Лесу Мистерий, вдыхая Священный Дым. Ее зрачки были неестественно расширены, и она потеряла сознание, пока он возлежал на ней. Это его не остановило.
   Чувство вины пришло позднее, когда он прокрался назад в покои Филиппа, где Царь лежал голый на кушетке, забывшись пьяным сном. Сняв с себя шлем, Парменион посмотрел на человека, которому присягнул на верность, и вот тогда-то почувствовал острую боль раскаяния. Он одел не приходящего в сознание монарха в плащ и шлем и перенес Царя в опочивальню, положив его рядом с Олимпиадой.
   Вернувшись в свои покои, он попытался оправдать свои действия. Госпожа Аида, во дворце которой гостили они, говорила Филиппу, что если он не осуществит брачную ночь в отведенное время, которое она назвала Священным Часом, то свадьба будет признана недействительной. Филипп на это только посмеялся. Видя красивую женщину, он всегда чувствовал желание и не видел смысла в таком предостережении. Однако, пока он ждал всю долгую ночь, он продолжал пить - несмотря на замечания Пармениона - кубок за кубком крепкое самофракийское вино. Устойчивость Филиппа к выпивке была притчей во языцех, и Парменион до сих пор удивлялся, насколько быстро Царь поддался ее воздействию в ту особую ночь.
   Сначала Парменион отчаянно пытался растолкать Филиппа, но потом заглянул в опочивальню, где на широком ложе разметалась обнаженная Олимпиада. Он пытался убедить себя в том, что в первую очередь думал о Филиппе и о том, как будет уязвлена его гордость на утро, когда вся Самофракия узнает о его фиаско на брачном ложе. Но это была ложь. Это оправдание пришло потом, когда он лежал без сна, созерцая рассвет.
   С тех пор он жил с постоянной болью, обоюдоострой как любой кинжал. Во-первых, он боялся, что правда однажды всплывет наружу, а во-вторых он был вынужден терпеть то, что у него на глазах его любимого сына растит другой.
   - Надеюсь, ты размышляешь над планом нашего возвращения домой, - произнес Аттал, бесшумно подобравшийся к Спартанцу.
   - Нет, - признался Парменион, - мои мысли были о других материях. Как водичка?
   - Освежился немного. А где твой чародей?
   - Скоро вернется. Ушел проверить, не нужна ли его помощь кентаврам.
   Тут на гору вскарабкался Александр, хоть уступы подъемной тропы и были чересчур высоки для него. Он помахал Пармениону, как только его увидел, подошел и сел рядом. Спартанец, повинуясь инстинкту, приобнял мальчика рукой. Аттал ничего не сказал, но Парменион почувствовал на себе его взгляд.
   - Мы должны добраться до Коринфского залива, - быстро проговорил Парменион, - а оттуда в Спарту. Остается только надеяться, что Аристотель отыщет путь к нам туда.
   - Надеяться? - фыркнул Аттал. - Я бы предпочел что-нибудь посильнее надежды. Но почему Спарта? Почему бы нам не вернуться в Каменный Круг и подождать? Ведь туда он отправил нас. Он наверняка будет ждать нас там?
   Парменион покачал головой. - Враги кругом - и они использовали колдовство, чтобы выследить Александра. Нам не выжить одним против них. Спарта еще держится. Там мы будем защищены. А Аристотель - маг; он отыщет нас.
   - Ты меня не убедил. Почему бы не подождать тут? - возразил Аттал.
   - Я бы этого хотел, но Хирон не совсем уверен, что здесь для нас безопасно. У Царя длинные руки; сила его велика. Что, начинаешь жалеть о своем решении сопровождать меня?
   Аттал усмехнулся. - Я начал жалеть об этом с того самого момента, как мы выехали из Каменного Круга. Но я не сойду с пути, Спартанец.
   - Я не сомневался.
   - Смотрите! Корабль! - крикнул Александр, указывая на море, по которому величественно шла трирема, ее черный парус раздувался от ветра, а три ряда весел одновременно поднимались и опускались в сверкающую воду. Судно медленно поворачивалось, пока нос не стал смотреть точно на берег.
   Корабль медленно приближался, и спутники наконец увидели около сотни вооруженных людей, собравшихся на верхней палубе.
   - Как думаешь, это друзья? - спросил Аттал, когда корабль пристал к берегу, и воины начали сходить на песок.
   - Это македоны, - сказал Александр, - и они пришли за мной.
   - Ну так, стало быть, кто-то из них умрет, - тихо проговорил Аттал.
  

***

   - Назад, во дворец, - скомандовал Парменион, подхватив Александра на руки и покидая край утеса. Далеко внизу солдаты-македоны начали долгий подъем по тропе со сверкающими на солнце копьями и мечами.
   Парменион отбежал во дворцовые кухни, где он оставил нагрудник, шлем и меч. Взяв вооружение, он поднял Александра и быстро направился по широкой лестнице, перешагивая по две ступени за раз.
   - А что, если те крылатые твари по-прежнему на той стороне? - спросил Аттал, когда они подошли к призрачной стене.
   - Тогда мы умрем, - пробормотал Парменион, выхватывая меч и шагнув в пещеру Хирона. Она была пуста. Поставив Александра на землю, Спартанец подошел к выходу пещеры и осмотрел склон горы. Мертвый серый жеребец лежал там же, где упал, черные вороны пировали над его останками. Неподалеку от жеребца лежало не менее тридцати трупов Пожирателей, но на них вороны не зарились. Парменионова скакуна и след простыл.
   - В лесу будет безопаснее, - сказал Аттал. Парменион кивнул, и троица пересекла открытый склон, без приключений достигнув убежища под сенью деревьев.
   Лес был неестественно тих. Здесь не пели птицы, и ни единое дуновение ветра не колыхало сросшиеся наверху кроны деревьев. Тишина внушала беспокойство обоим воинам, но Александр был счастлив идти рядом со своим героем, держа Пармениона за руку. Они прошли глубже в чащу, не сходя с тропинки, которая сворачивала, поднималась и спускалась, пока не привела их к спрятанному в зарослях ручью, прохладная вода которого омывала белые камни.
   - Перейдем его - или двинемся по течению? - спросил Аттал вполголоса. Прежде чем Парменион успел ответить, они услышали движение на тропе впереди, когда под чьей-то ногой хрустнула сухая ветка. Затем послышались голоса, приглушенные густыми зарослями.
   Схватив ребенка, Парменион отступил в заросли, Аттал последовал за ним. Но прежде чем они нашли место для укрытия, на другом берегу ручья показался воин в шлеме с вороновыми крылами.
   - Сюда! - позвал он. - Дитя тут!
   Более дюжины солдат в черных плащах с копьями и мечами прибежали к нему. Клинок Аттала с шелестом покинул ножны.
   Парменион развернулся. За ними была прямая тропа. На другой стороне были густые заросли терновника и шиповника. С того места, где он стоял, Спартанец не мог видеть где кончается тропа, но глянув вниз, увидел следы копыт оленя, ведущие дальше по склону.
   Македоны бросились вперед по воде, и лес огласился их победными криками.
   - Бежим! - вскричал Парменион, крепко прижав Александра к своей груди, и пустился бегом по тропе. Терновые кусты врезались ему в икры и бедра, пока он бежал, и пару раз он едва не упал, когда сухая пыль осыпалась под его обутыми в сандалии ногами. Склон был покатым, тропинка всё больше сужалась, но в конце концов она вывела на широкую дорогу, огражденную гигантскими, раскидистыми дубами. Глянув через плечо, он увидел Аттала где-то в десяти шагах позади, которого нагоняли преследующие их македоны. Один солдат остановился, чтобы метнуть копье.
   - Берегись! - крикнул Парменион, и Аттал шмыгнул влево, копье пролетело мимо, воткнувшись в пыль перед мечником. Аттал на бегу схватил древко и вытащил его из земли. Резко развернувшись, он бросил его в метателя. Солдат припал к земле, и копье угодило в шею воину, бежавшему позади него.
   Повернувшись на носках, Аттал побежал за Парменионом. Спартанец мчался дальше, всё время отыскивая укрытые дороги, которые держали бы противника в одном повороте за ними, и пока он бежал, гнев его рос. В этой ситуации не было стратегии, которая принесла бы победу, не могло быть верного плана, как принять бой. За ними охотился превосходящий их числом смертельный враг в незнакомой лесистой местности. Всё, что оставалось, - это спасаться бегством. Но куда бежать? Всё, что Парменион знал, это то, что они направлялись в сторону, где ждало еще больше врагов и еще меньше шансов на успех.
   Это доводило его до точки кипения. Всю свою жизнь Спартанец выживал, побеждая врага хитростью и смелостью замысла. Он был стратегом, военачальником. Но тут его понизили до бегущей в панике добычи, пытающейся спасти свою жизнь.
   Нет, поправил он себя, не бегущей в панике. Никогда!
   В молодости он был бегуном, самым быстрым и выносливым в Спарте и в Фивах, и теперь - даже с ребенком на руках - он знал, что способен оторваться от македонов. Но встал вопрос, куда бежать. Подняв глаза к небу, он попытался выяснить свое местоположение в лесу. Пещера оставалась левее. Но какой смысл был туда возвращаться? Они могли бы пройти сквозь стену и избавиться от нынешних преследователей, но лишь затем, чтобы быть схваченными солдатами, которые прочесывают дворец с той стороны. Нет, пещера - это не выход.
   Вдруг у него на пути оказалось поваленное дерево, и он с усилием перескочил через ствол. Впереди тропа раздваивалась, один путь уводил вверх, другой круто сбегал вниз в тенистую горную долину. Мимо пролетело копье. Свернув направо, он устремился к узкой горной долине.
   Трое солдат выбежали ему наперерез примерно в тридцати шагах впереди. Ругнувшись, он шмыгнул влево, скользнув в низкие заросли, и поднялся по покатому склону, оказавшись на круглой прогалине в окруженной кипарисами лощине. Аттал примкнул к нему, красный от нагрузки, на его теле сверкал пот.
   - Я... больше... не могу бежать, - выговорил мечник.
   Проигнорировав его, Парменион подошел к ближайшему дереву и усадил Александра на одну из нижних ветвей. - Заберись на то разветвление и спрячься, - велел Спартанец. - Снизу тебя не увидят. - Мальчик протиснулся через колючие ветки и залег, спрятавшись на дереве.
   Выхватив меч, Парменион отбежал к краю склона и стал ждать. Вот первый македон полез вверх - и закричал, когда клинок Пармениона разрубил ему шею. Солдат повалился назад, на своих товарищей.
   Еще три македона забрались на прогалину с левой стороны, и Аттал побежал туда, чтобы их встретить, блокировав удар меча и ответным взмахом вскрыв горло одному из них, так что забил багровый фонтан.
   Но вот появился основной отряд врага, рассыпавшись вокруг македонян. Парменион отступил, Аттал был рядом, копья македонов приближались к ним стеной из острого железа.
   - Надо было мне последовать твоему совету, - шепнул Аттал.
   - Где ребенок? - спросил смуглый, темноглазый воин с рябым лицом.
   Аттал усмехнулся. - Поверить не могу, что такая уродливая хреновина научилась говорить по-человечьи.
   - Где ребенок? - вновь спросил воин, и острия копий придвинулись ближе.
   Вдруг один копейщик качнулся вперед со стрелой, торчащей из черепа. За ним вскрикнул второй, когда его бедро пронзил дротик.
   - Ложись! - прокричал Парменион, схватив Аттала за руку и бросая его на землю.
   Со всех сторон по прогалине засвистели стрелы. Мертвый македон упал на Пармениона с двумя стрелами в спине и третьей в глазу. Повсюду гибли солдаты. Несколько человек попытались убежать обратно к тропе, но тут появилась огромная фигура минотавра Бронта, и его двухсторонняя секира легко прошла сквозь их нагрудники и шлемы.
   Два воина сумели проскочить его и скрылись в долине, но крики их отозвались эхом, и Парменион увидел, как братья минотавра - львиноголовый Стероп и циклоп Арг - вышли из-за деревьев.
   На прогалине воцарилась мертвая тишина. Парменион выбрался из-под трупа упавшего на него врага и встал на ноги, спрятав меч в ножны. Тела лежали всюду. Из-за деревьев вышли кентавры с луками и колчанами, лица их были злы, глаза жестоки.
   - Рад снова видеть вас, - сказал Парменион подошедшему Бронту. Тот приветственно кивнул огромной бычьей головой.
   - Хорошо бегаешь, - сказал минотавр, проходя мимо него к кипарисовому дереву, где, спрятавшись, сидел Александр. Отбросив свою секиру, кентавр вытянул руки. - Иди ко мне, Искандер! - позвал он.
   Александр выглянул из ветвей и спрыгнул на руки к минотавру. - Ты правда Искандер? - спросило существо.
   - Так меня называли, - ответил мальчик.
   - И ты способен открыть Врата Гиганта?
   - Посмотрим, - сказал Александр, осторожно подбирая слова. С мальчиком на руках Бронт вернулся к ожидающим Пармениону и Атталу.
   - Кентавры принесли весть, что явился Искандер. Госпожа велела нам защищать его. Мы сделаем это, даже ценой наших жизней. Но этого может быть недостаточно. Македонов много, а нас мало.
   - Мы должны попасть в Спарту, - сказал Парменион. - Там мальчик будет в безопасности.
   - Говорят, что Царь Спарты - великий человек, - сказал Бронт. - Он не охотится на народы Заклятия. И Врата Гиганта оттуда недалеко. Да, мы отправимся с вами в Спарту.
   Парменион кивнул и окинул взглядом кентавров. - Сколько из вас с нами? - спросил он.
   - Эти два десятка - все, кто уцелел.
   - Тогда кто остался разведывать лес, высматривать врага?
   - Никто, - признался Бронт.
   Спартанец пересек прогалину, перешагивая трупы, и остановился возле молодого кентавра, поджарого существа с чалой гривой и бородой. - Кто у вас главный? - спросил он.
   - Я Хеопс, сын Китина-Киариса. Главного у нас нет.
   - Что ж, Хеопс, я страж Искандера, и я буду отдавать приказы.
   - Мы не станем подчиняться приказаниям Человека, - ответил Хеопс.
   - Тогда оставьте нас, - вкрадчиво произнес Парменион, - и мы попробуем спасти Искандера своими силами.
   Передние копыта кентавра стали рыть землю, низкий рык послышался из его глотки. Парменион ждал, глядя существу в глаза. - Мы должны позаботиться о том, чтобы Искандер выжил, - произнес Хеопс. - Мы не можем уйти.
   - Тогда вы будете подчиняться мне, - сказал ему Парменион. - Отправь пятеро твоих... друзей выслеживать македонов. Они не должны вновь застать нас врасплох.
   - Как скажешь, - ответил Хеопс так, словно слова были вырваны из него.
   Парменион повернулся к кентавру спиной и увидел Хирона, осторожно ступающего по прогалине, стараясь не наступать в лужи крови на земле. Чародей взял Пармениона за руку и отвел в сторонку от остальных.
   - Это всё неправильно, - прошептал Хирон. - Ребенок - не Искандер. Я это знаю; и ты это знаешь.
   Парменион вздохнул. - Если я что и знаю, маг, так это то, что мы должны прибыть в Спарту ради спасения Александра. И для этого я прибегну к любым средствам, какие найду.
   - Но эти создания... как же их надежды? Разве не видишь, что Искандер - это для них всё? Он - это обещание, которое поддерживает в них жизнь, тот, кто вернет миру магию и покончит с царством Человека.
   - А что это за Врата Гиганта? - спросил Спартанец.
   - В одном дне пути к югу от Спарты есть лес. Там на холме стоят два гигантских столпа, соединенные одной большой каменной перемычкой. Это и есть Врата.
   - Врата куда?
   - В никуда, - ответил Хирон. - Но легенда гласит, что Искандер откроет их, что он вырастет выше самого высокого дерева и возложит свои руки на оба столпа. Лишь тогда вернется Заклятие и омоет этот мир. Но Александр не сможет сделать это; он - не Золотое Дитя.
   - Что же мне делать, маг? Потерять единственных союзников, что у нас есть в этом твоем странном мире? Обречь Александра на погибель? Нет, на это я не пойду. Они сделали свой выбор. Я их не неволил.
   - Этот довод не годится, - сказал Хирон. - Ты знаешь, что они ошибаются, однако позволяешь следовать ложной дорогой потому лишь, что это тебе на руку. То, что ты делаешь, скорее всего, обречет на погибель их всех.
   - Какие-то проблемы, Хирон? - спросил Бронт, подступив к ним ближе.
   - Проблемы? - переспросил маг Пармениона.
   Холодные синие глаза Спартанца встретили его взгляд. - Нет, - ответил он. - Завтра мы поведем Искандера навстречу его судьбе.
   Затем он отвернулся и увидел женщину.
  

***

   Дерая сделала глубокий вдох, когда Спартанец обернулся к ней. У нее подкосились ноги и задрожали руки. Так близко, подумала она. Они разговаривали с ним на Самофракии, но тогда Дерая была в капюшоне и в вуали, а разум ее был занят намеченным впереди делом. Но теперь, когда он медленно подошел к ней, она вновь почувствовала себя на шестнадцать лет - вспомнила нежность его прикосновений, сладость его дыхания.
   - Мы знакомы, госпожа? - спросил он. Это не был голос юноши, которого она любила, однако и этот звук вызывал в ней дрожь. Ее дух вылетел, прикоснулся к его разуму, ощутил возникшие в нем эмоции: любопытство, эмпатию, и - хоть ее тело было сейчас плоским и неприметным - возбуждение. Она спешно покинула его разум.
   - Я тебя знаю, - ответила она, голос ее был бесстрастным, ореховые глаза встретились с ним взглядом.
   На миг он замер в молчании и нерешительности. Бронт подошел к ним. - Она - друг Богини, моей матери, - сказал Бронт. - Она тоже от Заклятия.
   Парменион кивнул, но глаза его не сходили с темноволосой женщины. - Нам надо убираться из этого места, - сказал он, обращаясь к Бронту. - Ты знаешь эти леса. Куда мы можем пойти?
   - Не отвечай, - тихо сказала Дерая. - За нами следят.
   Рука Бронта обхватила древко секиры, которая висела у него на поясе, а Парменион стал озираться, осматривая окрестности прогалины. - Там никого нет, - сказала им Дерая. - За нами следят издалека.
   - Кто? - вопросил минотавр.
   - Жрец Филиппоса.
   - Ты сможешь нас укрыть? Моя матерь говорила, что ты мистик.
   - Возможно. - Дерая села на траву, закрыв глаза, и ее дух вылетел на свободу. К ней летело световое копье. Она вытянула руку, и копье раскололось на тысячу искр, которые подлетели к ней, окружив, как светлячки.
   - Ты умрешь, - произнес бритоголовый жрец, подлетев к ней.
   - Мы все умрем, рано или поздно, - ответила она. Ее руки взмыли вверх, и светлячки отлетели обратно к жрецу, соединившись в лену, которая обернулась вокруг его лица и ослепила его. - Возвращайся к своему хозяину, - сказала Дерая. Жрец исчез.
   Она открыла глаза и встала. - Он ушел, - сказала она Бронту. - Теперь можно говорить открыто.
   - Есть два пути, по которым мы можем добраться до Спарты, на юго-восток через Пелепоннес и Коринф, или на северо-запад к морю, и там взять корабль к берегам Гифеума.
   - А как насчет запада? - спросил Парменион. - Мы ведь можем перейти Пиндские горы и добраться до залива?
   - Нет - на этом пути смерть, - сказал Бронт. - Вам не пройти через Лес Горгона. Там обитают Пожиратели, и сам Горгон. Он - самое подлое чудовище, и сердце его - сплошная черная гниль. Я бы мог рассказать о его злодействах, но тогда у меня почернеет язык, а твоя душа затрепещет от услышанного. Нам будет проще сразу выпить яду, чем пойти по этому пути.
   - И всё-таки расскажи мне, - велел Спартанец.
   - Почему? Ведь это к делу не относится.
   - Потому, что он стратег, - сказала Дерая, - и ему надо знать.
   Бронт вздохнул. - Лес раскинулся южнее Коринфского залива. Он огромен и дремуч, и не изведан Человеком. Но каждый холм и лощина, каждый темный дол в нем кишат созданиями Хаоса.
   Дерая смотрела на Спартанца. Его лицо было спокойным и непроницаемым, и в этот раз она не стала читать его мысли. - А что ты можешь поведать нам, госпожа? - спросил он вдруг.
   - Силы Македона окружают вас, - сказала она ему. - Они идут с севера, юга и востока. У них есть существа... Пожиратели? ... в небесах, и люди, а также чудовища, способные ходить как люди, на земле.
   - Мы сможем пройти мимо них?
   Дерая пожала плечами. - Не с двадцатью кентаврами. Они ищут ребенка. Филиппос привязан к нему. Какой бы путь мы не избрали, мы обречены. Моей силы хватит, чтобы ненадолго укрыть нас от Царя-Демона. Но только ненадолго, Парменион; он для меня слишком силен.
   - Итак, нас загоняют на запад, желаем мы того или нет?
   - Да, - согласилась она.
   - Я об этом подумаю. Но сначала давайте найдем место для ночлега.
  
   Пиндские горы
  
   Бронт провел отряд к скоплению укромных пещер и оставил Пармениона, Александра, Хирона и Аттала одних, а сам с братьями нашел укрытие неподалеку, черноволосая женщина также осталась с ними. Кентавры ускакали на закате и вернулись в человеческом облике к ночи. Они тоже выбрали себе отдельную пещеру чуть севернее от остальных.
   Хирон молчал, пока Аттал сооружал костер у дальней стены, а Парменион вышел в ночь, дабы убедиться, что отсвет пламени не будет виден снаружи пещеры. Завернувшись в Парменионов плащ, Александр мирно уснул у огня, и Спартанец молча сел у входа в пещеру, глядя на звезды.
   - Строишь план дальнейших действий? - спросил Аттал, подойдя к нему и садясь спиной к стене.
   - Нет, молодость вспоминал.
   - Сдается, ты растратил ее впустую.
   - Так и есть, - вздохнув, ответил Парменион. Ночь была безоблачной, луна светила ясно, омывая деревья серебристым светом. Барсук выступил из темноты, и снова юркнул в подлесок.
   - Говорят, в Спарте ты был чемпионом, - произнес Аттал. - Что же ты ушел оттуда, учитывая все твои регалии?
   Парменион покачал головой. - Откуда взялись все эти истории? Чемпион? Да я был презираемый полукровка, помесь, меня высмеивали и избивали. Всё, что я взял с собой из Спарты - это синяки и ненависть, которая была направлена на весь окружающий мир и поедала самое себя. Ты когда-нибудь был влюблен, Аттал?
   - Нет, - признался македонянин, внезапно смутившись.
   - А я был... однажды. И ради этой любви я преступил закон. Переспал с незамужней девушкой из знатной семьи. Из-за этого ее убили, а я зарезал одного хорошего человека. Больше того, я подвел к падению свой родной город, а вместе с тем принес смерть своему единственному другу. Его звали Гермий, и он погиб при Левктрах, сражаясь подле своего обожаемого Царя.
   - Все люди умирают, - тихо произнес Аттал. - Но ты меня удивил, Спартанец. Я-то думал, что ты холодный расчетливый военачальник, воитель, который не знал поражений. Думал, что твоя жизнь была легкой - благообразной, что ли.
   Парменион усмехнулся. - Часто чужая жизнь нам такой и кажется. Вот в Фивах жил один богатый купец. Люди могли ему завидовать, проклинать его удачу, возжелать золотые кольца, которые он носил, и большой дом, который он построил на холме, выше провонявших нечистотами городских улиц. Но они не знали, что раньше он был рабом и работал на Фракийских копях; что он вкалывал там десять лет, прежде чем получить свободу, а потом работал как проклятый еще пять лет, чтобы сколотить приличную сумму монет, которую он вложил в рисковое предприятие, принесшее ему богатство. Так что не завидуй мне, Аттал.
   - Я не говорил, что завидую, - сказал мечник. И вдруг осклабился. - Хотя, пожалуй, что так оно и есть. Ты никогда не нравился мне, Парменион, но я тебя уважаю. Однако довольно комплиментов. Как мы собираемся добраться до Спарты?
   Парменион встал, разминая спину. - Пойдем на запад, перейдем Пиндские горы, потом спустимся к побережью, придерживаясь возвышенностей и лесов.
   - Ты говоришь о многонедельном переходе. Не хочу показаться пораженчески настроенным говнюком, но не думаешь ли ты, что отряд с тремя монстрами и двадцатью кентаврами сможет пройти вдоль всей Греции - пусть даже такой Греции, как эта, - незаметно?
   - Кентавры здесь не чужие, - сказал Парменион, - но мы будем идти в основном по ночам, когда они в облике людей. Что же до Бронта и его братьев, тут я с тобой согласен. Но они обладают недюжинной силой и будут полезны, если в дороге возникнут препятствия.
   - И ты ожидаешь препятствий, несомненно?
   - Да. Перед нами задача, непосильная разуму. Филиппос прибегнул к чародейству, чтобы разыскать Александра в другом мире, а значит сумеет выследить его и в этом. Куда бы мы не пошли - как бы хорошо мы не прятались - враги всегда будут рядом.
   - Слетаются на мальчишку, как мухи на коровью лепешку? - спросил Аттал.
   - Отвратительное сравнение, но близкое к правде, - согласился Спартанец. - Однако жрица утверждает, что сумеет защитить нас на какое-то время.
   - Так значит твой план - какой он есть - зиждется на переходе малого отряда чудищ-полулюдей через охваченную войной страну туда, где нас могут - или не могут - принять, с надеждой на то, что у Аристотеля хватит сил отыскать нас и вернуть домой?
   - Совершенно верно. У тебя есть другой план?
   - Должен признать, что ничего светлого в голову не приходит, - ответил Аттал, - но есть кое-что, что меня беспокоит. Касаемо Александра. Он и есть тот Искандер, которого эти... создания... ждали?
   - Нет.
   - Так что же случится, когда чудища поймут это? Они, пожалуй, немного разозлятся.
   - Возможно, - сказал Парменион. - Но об этом подумаем после.
   - Еще одна проблема, которую откладываем на потом, - буркнул Аттал. - Вот что я скажу, Спартанец, - с тобой не соскучишься.
  

***

   На рассвете, когда он сидел задумавшись, Парменион увидел монструозную фигуру Бронта, выходящего из деревьев у подножия гор. Существо вышло вперед, потом вдруг упало на колени. Свет, бледный и прозрачный, засиял вокруг него, и Парменион смотрел, пораженный, как бычья голова исчезает, оставляя на своем месте лицо молодого человека, белокожего, с волосами цвета отполированной бронзы.
   Подняв взор, юноша увидел Пармениона и замер, не двигаясь несколько мгновений, затем сел на траву и отвернулся от взгляда Спартанца.
   Парменион вышел в лунный свет, спустился по холму и сел рядом с бывшим минотавром.
   - Считается, что негоже смотреть за Превращением, - сказал Бронт. - Но ты не из нашего мира и, вестимо, не понимаешь наших обычаев.
   - Для чего вам нужно принимать другую форму?
   - А для чего вам, Людям, надо питаться или дышать? Я не знаю ответа. Знаю только, что это есть, и что оно необходимо. Без Превращения я умру. И, поскольку Заклятие тает день ото дня, Превращение становится всё труднее, всё больнее. Но Искандер исправит это; он возродит Заклятие.
   - Только если Филиппос не поймает его, - вставил Парменион.
   - Именно. Как ты задумал обойти его?
   - Пойдем через Лес Горгона.
   - Тогда мы все мертвецы.
   - Теперь твоя очередь довериться мне, Бронт. Я не понимаю твоих страданий, или силу Заклятия, но хорошо знаю науку войны и природу вражды.
   - Горгон тебя убьет, Парменион. Он ненавидит Людей еще больше, чем я.
   - Я это учел, - ответил стратег. - У нас есть поговорка, Бронт: Враг моего врага - это мой друг.
   - У Горгона нет друзей. Больше нет... никогда не было.
   - Ты его знаешь? - спросил Парменион тихо.
   - Не хочу говорить об этом.

***

   Дерая лежала без сна, ее дух витал в ночном небе в поисках признаков скрытых наблюдателей. Но их не было, и это ее беспокоило. Означало ли это, что они устрашились ее сил, или нашли способ нейтрализовать их и даже теперь незримо следят за пещерами? Эти мысли не давали покоя.
   Ты должна поспать, сказала она себе, улеглась на лежак и накрылась плащом ржавого цвета, который дал ей Аристотель. Он был из плотной шерсти, давал тепло по ночам и прохладу в дневную жару, и она устроилась под ним. Но сон так и не шел.
   Она знала, чего можно ждать от этого нового мира, и была готова к сюрпризам. Но Хирон ее удивил. Он был почти близнецом Аристотеля. Дерая тихонько подлетела, коснувшись воспоминаний этого человека, и в тот же самый момент он ее обнаружил. Он не закрыл свои мысли, а встретил ее с мысленной улыбкой.
   Это был не Аристотель, ибо у него не было воспоминаний о Маедонии или знакомой ей Греции. Но залы его памяти были просторны и полны исчезнувших народов, меняющихся миров... Он ходил по дорогам Аккадии и Атлантиды, в разных обликах - как воитель и мистик, полубог и демон, ставший бессмертным от магии таких же золотых камней, которыми обладал Аристотель.
   - Довольна ли ты? - спросил он, вернув ее к настоящему.
   - Да, - ответила она. Это произошло раньше, в день когда Бронт и его невероятные братья встретились с кентаврами и продумывали маневр, который спас двух македонян. Бронт пошел на разведку впереди и заметил погоню, довольно точно угадав, где она кончится. Но даже тогда всё решали секунды, и это заставило Дераю понервничать.
   - Откуда ты, моя дорогая? - спросил Хирон, когда они шли от места боя к пещерам.
   - Я - жрица, Целительница, - ответила она. - Один друг попросил меня прийти сюда и помочь Пармениону.
   - Этот друг... он похож на меня?
   - Да, похож.
   - Любопытно. Хотелось бы знать, насколько совпадает история наших миров? Я желаю встретиться с ним. Он последует за тобою сюда?
   - Не думаю. Что-то в этом мире сильно его тревожит.
   Хирон усмехнулся. - Здесь есть вещи, которые весьма тревожат и меня самого. А давно ли ты знаешь Пармениона?
   - Мы уже встречались - но мельком, - ответила она с искренностью в голосе.
   - А вот это сюрприз. Я чувствую, что твой взгляд всё время где-то недалеко от него. Может, это потому, что он привлекательный воин?
   - Лучше нам не касаться некоторых тем, господин, - резко сказала она.
   - Как пожелаешь. - Он оставил ее и ушел в голову отряда, присоединяясь к Бронту.
   Когда опустилась ночь, Дерая спокойно поспала и проснулась с рассветом. Маленький Александр стоял на пороге пещеры и улыбнулся, увидев ее. - Добрый день, - сказал он, вошел в пещеру и присел рядом с ней.
   - И тебе, юный принц. Ты рано поднялся.
   - Да, мне долго спать не требуется. Как тебя зовут?
   - Можешь называть меня Фина.
   - Ага, но ведь это не твое имя, правда?
   - Я не сказала, что это мое имя. Я сказала, что ты можешь звать меня так.
   - Тогда можешь звать меня Искандер.
   - Хорошо... Искандер. Ты не боишься?
   - Нет, - ответил он с широкой улыбкой. - Парменион здесь. А лучшего воина во всей Греции не сыскать - и еще он самый лучший полководец.
   - Ты сильно веришь в него, Искандер. Тебе бы следовало поменьше восхищаться им.
   - После отца, он самый дорогой для меня человек. А откуда ты?
   - Я - Целительница. Живу в Храме за морем, рядом с руинами Трои.
   - Ты всегда была Целительницей?
   - Нет. Когда-то я была просто девушкой, мечтавшей выйти замуж за любимого человека. Но этого не случилось.
   - Почему? - вопрос был задан столь просто, что Дерая рассмеялась и протянула руку, чтобы потрепать его по волосам. Но когда ее рука оказалась рядом с ним, она ощутила жгучую боль в ладони и резко убрала ее. Его лицо исказилось. - Извини. Такого не было уже давно; я было подумал, что освободился.
   Скрепя сердце она снова вытянула руку, отведя золотую прядку, нависшую над его зелеными глазами. Боль снова пронзила ее, но она не выдала этого. - Это просто нервы, - заверила она. Но он покачал головой.
   - Ты очень добра, однако, прошу, не прикасайся ко мне. Я не хочу видеть, как тебе больно.
   Темная тень легла у входа в пещеру, и вошел Парменион. - Ах вот ты где, - произнес он и опустился на колено рядом с принцем. - Пошли, нам надо приготовиться к походу.
   - Ее зовут Фина, - сказал Александр. - Она очень мила. - Затем он выбежал из пещеры, а Дерая взглянула в глаза Пармениону.
   - Наметил путь, стратег?
   - Да, - он сел рядом с ней. - Ты уверена, что мы не встречались с тобой, госпожа?
   - Что дает тебе повод думать так? - вопросом на вопрос ответила она.
   - Трудно сказать. Мне незнакомо твое лицо, но я чувствую, что как будто знаю тебя.
   - Мы встречались, - призналась она, - на острове Самофракия.
   - Ты! - прошептал он. - Ты была в капюшоне и в вуали; я тогда подумал, что ты носишь траур.
   - Да, я была в трауре. И сейчас тоже. Однако, - сказала она, резко вставая на ноги, - ты сказал, надо готовиться к походу.
   - Да, конечно. Ты знаешь, куда я собрался отправиться? - спросил он, тоже поднявшись.
   - В Лес Горгона.
   Он улыбнулся, и лицо его стало таким мальчишеским. Дерая заставила себя отвести взгляд. - Другой дороги у нас нет, - сказал он.
   - Знаю. Каков твой план?
   - Мы подойдем к опушке леса. Бронт говорит, это займет три дня. Там я оставлю отряд и пойду к Горгону.
   - Зачем тебе так рисковать? Чего ты хочешь этим добиться?
   Улыбка сошла с лица Пармениона. - Мы не можем пройти никаким другим путем. На открытой местности нас настигнут: негде спрятаться, некуда убежать. Лес даст нам укрытие и возможность добраться до Бухты.
   - Бронт говорит, что живущее там зло страшнее Македонов.
   - Да, и я ему верю.
   - Тогда как ты с ними договоришься? Что сможешь предложить?
   - Мечту об Искандере: открытые Врата Гиганта и возвращение магии. Злые или добрые, все они - создания Заклятия.
   - Я пойду с тобой, - молвила она.
   - Нет надобности рисковать собой. Я сумею провести переговоры с Повелителем Леса.
   - Даже если так, я составлю тебе компанию. У меня много способностей, Парменион. И они могут пригодиться.
   - Нисколько не сомневаюсь.
  

***

   Два дня отряд продолжал движение, идя на запад, все выше в горы, ища длинную тропу, змеившуюся к Лесу Горгона, которая открылась им внизу в океане деревьев. На утро третьего дня, когда они укрылись от внезапной бури под большим уступом скалы, они услышали на дороге цокот копыт. Аттал с Парменионом выхватили мечи и вышли в бурю, сопровождаемые Бронтом и Хироном.
   По тропе скакал одинокий жеребец, который поднял голову и заржал, едва увидев мага. - Каймал! - воскликнул Хирон, подбежал к коню и похлопал его по холке. - Как же здорово увидеть тебя, парень.
   Взявшись за гриву животного, Хирон вскочил коню на спину. Дождь утих, и маг поехал на Каймале рядом с Парменионом. - Разведаю дорогу впереди, - сказал Хирон. - Встретимся до захода солнца.
   - Будь осторожен, маг, ты и твоя магия нам еще понадобятся, когда Пожиратели вернутся, - напутствовал его Парменион.
   Гроза ушла дальше, тучи расступились за ней, давая солнцу осветить горы и идущий по ним отряд, с кентаврами в авангарде. Парменион отбежал назад по склону, прикрыв от солнца глаза и осматривая их пройденный путь.
   К нему подошел Аттал. - Видишь что-нибудь? - спросил македонянин.
   - Не уверен. Взгляни туда, за сосны. Там расщелина в скалах. Мне показалось, я вижу человека, движущегося между ними.
   - А я ничего не вижу. Идем дальше.
   - Погоди! - велел Парменион, схватив Аттала за руку и пригибая его ниже. - Взгляни теперь!
   Шеренга людей спускалась по склону в нескольких милях к востоку, и солнце играло на их шлемах и наконечниках копий. Над ними кружил Пожиратель. - Сколько их? - шепотом спросил Аттал.
   - Более пятидесяти. К счастью, они идут пешком, а это значит, что они не настигнут нас до наступления темноты. Но все равно нам надо поспешить.
   - Зачем? Им сложновато будет выследить нас в лесу.
   - Нам еще надо будет получить дозволение войти в лес, - сказал Парменион.
   - От кого?
   - От чудовищ, которые там обитают, - ответил Спартанец, отойдя от края скалы, и двинулся по тропе.
   - Чудовища? Ты ничего не говорил о чудовищах, - закричал Аттал и побежал за ним.
   Парменион остановился и усмехнулся. - Мне нравится удивлять тебя, Аттал. - Тут улыбка его исчезла, и он схватил своего спутника за плечо. - Я могу не вернуться. Если случится так, сделай всё, на что способен, чтобы доставить Александра в Спарту.
   - Пойду с тобой. Мне начинает нравиться твоя компания.
   - Нет. Если погибнем мы оба, то какая надежда останется у мальчишки? Оставайся с ним.
   К закату путники спустились к подножию гор. Кентавры ускакали искать укромное место для себя, а Бронт, Стероп и Арг стали разводить костер посреди скопления белых валунов. Аттал с Александром сели отдохнуть у огня, а женщина по имени Фина ушла из лагеря, чтобы быть рядом со Спартанцем, пока тот осматривал лес.
   - Когда пойдешь? - спросила она.
   - Предпочту сделать это на рассвете, - ответил он. - Но Македоны близко, и у нас может не оказаться достаточно времени. Где, во имя Гекаты, Хирон?
   - Будет лучше войти в лес до наступления ночи, - посоветовала Фина.
   Парменион кивнул. - Давай так и сделаем. - Пройдя к валунам, он рассказал свой план остальным.
   - Ты безумец, - возмутился Бронт. - я думал, что ты осознаешь свою глупость. Неужели не понимаешь? Горгон убьет тебя - а не убьет, так выдаст тебя Филиппосу.
   - Возможно, ты прав, мой друг, но выбор у нас невелик. Если я не вернусь к рассвету, вы должны будете сами проделать путь до Бухты, как только сможете.
   Не говоря больше ни слова, он вскочил на ноги и перешел по открытой местности к темной стене деревьев.
   Фина подошла к нему. - За нами следят? - спросил он приглушенным голосом.
   - Да. Несколько монстров наблюдают за нами из зарослей. И у них на уме убийство, - проговорила она.
   Она почувствовала, как Парменион напрягся, его шаг сбился, а рука потянулась к мечу. - Нам надо идти назад, - шепнула она.
   - Те существа, - тихо сказал он, - ты умеешь читать их мысли?
   - Да - как и они.
   - Ты можешь с ними поговорить?
   - Нет, но я могу внушить им мысль. Что ты хочешь, чтобы они сделали?
   - Пусть отведут меня к Повелителю Горгону.
   - Хорошо. Сосчитай до двадцати, и потом выкрикни его имя. Это даст мне время поработать с ними.
   Дерая сделала несколько глубоких вдохов, успокаивая себя, и отправила свой дух к деревьям. Первое существо, которого она коснулось, - полурептилия-полукошка - отскочило от нее. Его мысли были о крови и разодранной плоти. Разума в существе было недостаточно, и она двинулась дальше, добравшись наконец до Пожирателя, который сидел на верхних ветвях дуба, бледными глазами разглядывая двух человек. Он также лелеял мысли об убийстве, однако Дерая почувствовала в нем и любопытство.
   - Горгон! - крикнул Парменион. - Желаю говорить с Повелителем Горгоном!
   Пожиратель напрягся, не решаясь, что предпринять. Голос Дераи нашептывал глубоко в его подсознании, посылая ему подспудные мысли. "Я должен отправить его к Повелителю. Он будет в ярости, если я этого не сделаю. Он убьет меня, если я этого не сделаю. Один из тех, кто рядом со мной, расскажет ему, что человек звал его. И тогда он уничтожит меня."
   Раскинув крылья, Пожиратель взмыл в воздух и спланировал вниз на землю шагах в двадцати от Людей.
   Дерая открыла глаза и инстинктивно протянула ладонь, схватив Пармениона за руку.
   Пожиратель приблизился, с трудом шагая когтистыми ногами по ровной земле. - Желаешь видеть Повелителя?
   - Желаю, - ответил Парменион.
   - Тебя послал Филиппос?
   - Я буду говорить только с Повелителем Горгоном, - сказал Парменион.
   - Я отведу тебя, Человек.
   Пожиратель развернулся и неуклюже зашагал к деревьям, ноги его при этом шатались, словно на шарнирах. Несколько раз он оскальзывался, но тогда распускал крылья, чтобы восстановить равновесие.
   Все еще сжимая руку Дераи, Парменион пошел за существом. - А что думают остальные? - спросил он шепотом.
   - Один из них задумал наскочить на тебя, как только окажешься в тени деревьев. Берегись! Но не убивай его. Предоставь это мне!
   Отпустив ее руку, Парменион пошел дальше, теребя ножны меча. Лицо его покрылось потом, а сердце бешено заколотилось. Но не все его мысли были заняты страхом. Прикосновение к руке этой женщины было словно огонь, потекший в крови и поднявший его над землей. Деревья были всё ближе, темные и непроглядные, ни звука не было слышно из леса, ни пения птиц, ни даже хлопанья летучих мышей.
   Рептиловидное существо выпрыгнуло из верхних ветвей, и Парменион юркнул в сторону, но чудовище повалилось на землю и осталось лежать неподвижно. Пожиратель упреждающе зашипел на других существ, что были поблизости, затем подошел на неловких ногах к незадачливому чудовищу. - Он мертв? - спросил он.
   - Спит, - ответила Дерая.
   Пожиратель опустился на колени перед телом, вонзил когти ему в шею и оторвал существу голову. - Теперь мертв, - прошипел он, слизывая кровь с когтей.
   Медленно они двинулись дальше в сгущающемся сумраке. Дерая слышала шорохи чудовищ, шевелящихся по обе стороны от них, а также в ветвях над головой, однако помыслы о насилии больше не одолевали их.
   - Гера Всеблагая! - прошептала Дерая.
   - Что такое?
   - Повелитель Леса... Горгон. Я коснулась его. Такая лютая ненависть.
   - И на кого она направлена?
   - На всех и каждого.
   Тропа стала шире, и Пожиратель вывел их на широкую поляну, где горело много факелов, и их ждала чудовищная фигура, восседавшая на троне из черепов. Кожа его была темно-зеленой, с коричневыми пятнами, голова - огромна, рот - хищный и ощерившийся клыками. А над его головой, вместо волос, извивался клубок змей. Парменион подошел ближе и поклонился.
   - Смерть твоим врагам, государь, - проговорил он.
  
   Холмы Аркадии
   Далеко на юге, за Коринфским заливом на нижних холмах Аркадии, яркий свет быстро сверкнул над мраморными Гробницами Героев. Он светил словно вторая луна, затем потускнел и наконец померк.
   Мальчик-пастух увидел сполох и подумал, что он предвещает грозу, но его овцы с козами были невозмутимы, да и туч на ночном небе не было - звезды светили ярко, и луна сияла ясно.
   Пару мгновений мальчик еще думал о сполохе, но потом выбросил его из головы и укутался в плащ, переведя взгляд на свое стадо, осматривая границы пастбища, не притаился ли там волк или лев.
   Однако был там лишь один волк, и мальчик его не мог видеть, потому что тот расположился за мраморным надгробием; и он тоже увидел свет. Когда сияние окутало его, мерцая и пугая, вся его злоба испарилась перед этим светом.
   Волк был стар, его изгнали из стаи. Когда-то он был могучим, внушающим трепет вожаком, быстрым и смертоносным. Но никогда за всю его долгую жизнь подобный свет не загорался вокруг него, и это его смутило, озадачило. Он залег на землю, подняв косматую голову и принюхиваясь к воздуху. Тут он уловил то, что знал - и чего боялся. Запах Человека.
   И очень близко.
   Волк не шевелился. Запах доносился слева, и волк медленно повернул туда голову, следя желтыми глазами за малейшим движением.
   Человек лежал на обломке мрамора, голая кожа белела в лунном свете. Он застонал и пошевелился. Всего за мгновение до этого волк сам запрыгивал на этот кусок мрамора, чтобы понаблюдать за стадом, выбрать себе жертву. И тогда Человеком не пахло. Но вот он, уже тут, растянулся на камне.
   Волк прожил столько зим благодаря твердому знанию, когда быть осторожным, а когда - храбрым. Человек, который возник из воздуха, посреди яркого неестественного света, не придавал храбрости старому зверю. И, хоть он был голоден, он побежал прочь, к северным лесам, подальше от запаха Человека.
  

***

   Шлем задрожал. Камень, касавшийся его спины, был холодным и неудобным, и он застонал, очнувшись, затем перевернулся на бок и свесил ноги с края плиты. Садясь, он зевнул и потянулся. Ночь была холодной, но не промозглой, и он увидел волка, удирающего прочь вниз по склону к зарослям у подножия. Рука Шлема потянулась к мечу, и лишь тогда он понял, что гол и безоружен.
   - Что это за место? - проговорил он вслух. - И как я попал сюда?
   В эти несколько мгновений Шлем был в растерянности. Он был воином - могучим, испытанным в пылу многих сражений, уверенным в своей силе. Но когда он перебрал свои воспоминания, страх, граничащий с паникой, охватил его. Он не знал, как попал в это незнакомое место, но хуже того - и намного хуже - он вдруг понял, с шоком, который заставил его сердце стучать тяжелей, что коридоры его памяти были безмолвны и пустынны.
   - Кто я такой? - прошептал он.
   - Шлем. Я - Шлем.
   - Кто такой Шлем? - Это имя не успокаивало, ибо оно не несло в себе никаких воспоминаний о прошлом. Глянув на свои руки, он увидел, что они были широкими и мозолистыми, с короткими и сильными пальцами. На предплечьях было немало шрамов, одни - рваные рубцы, другие - прямые порезы. Но вот как они ему достались, оставалось тайной.
   Спокойно, сказал он себе. Осмотрись хорошенько. И тут он понял, что лежит на кладбище, полном безмолвных статуй и мраморных гробниц. Подавив в себе панику, он легко соскочил с плиты и стал озираться вокруг. Некоторые надгробия треснули и развалились, другие поросли травами. Видать, никто за этим местом не ухаживает, решил он. Среди камней зашуршал прохладный ветер, и он поежился. Где же моя одежда, подумал он? Я же не ходил по земле голышом, словно полевой раб? Блик света показался слева. На мгновение ему показалось, что там стоял воин, ибо лунный свет отражался от сплошного, закрывающего лицо бронзового шлема и позолоченного нагрудника. Он напрягся, его ладони сжались в кулаки; но затем он рассмотрел, что то был не молчаливый солдат, а набор доспехов, надетый на деревянный манекен.
   Он осторожно подошел, пристально осматривая окружающее кладбище.
   Шлем был сработан на славу, на нем не хватало разве только гребня или плюмажа. Верхушка была чиста, без следов молотка оружейника, без единой заклепки. Забрало было сделано в виде мужского лица, с бородой и угрюмыми глазами, с высокими курчавыми бровями и странновато улыбающимся ртом. Нагрудник тоже не уступал шлему, оплечья были сооружены из окованной бронзой кожи, грудная часть доспеха изображала мускулистый торс могучего мужчины, с бугрящимися грудными мышцами и хорошо развитыми мускулами солнечного сплетения. Под ним была юбка из полосок кожи, обитых бронзой, а под нею - пара кавалерийских сапог из оленьей кожи.
   Рядом лежал меч в ножнах. Шлем протянул руку и взял оружие. Сердцебиение замедлилось, уверенность в себе вернулась к нему. Клинок был из блестящего железа, двусторонний и острый, прекрасно сбалансированный.
   Оружие и броня - мои, догадался он. Это должно было быть так.
   Он быстро облачился. Нагрудник пришелся впору, как и сапоги. Набедренная юбка сошлась у него на поясе, а ножны меча идеально вошли в петлю из бронзы на левом бедре. Последним он поднял шлем, надев его на короткостриженую макушку. Когда шлем был надет, нестерпимая боль огнем обожгла всё его лицо. Он закричал и попытался сорвать с себя шлем, но расплавленный металл въелся в кожу, вливаясь в ноздри и рот, застывая на костях его лица.
   И тут боль прошла.
   Открыв глаза, он увидел, что стоит на коленях. Он поднялся и вновь попытался снять шлем, но тот не поддавался. Ветерок зашелестел по кладбищу - и он ощутил его на своем лице, как и собственные руки, когда пытался сорвать ими шлем. Подняв ладонь, он прикоснулся к металлическому рту. Он был холодным, но податливым. Он сунул палец дальше, коснулся им языка; он тоже был металлическим, но в то же время мягким.
   Его лицо стало бронзовым; шлем не просто соединился с его кожей, он стал частью него самого.
   - Что со мной происходит? - взмолился он, и его собственный голос зазвучал незнакомо для его ушей.
   - Ничего особенного, - ответил тихий голос. - Ты всего лишь приуготовляешь себя для испытания, которое ждет впереди.
   Шлем резко развернулся, меч мгновенно оказался у него в руке. Но никого не было видно. - Ты где?
   - Близко, - раздался голос. - Не беспокойся, я друг.
   - Покажись, друг.
   - Это ни к чему. Ты в горах Аркадии. Твой путь лежит на север, к Коринфскому заливу.
   - Я тебе не раб! - вспылил воин.
   - Ты и сам не знаешь, кто ты есть, тебе известно лишь имя, которое я тебе дал. - Заметил голос, ровным, почти дружественным тоном. - Но все ответы ждут тебя впереди. Ты должен разыскать Золотое Дитя.
   - А если я не стану искать?
   Ответа не последовало. - Ты еще здесь? Да говори же, будь ты проклят!
   Но на кладбище царила тишина.
  

***

   Аттал откинулся, прислонясь плечами к валуну и осматривая своих спутников. Бронт сидел напротив, уставившись огромными карими глазами в пламя костра. Рядом с ним растянулся львиноголовый Арг, положа гривастую голову на свою мускулистую руку и не сводя узких глаз с Аттала. Циклоп по имени Стероп сейчас спал, и дыхание со свистом выходило через его клыки. Аттал перевел взгляд на скалистую тропу, на которой одинокий кентавр высматривал Македонов. Рядом с ним свернулся калачиком Александр, постанывая во сне. Аттал вновь обратил взор на Арга; существо по-прежнему глядело на него.
   - Так и будешь лежать там и пялиться на меня? - спросил Аттал. Львиная пасть раскрылась, и из нее послышался низкий рык.
   Бронт посмотрел поверх костра. - Ты ему не нравишься, - проговорил он.
   - Это не лишит меня сна и покоя, - пробурчал Аттал.
   - В чем же источник твоего гнева, Человек? - изумился Бронт. - Я чувствую это в тебе - то ли горе, то ли озлобленность?
   - Оставь меня в покое, - буркнул Аттал. - И позаботься о том, чтоб твой косматый собрат держался от меня подальше, не то проснется с македонской сталью у себя в сердце. - И он растянулся на земле, повернувшись к братьям спиной.
   Горе? О да, Аттал прекрасно знал, где были посеяны его семена. Это случилось в день, когда его отец убил его же мать. Смерть не была мгновенной, и мальчик слышал ее крики несколько часов. Он тогда был юным, двенадцати лет от роду, но с того дня он перестал быть ребенком. В четырнадцать он пробрался в покои отца с острым как бритва ножом, отточенным движением провел клинком по горлу мужчины и отошел, наблюдая, как спящий пробуждается с кровью, булькающей в легких. О, как он шевелил руками, пытаясь встать, сжимая пальцами горло, словно стараясь соединить разрезанные артерии. Горе? Да что эти твари могут знать о его горе?
   Не сумев заснуть, Аттал поднялся и вышел из лагеря. Луна была высоко, ночной ветер был прохладен. Он поежился и посмотрел на скалистую тропу. Кентавра видно не было. Забеспокоившись, мечник стал осматривать высокие утесы в поисках малейшего признака движения.
   Но не было ничего, кроме ветра, шуршащего в траве по склонам. Он быстро вернулся в круг валунов, где спали три брата. Слегка похлопал Бронта по плечу. Минотавр застонал и поднял свою массивную голову. - Что такое?
   - Часовой пропал. Разбуди братьев! - прошептал Аттал. Подойдя к Александру, он поднял мальчика на плечо и направился к лесу. Едва он вышел на открытое пространство, как с севера послышались крики. Несколько пони выбежало из-за камней, но копья и стрелы тут же пронзили их. Юноша на бледном пони почти ушел от погони, но Пожиратель спикировал с ночного неба, и черный дротик вошел в шею скакуна. Чудовище слетело вниз, сбросив парня с коня. Тот встал, побежал, но тут второй дротик пронзил его тело.
   Аттал пустился бегом. Александр проснулся, но не стал кричать или вопить. Его руки обвили шею Аттала, и он крепко вцепился в него.
   Сзади послышался топот галопирующего коня, и Аттал обернулся, одновременно выхватывая меч. К ним бежал крупный кентавр с изогнутым луком в руках.
   - Камирон! - крикнул Александр. Кентавр остановился.
   - Много Македонов, - проговорил он. - Всех не убить. Кентавры мертвы.
   Вложив меч в ножны, Аттал ухватился за гриву Камирона и сел верхом. - Давай к деревьям! - велел он. Камирон бросился вперед, едва не сбросив македонянина, но это их и спасло. Воины в черных плащах уже приближались к ним с юга, севера и востока. Но путь на запад, к лесу, оставался свободен. Камирон простучал копытами по открытому плато, и стрелы засвистели в воздухе рядом с ним.
   Пожиратель слетел с неба, и Камирон резко осадил бег и стал на дыбы, когда дротик вонзился в землю перед ним. Наложив стрелу на лук, кентавр послал ее в воздух, попав Пожирателю в правый бок, в легкое. Крылья существа сложились, и оно рухнуло на землю.
   Камирон помчался галопом к деревьям, оставляя македонов далеко позади. Они уже были в лесу, а Камирон продолжал бежать, перепрыгивая валежник и валуны, с брызгами скача по ручьям, пока не преодолел холм, который вывел их на небольшую поляну, окруженную высокими соснами. Здесь он остановился.
   - Нехорошее место. Это Лес Горгона.
   Аттал поднял ноги и соскочил наземь. - Здесь безопаснее, чем там, - сказал он, опуская на землю Александра. Мальчик повалился на траву, прижимая ладони к вискам.
   - Ты заболел? - спросил Аттал, опустившись на колени рядом с мальчиком. Александр поднял взгляд, и мечник обнаружил, что смотрит в желтые глаза с щелевидными зрачками.
   - Я в порядке, - раздался низкий голос. Аттал попятился, и Александр рассмеялся зловещим и раскатистым смехом.
   - Не страшись меня, душегуб. Ты всегда служил мне верой и правдой.
   Аттал не произнес ни слова. Потемневшая кожа на висках Александра сморщилась, раздалась, отшелушилась и отползла назад с его ушей, потом с шеи, открывая два бараньих рога, черные как эбеновое дерево и блестящие в лунном свете.
   - Мне нравится это место, - произнес Дух Хаоса. - Оно мне подходит.

***

   - Смерть твоим врагам, государь, - сказал Парменион, низко кланяясь.
   - Ты и есть враг, - прошипел Горгон. Спартанец выпрямился и усмехнулся, глядя в блеклые глаза чудовища перед собой.
   - Пожалуй, да - ибо я Человек. Но у меня есть возможность дать тебе то, чего ты желаешь всей душой.
   - Ты понятия не имеешь о том, чего я желаю. Но продолжай, ибо ты забавляешь меня - так же, как твоя неминуемая смерть позабавит меня потом.
   - Когда-то давно ты был воином, - тихо произнес Парменион, - порождением Титанов. Ты обладал способностью менять облик, летать или плавать под водой. Но когда отгремела Великая Война, ты был изгнан сюда и заключен в последнюю принятую тобой форму. А теперь Заклятие умирает, для всего мира. Однако ты выживешь, Горгон; и ты это знаешь. Ты проживешь еще тысячи лет здесь, в этом средоточии темной магии. Вот только в один прекрасный день и этот лес падет под топорами людей.
   Горгон резко поднялся, волосы-змеи у него на голове шипели и извивались. - Ты пришел сюда рассказать то, о чем я и так давно знаю? Ты больше не забавляешь меня, Человек.
   - Я пришел дать тебе ответ на твои мечты, - сказал Парменион.
   - И какова же моя мечта?
   "Осторожнее, Парменион, - послышался голос Фины в сознании Спартанца. - Я не могу прочесть его мысли."
   - У тебя много грез, - сказал Парменион. - Ты мечтаешь о мести, лелеешь свою ненависть. Но есть одна мечта, самая великая из мечт, - возродить Заклятие и избавиться от Человека.
   Горгон уселся обратно на трон из черепов. - И ты мне сможешь это дать? - Спросил он, и его огромный рот скривился в издевательской усмешке.
   - Искандер воплотит мечту в реальность.
   Мгновение Царь безмолвствовал, но затем подался вперед, бледные глаза его сверкнули. - Ты говоришь о том ребенке, которого разыскивает Филиппос. Он много посулил за этого ребенка - много женщин, да не таких плоских, как эта девка с тобой, а пригожих, мягких и сладких. Он обещает признать меня властителем этих лесов. И я склонен принять его предложение.
   - Почему же он так жаждет заполучить этого ребенка? - возразил Парменион.
   - Ради бессмертия.
   - Бессмертный Человек? Этого он хочет добиться? А чего еще?
   - А чего еще?
   - Смерти Заклятия. Без Искандера у вас не останется никакой надежды. Вы все зачахнете и умрете. Такова главная цель Филиппа - это видно по всему.
   - Так ребенок - Искандер?
   - Да, это он, - ответил Парменион.
   - И он сможет снять проклятие с меня и моего народа?
   - Сможет.
   - Я не верю. Пришло время умереть, Человек.
   - И это всё, чего ты хочешь? - спросил Парменион, обводя рукой поляну, - или ты прожил уже так долго в качестве чудища, что забыл каково жить в качестве бога? Мне тебя жаль.
   - Прибереги жалость для себя! - пророкотал Царь. - Для себя и для костлявой бабы за твоей спиной!
   - Как тебя звали? - вдруг спросила Фина чистым и ласковым голосом.
   - Мое имя? Я Горгон.
   - Как тебя звали раньше, во времена золотого века?
   - Я... Я... а какое тебе дело?
   - Ты не можешь вспомнить? - спросила она, подойдя ближе и становясь рядом с ним.
   - Я помню, - ответил он. - Меня звали Дионий. - Царь опустился на трон, мощные мышцы его плеч расслабились. - Я еще поразмыслю немного над вашими словами. Ты и твой мужчина должны остаться у нас на ночь; вы будете в безопасности, пока я не обдумаю услышанного.
   Фина поклонилась и отошла к Пармениону, уведя его к кромке поляны.
   - Что не так с его именем? - спросил Спартанец.
   - Его разум был слишком силен для прочтения, но один образ всё время витал в его сознании, когда ты говорил о возрождении Заклятия. Это был красивый мужчина с ясными голубыми глазами. Я решила, что это и был он сам.
   - Ты - бесценная спутница, - сказал он, целуя ее руку. - Мудрая и прозорливая.
   - А еще костлявая и плоская, - ответила она, улыбаясь.
   - Вовсе нет, - прошептал он. - Ты прекрасна.
   Вырвав ладонь из его руки, она отпрянула назад. - Не смейся надо мной, Спартанец.
   - Я говорю чистую правду. Красота - это нечто большее, чем кожа, плоть и кость. Ты наделена отвагой и душой. И если сомневаешься в моих словах, то прочти мои мысли.
   - Нет. Я и так знаю, что увижу там.
   - Так почему же ты злишься?
   - Много лет назад у меня был возлюбленный, - проговорила она, отвернувшись от него. - Он был молод, как и я. Но нам было мало отведено времени быть вместе, и я многие годы тосковала по нему.
   - Что произошло?
   - Меня забрали у него, за моря, держали в плену в храме, пока я не согласилась стать жрицей.
   - А он пытался разыскать тебя? Похоже, его любовь была не столь сильна, как твоя к нему.
   - Он считал меня мертвой.
   - Прости, - сказал Парменион и снова взял ее за руку. - Мне знакомы твои шрамы; у меня такие же.
   - Но у тебя теперь жена, и трое детей. Ты, верно, позабыл свою первую любовь?
   - Никогда, - ответил он, так тихо, что это слово было похоже на выдох в его устах.
  
   Лес Горгона
  
   Большую часть ночи лесные существа сидели вокруг костров. Не было слышно ни смеха, ни песен, и они сидели все вместе в мрачном молчании, пока Горгон восседал на троне из черепов. Фина заснула, положа голову Пармениону на плечо, но Спартанец бодрствовал. Эта тишина была неестественной; он чувствовал, что твари чего-то ждут, и поэтому оставался бдителен и насторожен, пока текли час за часом.
   На рассвете твари встали на ноги и расступились справа и слева от трона, образовав два ряда. Опустив Фину на землю, Парменион встал во весь рост. Его бедра затекли, и он стал разминать мышцы спины. Напряжение повисло в воздухе, когда Горгон поднялся с трона и посмотрел на восток.
   Дюжина странных зверей вышла из леса, ведя пленника, связанного по рукам и ногам. На теле пленника была кровь и следы многих ран. Парменион тихо выругался.
   Пленником был Бронт.
   Его пленители - полурептилии-полукоты, с боками, покрытыми шерстью, и лицами в чешуе - потащили Бронта между рядами ожидающих тварей. Зазубренные ножи и мечи сверкнули в полумраке.
   - Стойте! - вскричал Парменион, выйдя вперед и встав рядом со связанным минотавром. Бронт поднял на него взгляд, выражение его лица невозможно было определить. Парменион быстро выхватил кинжал, разрезав острым лезвием связывавшие Бронта ремни. - Стой спокойно, - велел Спартанец и обратил лицо к Лесному Царю.
   - Это мой друг - и союзник, - проговорил он. - Он под моей защитой.
   - Под твоей защитой? А кто защитит тебя, Человек?
   - Ты, повелитель - пока не примешь окончательное решение.
   - Что ж, - процедил Горгон, прошагав вперед, чтобы встать перед минотавром, - у тебя теперь друг-человек, Бронт. Не забыл, что стало с прежним твоим другом? Ты не учишься на ошибках, да?
   Минотавр ничего не сказал, но понурил голову, избегая взгляда Горгона. Тут Лесной Царь издал звук, напоминающий смех. - Он был пленником на Грите, - обратился он к Пармениону. - Царь заключил его в лабиринт под городом, кормил свиными отрубями и прочими объедками. Однажды Царь сбросил в лабиринт героя. Однако Бронт его не убил, правда, братец? Нет, он подружился с ним, и они выбрались оттуда вместе. Вообрази удивление Бронта, когда герой, вернувшись домой, стал врать о смертном бое с минотавром-людоедом. Он стал Царем, Бронт? Да, полагаю, стал. И провел остаток дней - как и все цари - охотясь за созданиями Заклятия. Так они создают свои легенды.
   - Убей меня, - сказал Бронт, - но, молю, не дай мне зазеваться до смерти.
   - Ха, да как я могу убить тебя, Бронт? Ты ведь под защитой Человека. К счастью для тебя. - Горгон вдруг вскинул ногу, впечатав ее Бронту в челюсть и сбив того на землю.
   - Сколько врагов тебе потребуется еще, государь? - спросил Парменион.
   - Не испытывай мое терпение, Человек! Это мои владения.
   - Я это не оспариваю, государь. Но когда Заклятие будет возрождено, оно возродится для всех детей Титанов. Для всех... в том числе и для моего друга Бронта.
   - А если я его убью?
   - Тогда тебе придется убить и меня. Потому что я нанесу ответный удар.
   Горгон покачал головой, змеи конвульсивно вскинулись, затем он опустился перед Бронтом на колено. - Кто же мы такие, что дошли до такого, брат мой? - вопрошал он. - Человек готов умереть за тебя. Как же низко мы пали, если заслужили их жалость? - Подняв взор на Пармениона, он покачал головой еще раз. - Ты услышишь мой ответ на рассвете. А пока радуйся оставшимся мгновениям.
   Парменион подошел к Бронту, помог минотавру подняться на ноги. На груди и спине у того было множество порезов, и он весь истекал кровью.
   - Что произошло? - спросил Парменион, отведя его к тому месту, где спала Фина.
   - Македоны застали нас врасплох. Кентавры погибли - мои братья тоже. Я попытался убежать в лес, но был схвачен здесь. Всё пропало, Парменион.
   - Что с мальчиком?
   - Твой друг вынес его - но я не знаю, спаслись ли они.
   - Мне жаль твоих братьев, друг мой. Я должен был всех взять с собой в лес и попытать счастья.
   - Не вини себя, стратег. И спасибо, что вступился за меня. К сожалению, это лишь ненадолго отложит нашу с тобой смерть. Горгон играет с нами, оставляя надежду. На рассвете мы узрим его истинное зло.
   - Но он назвал тебя братом.
   - Не хочу об этом говорить. Посплю последние часы. Я его страшно выведу из себя напоследок. - Минотавр лег на траву, опустив большую голову на землю.
   - Я перевяжу твои раны, - предложил Парменион.
   - Нет необходимости. Они будут исцелены в час нашей гибели. - Бронт закрыл глаза.
   Парменион тронул Фину за плечо, и она тут же пробудилась. - Александр где-то потерялся. Ты сумеешь найти его?
   - Здесь я не могу провидеть. Темное Заклятие слишком сильно. Что будешь делать?
   Парменион пожал плечами. - Буду использовать свою хитрость до конца и, если она подведет, проткну змееголового ублюдка в сердце и прикажу его слугам сдаться.
   - Верю, ты сумеешь, - произнесла она с улыбкой.
   - Спартанская школа. Никогда не сдаваться.
   - А я ведь тоже спартанка, - сказала она. - Ох и упертый же мы народец. - Тут они оба засмеялись, и он приобнял ее рукой.
   - Иди, поспи еще, - предложил он, и улыбка сошла с его лица. - На рассвете я тебя разбужу.
   - Если не возражаешь, я бы посидела с тобой. Можешь рассказать мне о своей жизни.
   - Моя жизнь ничем не заинтересует жрицу.
   - Расскажи про свою первую любовь, как вы повстречались. Я бы хотела послушать об этом.

***

   Рогатый ребенок вышел в центр поляны и прищурившись всмотрелся во тьму леса. - Ко мне! - воззвал он, и голос эхом отозвался в зарослях. Медленно, один за другим, существа стали выходить на поляну, пока не образовали большое кольцо вокруг него. Аттал стоял рядом с кентавром. Камирон нервно переступал ногами, его карие глаза были широко распахнуты, почти наполнены паникой.
   - Спокойно, - сказал ему Аттал.
   - Я не боюсь, - соврал кентавр.
   - Ну так и стой спокойно, мать твою!
   - Хочу уйти отсюда. Я бы выбежал на открытый простор. Не могу здесь дышать. Мне нужен Хирон; я должен его найти.
   - Жди! - велел Аттал. - Не пори горячку. Если побежишь, они тебя убьют. И, что немаловажно, меня вместе с тобой.
   Существа всё подходили, ближе и ближе, тихо опускаясь на колени перед Александром. Вонь стояла невыносимая, и Аттала едва не вырвало. Чешуйчатая тварь отпихнула его, твердая шкура оцарапала руку мечника. Но чудовища мало внимания уделяли человеку и кентавру; их глаза были прикованы к Золотому Ребенку.
   Александр подошел к Атталу. - Усади меня на спину кентавра, - сказал он. Мечник сделал это, и Камирон беспокойно заерзал. Александр похлопал Камирона по плечу, и Аттал увидел, что ногти у него на пальцах теперь черные и заостренные. - Какое слабое тело, - сказал Дух Хаоса, глядя на свои руки. - Но оно еще вырастет. Идем, отыщем Пармениона. Поезжай на юг, Камирон.
   - Я не желаю везти тебя на себе. Ты причиняешь мне боль, - проговорил кентавр.
   - Твои желания меня не заботят. Но можешь умереть здесь, если пожелаешь.
   Камирон закричал, когда свежая агония прошла по всему его телу. - Вот это - истинная боль, - произнес Дух Хаоса. - А теперь езжай - да помедленнее. Аттал, ты пойдешь со мной рядом. Мои слуги чуют твою кровь. Это напоминает им о голоде. Держись ближе ко мне.
   - Да, мой принц. Но куда мы направляемся?
   - На войну и резню. В лесу не может быть двух царей.
  

***

   Солнце медленно поднималось над деревьями, но птицы здесь не пели. Создания Горгона остались стоять в два ряда перед троном, бездвижные, безмолвные, ждущие заката. Парменион встал и потянулся. Фина встала вместе с ним. Бронт простонал и зевнул, когда первые лучи восходящего солнца упали на него. Раны его за ночь зажили; только запекшаяся кровь еще оставалась на его могучем торсе.
   - Теперь будем ждать, пока Горгон натешится, - прошептал Бронт. - С твоей стороны будет добрым делом убить женщину прямо сейчас.
   - Нет, - тихо ответил Парменион. - Доиграем в эту игру до конца.
   - Как хочешь.
   Троица прошла между двумя шеренгами и остановилась перед троном. Горгон поднял огромную голову, его белесые глаза недобро взирали на Пармениона.
   - Я поразмыслил над твоими словами, воин. И нахожу их неубедительными.
   - Воистину, - произнес Парменион. - Когда кто-то жил с проклятьем столь долго, ему нелегко сохранить свою мечту. Много разочарований, много горя и ненависти. И с чего тебе так легко в это поверить?
   - Я намерен убить тебя, - продолжал Царь, как бы не слыша его. - И позабочусь, чтоб твоя смерть наступала долго.
   - Значит ли это, что ты принимаешь предложение Филиппоса? - спокойно спросил Парменион.
   - Да. Я найду ребенка и доставлю его к Царю Македонов.
   - В обмен на что? На несколько баб? На владычество над лесом? Так дешево ты продаешься? Филиппос гарантирует тебе то, что и так у тебя уже есть, а ты принимаешь это словно дар. А как же твой народ? Что получат твои подданные? Ты отбираешь у них шанс снять с себя проклятие. Что же им останется?
   - Они служат мне! - вскричал Горгон, вставая с трона. - Они поступят так, как я прикажу. Думаешь, твои сладкие речи очаровали их? Да, мы прокляты, но нет никакого Искандера, который спас бы нас. Он - мечта, выдумка, созданная теми, у кого нет храбрости, чтобы жить без надежды. Но ты можешь нам послужить, Человек. Твои вопли развлекут нас ненадолго.
   Ряды монстров пришли в движение, закружили вокруг троицы. Бронт издал низкий рев, и Парменион выхватил меч. Дерая стояла неподвижно, ее взор сконцентрировался на Лесном Царе, ее дух вылетел из тела.
   - Жить без надежды, - заговорила она, и голос ее стал высоким, чистым и бесстрашным, - это не храбрость. Это значит, что ты сдался в борьбе. Ты всегда был таким мужчиной, Дионий? Или всё же были времена, когда твои мечты были золотыми, а любовь наполняла твою душу? - сквозь волны горечи, исходящие от Лесного Царя, она рассмотрела вдруг мимолетное видение - молодую девушку и мужчину, держащихся за руки на берегу океана. Затем этот образ был резко оборван.
   - Я никогда не знал любви! - прорычал он.
   - Лжешь! Ты знал Персефону!
   Горгон вздрогнул, как молнией пораженный, затем закричал высоким и пронзительным криком. Тут Дерая всё и увидела, ибо врата памяти Горгона рухнули. Милая девушка и прекрасный сын Титанов - гуляли вместе, смеялись, прикасались и любили друг друга. Она видела их в разных формах, в облике морских птиц, дельфинов и других, незнакомых ей существ, каким не могла найти названия. Но Персефона была из рода людей, и никакая магия Титанов не спасла ее в предсмертный час, когда черная чума надвинулась с севера.
   Горгон упал наземь и стал колотить о землю сжатыми кулаками. Лесные чудовища отступили назад, молчаливые и озадаченные. Горгон медленно поднялся, змеи висели неподвижно и безжизненно у него на голове. Он достал из-за пояса длинный кинжал с зазубренным лезвием и приблизился к Дерае.
   - Персефоне понравилась бы эта сцена? - спросила она.
   Горгон вздохнул и отбросил нож. - Я должен увидеть ребенка, - прошептал он. - Если он и есть Искандер, я вам помогу. Если же нет, то ваши вопли будут звучать целую вечность.
  

***

   На какой-то момент Парменион застыл, только взгляд его устремлялся то на высокую женщину, то на змееволосого монстра перед ней. Наконец он спрятал меч. Голос Фины зашептал у него в голове. "Ничего не предпринимай и не говори ни слова," - велела она.
   Горгон покинул сцену, вернулся к трону и рухнул на него, обхватив голову руками.
   Фина слегка тронула Пармениона за руку и вернулась к тому дереву, под сенью которого они провели ночь. Спартанец последовал за ней. - Что не так? - спрашивал он. - Он лжет? Или он действительно поможет нам?
   - Горгон не уверен, - прошептала она. - Принц-Демон собрал себе армию. Он приближается к нам, вознамерившись уничтожить Лесного Царя.
   - Какой еще Принц-Демон? - спросил Парменион. - Ты о чем?
   - Дух Хаоса завладел Александром. Он стал рогатым чудовищем, с клыками и когтями. Все из-за этих лесов, Парменион, они полны Темного Заклятия. Они напитали его силу. С ним Аттал и кентавр по имени Камирон. Но теперь Духу служат сотни приспешников Горгона.
   - Не понимаю. Откуда ты это знаешь? Ты ведь говорила, что не можешь здесь отпускать свой дух.
   - Но я еще могу проникать вовне, прикасаясь к тем, кого знаю, если они находятся не так далеко. Я чувствую мысли и страхи Аттала. Скоро они будут здесь.
   - С какой стороны они идут?
   - С севера, - ответила она, указывая на просвет меж деревьями.
   - Демон полностью завладел мальчиком?
   - Да.
   Парменион вздохнул и беззвучно выругался. - Я пойду к ним навстречу, - сказал он.
   - Принц-Демон убьет тебя!
   - У меня нет выбора, - нервно ответил он. Вдруг сверху плавно слетел Пожиратель, минуя деревья, опустился перед Лесным Царем. Парменион вернулся к трону. Горгон выслушал речь Пожирателя, затем поднялся - глаза его горели гневом, кулаки были сжаты.
   - Этот твой ребенок идет на меня войной! - пророкотал он.
   - Этого следовало ожидать, государь, - ответил Парменион. - Ведь он не знает, пленники мы или гости. Я выйду к нему навстречу и приведу сюда, одного.
   - У этого Искандера, - сказал Царь, - рога и кошачьи глаза. В легендах об этом нет ни слова.
   - Он такой же оборотень, каким был ты когда-то, государь. Как тебе известно, силы его велики. Позволь мне отправиться к нему.
   Горгон кивнул, но тут же вытянул руку, указывая на Фину и Бронта. - Эти двое останутся, - прошипел он, - и если ты мне лжешь, они будут страдать.
   Парменион поклонился. - Как пожелаешь, господин, - проговорил он, стараясь держать голос ровным. Поклонившись снова, Спартанец повернулся на север и ушел с поляны. Оказавшись под сенью деревьев, он побежал - длинными, пружинистыми, мощными толчками по извилистой тропе, сосредоточив разум на задаче, которая ждала его впереди. Как ему уговорить бога? Какие доводы привести?
   Голос Фины вновь зашептал у него в голове. "Теперь я чувствую Александра. Все-таки он не полностью подавлен. Есть также кое-что еще... демон и мальчик связаны. Дух Хаоса пока не стал цельным. Он еще... не знаю... детский?"
   Слова затихли, и Спартанец побежал дальше, вверх по склону и на более широкую дорогу. "Возьми левее!" - послышался голос Фины. "Осталось не больше двухсот шагов."
   Заросли были слишком густыми, чтобы можно было сменить направление, и Парменион побежал назад тем же путем, которым следовал до поворота на новую тропу. Теперь он слышал их, немного впереди. Перейдя на ходьбу, он вышел из зарослей перед ними и стал ждать, не выдавая лицом никаких эмоций, кроме шока, который испытал при виде Принца-Демона верхом на гигантском кентавре. Лицо Александра стало мертвенно серым, от висков вились черные бараньи рога. Его волосы были белыми, золотые глаза сверкали под густыми бровями, рот его стал кривым и широким с длинными и торчащими зубами. От прекрасного ребенка ничего не осталось.
   - А вот и мой генерал пожаловал! - раздался низкий голос. - С прибытием, Парменион!
   За принцем стояла армия монстров, а рядом держался Аттал, его лицо было непроницаемой маской, по которой нельзя прочесть чувств.
   - Это не твое время и не твой мир, - тихо произнес Парменион. - Верни нам мальчика.
   - Служи мне или умри! - ответил Дух Хаоса.
   - Нет, это ты умрешь, - отрезал Парменион. - Думаешь, что эта демонстрация... силы... поможет тебе покорить целый мир? Горгон выступит против тебя, и даже если победишь его, что ты от этого выиграешь? Жалкий лес в ином мире, где правит другой Дух. И этот Дух управляет многотысячной армией. Ты играешь в детскую игру во взрослом мире. Так что отдавай мальчишку!
   Демон обернулся к Атталу. - Убей его! - приказал он. Аттал ничего не ответил, но достал меч и пошел к ожидающему Пармениону. Дойдя до места, македонянин развернулся и встал против Демона. - Ты предал меня! - вскричал принц. - Тогда умрите оба!
   - Постой! - призвал Парменион. - Твой мир лежит очень далеко отсюда. Только я могу вернуть тебя обратно. Без меня ты так и останешься здесь, заключенный в тело ребенка. Как ты выживешь?
   - У меня есть своя армия, - ответил Демон, но голос его несколько дрогнул при взгляде на окружавших его монстров.
   - С ними ты ничего не завоюешь, - сказал Парменион. - И едва ли справишься с Лесным Царем.
   - А если я отдам вам мальчишку?
   - Я верну его в родной мир.
   - Как же это? - буркнул Демон. - Доверившись Горгону? Он убьет его... то есть меня.
   - Тогда ты должен решить - и скорей. Будет у тебя этот лес... или целый мир. Решай же, будь ты проклят!
   Мгновение Демон сидел без движения, сверкающие глаза сверлили Пармениона, затем он, казалось, смягчился. - В один прекрасный день я убью вас обоих, - сказал он, и голос его отозвался эхом, словно откуда-то издалека. Рога начали уменьшаться, Александр закричал и упал с кентавра. Парменион бросился вперед, поднял мальчика и откинул золотые волосы у него со лба. Черты Демона исчезли, лишь тающие коричневые пятна кожи на висках напоминали о нем. Волосы мальчика снова были золотыми, лицо вновь стало красивым.
   - Я не смог... остановить его... Парменион, - простонал ребенок. - Я пытался!
   - Ты сделал достаточно. Поверь! Ты не дал ему проявиться в полную силу. Это его вывело из равновесия.
   - Берегись, Парменион! - крикнул Аттал. Все чудовища вокруг воина и мальчика поднимались с безжалостными глазами. Теперь, когда их не контролировал Демон, они видели перед собой только трех Человек и кентавра, четырех врагов, которых надо было растерзать.
   Парменион резко встал, прижимая Александра к своему плечу. - Назад! - крикнул он, но чудовища не послушались. Его меч с шелестом выскользнул из ножен, когда ящероголовое существо прыгнуло вперед. Клинок прошел тому по горлу, отбросив назад.
   Вдруг высокое верещание наполнило воздух, и создания опустились на колени. Парменион вытянул шею и увидел выходящего из леса Горгона, и Фину с Бронтом у него за спиной.
   Рогатый монстр невероятных размеров поднял огромную дубину и побежал на Лесного Царя. Глаза Горгона сверкнули. Монстр запнулся - и стал уменьшаться, мускулы его истончились. Он становился все тоньше и тоньше до тех пор, пока не повалился на землю, распавшись на множество кусков. Подул легкий ветерок, подняв облачко праха на том месте, где упало чудовище. Даже костей не осталось.
   Горгон повернулся к Пармениону. - Приведи ребенка ко мне! - велел он. На нетвердых ногах Спартанец подошел к Царю, но меч по-прежнему был в его руке и он был готов вонзить его в живот Царя при первом признаке измены.
   - Будь храбрым! - прошептал он мальчику. Александр кивнул. Парменион опустил принца на землю, и мальчик подошел к Лесному Царю, глядя снизу вверх на зеленый, обрамленный змеями лик.
   - Покажи свою силу, - произнес Горгон.
   - Покажу, - отвечал Александр. - Но только у Гигантовых Врат.
   - Значит, ты и есть настоящий Искандер.
   - Значит, я и есть, - ответил Александр.
  

***

   Принц стоял молча со склоненной набок головой, его зеленые глаза следили за клубящимися змеями. - Это настоящие змеи? - вдруг спросил он.
   - Настоящие или нет, зависит от того, с какой стороны посмотреть, - ответил Горгон, опускаясь на колено и склоняя голову. Змеи вздыбились, зашипели, их раздвоенные языки выстреливали из-под острых клыков.
   Мальчик не пошевелился. - Они не живые, - произнес он.
   - Если они тебя укусят, ты умрешь, - заметил Горгон.
   - Это не делает их настоящими. Их глаза слепы. Они не могут видеть, не могут чувствовать. И двигаются только тогда, когда ты им прикажешь.
   - Также и с моей рукой - а она настоящая.
   - Правильно, - согласился мальчик, - и змеи именно такие - продолжения твоего тела, как руки или ноги. Они всего лишь похожи на змей.
   - Так ты не боишься меня?
   - Я ничего не боюсь, - солгал Александр, выпрямив спину и гордо подняв подбородок.
   - Но я для тебя чудовищен и уродлив.
   - Ты для меня интересен. Зачем ты выбрал такой облик?
   За вопросом последовал хохот Лесного Царя. - Я выбрал его, чтобы вселять страх во врагов. Так и получилось. Получается до сих пор. Но затем война была проиграна, и побежденные были... наказаны? На нас было наложено проклятие, заставившее нас сохранить принятую форму. Ты, Искандер, снимешь это проклятие.
   - Ты злодей? - спросил мальчик.
   - Конечно. Мы ведь проиграли. Побежденные всегда злодеи, ведь это победители поют песни и меняют историю. Да и в тех формах, что они нам оставили, какой выбор у нас оставался? Взгляни на Пожирателей! Их прикосновение - смерть, их дыхание - чума. Много ли добрых дел сумеют они совершить? Победители оставили нас с ненавистью и горечью в сердцах. Они назвали нас злом, и сделали нас злодеями. Теперь мы живем в соответствии с их представлениями. Веришь мне?
   - Будет неучтиво признать, что не верю, - ответил мальчик.
   - Правда, - согласился Царь, - но я позволю тебе одну неучтивость.
   - Тогда я должен сказать, что не согласен. Парменион говорит, что у каждого человека есть много путей. Если твои слова верны, то тогда все уродливые люди были бы злыми, а все красивые - добрыми.
   - Хорошо сказано, дитя, - прокомментировал минотавр, Бронт. - Мой брат забыл упомянуть, что это он - и его союзники - начали войну, принеся смерть и бойню тысячам живых существ.
   Горгон встал и покачал головой, змеи зашипели и задвигались. - Только мне показалось, что я веду интеллигентную беседу... А, пустое, давай не будем спорить над пепелищем истории, Бронт. Насколько я помню, с обеих сторон полегли многие тысячи, и брат убивал брата. Пусть всё это кончится с приходом Искандера.
   - Не верю, что ты когда-нибудь дашь этому закончиться, Дионий, - печально произнес Бронт. - Это не в твоем характере.
   - Вот и увидим, брат. Как там наша матушка? Всё еще скорбит из-за меня?
   Бронт издал низкий рык, сжимая кулаки, мускулы на его плечах вздыбились тугими буграми. - Даже не думай об этом, - прошептал Горгон, и его белесые глаза засветились как лампы.
   - Не деритесь пожалуйста, - взмолился Александр.
   - Никто не собирался драться, - сказал Парменион, становясь между Бронтом и Лесным Царем. - Теперь мы - союзники против общего врага. Разве не так, Бронт?
   - Союзники? - процедил минотавр, качая головой. - Я не могу заставить себя поверить в это.
   - Можешь, - заявил Парменион, - потому что должен. Война, о которой ты говоришь, отгремела эоны лет назад. Должен наступить тот день, когда о ней не будут вспоминать. Пусть это будет сегодня. Пусть это будет здесь, в этом лесу.
   - Ты даже не представляешь, что он творил! - разбушевался Бронт.
   - Нет, не представляю. Но мне и не надо. Это путь войны - выяснять лучшие и худшие черты сражающихся. Но война окончена.
   - Пока он жив, она не будет окончена никогда, - сказал Бронт, развернулся и зашагал обратно в лес. Александр перевел взгляд на Лесного Царя, и ему показалось, что увидел разочарованное выражение, почти печаль в этих искаженных чертах лица. Потом мрачная, сардоническая мина вернулась на место.
   - Твоя миссия началась не очень хорошо, - сказал Царь.
   - Ничто стоящее не дается легко, - ответил мальчик.
   - Ты разумное дитя. Ты почти нравишься мне - если бы я еще помнил, как оно испытывается, это чувство.
   - Ты можешь вспомнить, - сказал Александр со светлой улыбкой. - И ты мне тоже понравился.
  

***

   Александр отошел от Лесного Царя и увидел Камирона, стоящего поодаль от монстров, заполнивших поляну. Кентавр трясся, его передние копыта рыли землю. Принц подошел к нему, но Камирон, увидев его, отошел на несколько шагов.
   - Ты делаешь мне больно, - сказал кентавр, часто моргая большими глазами.
   - То был не я, - проговорил Александр успокаивающе, протягивая руку. - Разве тот, другой, был похож на меня?
   - Всем, кроме рогов, - ответил Камирон. - Мне не нравится это место; я не хочу находиться здесь.
   - Мы скоро уйдем, - сказал ему мальчик. - Ты позволишь поехать на тебе?
   - Куда поедем?
   - Искать Хирона.
   - Я его никогда не найду, - пробормотал кентавр. - Он оставил меня. И я теперь всегда буду один.
   - Нет, - сказал Александр, подойдя ближе и беря Камирона за руку. - Ты не один. Мы станем друзьями, ты и я. пока не найдем Хирона.
   Кентавр склонил свое туловище вперед и зашептал: - Это злое место. Всегда было таким. Садись ко мне на спину, и я побегу отсюда быстрее ветра. Могу отвезти тебя к дальним горам. И они нас не поймают.
   - Зло повсюду вокруг, дружище, - сказал ему Александр, - и мы здесь в большей безопасности, чем в горах. Уж поверь. - Камирон ничего не сказал, но страх еще мелькал в его глазах, а бока дрожали. - Ты - могучий Камирон, - сказал вдруг мальчик, - самый сильный из кентавров. Ничего не боишься. Ты самый быстрый, самый храбрый, самый сильный воин.
   Кентавр закивал. - Да, да, это всё я. Я! Я великий боец. И я не боюсь.
   - Знаю. Мы отправимся к морю и после этого в Спарту. Я поеду на тебе, и ты будешь меня защищать.
   - К морю, да. Будет ли там Хирон? Близко ли он?
   - Очень близко. Скажи, где ты был, когда ты... последний раз проснулся?
   - Это было в лесу, недалеко от гор. Я услышал крики и вопли. Это Македоны убивали кентавров. Тогда я увидел и тебя.
   - Что было вокруг, когда ты проснулся?
   - Только деревья и скалы, и... ручей, кажется. Я не помню, как туда попал. Я плохо помню вещи.
   - Когда я увидел тебя впервые, у тебя была кожаная сума на поясе. В ней был золотистый камень. Но теперь у тебя его нет.
   - Сума? Да... была. Но я ее оставил. Вопли меня отвлекли. Это важно?
   - Нет, просто интересно, где это случилось. Мы скоро выдвинемся, но сначала мне надо переговорить с Парменионом.
   Спартанец был увлечен беседой со жрицей Финой и Атталом, но когда к ним подошел Александр, вся группа замолчала. - Мне надо с тобой поговорить, - сказал мальчик.
   - Конечно, - ответил Парменион и опустился на колено, чтобы стать вровень с принцем.
   - Это касается Хирона.
   - Я слышал, мы его потеряли.
   - Нет. Он - это кентавр, Камирон. - И он быстро рассказал Пармениону о своей первой встрече с магом, и как тот превратился в кентавра. - Но теперь Камирон потерял магический камень. И я не думаю, что он сумеет превратиться обратно.
   - Мы мало чем можем ему помочь, - сказал Парменион, - только держать его ближе к себе. Однако, о более важном, как ты сам?
   Александр посмотрел в глаза Спартанцу, прочитав в них беспокойство. - Я в порядке. Он застал меня врасплох. Заклятие в этих лесах очень сильно - и очень темно.
   - Ты помнишь хоть что-нибудь?
   - Помню всё. Странным образом это было очень мирно. Я мог видеть всё, но не мог ни на что повлиять. Я не мог принимать самостоятельных решений. Он очень силен, Парменион. Я почувствовал это, когда его сознание протянулось к чудовищам и прикоснулось к ним. Он моментально подчинил их своей воле.
   - Ты все еще чувствуешь его присутствие?
   - Нет. Оно как будто заснуло.
   - Есть ли у тебя силы остановить его, если он попытается... контролировать тебя снова?
   - Думаю, да. Но откуда мне знать?
   - Делай все, что можешь, - посоветовал Спартанец, - и скажи мне, когда он вернется.
   - Скажу. Что будет теперь?
   - Царь сопроводит нас до моря. Оказавшись там, мы найдем способ пересечь Коринтийский Залив... Коринф. Оттуда мы отправимся на юг, через Аркадию в Спарту. После этого... Я не знаю.
   - Я сумею открыть Гигантовы Врата, - тихо проговорил Александр.
   - Не думай об этом, - прошептал Парменион. - Ты не тот, кем они тебя считают.
   - О, но я тот, - ответил мальчик. - Поверь, Парменион. Я и есть Искандер.
  

***

   Три дня небольшой отряд продвигался к югу через лес, возглавляемый Горгоном и сопровождаемый тремя Пожирателями, которые взметались в небо и ныряли над деревьями, высматривая признаки погони. Александр ехал на Камироне, чувства которого обострились на утро второго дня.
   - Я могу помнить, - сказал Камирон принцу. - Это чудесно. Я заснул и проснулся в одном и том же месте.
   - Это хорошо, - отстраненно ответил мальчик.
   Парменион шел непосредственно рядом с Лесным Царем, Дераей и Атталом, образуя преграду за кентавром и его наездником.
   За эти два дня жрица мало разговаривала с мечником, шла молча, а вечера проводила в беседах с Парменионом. Но на утро третьего дня Аттал отстал от основной группы шагов на тридцать.
   - Очень медленно идешь, - сказала Дерая.
   - Хочу поговорить с тобой, - сказал он ей.
   - Почему? Кто я для тебя?
   - Мне нужен... я хочу... совет.
   Дерая пристально взглянула на него, подлетела, чтобы коснуться его души, ощущая бурные, сложные эмоции, бушующие в нем. - Чем могу помочь?
   - Ты ясновидящая, правда?
   - Да.
   - И ты можешь провидеть будущее?
   - Будущих много, Аттал; они сменяются день за днем. Скажи, что тебя заботит.
   - Демон сказал, что позаботиться о том, чтобы мы с Парменионом оба были убиты. Он сказал правду?
   Дерая посмотрела в озадаченное лицо мечника. - А что ты сделаешь, если я отвечу, что это так?
   - Не знаю. Все мои враги, о которых известно, мертвы; это залог безопасности. Но он - сын единственного друга, что у меня есть. И я не могу... - Его голос притих. - Расскажешь мне о моем будущем?
   - Нет, это было бы неразумно. Ты носишь в себе тяжелую злобу и ненависть, Аттал. И события из прошлого изувечили твою душу. Твоя любовь к Филиппу - единственное доброе чувство, что у тебя есть.
   - Тогда скажи, будет ли мальчишка представлять опасность для меня?
   Краткий миг она колебалась. - Дай свою руку, - наконец велела она. Он подчинился, дав левую, правая же покоилась на рукояти меча. Эмоции захлестнули ее - сильные, грубые и почти подавляющие. Она увидела, как его мать была убита его отцом, увидела, как молодой Аттал убил отца. Затем, в последующие годы, она видела, как мрачный молодой человек принес смерть многим, с помощью ножа ли, лука, меча или яда. Наконец она вздохнула и отпустила его руку.
   - Ну? - настоял он.
   - У тебя много врагов, - сказала она ему тихим и печальным голосом. - Тебя ненавидят почти все, кто тебе знаком. Поверь мне, убийца, сейчас принц - это меньшая опасность для тебя.
   - Но он станет врагом, или нет?
   - Если он выживет, - ответила она, следя за его взглядом. - Если хоть кто-то из нас выживет.
   - Благодарю, - произнес он, прошел от нее вперед и зашагал дальше.
   Той ночью, когда все спали, Дерая села с Парменионом на вершине холма и поведала Спартанцу о том, что было с Атталом. - Думаешь, он попытается убить мальчика? - спросил тот.
   - Не сейчас. Однако это мрачный, сломанный человек. В нем мало хорошего.
   - Буду внимательно за ним следить. Но скажи, госпожа, почему Аристотель прислал тебя?
   - Он посчитал, что я тебе помогу. Разве у меня не получилось?
   - Конечно - но я не то хотел сказать. Почему он направил сюда именно тебя? Почему не кого-то другого?
   - Мое общество так тебя гнетет? - вопросом ответила она, с нарастающим беспокойством.
   - Вовсе нет. Ты как прохладный ветер в летнюю жару. Ты даруешь моей душе покой. Я не очень обходителен с женщинами, Фина. Я неловок и скуп на проявления чувств. - Он усмехнулся. - Пути вашего рода мне совершенно чужды.
   - Ты говоришь о нас, как о потусторонних существах.
   - Иногда я думаю, что вы такие и есть, - признался он. - Когда я был очень юн, то наблюдал, как бегает Дерая. Прятался на вершине холма и подсматривал за бегущими девицами. Их грация заставляла меня чувствовать себя нескладным и неуклюжим - и всё же от этих воспоминаний есть определенный проблеск света.
   - Хорошо говорить о приятных воспоминаниях, - сказала она ему. - Это всё, что делает нашу жизнь лучше. Расскажи о своей семье.
   - Я думал, ты хотела услышать приятные воспоминания, - проворчал он, отведя взгляд.
   - Не любишь свою жену?
   - Любить Федру? - ответил он и покачал головой. - Она вышла за меня лишь с одной целью... и я не хотел бы об этом говорить.
   - Тогда не будем.
   Вдруг он лукаво улыбнулся. - А зачем ты задала мне этот вопрос? Ты же ясновидящая, Фина; ты уже знаешь ответ. - Улыбка сошла, лицо его стало серьезным. - Ты знаешь все мои секреты?
   Мысль о лжи мелькнула в ее голове, но она ее отбросила. - Да, - мягко проговорила она.
   Он кивнул. - Я так и думал. Тогда ты знаешь, почему она за меня вышла.
   - Чтобы избавиться от дара провидения, которого она не желала.
   - И? - надавил он - его глаза, теперь холодные, застыли на ее взгляде.
   - Потому что ее дар поведал ей, что тебе суждено зачать бога-царя, который станет править миром. Она хотела, чтобы этот мальчик оказался ее сыном.
   - И теперь, - сказал Парменион печально, - она растит бедного Филоту, наполняя его разум мыслями о грядущей славе. Это опасная иллюзия - и я ничего не могу поделать, чтобы это остановить. Это цена, которую я должен заплатить за свою... измену?
   - Ты не злой человек, - заговорила она, беря его за руку. - Не позволяй одной ошибке отравить твое чувство собственного достоинства.
   - Всё было бы совсем иначе, Фина, если бы только мне и Дерае позволили сыграть свадьбу. Возможно, не было бы никаких богатств - но у нас был бы и дом, и дети. - Резко встав на ноги, он посмотрел на облитые лунным светом кроны деревьев. - Но мало толку в попытках переделать прошлое. Мы не поженились. Они ее погубили. Ну а я стал Парменионом, Гибелью Народов. И я могу с этим жить. Пойдем, вернемся в лагерь. Быть может, я хотя бы сегодня смогу поспать без сновидений.
  

***

   На пятый день их пути дорога на юг замедлилась. Пожиратели разлетелись еще прошлой ночью и до сих пор не вернулись, и Горгон показался Пармениону озабоченным более обычного, то и дело прочесывая дорогу впереди, оставляя всех далеко за спиной. Бронт был необычно молчалив последние два дня, покидая спутников и сидя в одиночестве с опущенной на руки бычьей головой. И Аттал становился всё угрюмее, постоянно устремляя взор светлых глаз на Александра.
   Парменион ощущал растущее напряжение. Лес тут был гуще, скудный свет проникал сквозь потолок из переплетенных ветвей, а воздух полнился запахом перегнивших растений. Но Спартанца настораживало не отсутствие света или загустевший воздух; в этом месте присутствовала аура зла, которая проникала в разум и охватывала душу ужасом.
   Этой ночью, впервые за всё время пути, Парменион развел костер. Аттал и Фина сели у огня, и мечник стал задумчиво смотреть на пляшущее пламя. Бронт отошел дальше и сел, прислонясь спиной к широкому дубу, Парменион присоединился к нему.
   - Тебе больно? - спросил Спартанец.
   Бронт поднял голову. Тонкая струйка крови бежала из его правой ноздри.
   - Мне необходимо... Превращение, - прошептал Бронт. - Но оно не может быть... совершено... в этом месте. Если мы не выйдем из этого леса в ближайшие два дня, то я умру.
   - Ты знал, что так будет?
   - Да.
   - И всё-таки пошел с нами? Не знаю, что и сказать, Бронт.
   Минотавр пожал плечами. - Искандер важнее всего прочего; он должен попасть к Гигантовым Вратам. Оставь меня, друг мой. Тяжело говорить через боль.
   В этот момент вернулся Горгон, протискивая свою гигантскую тушу через заросли. Он пробежал через маленькую поляну и швырнул ногой землю прямо на костер, подняв искры, полетевшие на платье Фины.
   - Что, во имя Аида, ты творишь? - всполошился Аттал.
   - Погасить огни! - прошипел Горгон.
   - Почему? Или это не твой лес? - ответил мечник. - Чего нам боятся?
   - Всего, - ответил Горгон и подошел к Пармениону. - Македоны вошли в лес, - молвил он, сверкнув глазами. - Там больше тысячи воинов. Разбитых на пять отрядов. Два из них за нами, два на востоке и один впереди.
   - Им известно, где мы?
   - Полагаю, что так. Многие Пожиратели дезертировали от меня к Македонам. В этом лесу мало верности, Человек. Я правлю здесь только потому, что сильнейший, и корона моя в безопасности лишь до тех пор, пока меня страшатся. Но Пожиратели больше страшатся Филиппоса. И они правы, ибо сила его превосходит мою.
   - Когда мы выйдем к морю?
   - Через два дня - если будем идти быстро. Через три, если будем осторожны.
   Парменион покачал головой. - Бронт не выживет через три дня.
   Рот Горгона расширился в пародии на улыбку, змеи у него на голове поднялись с обнаженными клыками.
   - Какое это имеет значение? Важно, чтобы Искандер добрался до Врат. А это теперь сомнительно. Этот лес - моя вотчина и моя сила - но все мои силы до предела уходят на то, чтобы не дать Филиппосу обнаружить нас. Эта твоя костлявая баба тоже истощает всю себя, укрывая нас. Однако мы устаем, Человек. И когда наша магия иссякнет, в этом лесу не найдется места, куда можно будет спрятаться. Ты понимаешь? Сейчас жрица и я накрыли лес спиритическим туманом, который и укрывает нас. Но с каждым часом Царь-Демон всё глубже врезается в нашу защиту. Скоро это будет как неистовый вихрь, разметающий наш туман, и тогда мы останемся стоять в полной видимости для золотого глаза. И я не могу заботиться о таких мелочах, как жизнь Бронта. - Горгон улегся, прикрыв глаза. - Отдохнем два часа, - тихо проговорил он, - потом двинемся в путь и будем идти всю ночь.
   Парменион отошел к погасшему костру, возле которого мирно спал Александр рядом с кентавром Камироном. Сняв свой плащ, Парменион ненадолго задержался, чтобы погладить мальчика по голове.
   Аттал смотрел на него, пристально прищурив глаза, но скрыл свои чувства, когда Парменион приблизился. - С чего этот страшила такой нервный? - спросил македонянин, качнув головой в сторону уснувшего Горгона.
   - Тысяча Македонов вошла в лес.
   - Всего лишь тысяча? Ну, это ведь наверняка не проблема для истинного стратега? Что предпримешь на этот раз? Созовешь птиц с деревьев к нам на подмогу? Или деревья сами вылезут из земли и зашагают на своих корнях в ряды твоего войска?
   - Не на того направил гнев, - заметил Парменион. - Не я твой враг.
   - А! Так, выходит, ты друг? Это удручающая мысль.
   Парменион отвел взгляд и увидел высокую жрицу, которая наблюдала за ними обоими. Ее голос зашептал в его сознании:
   "За нами следит жрец Филиппоса. Они прорвались сквозь нашу защиту, и теперь он слышит твои слова и передает их Царю-Демону."
   Парменион ничем не выдал, что слышит ее, и вновь обернулся к Атталу. - Знаю, тебе трудно в это поверить, Аттал, но, скажу снова, я не враг тебе. И здесь, в этом мрачном месте, я действительно твой друг. Мы пробудем здесь еще два дня, затем двинемся на восток - через горы. Выбравшись из этого леса, ты станешь более рассудительным. Это всего лишь зло, которое бушует в тебе. Поверь.
   - Что во мне бушует, тебя не касается, - огрызнулся Аттал.
   "Жрец ушел! - просигналила Фина. - Горгон отогнал его."
       Парменион вплотную приблизился к македонянину. - Теперь слушай внимательно, враги повсюду вокруг нас - и если мы хотим выжить - мы должны быть едины и духом, и силами. Думаешь, что я твой недруг? Возможно, что и так. Но здесь я зависим от тебя. А ты должен довериться мне. Без этого наши надежды - и без того слабые - окажутся и вовсе тщетны. Нам обоим угрожал Дух Хаоса. Но я предпочту не обращать внимания на его слова. Он ничего не знает о будущем - а я всегда буду оставаться хозяином своей судьбы. Как и ты - ибо мы сильные люди. Ну так что... могу я доверять тебе?
   - К чему этот вопрос? Ты же не поверишь мне, ответь я то, что ты ждешь услышать.
   - Ошибаешься, Аттал. Скажи слова, и я буду им верить.
   Мечник ухмыльнулся. - Тогда можешь верить мне, - произнес он. - Доволен?
   - Да. Теперь отдохнем два часа - и затем двинемся на юго-запад.
   - Но ты сказал...
   - Я передумал.
   "Ты не можешь доверять ему", - пульсировала Фина, но Парменион проигнорировал ее.
   Растянувшись на холодной земле, он закрыл глаза. Повсюду вокруг, как он и сказал, были враги, надвигавшиеся с трех сторон и ведомые несокрушимой силой Царя Македонов. Спартанец пересчитал своих союзников: умирающий минотавр, жрица, порочный головорез и Лесной Царь, погрязший во зле.
   Его мысли не были обнадеживающими, а сны были полны кошмаров.
  

***

   Аттал лежал без сна, со смешанными мыслями. Угроза от демона довлела над ним, сжимала сознание огненными пальцами. Казалось, так просто прокрасться через лагерь и провести кинжалом по горлу мальчишки. И угроза будет нейтрализована. И все же ребенок был сыном Филиппа - единственного человека на свете, дружбы которого добивался Аттал.
   Мне не нужны друзья, сказал он сам себе. Но слова отозвались эхом в его разуме, плоские и неубедительные. Жизнь без Филиппа теряла всякую ценность. Он был для него солнцем, тем единственным теплом, что знал мечник после детских лет.
   Ему не обязательно знать, что ты зарезал его сына. Эта мысль на какое-то время засела у него в голове. В какой-то момент он мог бы выманить Александра подальше от остальных и убить его по-тихому. И разбить тем самым сердце Филиппа.
   Когда Аттал перелег на другой бок, наступила темнота, тонкие пучки лунного света пронзали нависающие деревья. Послышался звук, тихий посвист, как рассекающий воздух прут, и Аттал поднял взгляд, увидев Пожирателя, слетевшего с верхних ветвей высокой сосны. Существо мягко приземлилось и тихо подкралось к спящему Александру.
   Мечник не шевелился. Крылья сложились, Пожиратель навис над ребенком, протягивая руки...
   Вот оно, невольно подумал Аттал, избавление!
   Когтистые лапы твари устремились к Александру. Кинжал Аттала рассек воздух, блеснув в лунном свете, и вонзился в спину Пожирателя. Чудовище издало пронзительное верещание. Одно крыло вскинулось, но второе было пригвождено кинжалом к спине. Горгон вскочил на ноги и подбежал к Пожирателю. Умирающая тварь запнулась и повалилась наземь лицом вниз. Парменион и остальные, разбуженные криками Пожирателя, сбежались вокруг еще дергающегося трупа.
   Аттал стоял за ними, вытирая кинжал.
   - Осторожнее, - буркнул Горгон, - кровь ядовита. Одно прикосновение - и ты труп. - Аттал вонзил клинок в землю у себя под ногами и вытер его о мох прежде чем вложить обратно в ножны.
   Горгон перевернул Пожирателя на спину. - Этот был из моих, - сказал он. - Пора убираться отсюда.
   - Ты спас меня, - проговорил Александр, подойдя к Атталу и заглядывая ему в лицо снизу вверх.
   - Ты удивлен, мой принц?
   - Да, - ответил мальчик.
   - Ну а ты? - спросил Аттал Пармениона.
   Спартанец покачал головой. - Отчего мне удивляться? Разве ты не давал мне слово?
   - Произнесенные слава - это лишь негромкие звуки, которые растворяются в воздухе, - тихо сказал Аттал. - Не вкладывай столько веры в слова.
   - Будь оно так, ты бы не вмешался, - парировал Парменион.
   Аттал не нашел, что ответить, и поспешил уйти, преисполненный чувства вины и невеселой самоиронии. Как ты мог быть таким глупцом, пилил он самого себя? Отойдя к своей постели, он собрал плащ, который использовал вместо одеяла, стряхнув с него грязь и в очередной раз заколов его на плече брошью из туркиса, которую дал ему Филипп.
   Остальные тоже готовились к отходу - кроме жрицы, молчаливо сидевшей под раскидистым дубом.
   Голос Горгона нарушил тишину. - Держитесь меня, ибо там, где мы пойдем, царит тьма и многие опасности. - Но Фина по-прежнему сидела под деревом. Аттал подошел к ней.
   - Мы готовы выдвигаться, - сказал он.
   - Я не пойду с вами, - прошептала она.
   - Тебе нельзя оставаться здесь.
   - Я должна.
   Тут к ним подошел Парменион, и ясновидящая подняла взор на Спартанца. - А ты иди, - сказала она, натянуто улыбаясь. - Я присоединюсь к вам, как только смогу.
   - Зачем ты это делаешь? - спросил Парменион, опускаясь на колено рядом с ней.
   - Я должна задержать Македонов - и обмануть Царя-Демона.
   - Как? - спросил Аттал.
   - Вот так! - сказала она, указывая пальцем через лагерь. Аттал с Парменионом обернулись... и увидели самих же себя, по-прежнему спящих у костра, который горел теперь ярче яркого. На другой стороне поляны можно было увидеть копию Горгона, лежавшего подле минотавра Бронта, и Александра, прижавшегося к спящему кентавру. - Вам следует поторопиться - пока сюда не возвратился дух Филиппоса.
   - Я не позволю тебе оказаться в опасности, - сказал Парменион.
   - Мы все в опасности, - отрезала она. - Уходите же!
   Аттал видел, что Парменион собирался сказать что-то еще, и стиснул его руку. - Больше никаких глупостей, помнишь? Мальчишка должен быть спасен. Пошли! - Парменион вывернулся из его захвата, но отошел и встал рядом с Горгоном.
   - А у нее мощная сила, - проговорил Лесной Царь, взирая на собственный спящий образ в нескольких шагах в стороне.
   Спартанец не ответил, и Горгон направился во главе отряда в дремучие дебри леса; Парменион и Бронт пошли следом, Аттал пошел замыкающим сразу за кентавром и мальчиком.
   Как и сказал Горгон, путь был темен, и они мало продвинулись за первые два часа. Затем сквозь переплетенные ветви начал просачиваться рассвет, но не было никакого пения птиц, встречающих новый день, и вообще всё было тихо.
   Но ближе к полудню, Горгон во главе большой колонны взмахнул рукой и бросился в подлесок, двигаясь с поразительной для своей комплекции быстротой. Остальные быстро последовали за ним, Парменион схватил Камирона и повалил кентавра на бок. На миг копыта создания вскинулись в воздух. - Тихо! - прошептал Спартанец. С севера послышался звук множества шагов по лесному ковру. Бросившись на живот, Аттал раздвинул заросли перед собой и увидел отряд солдат, выступающий из-за деревьев всего в тридцати шагах. Они маршировали сплоченным строем, неся копья на плечах.
   Когда они ушли, Горгон встал из своего укрытия, и группа двинулась дальше, на этот раз отклоняясь больше на север.
   Парменион отстал, поравнявшись с Атталом. - Сколько насчитал? - спросил Спартанец.
   - Восемьдесят пять. А ты?
   - Тоже. Это означает, что впереди нас ждут еще одни. - Парменион глянул назад. - Надеюсь, она их обойдет.
   Аттал кивнул, но вслух ничего не сказал.
  

***

   Дерая сидела под луной, занятая печальными мыслями. Вот оно, думала она с хладнокровной уверенностью, эта ночь станет последней в ее жизни. Для того, чтобы задержать Македонов и дать Пармениону уйти как можно дальше, она должна была поддерживать заклинание, но из-за этого ей приходилось оставаться на поляне, отвлекая воинов Царя-Демона на себя.
   Ночь была прохладна, ветки ближайших деревьев купались в серебристом свете. На поляну вышла лиса, привлеченная трупом Пожирателя. Она осторожно покрутилась возле останков, затем, уловив гнилостное зловоние от мертвого чудовища, убежала в обратно заросли.
   Дерая глубоко вздохнула. Золотистый камень источал тепло в ее руке, и она посмотрела на него, дивясь его красоте и силе. Аристотель вручил его ей, когда они стояли в Кругу Камней.
   - Что бы ты ни пожелала - в пределах разумного - обеспечит этот камень, - сказал он ей. - Он может обратить камни в хлеба, или хлеба в камни. Используй его бережно. - Камень был золотым лишь отчасти, его покрывали янтарные прожилки. Но, пока она держала заклинание, черные линии утолщались, и сила в этом куске ослабевала.
   - Где ты его нашел? - спросила она у мага.
   - В другой эпохе, - ответил он, - до того, как океаны поглотили Атлантиду и мир переменился.
   Сжав камень в кулаке, она обвела взглядом поляну, остановившись на изображении спящего Пармениона. Ее удивила мысль, что эти пять дней, проведенных в Ахайе, удвоили их совместно проведенное время.
   Ее сознание обратилось в прошлое на годы назад, оживляя в памяти сады в Ксенофонтовом доме под Олимпией, где она и Парменион, без всякой осторожности, целовались, соприкасались и любили друг друга. Пять дней: самые длинные и самые короткие пять дней в ее жизни. Самые длинные потому, что ее воспоминания постоянно витали в них, цепляясь за каждое мгновение страсти, а самые короткие из-за груза многих бесплодных лет, которые последовали затем.
   Жрица Тамис стала источником боли, которую испытывала Дерая, но, сказать по правде, невозможно было ненавидеть ее за это. Старая женщина была одержима мечтой, ее сознание занимала одна амбиция - предотвратить рождение Темного Бога. Пройдя пути многих будущих, Тамис узнала личности всех мужчин, которые могли быть использованы Хаосом для зачатия демона. И ей был нужен человек, который стал бы орудием против них - Меч Истока.
   Ради достижения своей цели она сделала так, что Дераю выслали из Спарты и бросили в море у берегов Трои со связанными за спиной руками. Когда Парменион узнал, какая участь ее постигла, в нем поселилась страшная ненависть, которая изменила всю его судьбу и отправила его по пути мести. Все это спланировала Тамис, дабы Парменион стал человеком той судьбы, которую уготовила она для него.
   Было бы только лучше, подумала Дерая, если бы я умерла в том море. Однако Тамис спасла ее и стала содержать в Храме как пленницу, наполняя ее голову ложью и полуправдой.
   И для чего?
   Парменион убил всех предполагаемых отцов, кроме одного. Самого себя.
   - Я не буду тосковать об этой жизни, - сказала она вслух.
   Она вздрогнула, ибо страх тронул ее душу. Подняв взор своего духа, она увидела образ Филиппоса, витающий в воздухе над лагерем, его золотой глаз взирал на нее и проникал в ее мысли. Наполнив сознание воспоминаниями о прошлом, она отрезала все свои страхи в настоящем, но сила Глаза нашептывала в ее сознании, словно холодный, холодный ветер.
   Она услышала отдаленные шаги крадущихся по зарослям мужчин, и страх ее возрос. Она облизнула губы, но на языке пересохло. Ее сердце забилось как кузнечный молот.
   И тут она почувствовала ликование Филиппоса, когда он перевел взор на спящего ребенка. Дераю обуял гнев, едва она позволила заклятию пасть, наслаждаясь шоком и разочарованием Царя, когда тела исчезли.
   Поднявшись над собственным телом, она взглянула Филиппосу в лицо. - Они от тебя ускользнули, - сказала она.
   Мгновение он молчал, затем улыбка тронула его привлекательное, бородатое лицо. - Ты была умна, ведьма. Но никто не ускользает от меня надолго. Кто ты такая?
   - Твой враг, - ответила она.
   - О человеке судят по силе его врагов, Дерая. Где мальчишка?
   Золотой глаз засиял, но Дерая поспешила укрыться в своем теле, схватила рукой золотой камень и закрыла свои мысли щитом.
   - Надеюсь, ты получишь хоть какое-то наслаждение от последних часов своей жизни, - раздался голос Царя. - Мои люди уж точно получат, это я знаю.
   Солдаты вышли из зарослей и окружили поляну. Дерая встала - и стала ждать смерти, с поразительно спокойным разумом.
   Двое мужчин подбежали, чтобы схватить ее за руки, а третий встал перед ней. - Где они? - спросил он, сжав ей горло своей правой рукой, впиваясь пальцами в щеки.
   - Там, где ты не найдешь, - ответила она с ледяным холодом. Отпустив ее подбородок, он со всей силы ударил ее открытой ладонью, разбив губу.
   - Думаю, у тебя хватит ума всё мне рассказать, - предостерег он.
   - Мне нечего тебе сказать.
   Он медленно достал кинжал. - Ты расскажешь мне всё, что я захочу узнать, - заверил он ее, и голос его понизился, а лицо раскраснелось. - Не сейчас - так немного погодя. - Его пальцы вцепились в бретельку ее туники, кинжал рассек ткань, которая соскользнула вниз, обнажая ее груди и живот. Спрятав кинжал, он приблизился, его рука заскользила по ее коже, проникая пальцами ей между ног.
   Она почувствовала, как все эмоции тонут в поднявшейся волне похоти окруживших ее мужчин, затем солдат прошептал ей в ухо грязное ругательство.
   Всю свою взрослую жизнь Дерая посвятила пути Истока, с холодной уверенностью понимая, что скорее погибнет, чем станет убивать. Но в тот миг, когда он заговорил, всё усвоенное улетучилось вместе с годами служения и самопожертвования. Осталась только девушка из Спарты - и в ней текла кровь народа воителей.
   Она подняла голову, встретившись глазами с его взглядом. - Умри, - шепнула она. Его глаза округлились. Камень в ее руке потеплел. Мужчина вдруг подавился и упал на спину с кровью, текущей из глаз, ушей, носа и рта.
   - Она ведьма! - вскричал кто-то, когда безжизненное тело офицера упало наземь. Державшие ее солдаты усилили хватку, но она подняла свои руки - превратив их в кобр, шипящих и распускающих капюшоны. Солдаты отпрянули от нее. Припав на колено, она устремила змей на них. Молния вылетела из змеиных ртов, сбивая людей с ног.
   Дерая поднялась опять, едва остальные солдаты выхватили оружие и ринулись к ней. Вспышка бриллиантового света рассекла поляну, ослепив воинов, вынудив их споткнуться и упасть.
   В образовавшейся неразберихе Дерая ушла из лагеря в лес.
  

***

   Дерая бесшумно продвигалась на юг, плотно запахнув плащ поверх голой груди. Деревья здесь росли реже, звезды над ними светили ярко, и она пустилась бегом, следуя по тропе, петлявшей вниз к темному ручью, который бежал по черным камням.
   В отдалении ей слышались крики солдат, но она знала, что теперь ее не поймают. Они блуждали во тьме, не имея понятия о том, какое направление она избрала.
   При свете дня всё было бы иначе, ведь тогда они могли бы выслать Пожирателей, парящих под кронами деревьев, чтобы охотиться при свете дня. Но сейчас была ночь - и эта ночь принадлежала ей! Она подстерегла врагов, одурачила их и убила по меньшей мере одного. Дикая радость охватила ее, наполнив тело силой, в то время как она бежала по лесу.
   Вдруг она побледнела и перешла на шаг.
   Я убила человека!
   Радость исчезла, сменившись гнетущим чувством ужаса. Чем ты стала теперь? спросила она себя.
   Ее взгляд обратился к молчаливым деревьям, и дух ее содрогнулся от мрачности леса. Это зловещее место коснулось ее, исказив все ее убеждения, сведя на нет все годы послушничества.
   Упав на колени, Дерая взмолилась о прощении, обращая мысли вверх, к небосводу и далее. Но она услышала лишь эхо необъятной пустоты, скорее всего глухой и наверняка безответной. Она поспешно встала и продолжила путь на юг, дав себе одно-единственное обещание, которое поклялась соблюдать всю оставшуюся жизнь. Она никогда больше не совершит убийства.
   Никогда.
  

***

   На утро третьего дня после того, как они покинули жрицу, Парменион проснулся и увидел Горгона, сидящего на коленях над силуэтом спящего Бронта. Минотавр не шевелился, и ладонь Горгона мягко покоилась на груди создания. Сердце Пармениона затрепетало. Два последних дня минотавр ковылял молча, его глаза налились кровью, в них читалось страдание, руки и ноги были словно налиты свинцом.
   - Ты справишься, - говорил ему Парменион прошлым вечером. Но Бронт не отвечал, его бычья голова клонилась вперед, а взгляд был прикован к земле под ногами. Отряд рано остановился на привал, ибо Бронт уже не мог держать темп с остальными. И вот Парменион встал и подошел к Горгону.
   - Он мертв? - задал он вопрос.
   - Скоро умрет, - ответил Горгон. Парменион опустился на колени рядом с минотавром. Из обеих ноздрей у того струилась кровь, и он едва дышал.
   - Что мы можем сделать? - спросил Спартанец.
   - Ничего, - буркнул Горгон.
   - Как скоро мы выйдем из леса?
   - И через день не успеем.
   - В любом направлении? - изумился Парменион.
   Горгон покачал головой. - Нет. Мы могли бы пойти строго на восток; тогда мы бы оказались у кромки леса, но где-то в дневном переходе от моря. Это Этолийское царство - вблизи расположен город Калидон. Но Царь Этолии - вассал Филиппоса, и у него в Калидоне гарнизон из более трехсот человек. Они будут следить за лесом.
   - Сможешь понести Бронта?
   Змеи на голове Горгона зашевелились, он ухватил пальцами плащ Пармениона и притянул Спартанца к себе. - Ты обезумел? Я пожертвовал царством ради этого твоего похода. Многие из моего собственного народа обратились против меня. И всё во имя чего? Для того, чтобы я довел Золотое Дитя до Гигантовых Врат. И теперь ты хочешь рискнуть всем ради вот этого? - он указал на умирающего минотавра.
   - Нет. Всем я рисковать не стану. Однако люди, следящие за лесом, могут быть где угодно. И есть еще кое-что, Горгон, - тихо проговорил Парменион. - Есть дружба. В этом походе Бронт рисковал своей жизнью, спасая по дороге мою. У меня остался долг перед ним - а я всегда отдаю долги.
   - Ха! А что, если бы это я валялся тут? Ты бы стал рисковать жизнью ради меня?
   - Да.
   Горгон убрал с лица гримасу и улыбнулся, его белесые глаза сверкнули, их выражение было невозможно прочесть. - Верю, что рискнул бы. Ты глупец... такой же, как и Бронт. Но если так, то какая разница - одной глупостью больше или меньше? Да, я понесу его к солнечному свету, если таково твое желание. - Лесной Царь просунул свои большие руки под минотавра, легко поднял его и перевесил на плечо.
   Парменион разбудил остальных, и они последовали за Горгоном на восток. Уже через час деревья поредели и вдалеке послышалось пение птиц. Наконец они подошли к кромке леса и вышли к холмистой местности, окружающей обнесенный стеной город.
   Горгон положил минотавра на землю и отступил. Парменион опустился на колени перед Бронтом, положил руку ему на плечо. - Слышишь ли меня, друг? - зашептал он.
   Бронт издал тихий стон, его глаза приоткрылись. Кровь сочилась из-под век багряными слезинками.
   - Слишком... поздно.
   - Нет. Собери все силы, что у тебя есть. Борись.
   Глаза минотавра закрылись, когда к Пармениону подошел Горгон. - Уходи. Ему надо побыть одному. Солнце напитает его, и здесь еще осталось немного Заклятия. Я чувствую, как оно обжигает мне ноги.
   Парменион отступил под сень деревьев, отведя взор от тела, распростертого на траве.
   - Он будет жить? - спросил Александр, взяв Пармениона за руку.
   - Если у него хватит на это воли, - ответил Спартанец.
   - Я очень голодный, - проговорил Камирон. - Мы скоро поедим?
   - Мы все голодные, - процедил Аттал. - Мое брюхо уже считает, что мне глотку перерезали. Так что хорош тут ныть!
   - Я поохочусь на кого-нибудь, - заявил Камирон. Прежде чем кто-то успел что-либо сказать, кентавр с луком в руке поскакал вниз по склону, направляясь на юго-восток.
   - Вернись! - закричал Парменион, но Камирон продолжал бежать - оказавшись как на ладони у часовых на стенах Калидона. В считанные минуты ворота открылись, и из них выехал отряд всадников, пустившийся в погоню за кентавром.
   - По крайней мере они поехали не в нашу сторону, - высказался Аттал. Парменион промолчал. Обернувшись к Бронту, он увидел, как его тело купается в мерцающем солнечном свете, кожа минотавра засверкала золотом. Огромная голова стала уменьшаться, рога исчезли. Правая рука Бронта дернулась, и он застонал. Свет померк. Парменион с Горгоном подошли к нему; он снова стал золотоволосым молодым человеком, голубоглазым и красивым.
   - Благодарю тебя, - произнес он, вставая и сжимая ладонь Пармениона.
   - Благодари Горгона, - ответил Спартанец, обняв Бронта. - Он принес тебя сюда.
   - Не сомневаюсь, что у него были свои причины, - заметил Бронт.
   - Ты искупал меня в своей благодарности, братец, - сказал Горгон, и змеи у него на макушке зашипели и обнажили клыки. Он повернулся к Пармениону. - А теперь нам надо идти дальше - если, конечно, ты не захочешь выручать кентавра. Приказывай, генерал, и я возьму город в осаду.
   Парменион улыбнулся. - Этого не понадобится. Идем!
   - Но мы не можем оставить Камирона, - взмолился Александр.
   - Мы ему не поможем, мой принц, - печально произнес Парменион.
   Темная тень заскользила по траве, и Горгон поднял взгляд. Высоко над ними кружил Пожиратель, затем полетевший на север.
   - Нас заметили, - сказал Горгон. - Теперь к морю мы будем бежать.
  

***

   Путь на юго-запад замедлился. Потому что последние несколько дней отряд питался дикими ягодами и ужасными на вкус грибами и был вынужден пить солоноватую воду из темных водоемов. Силы Пармениона иссякали, а Аттал уже дважды проблевался, держась в хвосте. Лишь Горгон казался неутомимым и могучим и бежал впереди с Александром на плечах.
   Они разбили лагерь на закате под обломком скалы, Горгон разрешил разжечь костер, что подняло македонянам настроение.
   - Ну а когда пересечем залив, сколько надо будет идти до Спарты? - спросил Аттал.
   - Если раздобудем лошадей - не меньше трех дней, - ответил Парменион.
   - Почему Спарта? - вмешался Горгон. - Почему не напрямик к Вратам?
   - Мы надеемся встретить там друга, - сказал ему Спартанец. - Могущественного мага.
   - Он точно пригодится - ибо Спарта не выстоит долго против Филиппоса. Еще когда вы только входили в лес, Пожиратели доложили мне о Македонах, марширующих на юг. Коринф выступил за Царя-Демона. Кадмос взят и разрушен. Против Филиппоса стоит теперь лишь одно войско. И им его не одолеть. Спарта может пасть прежде, чем мы пересечем залив.
   - Если это окажется правдой, - сказал Парменион, - то мы проделаем свой путь до Гигантовых Врат. Однако Филиппос еще не столкнулся с войском Спарты, и его может ждать впереди печальный опыт.
   Ближе к полуночи, когда пламя угасло до мерцающих углей, Парменион пробудился от легкого сна, услышав крадущиеся звуки в зарослях слева. Достав меч, он разбудил Аттала, и они вдвоем двинулись от костра.
   Заросли раздвинулись, и из них к лагерю вышел Камирон, неся подстреленную лань на своих плечах. Кентавр заметил македонян и встретил их широкой улыбкой. - Я великий охотник, - сказал он. - Смотрите, что у меня есть!
   Горгон вышел из лагеря, отойдя на восток. Аттал взял лань, освежевал ее и разрубил на куски своим мечом. Через несколько минут воздух наполнился ароматом мяса, поджариваемого на вновь разведенном огне.
   - Клянусь Зевсом, никогда еще не вдыхал ничего прекраснее, - шепнул Аттал, когда жир закапал в огонь.
   - Ты непревзойденный охотник, - сказал Александр кентавру. - Я очень горд за тебя. Но что стало с теми, кто тебя преследовал?
   - Никто не угонится за Камироном, - ответил кентавр. - Я гнал их за собой, пока у них кони не взмылились, затем свернул на запад. Могуч Камирон. Ни один всадник не догонит его.
   Мясо было жилистым и жестким, но никого это не волновало. Парменион почувствовал, как сила возвращается в его мышцы, когда он уплел третью по счету порцию и облизал жир с пальцев.
   - Ты ведь понимаешь, - заметил Аттал, расслабленно откинувшись назад, - что в Македонии мы бы выпороли охотника, который попытался бы нам продать столь жесткое мясо?
   - Да, - сказал Парменион, - но разве оно не было прекрасно?
   - Словами не описать, - согласился мечник.
   - А надо бы, - проворчал Горгон, выходя из тьмы. - Кентавр оставил след, который отыщет и слепец. И враги уже достаточно близко, чтобы учуять этот ваш пир. - Подняв Александра себе на плечи, он двинулся на юг.
   - Я сделал плохо? - беспокойно спросил кентавр. Парменион похлопал его по плечу.
   - Нам надо было поесть, - сказал он. - Ты сделал хорошо.
   - Да, хорошо, правда же? - заключил Камирон, и уверенность вернулась к нему.
   Подкрепившись, спутники пошли в ночи и к рассвету преодолели последнюю линию холмов перед Коринфским Заливом. Преследователи были близко, и Парменион уже дважды, оборачиваясь, видел блики лунного света на наконечниках копий.
   Когда они прошли деревья, Горгон взялся за торчащий корень, оторвал его и поднял над головой. Он стоял неподвижно, как статуя, и вдруг начал напевать на языке, который не был знаком македонянам.
   - Что он делает? - спросил Парменион у Бронта.
   - Он призывает зло леса, - ответил бывший минотавр, отвернулся и взошел на гребень холма, чтобы посмотреть на озаренное рассветом море.
   Наконец Горгон завершил свое пение и с корнем в руке обошел Бронта, начав долгий путь к пляжу далеко внизу. Остальные пошли за ним по осыпающейся тропе. Камирону спуск казался почти невозможным, он то и дело спотыкался и оскальзывался, врезался в Бронта и сбивал его с ног. Парменион и Аттал шли по обеим сторонам от кентавра, взяв за руки и поддерживая его.
   Наконец они достигли берега. Высоко над ними показался первый враг.
   - Что теперь? - спросил Аттал. - Поплывем?
   - Нет, - ответил Горгон и поднял древесный корень над головой. Закрыв глаза, Лесной Царь снова начал напевать. Парменион оглянулся на скалистую тропу. Больше сотни воинов-Македонов медленно сходили вниз по предательской тропе.
   Дым повалил от корня в руке у Горгона, побежал к морю и опустился в волны. Вода стала черной и начала кипеть, желтые пузыри поднимались над поверхностью, становясь пламенем. Затем над волнами поднялась темная махина, и древняя трирема - корпус сгнил, паруса висели лохмотьями - поднялась из глубин на поверхность залива. Парменион тяжело сглотнул слюну, глядя, как корабль двинулся к берегу. За веслами по-прежнему сидели скелеты, и разложившиеся трупы лежали на покрытых ракушками палубах. Обернувшись, он увидел, что Македоны подошли к ним уже почти на полет стрелы.
   Корабль остановился вблизи от пляжа, и широкий трап опустился в песок с верхней палубы.
   - Если хотите жить, бегом на борт! - закричал Горгон, унося Александра на палубу. Парменион с Атталом последовали за ним, затем Камирон процокал по трапу, скользя копытами по илистой древесине.
   Трирема пошла обратно по водам Залива, оставив Македонов стоять в ужасе на пляже. Несколько стрел и дротиков полетели в судно, но большинство воинов просто стояли и смотрели, как корабль-призрак исчезает в сером тумане, поднявшемся над черным как ночь морем.
  

***

   Дерая спряталась за комелем большого дуба, когда показались солдаты. Море было так близко, но путь был прегражден. Она осмотрела вершины скал в поисках возможности обойти Македонов, но воины рассыпались, обыскивая все пути к пляжу.
   Зайти так далеко и столкнуться с помехой - это удручало. Она сумела обойти много прочесывающих лес патрулей и вышла из чащи тогда же, когда Парменион с остальными вышли к берегу.
   Отступив в лес, Дерая побежала на запад, оставляя солдат далеко позади. Затем она пошла по длинной цепи скал, ища дорогу вниз. Однако, некоторое время назад, она обнаружила, что море уходило далеко от последних уступов скал, где большие камни врезались в воду. Других путей не оставалось. Дерая перешла на ходьбу, затем перелезла через край, ища опору для рук, которые позволили бы ей слезть вниз. Но ни одного безопасного уступа не нашла.
   - Вон она, ведьма! - послышался крик.
   Дерая обернулась, увидев новых солдат, выбегающих из рощи, рассыпавшихся полукругом, отрезая ей пути к отступлению. Обернувшись к краю скалы, она посмотрела вниз на волны далеко внизу, как они разбиваются о погруженные в воду до половины обломки скалы. Сделав глубокий вдох, она сбросила плащ и встала голая у края обрыва.
   В следующий момент она вытянулась в ошеломительном прыжке. Ее тело полетело по дуге, затем стало падать. Вскинув руки, чтобы стабилизироваться, она почувствовала, как теряет контроль и постаралась успокоиться, готовясь к нырку. Море и скалы стремительно приближались к ней, и она падала, казалось, целую вечность. В последний момент она сложила руки вместе, прорезая себе пут для входа в воду. Сила удара выбила весь воздух у нее из легких, но она не попала на камни и ушла глубоко под волны, ударяясь о песчаное дно с сокрушительной силой. Сложив ноги под собой, она оттолкнулась, стараясь добраться до поверхности, легкие готовы были разорваться. Всё вверх и вверх двигалась она к солнцу, сверкающему в воде над ней.
   Я умру! Эта мысль придала ей панической силы, и она рвалась на поверхность. Когда она вынырнула, у нее был только миг для короткого вдоха, прежде чем волна накрыла ее с головой, швырнув на скалу. На этот раз она была спокойнее, и поплыла под водой, усилив темп, чтобы дать своему ушибленному телу отплыть на безопасное расстояние от свирепого прибоя. Рядом с ней в воду влетело копье, за котором последовала стая стрел. Нырнув на глубину, она поплыла в море к плотному белому туману, что поднимался, казалось, из самих волн.
   Затем она увидела корабль мертвых, идущий по воде.
   - Парменион! - закричала она. - Парменион!
   Спартанец увидел ее и - о чудо! - корабль-призрак замедлил ход, и его искореженный остов двинулся к ней. Когда он приблизился, она ухватилась за лопасть весла, но оно треснуло, и она вновь погрузилась в волны. Она вынырнула и увидела, как Парменион карабкается вниз по борту корабля, держась за отверстие для весла и вытянув к ней руку. Схватив его запястье, она почувствовала, как ее вытягивают из воды. Вставая на опору ногами, она обнаружила, что ее ступня угодила на истлевший череп, который треснул и скатился в воду, но теперь уже она была рядом с Парменионом. Его рука обхватила ее поперек талии, и, притянув ее к себе, он нежно поцеловал ее в лоб.
   - Хорошо видеть тебя снова, - произнес он.
   - И теперь ты видишь меня чересчур хорошо, - ответила она, отстранившись и влезая на палубу.
   Аттал снял свой плащ, накинув его ей на плечи. - Добро пожаловать обратно, госпожа, - сказал мечник. - Несказанно рад твоему возвращению.
   - Благодарю, Аттал. - Его теплый прием удивил ее, и она улыбнулась ему в ответ. Парменион вскарабкался на палубу и собрался что-то сказать, как послышался голос Горгона.
   - С запада идет корабль! Трирема!
   Спутники подошли к борту и увидели, приближающееся судно. Оно было лигах в сорока позади, однако весла со всех трех ярусов опускались в воду, и корабль шел на них с бешеной скоростью.
   - Впечатляющая работа, - обратился Аттал к Дерае. - Видишь бронзовый таран у него перед носом? Он способен разбить корпус корабля похлеще рифа.
   - Сумеем от них уйти? - спросил Парменион у Горгона.
   Лесной Царь усмехнулся и указал на трупы, валяющиеся вокруг. - Моя команда видала и лучшие деньки, - сказал он, - но посмотрим, что можно сделать.
   С нижних палуб послышался ужасающий стон, и весла поднялись и опустились в пучину. Аттал глянул вниз и увидел, как костлявые руки скелетов вцепились в дерево. Корабль стал набирать ход - но недостаточно, чтобы уйти от преследования триремы.
   - Лево руля! - скомандовал Парменион.
   Труп у кормила повернул его вправо, и мертвый корабль отклонился левее. Атакующая трирема прошла мимо них, ее гребцы принялись отчаянно убирать весла. Большинство удалось спасти, однако двадцать из них, или более того, корабль смерти сломал как палочки.
   С палуб триремы были пущены стрелы. Парменион бросился на Дераю, уронив ее на палубу. Одна стрела отскочила от шлема Аттала. Затем корабли снова разошлись. Туман вокруг них сгустился, и корабль смерти исчез в призрачном облаке.
   Час или больше того они плыли в полной тишине, вслушиваясь в крики врагов, пока те прочесывали окутанное туманом море. Облака над ними потемнели, молния рассекла небо, и над заливом раскатился гром.
   С неба обрушился дождь - и корабль смерти запнулся, замедлился.
   - Магия моя почти иссякла, - признался Горгон. - Судно скоро развалится и пойдет ко дну - во второй раз.
   До берега оставалось не больше мили, но шторм работал против них.
   Туман рассеялся под натиском штормовых ветров. Когда Парменион обернулся, трирема вновь появилась и шла на них.
   Снова мелькнула молния, отразившись в бронзовом таране на носу, когда, вспенив воду, устремился на корпус корабля смерти.
  

***

   Александр спустился на овеваемую ветром среднюю палубу, крепко держась за деревянную сваю, пока корабль смерти поднимался и падал в бушующем штормовом море. Отсюда он видел только преследующую трирему, как вдруг огромный вал поднял нос. Массивная волна ударила в корабль смерти, накрыв толщей воды верхнюю палубу. Камирон не удержался за сломанную мачту, и его понесло в разгневанное море. Александр закричал, но никто не услышал его за шумом бури. Увидев, что случилось с Камироном, Бронт бросился на исхлестанную дождем палубу, схватив кентавра за руку. На миг казалось, что бывший минотавр добился успеха, но корабль накренился, и вторая волна накрыла их, смывая обоих с палубы.
   Александр попытался встать, надеясь добраться до Пармениона на корме, но он соскользнул и едва не сорвался со сваи. Фина подобралась к нему, крепко обхватив.
   - Камирон пропал! - заплакал принц. Фина кивнула, но не сказала ничего. Еще одна часть палубы, близко к носу, была снесена в море.
   Александр напряг внутреннюю силу, пытаясь найти Камирона.
   Поначалу он ничего не мог найти, но затем его сознание наполнила сладчайшая музыка, какой он еще никогда не слышал. Высокотональная и блаженная, она прогоняла все мысли о кентавре из его головы. Корабль задрожал, ветхая древесина застонала под напором шторма, однако Александр не слышал ничего, кроме волшебной музыки морских глубин. Он позволил музыке плыть в своих мыслях, полагая, что его дар позволит ее прочитать. Но это оказалось ему не по силам. В ней не было слов, только эмоции, богатые и дарящие блаженство. Двигаясь дальше, он поискал источник, но звук шел отовсюду вокруг него в невообразимой гармонии. Когда он слушал поющих на деревьях птиц, он мог отделить каждую из них, ибо у каждой был свой особый голос. Но эта музыка была иной. Певцы были едины на эмпатическом уровне.
   Корабль смерти опрокинулся, вода стала стремительно вливаться через открытые весельные порты. Палуба разломилась надвое, и море вскипело вокруг ребенка и жрицы. Руки Александра сорвались с петли на свае.
   Фина попыталась его удержать, но корабль перевернулся, сбросив в воду их обоих. Александр почувствовал, как море смыкается над ним, но его душу по-прежнему наполняла волшебная музыка.
   Погружаясь в глубины под волнами, он почувствовал мягкое, удивительно теплое тело рядом с собой, кто-то потянул его вверх. Его голова оказалась над водой, и он глотнул воздуха, а руки его застучали по воде, когда он попытался удержаться наплаву. Темная серая фигура появилась рядом с ним, кривой плавник поднялся над спиной. Он схватился за плавник, держась за него изо всех сил. Дельфин повел хвостом и поплыл к далекому берегу, и музыка его песни ласкала слух ребенка и унимала все его страхи.
  

***

   Таран триремы врезался в корму корабля смерти, силой удара Пармениона сбило с ног. Скользя по исхлестанной дождем палубе, он ухватился за поручень и попытался встать. Он увидел, как Горгон подбросил древесный корень высоко вверх, проследил взглядом, как подхваченный штормовым ветром корень долетел до палубы триремы. Столкнувшись вместе, два корабля теперь оба закружились в водовороте. Гребцы триремы старались убрать весла в попытке отстраниться от обреченного судна. Однако магия, державшая наплаву корабль смерти, иссякла, и полный вес намокшего дерева тянул на дно и вражескую трирему, утягивая нос книзу, а корму поднимая над водой.
   Корабль смерти накренился, сбрасывая Пармениона в море. Но он отчаянно вцепился в поручень левой рукой, правой шаря по застежкам своего ременного пояса. Он никогда не мог плавать с этим весом у себя на животе. Тут могучая волна врезалась в палубу, срывая Спартанца с его места и перебрасывая за борт.
   Его шлем был сорван с головы - однако нагрудник еще оставался на нем. Сохраняя хладнокровие, Парменион достал кинжал, разрезав ремешки, пристегивавшие броню. Высвободившись из нагрудника, он вынырнул и увидел, как оба обреченных корабля исчезают в морских волнах.
   Справа от себя, на краткий миг, он увидел Аттала, отчаянно пытавшегося держать голову над водой. Бросив кинжал, Парменион поплыл к македонянину. По-прежнему в доспехах, Аттал уходил под воду. Парменион нырнул глубоко, молотя в воде сильными ногами и продвигаясь к тонущему мечнику.
   Было темнее темного, но тут вспышка света озарила небо, и Парменион, на один только удар сердца, увидел по-прежнему боровшегося за жизнь македонянина. Ухватив Аттала за наплечник, Парменион поплыл на поверхность. Его легкие едва не разрывались, когда голова, наконец, вынырнула. Аттал вынырнул рядом с ним, но почти тут же пошел на дно под тяжестью нагрудника. Парменион нырнул снова, нащупывая кинжал, который Аттал носил у левого бедра. Кинжал оказался на месте. Спартанец достал его и разрезал ремешки нагрудника. Лезвие было острее бритвы, и мокрая кожа поддалась. Аттал опустил голову, подняв нагрудник вверх и оттолкнув прочь. Освободившись от его веса, он поднялся на поверхность.
   Волна высоко подняла воинов, и Парменион увидел линию берега вдалеке. Медленными движениями, экономя силы, Спартанец направился к пляжу, позволяя течениям нести его в укрытие.
   Он не оглядывался на Аттала и не позволял себе задумываться о судьбе Александра и остальных. Оставшись один против мощи моря и бури, он замкнул свои мысли лишь на одной цели.
   Выжить.
Оценка: 8.81*8  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  .Sandra "Порочное влечение" (Романтическая проза) | | А.Респов "Эскул. Небытие" (ЛитРПГ) | | В.Мельникова "Избранная Иштар" (Любовное фэнтези) | | И.Смирнова "Проклятие мёртвого короля" (Приключенческое фэнтези) | | Д.Дэвлин "Аркан душ" (Любовное фэнтези) | | Е.Ночь "Умница для авантюриста" (Приключенческое фэнтези) | | О.Гринберга "Краткое пособие по выживанию для молодой попаданки" (Попаданцы в другие миры) | | Д.Эйджи "Пятнадцать" (ЛитРПГ) | | Д.Вознесенская "Таралиэль. Адвокат Его Темнейшества" (Любовное фэнтези) | | А.Емельянов "Мир Карика 3. Доспехи бога" (ЛитРПГ) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Атрион. Влюблен и опасен" Е.Шепельский "Пропаданец" Е.Сафонова "Риджийский гамбит. Интегрировать свет" В.Карелова "Академия Истины" С.Бакшеев "Композитор" А.Медведева "Как не везет попаданкам!" Н.Сапункова "Невеста без места" И.Котова "Королевская кровь. Медвежье солнце"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"