Калмыков Александр Владимирович: другие произведения.

Спасатель. Книга третья

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Оценка: 8.68*14  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Продолжение. 27.03.2018г.


Спасатель-3

Глава I

Сентябрь 1238 г. Константинополь.

  
  
   Барон Ансо де Кайо, регент Латинской империи, ставший на время отсутствия Балдуина полновластным владыкой страны, проезжая по улицам Константинополя, взирал на подвластный ему город без радости.
   Любой рыцарь Европы хотел бы оказаться на месте Ансо, у которого имелось все, чего только можно желать - знатность, слава, связи в обществе и почти безграничная власть над империей. Его отец, бывший когда-то мелким сеньором в далеком графстве на берегу Ла-Манша, в Греции сумел выбиться в первые бароны Константинополя. Он даже умудрился женить сына на византийской принцессе, тем самым сделав его свояком Иоанна Ватаца. Со временем сын занял место отца среди высшей знати, и Балдуин перед отъездом на запад без раздумий назначил барона де Кайо правителем страны.
   Однако, проблема заключалась в том, что править особо было нечем. Империя ограничивалась едва ли не стенами города, и злопыхатели уже давно уподобляли императора епископу без епархии. Увы, но держава крестоносцев оказалась недолговечной и быстро разрушалась. Владения латинян под натиском греков и болгар все время сокращались, и остановить эту опасную тенденцию никак не удавалось. Да еще православные подданные, спасаясь от притеснений латинян, творивших грабежи и беззакония, убегали в Никею. Без податного люда хирели ремесла и торговля, а значит, сокращались и доходы империи, ставя ее на грань катастрофы. Император Балдуин, отчаявшись найти средства на содержание войска, отправился в западные королевства молить тамошних владык о помощи, переложив все заботы на плечи регента. Но барон, получив в управление разоренную страну, тоже не знал, как собрать налоги и чем платить жалованье воинам. Императорская казна опустела уже очень давно. Не осталось и церковной утвари, которую можно было бы переплавить в монеты. Мало того, в императорском дворце не нашлось ни одной золотой или хотя бы серебряной чаши. По слухам, даже императорский венец, украшенный самоцветами, имел лишь видимость драгоценности, и был сделан из позолоченной кожи и разноцветного стекла.
  
   С такими невеселыми мыслями Ансо, сопровождаемый императорской свитой, и ехал по Константинополю, мрачно оглядывая обезлюдевшую столицу. Некогда величественный и славный, ныне город лежал в запустении и был заполнен развалинами зданий, так и не восстановленными после штурма крестоносным воинством. Улицы давно поросли травой и стали пастбищами для коз, а площади превратились в огороды, на которых росли капуста и бобы. Лишь немногие строения, как например, собор святой Софии, поддерживались в относительном порядке. Да и там, в главном храме страны, патриарх не смог восстановить внутреннее убранство, ограничиваясь лишь ремонтом стен. Правда, кое-какое строительство в столице все еще велось, но новые дома возводили лишь итальянцы. Отчего так случилось, что латинские рыцари все беднеют, а венецианцы, живущие бок о бок рядом с ними, наоборот, богатеют, барон толком не понимал. Не мог он и уяснить, несмотря на весь свой богатый военный опыт, каким образом греки, еще недавно боявшиеся даже полета мухи, сумели изгнать франков из большей части их земель.
   Но одно регент понимал хорошо. Чтобы остановить ромеев, уже не хватало доблести и отваги. Требовалось серебро, очень много серебра - десятки тысяч марок. Для этого Ансо де Кайо с первыми баронами империи и направлялись к венецианцам, надеясь, что те предложат какую-нибудь выгодную операцию.
   Идти на поклон к ничтожным торгашам, с которыми крестоносцы постоянно не ладили, благородным аристократам очень не хотелось. Но так получилось, что в империи крестоносцев презренные купцы обладали куда большим могуществом, чем монарх и бароны, и без их содействия ни одно дело не могло стать успешным.
  
   Противоестественный союз республиканцев и феодалов сложился вовсе не случайно. Когда западные рыцари собирались в четвертый крестовый поход, хитрые венецианцы, предложившие им для перевозки свои корабли, вместо Иерусалима привезли крестоносцев к Константинополю, порекомендовав поживиться накопленными в древней столице богатствами. Затем завоеванную империю поделили, причем венецианцам досталось три восьмых части страны плюс право назначать константинопольского патриарха. Однако со временем, путем покупок, дарений и аренды, хитрые итальянцы завладели уже большой частью Константинополя.
   Также, не переставая, шел передел провинций. Венецианский дож, подсчитав затраты на заморские владения, быстро пришел к выводу, что удерживать земли вдали от берега слишком накладно, и великодушно уступил их франкам. Зато венецианцы рьяно взялись за гавани, большие острова и архипелаги, благо крестоносцы так и не обзавелись флотом и не могли дотянуться до всех территорий, доставшимся им по договору. Правительство республики успешно установило контроль за ключевыми точкам Эгейского моря и добилось сюзеренитета над Эвбеей. Но дож просто не успевал организовать оккупацию многочисленных островов, и потому разрешил гражданам самостоятельно занимать все вакантные земли. Вскоре многие знатные семьи Венеции снарядили за свой счет экспедиции и захватили множество островов на благо себе и своему городу. Так и возникла маленькая колониальная империя Венеции, державшая под своим контролем торговлю в востояной части Средиземного моря.
  
   Полномочный посланник Венеции - подеста Элбертино Морозини ожидал франков в обширном фондако, построенном его предшественниками лет десять назад. Этот здание было возведено в византийском стиле и стало родоначальником знаменитых венецианских дворцов, построенных позже в метрополии.
   Барон де Кайо, которого здания интересовали исключительно с точки зрения обороноспособности, при виде фондако все же не утерпел и завистливо заскрипел зубами. Властитель "трех восьмых частей" Латинской империи обитал в настоящем дворце, красивом и ухоженном, не чета разоренному жилищу Балдуина.
   Поначалу резиденция латинского императора располагалась в Буколеоне. Однако ко времени воцарения Балдуина Второго крестоносцы так закоптили и загадили старинные палаты, построенные еще при Юстиниане, что молодой император предпочел переселиться во Влахернский дворец. А деревянные части Буколеона, ставшего ненужным, варвары-франки просто порубили на дрова. Однако Влахерн находился в ненамного лучшем состоянии, и не шел ни в какое сравнение с фондако венецианского подесты.
   Под стать дворцу были и слуги, разодетые в лен и шелка. Свита регента смотрелась на их фоне, прямо скажем, бедновато. Хорошо еще, итальянцы не знают, что кони франкских оруженосцев покрыты длинными попоны лишь для того, чтобы скрыть неказистую стать дешевых лошадок.
   Венецианцы же разъезжали на дорогих лошадях, причем самый последний оруженосец у них обладал столь дорогим оружием, что им восхитился бы и франкский барон.
  
   Подеста Элбертино или, как его называли франки, Альберто, гостей встретил довольно прохладно. Будучи отпрыском одной из знатнейших семейств республики, он привык оценивать людей только по одному критерию - сколько тысяч марок серебра они стоят. А с этой точки зрения стоили бароны немного. Сам же подеста по богатству мог заткнуть за пояс любого константинопольского франка, а может, и всех баронов, вместе взятых. Семья Морозини играла ведущую роль в Венеции уже не одну сотню лет, и издавна ориентировалась на торговлю с Византией, приносившую немалый доход. А после завоевания Константинополя это семейство даже сумело посадить своего представителя на патриарший пост. Правда, Томас Морозини, коему неожиданно выпала честь стать первым латинским патриархом востока, тогда даже не был посвящен в духовный сан. Но его быстренько посвятили в дьяконы, через пару недель в священники, а затем сразу в епископы, после чего отправили к своей пастве в Константинополь.
   Греки были шокированы, узрев своего нового патриарха. Без бороды, с совершенно бритым лицом, венецианец пренебрег традиционными священническими облачениями, и был обтянут облегающей одеждой, смотревшейся довольно комично на толстом, как бочка, итальянце.
   Однако, насколько бы нелепо не выглядел новоявленный патриарх, он получал немалую ренту от церковных владений, постоянно растущих благодаря щедрым пожертвованиям и новым договорам с франками. Кроме того, у патриарха имелись и иные источники дохода - арендная плата, различные сборы и просто дарения. Естественно, Томас не обходил вниманием своих дорогих родичей, помогая им материально, наделяя владениями, привилегиями, правами аренды и льготами. За то время, пока Томас восседал на патриаршем престоле, торговый дом Морозини настолько усилился, что даже не снизошел до захвата мелких островов, которыми увлеклись прочие венецианские семейства.
   Вот с таким самоуверенным торговцем, разодетым в парчу и шелка, и пришлось иметь дело франкам. Разговор с подеста вышел тяжелый. Элбертино Морозини предлагал баронам продать священные реликвии - пожалуй, единственные ценности, еще оставшиеся в империи, причем предлагая деньги сразу, наличными. Предложение казалось соблазнительным, но Ансо де Кайо хорошо помнил грозное письмо Балдуина, весьма разгневанного тем, что величайшее сокровище было продано фактически за бесценок, и потому отдавать реликвии не соглашался. Лучше император продаст их состоятельным покупателям напрямую, без посредников.
  
   Убедившись, что регент дважды на одну уловку не попадется, Морозини тихо пробормотал про себя, что капля за каплей и скалу сточат, и закинул удочку в другой пруд:
   - Барон, а почему бы вам не снять медные листы с крыши Большого дворца? Ваш император все равно им не пользуется, а меди там наберется изрядно. Выручите за нее немного денариев. Как говориться, лучше мало, чем ничего.
   Де Кайо от отчаянья чуть было не согласился, но в последний момент испугался, что император не одобрит такого позора, и покачал головой, стыдливо отведя глаза.
  -- Хотя да, - понял затруднения собеседника Элбертино, - тут требуется согласие императора. Дворец-то принадлежит ему. Ну тогда снимите свинец с крыш горожан.
  -- За свинец мы много не получим, он дешевый, - удивленно моргнул Наржо де Туси, один из славнейших вельмож Константинополя, носивший громкий титул кесаря. Он выглядел настолько растерянно, что подеста едва не рассмеялся наивности убеленного сединами барона, ничего не смыслящего в финансах.
  -- О нет, благородный Нарзотто, свинец нужен не для продажи, - объяснил венецианец. - Отчеканите из него монеты для расчетов со своими подданными.
   Франкам эта идея понравилась, и они немного оживились. Если с греками рассчитываться за поставки продуктов свинцом, вместо серебра, то тем самым удаться сэкономить немало денег.
  -- Да, и еще, - как бы невзначай вспомнил Морозини. - Предлагаю заключить маленький договор. Заплачу вперед, и сразу монетами, а не распиской.
   Эти слова насторожили франков, хорошо знающих, что каждую свою монетку венецианцы потом вернут сторицей. Однако подеста был весьма любезен и настойчив, и вскоре регент подписал договор о предоставлении Венеции монополии на вывоз всей битой стеклянной посуды. Венецианские стеклодувные мастерские активно расширялись и успешно завоевывали мировой рынок, но сырья им не хватало, так что даже за стеклянный лом шла нешуточная борьба с конкурентами. Латиняне, конечно, понимали, что монополия венециан обернется в скором времени снижением закупочных цен. Но что поделаешь, если империи так не хватает денег.
   Неприятный разговор, весьма трудный для франков, был прерван привратником, объявившим о срочном письме, посланным афинским герцогом из Фессалии для императорского регента и подесты. При этих словах и итальянские торговцы, и латинские рыцари взволнованно зашептались. Если афинский мегаскир уже в Фессалии, значит войска греков разбиты.
  
   Посланцы герцога, по виду, обычные моряки, благородного общества нисколько не стеснялись. Двое остановились у дверей, а третий, самый старший и самый высокий из них, вышел в середину зала, держа в обеих руках свернутый свиток.
   Элбертино, не так давно занимавший свой пост, видел этого человека впервые, а вот кое-кому из франков уже доводилось прежде сталкиваться с пиратом. При отсутствии своего флота латинянам приходилось для перевозки войска пользоваться услугами торговцев и пиратов, в том числе, и Пиргоса, а такую приметную долговязую фигуру трудно забыть. Де Туси, уже имевший с ним дело, приветливо кивнул капитану и жестом предложил подойти ближе.
  
   Михаилу Пиргосу хватило одного быстрого взгляда, чтобы понять, кто ему нужен. Восседавший в большом кресле темноглазый брюнет, выделявшийся красными сапогами на немыслимо высокой подошве и разноцветными чулками, это, безусловно, венецианский подеста - настоящий владыка Города. Сидящий же рядом с ним рыцарь средних лет, с рыжеватыми волосами, почти не тронутыми сединой, с рассеченной щекой и неповоротливой шеей, это наверняка регент.
   Ты Асель де Кае? - перековеркав имя на греческий лад, вопросил Пиргос. - Ги де ла Рош и Убертино Паллавичини шлют тебе и венецианскому подесте послание.
   - Давай сюда грамоту, - хриплым, из-за давнего ранения, голосом произнес Ансо и протянул руку. Торопливо взяв письмо, регент мельком рассмотрел печати, быстро сломал их и развернул свиток.
   К удивлению Михаила, барон, даром, что варвар, читать умел, и весьма неплохо. Он быстро пробегал глазами строчки, довольно похмыкивая, несомненно, радуясь содержимому эпистолии. Когда де Кайо прочитал письмо в третий раз, подеста деликатным покашливанием напомнил о себе, и барон, смутившись, передал послание Элбертино, а сам обратил взор к посланцу герцога.
   Ансо родился в Романии, был воспитан здесь, а потому, хорошо зная греческий язык и обычаи, обратился к Михаилу по-эллински:
   - В письме написано, что его передаст верный человек Водоницкого маркграфа Михаил по прозванию Пиргос. Понятно, что это ты и есть. Да и припоминаю я тебя - ты славный пират. Благодарю тебя, навклир, ты принес приятные известия.
  
   Между тем венецианский подеста, закончив чтение, передал свиток своим советникам и внимательно посмотрел на посланца:
  -- Навклир, ты знаешь, что написано в эпистолии?
  -- Конечно, мне разъяснили на случай, если нас задержит никейский дромон, и письмо придется уничтожить.
  -- Но, видимо враги по пути тебе не встретились?
  -- Я видели патрульные трииры. Но все никейские галеры и грузовые суда спешат в Пагаса, чтобы спасти из Димитриады остатки греческого войска.
  -- Еще плыли к Платамону, - добавил жилистый паренек, весьма похожий на Пиргоса. Он был еще не настолько высокий и плечистый, как отец, но со временем обещал стать таким же здоровяком.
  -- Поэтому им было не до меня, - продолжил пират. - Ну, а что сказано в послании, и так ясно. Никейцы полностью разбиты, и Фессалия отныне принадлежит победителям по праву завоевания. Разумеется, герцог признает сюзеренитет императора, но старые договора о ленных владениях на завоеванной территории не действуют, равно как и привилегии венецианцев. Однако, пока ромейский флот занят у берегов Фессалии, и в гавани Холкоса не осталось ни одного дромона, вы можете этим воспользоваться и устроить маленький набег.
  -- А лучше, не очень маленький, - вскричал Пиргос-младший и, вытащив наполовину кинжал, звякнул им об оковку ножен.
   Латинские рыцари, чье настроение впервые за последние месяцы стало прекрасным, от души рассмеялись словам дерзкого мальчишки, а молодой Ансо де Туси, сын кесаря, даже пообещал взять его к себе в оруженосцы.
   Венецианцы, более сдержанные, тоже улыбнулись. Паренек высказал то, о чем все подумали.
  -- Значит, - подытожил подеста, - все никейские корабли ушли в Пагасетийский залив или к Гераклиону. Отлично! А скажи, навклир, видел ли ты, каковы потери никейцев?
   - Нет, в битве я не участвовал. Мы только накануне вернулись из похода и узнали, что войско герцога ушло за Сперхиос. А на следующий день началась суматоха. Из-за реки то и дело мчались гонцы. Я послал Иоанна, - капитан кивнул в сторону сына, - и он выяснил, что битва уже закончена. Наш бальи к тому времени уже собирал желающих разбогатеть. Многие молосцы взяли луки, топоры, копья и отправились за реку.
   - И половина наших людей присоединилась к ним - возмущенно воскликнул Иоанн.
   Михаил досадливо махнул рукой сыну, чтобы не перебивал, и закончил свой рассказ:
   - А к вечеру прискакал оруженосец моего сеньора с требованием отвезти грамоту в Константинополь. Мой корабль был полностью снаряжен, и во время последнего плаванья не пострадал, так что я не отказался. Тем более, плату молодой маркграф предложил весьма щедрую. Для простого плаванья, без сражений и абордажей, команды хватало, и мы тут же снялись с якоря.
  -- Неужто прямо в сумерках? - переспросил Элбертино.
  -- Малиакский залив я пройду с закрытыми глазами, - спокойно, без малейшего хвастовства подтвердил Михаил.
  -- Да оно и надежнее плыть в темноте, чем столкнуться с разъяренным мегадукой вражеского флота при свете дня, - снова встрял в разговор Иоанн. - Не думайте, я с четырнадцати лет участвовал с отцом в походах, и битвы не боюсь. Но если великий владыка, недавно разрешивший мне поцеловать свою руку, поручил доставить послание, то мы его доставим любой ценой.
   Подеста, чуть усмехаясь, смотрел на юного пирата, у которого все эмоции читались на лице, словно буквы в книге. Когда-нибудь из парнишки выйдет хороший капитан, но пока он еще слишком горяч и несдержан на язык.
  
   Одарив на прощание вестников мешочком серебра, подеста приказал принести итальянского вина и произнес небольшую речь:
   - Какой же сегодня замечательный день! Сеньоры, это наш шанс! Никейский император отнял у нас немало земель и островов, но теперь мы сможем вернуть часть из них обратно. У нас найдутся и корабли, и все необходимое для похода. К счастью, караван, вышедший из Сан-Николо в августе, быстро расторговался в попутных портах и прибыл к нам раньше обычного. Все суда уже успели разгрузиться и ныне стоят без дела. Поэтому мы сможем отправить почти три десятка галер и достаточно больших нефов. Единственное, чем нам недостает, это судов для перевозки лошадей. Все они арендованы афинскими и негропонтскими сеньорами.
   - Если мы собираемся захватить остров или осадить какой-нибудь городок, то конница нам особо и не понадобится, - заметил Наржо де Туси.
   - Да, война пойдет на море, - подтвердил Морозини. - Думаю, начнем с острова Тенедос. Это недалеко от выхода из Дарданелл.
   - Мы не совсем невежды в искусстве мореплаванья, и знаем, где он находится, - несколько грубовато перебил подесту регент. - До него примерно тысяча стадий. Это не очень большое расстояние, но у нас все равно не найдется денег на перевозку войска.
   - За перевоз и припасы вы ничего платить не будете, - торжественно пообещал Элбертино. - Добычу делим поровну между воинами. Моряки в разделе не участвуют. Мы отправим двадцать рыцарей, с каждым по три оруженосца, и еще три сотни стрелков, а вы, столько воинов, сколько сможете.
   - Значит, чем больше ратников мы выставим, тем большая доля добыча нам достанется, так? - уточнил регент, не верящий в бескорыстность итальянцев.
   - Разумеется, - заверил франков подеста. - Я же оставлю себе разоренный остров, это и станет оплатой за снаряжение флота. А затем мы с вами захватим Лемнос и Лесбос, а может быть и еще что-нибудь.

***

   Выполнив порученное никейским флотоводцем дело - доставить латинянам фальшивое послание, Михаил отправился с Иоанном, отлично сыгравшим роль непокладистого сына, побродить по городу. В сопровождающие Пиргос взял только одного своего товарища. Никита, ровесник Михаила, был урожденным константинопольцем, знал в Новом Риме все закоулки и мог послужить экскурсовдом.
  
   В Константинополе Иоанну бывать еще не приходилось, и юноша оглядывал древнюю столицу с любопытством, смешанным с печалью. Пустынные улицы греческих кварталов выглядели запущенными и заброшенными. Редкие прохожие, отважившиеся выйти из своих домов, старались пройти быстрее, а стоило показаться венецианцам, весело гарцующим на породистых конях, как греки стремительно прятались от них, словно от прокаженных.
   Не добавляли бодрости и рассказы Никиты, расписывающего прежнее великолепие Города. Старый пират с ностальгией вспоминал, как просторные площади и форумы раньше заполняли толпы нарядных горожан, и описывал своим товарищам статуи, украшавшие когда-то Константинополь. Ныне же многие бронзовые и медные скульптуры были варварски расплавлены латинянами ради горсти медных монет, и лишь пустые постаменты напомнили о загубленных варварами шедеврах античного искусства. Впрочем, кое-какие скульптуры венецианцы все же пощадили и вывезли себе в Италию. Константинополь []
  
   Иоанн без устали крутил головой, стараясь разглядеть как можно больше чудес, а под конец прогулки решил забраться на подий Большого Ипподрома. Отсюда, с немыслимой высоты, открывалась настолько потрясающая картина, что юноша замер в благоговейном восторге. Только теперь, окинув взглядом сразу всю столицу, он смог полностью ощутить величие славного города. Его взору предстали бесчисленные дома, множество церквей, чудесные дворцы, длинные акведуки, сотни башен крепостных стен. Такого не могло быть больше нигде, ни в одном городе христианского или мусульманского мира. А прикинув, сколько зрителей мог одновременно вмещать в себя ипподром, Иоанн просто не поверил своим расчетам, и попробовал пересчитать еще раз.
   Спустившись на площадь, юный пират кинулся взахлеб рассказывать старшим об увиденном:
   - Никита, я так тебе завидую! Ты вырос среди всего этого великолепия, и мог узреть Город во всей красе, еще до разграбления его франками.
   - Ну жил-то я, конечно, на окраине, в Ексокионионе, - чуть усмехнулся старик. - Но никому не возбранялось захаживать на форумы и посещать любые храмы. И, конечно, ни Фивы, ни тем более твой Молос со столицей не сравнить.
  
   Уже смеркалось, и пираты отправились назад в свою гостиницу в генуэзском квартале. Иоанн всю дорогу молчал и уже не глядел по сторонам, а брел, понуро опустив голову, но потом все же не выдержал, и задал мучавший его вопрос:
   - Отец, а как православные константинопольцы относятся к латинянам?
   - Как могут относиться ягнята к волкам, - пожал плечами Пиргос. Приостановившись, он огляделся по сторонам, не слышат ли его кто из схизматиков, и тихо добавил. - В нашем Афинском герцогстве жителям еще, считай, повезло. Ими правят франки, которые стараются быть рачительными хозяевами. А здесь у кормила власти стоит Венеция - величайший разбойничий притон мира, полный всякой мерзости. Как я слышал, их самозваный патриарх Томас, едва прибыв в Константинополь, тут же осмелился свершить святотатство, на которое не решались даже франки. Темной ночью, словно презренный вор, он вскрыл гробницы древних императоров и подчистую ограбил их, вынеся все украшения, хранившиеся веками. И венецианцы не только заносчивые, дерзкие и грубые люди, не имеющие никакого понятия о чести, они еще неслыханные жадины и скряги. В своих греческих землях они ведут себя подобно грабителям, а не как владетели, словно это не их собственность. Представь себе, им даже в голову не приходит посадить в своих владениях хотя бы одну виноградную лозу или деревце. Послушай, Иоанн, я тоже не ангел. Но когда я обзавелся своим двориком, то сразу же высадил в нем масличные деревья. И я не граблю христианские храмы. И ни разу, с тех пор, как у меня выросла борода, я никого не задирал от озорства ни в таверне, ни на улице. Итальяшки же и дня не могут провести без того, чтобы не обидеть православного.
   - Да по сравнению с итальянцами вся команда нашего корабля просто обитель смиреннейших монахов, - почти не преувеличивая, подтвердил Никита.
   - Значит, поддержки у православных латиняне в Городе не найдут, - сделал заключение юный пират. - А скажи, отец, кто опаснее в бою - франки, или венецианцы?
   Пиргос к вопросу своего наследника отнесся серьезно, и отвечал медленно, тщательно взвешивая каждое слово:
   - Вопрос не простой. Франкские рыцари сызмальства учатся владению копьем, и считают воинскую доблесть своим прирожденным качеством. Но они презрительно относятся к черни и неохотно пускают в свой круг людей из податного сословия. Поэтому нередко случается так, что для войны с могущественными соседями им не хватает сил. В свободных же италийских коммунах правят торговцы, готовые поднять до рыцарского пояса юношей самого низшего происхождения. А простолюдинов всегда намного больше, чем людей знатных, и потому итальянские города непременно берут вверх в спорах с грандами, насколько могущественными не были бы эти сеньоры. Итальянцы легко справились бы и с германским императором, если бы только не враждовали постоянно друг с другом.
   - Но у генуэзцев с венецианцами сейчас мир, не так ли?
   - Верно, они лет двадцать назад замирились, - подтвердил Никита, - и худо-бедно перемирие соблюдают. Но сейчас генуэзцы раздумывают - то ли им заключить союз с государством Венецианским против императоров Ватаца и Фридриха, то ли, наоборот, объединиться с никейцами для борьбы с венецианцами. И, как мне кажется, они выберут второе.
   Юноша задумался о перипетиях международной политики, и сделал логичный вывод:
   - Значит, когда франки и венецианцы соберутся в поход и покинут Константинополь, в нем останутся только недружественные им эллины и генуэзцы.
  -- Выходит так, - хмыкнул Пиргос.
   Поразмышляв еще минутку, Иоанн как бы невзначай, ведь нельзя же прямо спрашивать у капитана о его планах, поинтересовался у отца:
   - А мы что же, доставили послание, и теперь просто уплывем?
  -- Не так скоро, - с самым серьезным видом ответил навклир. - Полагаю, сейчас все без исключения причалы заняты, и наше суденышко просто не допустят к погрузке. Оно так и простоит на якоре пару дней.
  -- А нам разве надо что-то на него грузить? - изумился Иоанн.
   Он так по-детски округлил глаза, что Михаил прикусил губы, чтобы не расхохотаться и не обидеть сына:
  -- А почему бы и нет? Я никуда не спешу, и мне вдруг захотелось, пользуясь случаем, присмотреть хорошую парусину и канаты.
   - Но у нас же их полный сарай, - не понял шутки юный моряк.
  -- К тому же, до выхода крестоносцев в море они наверняка запретят всем прочим кораблям покидать Золотой Рог, - добавил Михаил еще один веский довод.
   Уже не скрывая своей радости, Иоанн совсем по-ребячески подпрыгнул, взмахнув руками:
  -- Ну, раз мы завтра не отплываем, то сможем осмотреть укрепления Города.
  -- Конечно осмотрим, - добродушно усмехнулся Пиргос. - Полагаю, это будет полезным для тебя.
   - А мне вот интересно, - затараторил Иоанн, к которому вернулось хорошее настроение. - Если латиняне отправят большое войско за море, и здесь останутся только самые неопытные из воинов, то как они будут охранять стены?
  -- Вот это мы завтра и увидим - прошептал навклир, добродушно потрепав сына по плечу.
  -- Франки это тоже увидят, - немного невпопад отозвался Никита, о чем-то серьезно задумавшийся.
  
   Молосцы, привыкшие вставать рано, вышли из гостиницы еще до рассвета, и скорым шагом отправились в путь. Иоанн неторопливо жевал кусок твердого сыра, с наслаждением вдыхая его запах, и с улыбкой провожал взглядом подводы, везущие на рынки свежие овощи. Сегодня ему все казалось чудесным и замечательным.
   А вот Никита радости юного товарища, явно ждущего скорого освобождения столицы православным императором, совершенно не разделял, и пытался втолковать ему всю абсурдность подобной затеи:
   - Пойми парень, Константинополь - самый защищенный город мира. Никто не может захватить его силой, каким бы храбрым и многочисленным не было войско. Сам посуди, Город со всех сторон окружен стенами. С трех сторон его прикрывает море, а с напольной стороны перед стенами еще проходит широченный ров, выложенный кирпичом и перегороженный многими дамбами, удерживающими воду. Чтобы осушить ров, неприятелю придется прежде взломать все эти дамбы. А это непросто, ведь по краю рва выстроен зубчатый палисад, из-за которого лучники смогут в упор обстреливать нападавших. За рвом тянутся две стены. Внешняя пониже, и башни у нее поменьше, а за ней вторая, вдвое выше первой, и с огромными башнями. Если противник переберется через ров и взломает внешние ворота, или же перелезет через первую стену, то окажется в ловушке. Пока враги будет ломать следующие ворота, или попытаются вскарабкаться на внутреннюю стену, с башен его перестреляют лучники, а потом из соседних ворот выйдет отряд и добьет раненых. Вообще для прохода за стены было устроено много ворот - одни для постоянного использования горожанами, другие только для военных вылазок. Еще когда-то в стенах было проделано немало калиток, но их почти все замуровали. Но, с калитками или без них, взять Константинополь приступом совершенно невозможно.
   - Постой, постой, - возмутился Иоанн. - Но латиняне же смогли его захватить! Вот только как? Может, они изнурили город долгой осадой? Или у жителей не осталось оружия?
   - В общем-то нет, - смущенно пожал Никита плечами, - склады были полны оружия. Однако жителям его не раздавали, да те и не просили. И знати, и простолюдинам было все равно. Конечно, теперь, когда православные познали, что значит господство латинян, они более не захотят томиться под гнетом схизматиков. Да вот только для освобождения Города все равно нужна армия, а переправить большое войско незаметно василевсу никак не удастся. Да и нет у него под рукой столько воинов и кораблей.
   - Однако никейцы с русичами явно что-то задумали, - не сдавался Иоанн. - И, знаешь, я уверен в их успехе. Ведь они же как-то сумели небольшим отрядом уничтожить все рыцарство афинского герцогства. Но вот что они затевают? Слушая, Никита, - затеребил Иоанн за рукав своего гида, - ты же еще мальчишкой облазил в городе все закутки. Может, ты видел потайной ход, или слышал про него? Ведь во многих крепостях устраивают тайный лаз за стены.
   - Нет, такого быть не может, - решительно помотал головой пират. - Допустим, подо рвом и прокопали когда-нибудь подземный ход. Но если и так, то его еще много столетий назад затопило водой.
   - Ну тогда попробуй подумать, - не желал сдаваться юноша. - Если кто-то попытается овладеть городом малыми силами, пока армия крестоносцев будет в отъезде, то в каком месте предпочтительнее это сделать?
   - Когда франки захватывали Город, у них имелся большой флот, - вздохнул Никита, - и они держали его в бухте Золотого Рога. Поэтому стены латиняне штурмовали у причалов. Но если таинственные "кто-то", желающие овладеть Константинополем, это никейские эллины, у которых кораблей маловато, то подходить к укреплениям лучше с запада, со стороны континента.
   - Однако, стены там тянутся не одну милю, и небольшого войска для осады всей длинной стены не хватит. Значит, маленький отряд предпочтет атаковать только одни ворота. Так?
   Опытные пираты дружно кивнули.
   - Это весьма вероятно, - подтвердил Пиргос. - Но продолжай свою мысль.
   Иоанн призадумался так, что сбился с шага и едва не споткнулся, но нить рассуждений он все равно не упустил:
   - Полагаю, что следует выбрать ворота, расположенные поближе к берегу Мраморного моря, чтобы осаждающие могли сторожить побережье и мешали противнику высадиться у себя в тылу. А самый южный вход в Город вблизи берега, если не считать маленькой калитки для вылазок, это, как вы рассказывали, Золотые ворота. Но они укреплены наилучшим образом, и вряд ли кто-нибудь отважится их штурмовать.
   - Да, взять их приступом просто невозможно, - охотно согласился Никита.
   - Значит, никейцы попытаются проникнуть через следующие ворота - Вторые военные, именуемые также Ксилокерк, - сделал вывод Иоанн. - Я прав?
   Пираты многозначительно переглянулись, и Никита покачал головой:
   - Не совсем. Пройти через Ксилокерк не получится. Их заложили каменной кладкой еще перед вторжением латинян.
   Юноша ничуть не смутился своей оплошности, ведь он не знал такой подробности, и немедля продолжил мозговой штурм:
   - Значит, остаются третьи врата - Пиги. Часто ли ими пользуются горожане?
   - Сейчас нечасто. Они ведут к Пигийскому монастырю, издавна известному своим живоносным источником. Раньше к нему каждое воскресенье устраивали шествия, но после вторжения варваров из монастыря изгнали православных монахов, и источник потерял свою священную силу. Однако через ворота все еще проезжают, и их пока не замуровывали.
   Иоанн уже был готов в нетерпении воскликнуть, что нужно идти к этим вратам, но вовремя сообразил, что широченный проспекта Месы, по которому они шагали, вел как раз в нужном направлении.
   Еще час друзья шли по улице, попутно осматривая двухэтажные портики, тянущиеся по обеим сторонам дороги, и выслушивая ностальгические воспоминания Никиты:
   - В былые дни все эти портики были заняты торговыми рядами, и улица превращалась в один огромный рынок, длиной в мили. Но сейчас, как видите, среди колоннад лавок почти не осталось. Жизнь в Городе еле теплится. Константинополь []
  
   Пройдя форум Аркадия, пираты свернули с Месы направо на второстепенную улицу. Здесь уже не было портиков, а дома выглядели не столь презентабельно, как на парадном проспекте, но Никита умилялся, глядя на давно неремонтируемые строения:
   - Я с детства жил здесь, в районе Девтер. Но как же тут все изменилось! Какое все стало обшарпанное и грязное, и повсюду мусор. О боже, даже храм святой Анны не узнать! Четвертик стал каким-то серым, окна выбиты, купол помутнел. А ведь когда-то эта церковь была главной у нас в Девтероне, и сюда даже император приходил на праздничную службу в день Успения Анны.
   Никита потянул товарищей внутрь храма, и те послушно последовали за ним, хотя в сотне шагов уже виднелись высокие ворота - цель их поисков.
   Войдя под своды церкви, небольшой, по меркам столицы, но могущей стать кафедральным собором где-нибудь в варварских городках Франции, путники остановились в растерянности. Хотя пол в наосе был чисто подметен, а мозаики на стенах тщательно вымыты, но никаких драгоценных украшений в храме святой Анны не осталось. Золотые оклады икон были безжалостно содраны, серебряные подсвечники исчезли, и даже аналой был деревянным.
   Такого разорения, как здесь, не ведала даже их маленькая церквушка в Молосе, хотя и из нее завоеватели много чего вынесли. Потрясенный безрадостными переменами, случившимися в его родном городе, Никита горестно вздохнул:
   - Пусть храм наш окраинный, и знать сюда захаживала редко, но здесь раньше все просто блистало убранством. А внизу под церковью, в обширных подвалах располагались большие цистерны, дававшие воду всему кварталу. Ну, сейчас-то они наверняка пусты, ведь за акведуками никто не следит.
  -- А интересно было бы на них взглянуть, - оживился Иоанн. - У нас в Молосе ничего подобного нет.
  -- Пойдем посмотрим, - поспешно согласился Никита, которому явно было тяжко находится в разоренной церкви. - Тут за углом есть вход.
   Торопливо выйдя на улицу, пират повел друзей показать столичную диковинку, но неожиданно остановился. У входа в подвал суетилось несколько человек, тащивших лестницу и какие-то инструменты.
   - Ого, похоже, ремонтом тут все же занимаются, - прищурился Иоанн. - Давайте глянем.
   Однако он не успел сделать ни шага, как путь им преградил маленький священник, повелительно раскинувший в сторону руки:
   - Стойте, вам там нечего делать.
   Рядом с иереем тут же встало двое строителей, держащих наперевес кирку и молоток. Они с неприкрытом страхом оглядывали высокие фигуры пришельцев. Парусиновые штаны чужаков, башмаки из грубой кожи, широкие ремни с висящими на них длинными кинжалами в кожаных ножнах и, наконец, испещренные шрамами лица ясно говорили о профессиональной принадлежности этой троицы. Тем не менее, священник, не убоявшийся грозного вида пиратов, непоколебимо стоял на их пути.
   Пиргос, опасаясь, чтобы дело не дошло до греха, тут же достал из-за пазухи свой православный крестик и продемонстрировал его защитникам церкви, а Никита слегка поклонился и почтительно сложил ладони, как бы прося благословления:
   - Прости отче, мы не хотели пугать вас. Просто я провел здесь юность, и показывал своим друзьям родной город, который покинул после нашествия схизматиков.
   Иерей еще раз подозрительно окинул взглядом явных грешников, но смягчился и уже вполне отеческим тоном произнес:
   - Мир вам, добрые люди. А теперь, навклир, ступай по своим делам.
   Строители разом выдохнули, поняв, что им не придется драться со страшными разбойниками, а Иоанн отпустил ножны кинжала, которые он машинально придержал рукой, как обычно делал перед схваткой. И даже Пиргос, выглядевший абсолютно спокойным, облегченно вытер пот со лба.
   Греки дружелюбно улыбнулись друг другу, но через мгновение все вздрогнули, услышав со стороны ворот гулкий удара железа о железо.
  
   Молосцы едва ли не бегом кинулись смотреть, что там приключилось, но вскоре сбавили шаг и к месту происшествия подошли неспешно, как и следовало солидным мореплавателям.
   В конце улицы высокие дома, пяти-шести этажными громадинами нависавшие над мостовой, уже заканчивались, оставляя перед стеной широкую полоску земли, свободную от построек, и Иоанн смог хорошо рассмотреть укрепления Пигийских врат. Собственно говоря, надвратной башни, как таковой, у Пиг не было, просто в этом месте стена была значительно толще. Зато по бокам от ворот высились две огромные восьмиугольные башни, могущие стать донжонами в каком-нибудь франкском замке.
   Ворота во внутренней стене были распахнуты настежь, и возле них толпились греки, привлеченные необычайным событием. Здесь, на окраине, православных обитало намного больше, чем в центре города, и чувствовали они себя увереннее.
   Быстро оглядевшись по сторонам, нет ли опасности, Михаил немного успокоился. Двое стражников лениво стояли в проеме, никого не пропуская, но и не вытаскивая мечей из ножен. Правда, дальше за ними маячил франкский рыцарь. Но он даже не снял плаща, а шлем держал в руке. Придя к выводу, что битвы тут пока не намечается, Пиргос решительно зашагал вперед, раздвигая толпу, и увлекая за собой спутников.
   Вступив в широченный проем привратной башни, Иоанн задрал голову вверх и потрясенно присвистнул. Своды Пигийских врат высились на высоту шести или семи маховых саженей, и их практически полностью покрывала многовековая копоть, оставшаяся от факелов стражников. Пигийские ворота. Вид со стороны города. []>
  
   - Такой высокий потолок, и не где-нибудь во дворце, а в обычных воротах, - удивленно прошептал Иоанн. - А сколько смен стражников повидали эти врата? Наверно, сотни тысяч. Уж они наверняка переживут и нынешних латинян.
   Но тут отцовский толчок в бок вернул юношу на землю, и он обратил взор вперед, туда, куда смотрели и все собравшиеся зеваки. Ворота внешней стены, обычно всегда открытые днем, оказались закрыты наглухо. Мало того, итальянские мастеровые еще и прибивали огромными железными скобами медный засов к дубовым створкам ворот, чтобы его нельзя было поднять. Это их удары молота переполошили окрестных жителей. Тут же наготове уже стояла телега с булыжниками.
   Пиргос встретился глазами с Никитой, и старые разбойники понимающе усмехнулись. Ох, несладко придется франкам, если у них не хватает людей даже для того, чтобы расставить стражу. Затем Михаил обвел глазами толпу, успевшую сбежаться к воротам, и, заметив давешнего строителя, протянул свою длинную, как жердь, руку, и тронул того за плечо:
  -- Друг мой, вместо того, чтобы пялиться издали на закрытые ворота, ты мог бы подойти туда и заработать монету, помогая заклинивать засов и разгружать камни.
   Константинополец презрительно скривился, но через миг его лицо озарилось пониманием, и он охотно кинулся подсобить франкам. Стражники без вопросов пропустили человека в кожаном переднике и с молотком за поясом, и грек усердно принялся за работу.
  
  -- Что же делать, они же замуруют ворота, - встревожено прошептал Иоанн, дернув отца за рукав.
  -- Спокойно, ты же видишь, что камни не скрепляют раствором. Их просто наваливают кучей, чтобы подпереть створки. Франки закрывают проход временно.
   Понаблюдав некоторое время, юный пират убедился в том, что булыжники действительно просто складывают, и на сердце у него немного отлегло, хотя некоторая тревога все же осталась:
  -- Как ты думаешь, а в большой стене створки тоже затворят?
  -- Вряд ли, ведь в случае осады франки как-то должны выходить к внешней стене, а ближайшие ворота слева и так полностью заложены, и там прохода нет.
   И верно, через полчаса, опустошив несколько возов с камнями и вывалив их груз к створкам, рабочие ушли, а ворота во внутренней стене хотя и прикрыли, но заколачивать не стали. Народ начал расходиться, судача о происшествии, а Пиргос потащил сына на новую экскурсию:
   - Иоанн, пойдем, тебе надо хорошенько осмотреть порт.
  
   - Если ты помнишь, - прямо на ходу начал читать лекцию своему юному товарищу Никита, - всего в Константинополе имеется пять гаваней. Самая большая из них - Феодосийская, расположена на южной окраине города, со стороны Мраморного моря. Но последние эллинские императоры слишком небрежно за ней следили, и она вся заилилась, а франки и вовсе перестали заботиться о городе. Впрочем, главный венецианский порт Сан-Николо тоже постепенно заносится песком, и большие корабли с грузом могут войти туда только с приливом. Ну, а здесь в Городе для разгрузки судов сейчас используют, в основном, гавани Просфорион и Неорион в заливе Золотой рог, с северной стороны Константинополя. Самые удобные причалы в них, естественно, принадлежат венецианцам, а рядом с гаванями все забито складами, лавками и конторами. Часть из них занята местными купцами, а остальные сдаются в аренду приезжим торговцам. Наиболее важные товары, конечно, хранятся в подвалах жилых домов, а в складах оставляют то, что попроще.
   Дойдя до припортового района, Иоанн начал по привычке внимательно поглядывать по сторонам, пытаясь определить, в каком складе что хранится. Вот здесь на мостовой рассыпаны зернышки из прохудившихся мешков. Тут пахнет смолой, а дальше доносится едва слышимый аромат специй, и у ворот караулят вооруженные стражи. А оттуда тянет запахом дубленых кож.
   Однако сегодня больше, чем любые сокровища, парнишку интересовал потенциальный противник, и едва над крышами складов стали видны мачты, как Иоанн взволнованно ахнул:
   - Отец, там длинные реи! Это галеры! Они уже не ждут на рейде, а пришвартовались к пристани.
   Когда молосцы вышли на пристань, им предстала картина поспешной подготовки флота к походу. Остановившись в сторонке, где они не мешали грузчикам, пираты принялись наблюдать за погрузкой, а Пиргос попутно рассказывал сыну о венецианских кораблях:
   - У Венеции самый лучший флот в мире, - с ноткой неподдельной зависти начал Михаил. - С ними не могут сравниться ни генуэзцы, у которых просто не имеется столько богатств и столько жителей, ни эллины, разобщенные на мелкие государства. У венецианцев на кораблях и воинами и гребцами служат их свободные граждане, и им нет нужды нанимать всякий сброд, как генуэзцам. Кстати, сын мой, скажи, сколько сейчас у латинян в Константинополе боевых кораблей?
   - Тридцать два, - не задумываясь, ответил парнишка, для которого считать корабли было столь же естественно, как для пастуха считать коров.
   - А точнее?
   - Точнее, я видел тридцать две галеры, когда мы сюда приплыли. Наверно, одна-две еще патрулировали неподалеку. А ведь в Константинополе обычно остается не так много боевых кораблей, не так ли?
   - Верно, большинство из них пришло с караваном. Венецианцы предпочитают отправлять суда в заморье пусть пореже, но обязательно с хорошей охраной. Не меньше пятнадцати галер в мирные годы, и до тридцати, если начинается большая война.
   - Но тогда у них не остается свободных галер для пиратства, - заметил Иоанн, - и корабли их противника смогут почти свободно пересекать Средиземноморье, теряя от моря даже больше, чем от венецианцев.
   - Ну и что, - пожал плечами Пиргос. - Венеция очень богатый город, и может позволить себе тратить средства на охрану караванов. Это генуэзцы по бедности своей вынуждены добывать себе средства пиратством.
   - Знаешь отец, наверно, собирать все купеческие суда вместе для лучшей охраны - это весьма разумно. Но при встрече с сильнейшим флотом и потери станут большими. Если охрану каравана отвлечь, то можно будет захватить все купеческие суда сразу.
   - Кто знает, кто знает, - задумчиво ответил Пиргос. - Может быть, кто-нибудь однажды и попробует это сделать.
  
   Молосские пираты внимательно наблюдали, как венецианцы поспешно грузили на свои корабли провиант, метательные орудия, бревна, судовые снасти. Когда одна из галер отошла от пристани, Иоанн удивленно повернулся к отцу:
   - Латиняне загрузили слишком мало провизии. И еще они оставили на берегу половину весел!
   - И правильно сделали, - кивнул Михаил. - Поднимается северный ветер, и флот быстрее дойдет под парусами. Весла будут только мешать. А без лишнего груза корабли смогут подойти вплотную к берегу, и им не понадобится причал. Провиант же воинам подвезут позже, или они смогут разжиться им на месте.
   - Значит, полагаешь, венецианцы выберут южный курс?
   - Скорее всего, да. Там много островов, на которые латиняне точат зубы.
  
   Вместо отошедшей галеры подошла другая, причалив к пристани кормой, в которой тут же распахнулись широкие створки. С берега на корабль, не мешкая, перекинули прочные сходни, и венецианцы начали осторожно заводить на галеру лошадей.
   - Это рыцарские кони, - предположил Иоанн. - Каждый не меньше пяти футов в холке.
   - Ага, - кивнул Пиргос, - отличные венгерские скакуны.
   - А как ты это определил, - не поверил юноша, - если ты даже не подошел к ним близко?
   - Зачем мне подходить? - фыркнул пират. - Я моряк, и в лошадях все равно не разбираюсь. Но у государства Венецианского здесь на континенте осталось слишком мало владений, и недостаточно лугов для выращивания больших коней. Покупать скакунов в Германии слишком дорого, да и везти далеко. А вот до Венгрии недалеко, да и лошади там стоят дешево.
   Когда створки грузового порта закрылись, Иоанн повел итог:
   - Двадцать огромных коней - двадцать рыцарей. Ну да, на этом судне больше двадцати стойл и не поместится. Но для каждого рыцаря еще требуется две ездовые лошади, и хотя бы три для оруженосцев. Отче, а ведь эту галеру только накануне обустроили для перевозки лошадей - там доски свежеструганные. Ага, вот еще одна галера подходит, и тоже кормой. Только у нее даже нет большого порта для погрузки животных, и сходни для лошадей положили прямо поверх борта. Но почему же почему арматоры не соорудили стойла на каком-нибудь большом двухпалубном судне, которое легко может принять полсотни лошадей?
   - Так коней-то будут выгружать не на удобную пристань, а прямо на берег, куда сможет подойти только галера, высоко сидящая в воде. Возможно, для этого даже балласт придется выгрузить. А круглые суда будут стоять на якоре в отдалении, пока рыцари не захватят какой-нибудь причал.
  

Глава II

Сентябрь 1238 г.

Окрестности Селембрии, в сорока милях западнее Константинополя.

  
   Маленький городок Селембрия, расположенный на берегу Мраморного моря, или, как его тогда называли, Пропонтиды, оставался одним из последних островков владений латинского императора. Его окрестности тоже считались собственностью франков, но латиняне предпочитали за пределы стен не выходить, опасаясь не только никейских войск, но и местных крестьян. В этих краях из православных остались только самые стойкие и отважные люди, ничего не боящиеся, и давно тяготившиеся власти схизматиков. Подгородние жители охотно поставляли продовольствие никейскому гарнизону Цурула - сильной крепости милях в пятнадцати от города, а узнав о появлении греческого войска, они стали толпами приходить в лагерь и просили принять их добровольцами. От такого числа добровольных помощников никейские стратиги - козельский боярин Проня и солуньский игемон Феодор буквально схватились за голову. Если недавно они досадовали на малочисленность своих войск, то теперь просто не знали, куда девать ополченцев.
   Отправлять к франкским владениям слишком большой флот греки остереглись, чтобы враги не заподозрили неладное, и потому направили к Селембрии лишь несколько кораблей. Всего на берег Пропонтиды высадилось чуть больше двухсот ратников - сотня пикинеров, вооруженных сверхдлинными контарионам, полсотни отборных лучников и семь десятков лучших витязей - русичей, никейцев, фессалийцев, фиванцев, половцев и разноплеменных наемников. Еще человек восемьдесят моряков был готов выделить со своих кораблей мегадука флота Мануил Контофре. Ну, и главное, греки ожидали подхода куманов, чтобы вместе с ними совершить бросок к Константинополю. Сама Селембрия никейцам была не очень-то и нужна, но, желая ввести противника в заблуждение о своих целях, они притворно начали сколачивать лестницы и мастерить тараны.
  
   Между тем защитники города, не зная об истинных планах осаждавших, пребывали в панике. С самого утра, сразу после высадки десанта, вифинские лучники загнали франкских воинов за стену, и всякого, кто осмеливался высунуть голову, поражали стрелами прямо в лицо, подтверждая свое реноме прекрасных стрелков. Помощи же в ближайшее время селембрийцы не ожидали. Наоборот, накануне из столицы пришла быстроходная таретта и увезла часть гарнизона. Надолго ли забирали воинов, и куда их отправили, никто не говорил, но было ясно, что регент задумал большой поход. Поэтому, собравшись на совет, франкский начальник гарнизона и латинянские купцы, имевшие вес в городе, обсуждали только два варианта - попробовать откупиться от нападавших, или же договориться о передачи Селембрии в обмен на свободу. Они, не мешкая, тут же составили письмо, в котором красочно описали воинскую опытность франкских рыцарей, прекрасно умевших отражать врагов, и немалую численность гарнизона, достаточную для охранения крепости. Однако никейских полководцев, обложивших Селембрию исключительно для виду, трудности осады нисколько не тревожили, равно как и неосновательно приписанное себе франками умение оберегать крепость. Поэтому эпистолию осажденных стратиги оставили без внимания.
  
   К вечеру, когда суматоха первого дня осады улеглась, в шатре никейских военачальников царили спокойствии и чуть ли не безмятежность. Русские послы Проня Василий Дмитриевич, ставший нечаянно командующим греческим отрядом, и отец Григорий, назначенный недавно козельским епископом, уже убедились в точности предсказаний своего вещего воеводы Гавриила, и не сомневались в успехе предприятия. Этот боярин Гавриил Олексич, по прозвичу Рославльский, недавно взял на воспитание юного городецкого княжича Ярослава после гибели его отца, и возглавил остатки дружины, которые сам же и собрал по окрестным лесам. Предвидя, что скоро к Жиздре подойдут бесчисленные монгольские тумены, Гавриил разослал гонцов по всем ближайшим городкам и весям, предупреждая о нашествии, а козельскому князю он предложил переселить всех весняков за стены города. Жителей Городца воевода тоже решил отправить в Козельск, резонно полагая, что только собрав вместе всех воев, двум небольшим княжествам удастся отбиться от нашествия.
   Тем временем степняки, ратовавшие всю зиму в северных княжествах, к началу весны поспешили на юг, боясь, как бы скорая распутица не застала их в заснеженных лесах. Монголам уже было нелегко находить себе пропитание и фураж, и потому они разделились. Сам Батый всего лишь с одним туменом, от которого к тому времени осталось не больше пяти тысяч человек, двинулся самым западным маршрутом - по Десне. Хитрый предводитель монголов решил, что здесь, вдали от нашествия, никто нападения не ждет, и ему удастся застать русичей врасплох. Но, встречая повсюду пустые села и запертые ворота городов, ни один из которых не удалось внезапно захватить изгоном, Батый понял, что просчитался. Вопреки его расчетам, татары нигде не находили себе пропитания. Маленькие городки почти сплошь были покинуты жителями, увезшими с собой все припасы и уничтожившими то, что увезти не удалось. Большие же города с мощными укреплениями, такие, как Вщиж или Дебрянск, приходилось обходить стороной, ибо их осада могла дорого обойтись ослабевшему тумену. Чтобы раздобыть провизию, монголы все-таки решились взять приступом Обловь, но они потратили на осаду два дня и потеряли много воинов. Обычно для штурма крепостей монголы использовали хашар - пленных жителей, которых заставляли закидывать хворостом ров и тащить приставные лестницы. Но весь полон, набранный на севере, татары там же и посекли мечами, когда он стал не нужен, а набрать новый оказалось невозможно.
  
   Когда Батый вышел к Козельску снег уже начал таять, и перед монголами замаячила перспектива голодной смерти. Лошади, питавшиеся только лапником и жухлой прошлогодней травой, к тому времени обессилили, да и у воинов припасы давно иссякли. Переговоры с горожанами закончились ничем, и, отчаявшись, монголы попытались силой овладеть Козельском. Однако град, расположенный на высоком холме и огражденный высоченными валами, устоял.
   Пока козельцы спокойно разговлялись после поста, Батый разослал во все стороны отряды в поисках пропитания, оставив в лагере только раненых. А вот Козельску на помощь подошел вщижский князь, благодарный за полученное предупреждение, да и черниговцы успели прийти на выручку. Объединенная дружина быстрым наскоком захватила монгольское становище, а боярин Гавриил Олексич смог самолично пленить самого Батыя.
   Конечно, все понимали, что уже через месяц к Козельску подойдут татарские тумены во главе с Субедаем, и горожане дорого заплатят за свою победу. Но все удалось уладить миром. Монгольский царь сумел сохранить лицо, отдав свою дочку Алсу замуж за юного городецкого князя и заодно заключив с ним союз.
   Батый, вполне утешенный частью добычи, возвращенной ему зятем, даровал Ярику ярлык на разоренное Рязанское княжество, каковое тот немедля и подвел под свою руку. Ну, а воевода Гавриил, ставший крестным отцом царевны, получил звание тысяцкого вместе с тысячей крещеных куманов в придачу.
  
   Сделавшись великим князем, семилетний Ярослав по наущению своего воеводы решил заняться мировой политикой, разослав послов по сопредельным и дальним державам. Что и как говорить посланцам, объяснял вещий Гавриил, откуда-то знавший все события, долженствующие произойти этим летом. Одну из таких делегаций отправили и в Никею.
   Никейский василевс Иоанн III Ватац встретил посольство великого князя - победителя страшных монголов, весьма благосклонно. Рассмотрев же удивительные подарки - обзорную трубу, позволявшую видеть вдаль, медный рупор, и прочие невиданные диковинки, Ватац и вовсе проникся уважением к русичам, и их рекомендации выслушал более, чем внимательно. Одним из таких советов было немедля отправить небольшое войско в Фессалию, дабы вернуть ее изгнанному деспоту Мануилу, а фактически, отдать во власть Никеи. Ватац так и поступил, но заодно попросил русских послов отправиться вместе с Мануилом, чтобы они своей славой ускорили процесс присоединения провинции.
   Фессалия без труда покорилась никейцам. Перед ними открывались все ворота, и только эпарх Феодор, командовавший гарнизоном Платамона, долго тянул со сдачей крепости, и ему пришлось угрожать осадой.
   К войску присоединялись не только аристократы с отрядами своих слуг, но и простые горожане, и даже сельские парики. Всех ополченцев вооружали, как могли, и обучали, готовя к войне. Как и предполагал Гавриил, афинский герцог Ги де ла Рош посчитал столь быстрое подчинение никейцами соседствующей с ним области угрозой для себя, и вскоре собрал немалую армию, готовясь напасть на греков.
   Как лучше воевать с тяжелой конницей, Гавриил своим боярам рассказывал, и Проня с греческими стратигами хорошо подготовились к встрече франков. Греки воспользовались надменностью рыцарей и без труда заманили их в ловушку. Мало кто из кабальярусов смог уйти живым с поля боя, а остатки латинянской пехоты после гибели всей знати просто разбежались.
  
   После разгрома франкской конницы никейцам оставалось только спокойно занять Фивы и Афины, но у послов имелась еще одна секретная инструкция. Захватив печать герцога и его личного нотария, Проня составил письмо регенту Константинополя, заявляя ему от имени де ла Роша о победе над греками, и предлагая ему, воспользовавшись случаем, устроить набег на какой-нибудь никейский остров. Эту эпистолию взялся доставить православный пират Михаил Пиргос, имевший репутацию человека не только отчаянного, но еще и благочестивого, верного своей церкви.
   И снова надменная самоуверенность латинян сыграла с ними злую шутку. Ни на миг не усомнившись в победе храбрых франков над презренными греками, они действительно кинулись снаряжать корабли, чтобы как можно скорее выйти в море. И потому Проня относился к задаче взятия Царьграда не то что бы легкомысленно, но спокойно. Всего и делов-то - латиняне покинут Город, а православные в него войдут.
   Соратник же боярина игемон Феодор искренне считал, что еще недостаточно оправдался перед василевсом за Платамон, и потому чуть ли не желал трудностей, чтобы с доблестью их преодолеть.
   Командиры пикинеров - новоиспеченные полусотники Лиховид и Пьетро и вовсе ни о чем не беспокоились. Своих людей они по палаткам разместили, провиантом снабдили, дозорных выставили, а о прочем пусть у стратигов голова болит.
   Из всех военачальников немного нервничал только Алтун-Иоанн - крещеный половецкий бек. Впрочем, с первого взгляда признать в нем бека было трудно. В походе степняк одевался в обычные кожаные штаны и рубаху из грубой ткани, и только сабля с золотой отделкой и драгоценными камнями говорила о высоком статусе своего владельца.
   Алтун сидел как на иголках, ничего не ел, и то и дело начинал выхаживать по шатру взад-вперед.
   Зато командир конницы Даниил ел за двоих, и его аппетиту мог позавидовать любой сибарит. Три месяца назад ктитор Даниил оставил свой личный благоустроенный монастырь, приносивший немалый доход, ради ратных подвигов, и ничуть об этом не сожалел. Большой живот, наетый за годы беспечной жизни, за время похода заметно поубавился, а бодрости наоборот прибавилось. Да и разгром франков у Сперхиоса принес ему немалый прибыток, и старый воин нисколько не раскаивался в своем решении присоединиться к богоугодному делу освобождения Греции.
   Крещеного бека, волновавшегося о своих соплеменниках, Даниил искренне жалел, и потому пытался отвлечь соратника самым простым способом - вином и мясом. Но Алтуну пока было не до яств. Устав ждать вестей от своих, он решил самолично поехать на разведку, но на выходе из шатра едва не столкнулся лбом с командиром дозорных Павшой.
  
   Бесцеремонно схватив бека за плечи, Павша радостно проорал ему прямо в ухо:
  -- Едут твои половцы!
   Алтун на радостях собрался обнять вестника, но дозорный, ловко вывернувшись, подскочил к боярину и быстро затараторил:
  -- Едут! Почти две тысячи коней! Пять сотен лошадей под куманами, и тысячи полторы заводных.
   Стратиги оживленно загомонили, а Проня, потерев ладони в предвкушении такой солидной подмоги, все же не удержался от колкости в адрес бека:
  -- Надо же - полторы тысячи комоней. Да куда же нам их столько девать-то, и чем кормить?
  -- Вы просили, так принимайте, - обиженно насупился Алтун. - Или пешими идите. В здешних-то местах у землепашцев приличного жеребца и не найти. У них такие неказистые коники, что тебя даже без доспеха не подымут, не говоря уж о Лиховиде. Так что ты должен радоваться нашим табунам, как холодному кумысу в знойный полдень.
   Алтун, заметно повеселев, уже не порывался бежать на улицу, словно нетерпеливый мальчишка, и с достоинством уселся за столом, вспомнив, что полдня ничего не ел. Уже уминая печеную баранью ногу, он невнятно добавил:
   - А лошади лишние не бывают. Людей мало? Ну, так больше заводных коней им достанется.
   - Да, людей-то все равно мало, даже вместе с твоими, это верно, - задумчиво отозвался Проня. - Чай, мы не деревушку малую штурмовать взялись, а Царьград. Добровольцев тут, конечно, можно легко хоть десять тысяч набрать, но воины они ненадежные. Феодор, не принимай это на свой счет, но твои соотчичи довольно непостоянны в своей верности, да и времени обучать новиков воинской науке совсем нет. Эх, Алтун, что же вся твоя орда еще не пришла из Угрии? - беззлобно проворчал боярин.
   - Ишь, какой нетерпеливый, - так же шутливо ответил старый бек. - Все племя так скоро не переместить, перекочевка дело долгое. Мы, как узнали об измене угров, так юрты в тот же день и сняли. Но провести тысячи кибиток через незнакомые поля и леса, да еще переправляя через реки, дело нелегкое. Но главное, это скот перегнать. Один, ну два дня его можно гнать безостановочно, а потом все равно нужно пасти. А в чужих странах еще догляд нужен. Того и гляди, местные табун угонят, или девок умыкнут. Вот смогли мы пять сотен йигитов отправить во Фракию, и то...
   Последние слова голодного бека потонули в чавканье, но смысл сказанного был ясен - новых подкреплений от степняков скоро ждать не стоит.
  -- Ну что же, сколько есть ратников, столько есть, - подытожил игемон Феодор. - С вечера распределим лошадей, а с утра на зорьке выступим в поход. Дни сейчас не очень длинные, но с заводными конями мы к Городу как раз до темна доберемся.
   Боярин хотел что-то добавить к сказанному, но в шатер снова вихрем влетел Павша, и на этот раз вид у него был не ликующий, а скорее, озадаченный:
  -- Воеводы, там это, это..., - тяжело дыша, попытался что-то объяснить парнишка, но впопыхах не находил нужных слов.
   Проня сердито зыркнул на дружинника, которого небезосновательно считал своим лучшим учеником, и рассерженно рявкнул:
  -- Толком говори!
   Быстро придя в себя, Павша вытянулся по струнке, как его в Козельске учил воевода Гавриил, и четко доложил:
  -- Ворота Селембрии отворились, но не для вылазки. Я рассмотрел в обзорную трубу - жители выходят босые, в одних рубашках и с веревками на шее.
   Услышав эту нечаянную весть, Василий Дмитриевич осуждающе указал пальцем на бека, на этот раз сердясь без всякого притворства:
   - Алтун, это все твои куманы! Нет, чтобы ночью тишком подъехать, так черт их дернул переться засветло. Вот селембрийцы, завидев "диких скифов", и перепугались до колик в животах, и от страху побежали сдаваться. А куда нам их теперь девать?
   Алтун покаянно опустил глаза, молча признавая вину, но грызть баранину при этом не переставал.
  
   - После будем ругаться, - возвысил голос козельский епископ Григорий, в дела военные не встревавший, но строго следивший за дисциплиной в полку. Дождавшись, пока боярин чуть остынет, он добавил примирительно. - Надо о селембрийцах позаботиться.
   - И верно, пойдем полон принимать, - охотно согласился с екзархом игемон Феодор, вскакивая с походной лавки. Отец Григорий хоть и не прошел полностью интронизацию в новой должности, но авторитетом пользовался незыблемым, как у русичей, среди которых священник прожил уже лет тридцать с лишком, так и у греков, для которых он стал чудотворцем-освободителем. И потому спорить с владыкой не стоило, тем более, что советы он всегда давал дельные.
   Пока епископу седлали мула, Проня с Феодором собрали дозорных, дежуривших в полном вооружении, и тут же, не теряя ни минуты, пористали к крепости. Алтун был прав - крестьянские лошадки, которыми им удалось разжиться, никуда не годились, но десяток годных к седлу коней они все-таки раздобыли.
   Куманы же тем временем располагали свое становище поодаль от лагеря греков, чтобы не устраивать столпотворения. Алтун, соблюдая свое достоинство, к ним не шел, выжидая, пока к нему не прибудет гонец от соплеменников, чтобы уже после этого дать первые указания - объезжать вкруг города и внимательно смотреть в траве, в канавах и скирдах, не прячется ли кто из беглых латинян. Наверняка кто-то из франков предпочтет тайком удрать из Селембрии.
  
   Людей, стоявших у входа в город в покаянных позах, насчитывалось немного. Видно было, что молить о пощаде пришли только латиняне. Да и то не все, а лишь главари местной католической общины. Зато православные, запрудившие ворота, радостно махали руками единоверцам, горя от нетерпения встретить своих присных.
   Первым, опередив стратигов, к воротом Селембрии подоспел флотоводец Мануил Контофре, люто завидовавший своим сухопутным коллегам сразу и белой и черной завистью. Пешцы-то после боя у Сперхиоса сказочно обогатились, а мегадуке флота и его морякам от добычи, полученной с франкских баронов и их наемников, не досталось ничего. И потому-то селембрийские франки, которых полководцы считали лишней обузой, для Мануила стали лакомой добычей.
   Контофре явился, естественно, не один, а в сопровождении целой сотни своих корабельщиков, притащивших помимо копий, топориков и коротких мечей еще и охапки мешков. Мегадука, не считая нужным скрывать своего торжества, весело насвистывая, обошел вокруг латинян, сбившихся тесной кучкой, и поучительно заметил:
  -- Ну что, схизматики, вот и настала вам пора почувствовать гнев божий.
  -- Годфруа, - язвительно отозвался предводитель франков, - а давно ли ты сам заделался православным?
   Ничуть не смутившись, Мануил, который действительно превратился из Годфруа в Контофре не так уж и давно, задумчиво почесал лоб, что-то подсчитывая, и честно ответил:
  -- Да вроде уже лет пять, как меня осенила истинная вера. А вот ты, Конрад, так и останешься бродить во тьме схизмы.
   Начавшаяся было перепалка закончилась с появлением греческих полководцев. Стратиги, подъехав к латинянам, не стали спешивать своих людей, и на недругов смотрели весьма недоброжелательно, так что франки испуганно зашептались и попятились. Лишь комендант города, правда, уже бывший, остался на месте и попробовал договориться с эллинами. Он уже сообразил, что Контофре тут на вторых ролях, и попытался понять, кто двух греческих командиров главнее. Старый эпарх, весь иссеченный шрамами, несомненно опытный вояка, но он все время вопросительно поглядывал на своего соратника - по виду явно иностранца. Вот к нему-то Конрад и обратился:
  -- Господин, позволь нам сдать тебе город, а самим отправиться в Константинополь.
  -- Не сейчас, - кратко ответил боярин, еще недостаточно знавший греческий язык, и потому немного стеснявшийся говорить на нем при чужих. - Позже.
  -- Посидите в подвалах денька три, - пояснил мысль своего соратника Феодор, - а потом отпустим вас на все четыре стороны, и даже немного денег на дорогу оставим.
   От такого ответа подозрения франков еще более усилились, но, к их счастью, к игемонам подоспел греческий священник. По тому, как перед ним почтительно склонились моряки и даже сам мегадука, Конрад понял, что это вовсе не обычный пресвитер, а прославленный иерарх, и не побрезговал преклонить перед ним колено:
   - Досточтимый, проявишь ли ты милосердие к молящим о пощаде, и не отпустишь ли нас восвояси?
   Скользнув по схизматиком рассеянным взглядом, екзарх посмотрел за их спины на радостные лица эллинов, и улыбнулся. Как латиняне не виноваты перед греками, но на радостях даже им можно простить все.
   Быстро соскочив с мула, не заботясь при этом о степенности, полагающейся его сану, отец Григорий приблизился вплотную к франкам, и те, поняв, что этот человек решает их судьбу, дружно попадали на колени.
   - Молим тебя о пощаде и свободе, - опять завел прежнюю песню Конрад, но сразу осекся, когда епископ начал говорить.
   - Всему свое время! Крашенные яйца ждут на Пасху, скубрию в августе, а свободу пленным после войны. Нам вскоре предстоит битва, и потому вам пока из города выхода нет. Но не печальтесь! Дня через три вы уйдете куда хотите. Кроме тех, конечно, кто в православие не захочет перейти.
   При последних словах у Контофре перехватило дыхание и он посмотрел на епископа неприязненно. Ну вот кто дергал владыку за язык? Если схизматики перекрестятся в истинную веру, то им разрешат оставить часть имущества, а значит, уменьшится и доля мегадуки в добыче.
   Впрочем, Проня его опасения развеял. Он громкогласно объявил, что все движимое имущество латинян конфискуется в пользу казны, естественно, с отчислением из него воинам положенной доли, а дома франков боярин повелел вернуть бывшим владельцам. Если же таковых не оказывалось, то выморочное имущество переходило под управление градоначальника.
   Однако, кому поручить охрану пленных и города, Василий Дмитриевич не знал. Диким степнякам он настолько не доверял, а местные греки, натерпевшиеся всякого от латинян, могут запросто потребить весь полон, никого не оставив в живых. Моряки, правда, находятся на службе и начальникам подчиняются, но они не ведают древнего монастырского правила "ничего через чур", внедренного отцом Григорием в своем отряде. Едва дорвавшись до запасов вина, матросы тут же выпьют его прямо неразбавленным и устроят свару. Ну, а своих людей оставлять было жалко, потому что их и так немного. Воевода рассчитывал истоком пройти мимо Селембрии, не растрачивая сил, и не оставляя нигде гарнизонов.
   Разумный компромисс предложил Феодор. Он отрядил десяток своих лучников под руководством опытного десятника, который и стал временно селембрийским эпархом, и дал ему в помощь человек двадцать матросов и столько же ополченцев. Расчет был на то, что если начнут дебоширить моряки, то их утихомирят местные, и наоборот.
   Боярин таким предложением остался доволен. Так получается, что и пирог цел, и собака сыта. Контофре тоже не возражал. Но перед тем, как отпустить своих морских пехотинцев, он немного пошептался с ними, дав указания тщательно перекопать дворы латинян и обыскать их дома сверху донизу в поисках кладов, наверняка оставленных франками.
  
   Большинство дружинников, копейщиков и лучников вся эта суматоха с овладением города обошла стороной. Они приняли от половцев табун лошадей, разобрали его по десяткам и оставили коней пастись под охраной сторожей. Упряжь эллины загодя привезли на кораблях свою, привычную.
   Солнце уже давно село, когда Лиховид, на которого, как на главного лошадиного знатока, свалилась забота по осмотру и приему конского состава, вернулся в свой командирский шатер. С безоблачного неба светили звезды и половинка луны, и полусотник ловко, несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, перешагивал растяжки палаток, ни разу не споткнувшись.
   В шатре помимо его коллеги-полусотника Пьетро сидело еще несколько русичей, обсуждавших поэзию, и попутно полировавших шлемы или чинивших амуницию.
  -- Вы чего не спите? - добродушно проворчал полусотник. - Завтра вставать спозаранку.
  -- Беседуя с умным человеком, можно всю жизнь провести, - улыбнулся Пьетро. - Да и не спится что-то.
   Вернувшись, Лиховид первым делом достал здоровенный кусок фета из бадьи, в которой он вымачивался, и нетерпеливо принялся его уминать. Богатырю, ввиду его мощной комплекции, всегда хотелось есть, даже после плотного ужина. Своим соратникам он тоже предложил отведать заморского сыра, но все отказались, и Пьетро продолжил прерванный разговор:
   - Я вот все вспоминаю былину, какую вам вещий воевода рассказывал. В ней в самом начале были слова: "там юный княжич мимоходом пленяет грозного царя..."
   - Да, верно, это про нашего великого князя Ярослава, удалого не по годам, - отозвался Ивашка, сам еще безбородый отрок, - который татарского царя Батыя пленил.
   - А вот дальше говорится "там тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходит ясных".
   - Ага, нас же для этого похода так и отбирали, чтобы все были статные и лицом не безобразные, - согласился Павша. - И сошли мы на берег с корабля. Вот только двадцать нас, а не тридцать. Ошибочка вышла. Верно, пока былину из уст в уста передавали, кто-то перепутал.
   - А Проня, выходит, ваш морской дядька, - хохотнул генуэзец. - Но отчего вы уверены, что это все про вас рассказывается?
   Лиховид, уже немного насытившийся, укоризненно покачал головой:
  -- Эх, Петр, Петр, ты вот столько стран повидал, столько бывальщины наслышался, но случалось ли где-нибудь, чтобы юный княжич полонил царя? Вот то-то. А уж грозней, чем монгольский царь, во всем мире не сыщешь.
  -- Согласен, поэма про вас написана. Но кто ее придумал? Как я понимаю, ваш Гаврил вещий, но автор не он.
  -- Павшу спроси, - кивнул полусотник в сторону товарища, - он памятливый.
  -- Былину придумал вещий садко Олекса Сергеич, - припомнил Павша. - а прозвищ у него много. Воевода называл вещуна то Порокин, то Арматов, то Пущатин, или даже Пращников. Видно, у него в семье умели метательные машины сооружать, отсюда и прозвания.
  -- А из какого княжества этот гусляр? Из вашего?
  -- Родом, вроде бы, из пруссов, но его предки уж давно на Русь перебрались.
  -- Жаль, что гудец с вами не прибыл, - печально вздохнул Пьетро. - Так бы хотелось с ним побеседовать да песни его послушать.
  -- Не выйдет, - помрачнел Ивашка, - его какой-то франк убил. Застрелил из арбалета.
  -- Карл Де Антес, - подсказал Паша. - Вроде так его звали
  -- Значит, Пущатин в засаду попал? - удивился генуэзец. - А еще вещий.
  -- Да нет, - раздраженно мотнул головой Лиховид. - Поединок у них был. Как я понял, наш стал франка одолевать, а латинян, видя, что ему с Пущатином не сладить, схватил самострел и всадил супротивнику стрелу в живот.
  -- Вот подлый! - с негодованием воскликнул генуэзец, машинально хватаясь за кинжал. - Разве так можно?
  -- Воевода сказал, что правила поединка того дозволяли, - нехотя признался Лиховид. - А потом лучшие знахари пытались лечить гусляра, но у него дырка в животе загноилась, и оттого он преставился.
   Все замолчали, и Лиховид, воспользовавшись паузой, погнал ратников спать.
  
   Сам полусотник, не теряя времени, тоже уселся на походное ложе, потянулся, расправляя плечи, и улегся, укрывшись плащом. Но Пьетро так и продолжал сидеть с мечтательным выражением лица, то что-то радостно напевая себе под нос, то разговаривая сам с собой:
   - И все-таки, как правильно, двадцать витязей, или тридцать чредой из вод выходят? - пробормотал тихонько итальянец.
   - А это смотря про какой берег говорят, - отозвался Лиховид. - Вот сколько с нами витязей приплыло в Пропонтиду? У Прони в отборной дружине теперь семь десятков воев, и из них немало юношей. К примеру, беотиец Димитрий, или сын платамонского эпарха Алексий. Ты вот тоже лицом пригожий, даже ни одной оспины у тебя нет. Неужто, не болел в детстве? Хотя, Петр, кормили тебя явно неважно. Росточком-то ты не вышел, да и тощенький, как подросток.
   Пьетро так не считал, полагая себя стройным и мускулистым, а вовсе не тощим, но сердиться на товарища не мог, и от души рассмеялся:
   - Лиховид, да по сравнению с тобой и ваш воевода Гавриил худеньким покажется.
   - Ну, у воеводы тоже не косая сажень в плечах, но он на диво ловок и увертлив. Однако, Петр, хватит бдеть. Нам вставать завтра рано.
   Генуэзец разумному совету не последовал и все равно продолжал сидеть:
   - Здесь такие великие дела творятся, что не уснешь. Подумай только, ведь мы освобождаем Элладу, и скоро очередь дойдет даже до самого Константинополя. Представь, мы войдем в славный город, увидим его древние дворцы и соборы. А какие возможности открываются перед удачливыми воинами! Многие из наших гридней станут начальствовать над городами или даже целыми областями.
   Лиховид поворочался на постели, но сон уже ушел, и он нехотя ответил собеседнику:
   - Пьетро, а ты же все еще латинянин, верно? Но если хочешь получить должность у василевса, то тебе нужно воцерковление.
   - А и верно, - хлопнул себя по лбу генуэзец, - запамятовал. Не до того было. Но раз я собрался стать греком, то нужно перекреститься в православие. И знаешь, покрещусь прямо завтра, чтобы войти в Город уже по праву, а не презренным наемником-латиянином.
   - А мне в Греции оставаться неохота, даже эпархом, - признался Лиховид. - Жарко тут очень. Солнцеворот вроде уже прошел, а печет, как у нас летом. Все время потом обливаешься. У нас на Руси я, конечно, игемоном не стану, но должность у меня и так хорошая, и получил я ее сам. Мне князь поручил лошадей пятнать, потому что кони меня слушаются.
   Кинув быстрый взгляд на могучие плечи и руки собеседника, Пьтро тихо прыснул, решив, что такой великан даже слона укротит, но вняв, наконец-то, увещеваниям Лиховида, загасил масляную лампу, и мгновенно погрузился в сон.
   Русич же еще немного поворочался, вспоминая, именины каких святых будут завтра, но прямо на полуслове уснул.
  
   Утром войско задерживаться под стенами Селембрии не стало. Взяв город с его собственного согласия, стратиги раззадорились, решив, что россказни греков о том, что латиняне не умеют оборонять крепости, не лишены некоторого основания. Ведь и впрямь оказалось, что достаточно показать угрожающий вид, чтобы принудить франков к сдаче.
   Все отряды подготовили своих верховых коней еще с вечера, чтобы не возникло заминок. Обозники, чтобы не отставать, самое главное добро тоже везли на вьючных лошадях. Воевода даже для ополченцев приготовил две сотни лошадей, наказав остальным идти следом пешими вместе с тележным обозом. Но обговоренный порядок нарушил Контофре, не пожелавший плыть к Городу на своих триирах и лично возглавивший отряд морской пехоты. Вместо обещанных восьми десятков человек он привел десять дюжин, и боярину пришлось искать для них всех транспорт. К счастью, захваченных в Селембрии коней как раз хватило для пополнения кавалерии, но Проня велел командирам проверить, чтобы у всех ратников обувь была добрая и в нее подстелена ветошь. Мало ли, что с лошадьми случится, тогда придется пешком идти, а без вихоти ногу потрешь.
   Мануилу он, правда, ничего советовать не стал, и только простодушно поинтересовался, как же оставшиеся корабельщики управятся со своими судами.
   Контофре, чуток помявшись, напомнил русичу, что он же не просто какой-то игемон, а мегадукс, командующий императорским флотом, и потому его должна сопровождать подобающая его титулу свита. Конечно, в дела сухопутных начальников Мануил лезть не собирается, но со своей сотней не расстанется.
   Проне стоило труда сдержать смех, глядя на разбойничьи рожи корабельщиков. С собой в поход Мануил взял самых бесстрашных и отчаянных моряков, с которыми не страшно идти в бой, но назвать этих пиратов свитой вельможи нельзя было даже в шутку.
   - Ну ладно, дело твое, - не стал больше придираться боярин. - Раз ты собрался участвовать в штурме, то слушай наш план. В Городе нас ждут добрые люди, готовые перебить стражу. Дукс Никифор, оставшийся сражаться в Беотии, загодя сообщил, как найти в Царьграде православных, коим можно доверять. Их немного, но для дела хватит. Когда Михаил Пиргос отплыл с подложной эпистолией, ты отправил ему вслед быстроходное судно, высадившее нашего человека недалеко от Константинополя. Он должен был связаться с верным иереем, у которого церковь находится как раз возле Пигийских врат, через которые мы хотим пройти. Вчера мы тоже отправили гонца, возвестить, что скоро придем, а сейчас к Городу помчится полным карьером третий вестник. Хотя все войско латинян уже отбыло, но главные ворота днем все равно отпирают, и путников через них пропускают.
   Контофре, в миг посерьезнивший, замысел выслушал внимательно, и, чуток подумав, предложил откорректировать план:
   - Послушайте мой совет, стратиги. Известите также пирата Пиргоса, если он еще в Константинополе. Глядишь, Михаил со своими ребятами тоже подсобит. Думаю, его можно будет сыскать в генуэзском или пизанском квартале. А вот что вы станете делать, если ваш патер не одолеет вратную стражу?

***

   Вечером, когда солнце давно спустилось за западную стену Константинополя, Девтерон опустел. Порядочным горожанам нечего было делать на улицах ночью, да и разбойников в последнее время развелось немерено, а франкские стражники без разбору хватали всех, не разбираясь в повинностях.
   В эту ночь, правда, латинянских сторожей в Городе стало намного меньше, чем обычно. Во всем Ексокионионе, пожалуй, не было ни одного патруля. Но Пигские ворота охранялись исправно. Двое человек на башне, правда, больше спали, чем бдели, но ночная стража внизу у ворот неусыпно караулила до утра.
  
   Во всей округе кроме вратных страж ни одной живой души не было видно, и Иоанн, потихоньку приближавшийся к Пигийским вратам с севера, чувствовал себя словно в открытом море на одинокой лодочке.
   Приблизившись к часовым, юноша бросил на них мимолетный взгляд. Вооружены как франки, но носовая пластина  на шлеме рыцаря непомерно огромная, такие бывают только у венецианцев. Все понятно, итальянцы не доверяют франкам охранять город, или же регент забрал с собой всех своих воинов до последнего. Да впрочем, и венецианцы наверняка лучших людей отправили в поход. Вот и этот рыцарь слишком молодой. Его, верно, только в этом году опоясали.
  
   Венецианский десятник Витале и впрямь был посвящен в рыцари буквально накануне, но тем ревностнее он относился к своей службе. Витале с подозрением наблюдал за ночным прохожим, неверной походкой приближавшимся к посту со стороны Сигмы, и раздумывал, то стоит ли надавать тумаков пьянчуге, или же просто отогнать его подальше, если он подойдет к воротам слишком близко. Однако когда выпивоха, при ближайшем рассмотрении оказавшийся совсем еще молоденьким парнишкой, хотя и очень долговязым для своего возраста, начал выкрикивать что-то непотребное в адрес венецианцев, рыцарь не выдержал:
   - Марк, Джакомо, возьмите-ка этого дурня под белы руки, отведите на стену, да и скиньте головой вниз. Толька на внешнюю сторону, а не сюда. Это будет ему хорошим уроком на будущее.
   - Синьор Витале, - весело, но соблюдая должное почтение, переспросил Джакомо, - мы с удовольствием, но вы и впрямь полагаете, что эта процедура прибавит дурню ума?
   - Ума, может и не прибавит, - злобно прищурившись, процедил рыцарь, - а вот дурь из него точно выбьет.
   Солдаты отставили копья и, тихонько посмеиваясь, осторожно приблизились к гуляке, стараясь не спугнуть его резким движением.
   - Эй, дживанотто, тебе не хватило вина? - ласково окликнул незнакомца Марк, - Пойдем, у нас целый бурдюк. Подеста нынче угощает.
   - Ага, вино хорошо, - бессмысленно глядя перед собой, закивал паренек. Иоанн никогда еще не напивался допьяна, но он не раз наблюдал в тавернах пьяниц, и даже пару раз удачно их передразнивал, пока не получил подзатыльник от отца. Рука у Пиргоса была тяжелая, и больше Иоанн никого не пародировал, но тут его умение оказалось кстати.
   Блаженно улыбаясь, мнимый выпивоха шагнул навстречу благодетелям, уже протянувшим руки, чтобы поддержать шатающегося парня. Но тут венецианцев, уже предвкушавших веселую забаву, ожидал сюрприз. Пьяный парень качнулся в сторону, и показалось, что он падает. Но Иоанн, скользнув быстро, как тень, внезапно оказался за спиной Джакомо и, вынув из широкого рукава кинжал, привычным движением всадил его между лопаток противника. Искусно выкованное лезвие - в меру узкое, но в то же время достаточно прочное, чтобы не сломаться от удара, разорвало кольчужное кольцо, проткнуло кожаный поддоспешник и пробило позвонок, перебив спинной нерв.
   У смертельно раненого стражника тут же подкосились ноги, и он осел на землю, судорожно что-то пытаясь сказать, но не в силах вымолвить не слова. Его напарник Марк сначала и не понял, что произошло. Вот пьянчужка миг назад стоял перед ними, потом исчез, и вдруг он появляется сзади, а Джакомо внезапно становится плохо, как после бутыли вина натощак. Лишь когда Марк заметил в руках у грека кинжал, то понял, что это не подгулявший выпивоха, а бунтовщик.
  
   Иоанн оказался прав. Отправив армию за море, латиняне оставили в Константинополе лишь самых никудышных вояк. Одолеть с одним только кинжалом целых двух стражников в кольчугах, со щитами и с копьями он бы, конечно, не смог. Но эти разини спокойно подошли к нему, не чуя беды, как будто не находились во враждебном городе. И даже когда он заколол одного из итальяшек, второй ничего не сделал. Вообще ничего! Не позвал на помощь, не кинулся бежать, не достал свой нож и не попытался перехватить запястье грека. Ошарашенный пират несколько мгновений, достаточных для того, чтобы умелый моряк успел вскарабкаться на мачту, размышлял, что ему сделать. Собственно говоря, юный пират за это время мог бы легко заколоть незадачливого противника. Достаточно было придержать его за локоть и ткнуть кинжалом в открытое лицо. Но задачу своему сыну Пиргос поставил совсем другую. Он должен отвлекать часовых, пока две группы греков не блокируют латинянам пути отхода. Если хоть один из часовых убежит, то подымет тревогу, и прежде, чем завал у ворот разберут, к Пигам могут подоспеть франки.
   И вот, вместо того, чтобы просто пырнуть вражина и покончить с ним, Иоанн принялся кружить вокруг латинянина, делая вид, что никак не может с ним совладать. Оставшиеся стражники тем временем, не отрывая глаз от поединка, похватали щиты, топоры и копья. Десятник уже скомандовал было атаку, но вдруг краем глаза заметил справа какое-то движение. Из темноты вышли многочисленные тени, перегородившие дорогу и к югу, где у Золотых ворот обычно дежурил целый отряд, и на восток, в сторону проспекта Мессы.
   Поняв, что Марк все равно обречен, Витале скомандовал оставшимся у него воинам:
   - Яков, Руджерио, пробиваемся направо, к южным воротам. Кто первым прорвется - бежит без остановки до нашего поста, известить о бунте, а остальные сдерживают оборванцев.
   Витале вернул в ножны меч, но зато поудобнее схватился за щит двумя руками. По команде рыцаря все трое бросились бежать вдоль стены. Отряд, или скорее, скопище греков, наступавшее с этой стороны, насчитывало человек двадцать. Они кое-как выстроились в шеренгу, преграждая путь, но у них почти не было копий, только короткие мечи, топоры и молотки. Подбежав к ним вплотную, Витале в последний момент изо всех сил толкнул щит обеими руками, сбив с ног сразу двух противников и прорвав вражескую линию. От толчка рыцарь сбавил ход, но он бросил ставший ненужным щит, извлек меч и, обернувшись, наотмашь рубанул им по грекам. Этот прощальный удар заставил нападавших отпрянуть, и венецианец, воспользовавшись моментом, со всех ног припустился бежать к Золотым воротам. Рыцаря не страшили вопросы, почему он бежал с поля боя, на котором загибли все его люди. Сейчас главное предупредить о мятеже.
   Бой у него за спиной все не стихал. Эллины набросились на венецианцев хотя и неумело, но яростно, пытаясь не столько убить воинов, сколько нанести им поранения, чтобы они перестали сопротивляться. В азарте схватки греки так увлеклись, что большинство из них забыло о беглеце, а несколько человек, ринувшихся в погоню, никак не могли угнаться за латинянином, хоть и отягченном доспехом, но сильным и тренированным, да и питающимся куда лучше, чем бедные константинопольцы. Впрочем, Пиргос уже отправил вдогонку венецианцу своего сына, и каким бы проворным ни был рыцарь, легконогий Иоанн смог нагнать его на полпути, у ворот Ксилокерк.
   Кинжал - неважный соперник против меча, и если бы рыцарь остановился и дал бой, Иоанну пришлось бы туго. Но он почти наверняка сумел бы продержаться минуту, пока не подоспеют другие преследователи, и Витале, видевший как юноша мгновенно расправился с Джакомо а после играл с Марком, это хорошо понимал. И потому он продолжал мчаться без оглядки, на ходу скинув и шлем, и перевязь с ножнами, чтобы бежать хоть чуточку быстрее. Но это не помогло. Настигнув венецианца, пират дернул его за руку, заставив потерять равновесие, споткнуться и выронить меч. Витале еще пытался достать кинжал, но Иоанн уже рухнул на противника, придавив его к мостовой, и оглушенный падением рыцарь даже не видел, как его убили.
   Когда Иоанн, тяжело дыша, вернулся к Пигам, схватка уже закончилась. Стражники лежали там же, где их настигла смерть, а пострадавших в битве православных положили в проеме ворот, где им при свете факелов перевязывали раны. Старый знакомец Пиргоса, отважно защищавший от пиратов церковь, и в этот раз лез в самую гущу, но отделался лишь длинной царапиной, рассекшей щеку и ухо. Он даже не стал обматывать рану, и сразу побежал в церковь за инструментами.
  
   С двумя стражниками, караулившим наверху, расправились куда проще, и без потерь. Старый пират Никита с парой своих головорезов и одним из местных старожилов поднялись на стену в двухстах шагах к югу от Пигийских врат. Они, пригибаясь и то и дело замирая, долго крались к намеченной цели, выбирая минуты, когда месяц прятался за тучи. Но, подойдя наконец к башне, греки увидели, что незадачливые караульщики дрыхнут без задних ног. Когда же Иоанн начал показывать итальяшкам представление, пираты просто треснули спящих стражей дубинками по голове.
    []
   Никита для верности пнул каждого из латинян под ребро, благо сплошных кирас, смягчающих любой удар, человечество пока еще не изобрело, и к его радости один из италийцев подал признаки жизни.
   Пираты потянулись к ножам, но Никита остановил их мановением руки и, переглянувшись со своим земляком, ухмыльнулся недоброй усмешкой. У константинопольца появилась та же мысль, и они, не сговариваясь, подхватили латиняниа. Венецианец, поняв, что задумали недруги, заволновался и попробовал вырваться, но руки его еще плохо слушались, и греки спокойно спихнули стражника в промежуток между зубцами.
   Наклонившись вниз, Никита с нескрываемым злорадством наблюдал выражение ужаса на лице супостата, падающего вниз, лишь немного жалея о том, что слишком темно, чтобы хорошенько рассмотреть падение латинянина.
  
   Когда избиение стражей закончилось, константинопольцы принялись за работу. Они отперли внутренние ворота и подошли к внешним вратам, заколоченным и заваленным камнями. По команде Пиргоса повстанцы разделились на группы. Несколько рабочих, вооружившись запасенными загодя медными клиньями и десятифунтовыми молотами, стали отдирать скобы, крепившие засов, а прочие принялись торопливо оттаскивать от ворот камни и складывать их по обе стороны от дороги.

***

   Дорогие читатели, информирую вас, что в сюжет внесены некоторые изменения. По ряду причин в конце лета 1238г ГГ решил самолично прибыть в Грецию вместе с княжичем, и они смогли поучаствовать в битве при Сперхиосе.
   Прежний текст пока не переписывался, но с этого места Гавша уже будет присутствовать в Пропонтиде.
  
   День перед штурмом Константинополя выдался настолько суматошным, что ни у меня, ни у никейцев не оставалось времени почувствовать все величие текущего момента.
   Все встали задолго до рассвета, и пока гридни занимались лошадьми, дежурные по отрядам и наши немногочисленные слуги приготовили кормежку. Мы с Проней лично обошли костры, проверяя, чтобы у всех воев похлебка была с наваром, ведь в следующий раз нормально насытиться они смогут не скоро. Большие котлы повезут в медленном тележном обозе, и к стенам Константинополя они до вечера никак не прибудут, так что весь день, да и завтра тоже, воинам придется питаться лишь несвежим хлебом с салом. Ну а там уже будет не до похлебки. Наш небольшой полк не сможет держать огромный город в осадном положении, и мы или быстро возьмем его приступом, или поспешно отступим.
  
   Когда забрезжила зорька, все отряды нашего полка уже готовились выступать. Чтобы не нарушать сложившуюся у нас систему управления войсками, давать волонтерам своих командиров я не стал, и назначил им десятниками самых перспективных людей из местных. Одним из главных начальников ополченцев я назначил грека, которого товарищи именовали не иначе, как по прозвищу - Короб. Вторым же стал болгарин Витомир. В Пропонтиде славяне жили искони, начав селиться здесь еще семь веков назад. Конечно, они потихоньку эллинизировались, но их ряды постоянно подпитывались новыми потоками переселенцев. Так что неудивительно, что болгар среди наших охочих людей было немало.
   Витомир и Короб приглянулись мне сразу. Еще когда эти двое входили в шатер вместе с прочими вожаками ополченцев, я заприметил, как они подняли глаза, машинально проверяя, не сидят ли на крыше пращники. Такая привычка ясно свидетельствовала о немалом боевом опыте, и дальнейший разговор это подтвердил. Поэтому, подбирая командиров для двух конных ополченских сотен, я остановил выбор именно на них. И похоже, что со своей задачей они справились. Еще с вечера ополченцы, зачисленные в команду Витомира и Короба, подготовили коней, порубили мечами в воздухе и, кажется, были вполне готовы и к походу, и к битве.
   На пешцев же я особых надежд не возлагал. Поспеть к началу сражения они все одно не успеют. Поохраняют наш тележный обоз с второстепенным имуществом, и то хорошо. Поэтому об организации пеших сотен, куда мы распределили менее боевитых пропонтидцев, я почти не заботился, попросив давеча Пьетро проверить, как они сформировались. Генуэзец все равно довольно долго расспрашивал местных греков, словно ища знакомых, и хотя, кажется, не нашел искомого, но зато перезнакомился со всеми вождями ополченцев.
  
   И вот, получив доклад от всех отрядов о готовности к маршу, Ярик, формально командовавший экспедицией, немедля отдал приказ выступать. Он раздраженно елозил в седле, и еле удерживался от того, чтобы не погнать коня вскачь, так ему не терпелось освободить Царьград. Меня же пока больше заботила иная проблема - как довести войско в назначенный район в целости и сохранности, да еще и точно в срок. Организация марша - дело непростое, но при отсутствии у противника средств воздушного наблюдения и радиосвязи, а также высокоточного оружия, задача облегчается невероятно. Что еще радовало, планируемая глубина марша составляла всего сорок миль, и мы вполне могли одолеть это расстояние за один переход. Пусть маршевая подготовка большинства наших ратников оставляла желать лучшего, но при должном контроле эта задача была нам вполне по силам.
   Полк двигался по дороге в заранее оговоренном порядке, высылая вперед дальние и ближние разъезды. Постоянно вдоль колонны сновали посыльные от авангарда, арьергарда и разведдозоров, докладывая, что все в порядке, и отчитываясь о прохождении контрольных точек. Шли мы довольно споро, но горячие половецкие йигиты все равно ворчали, что едут слишком медленно, хоть пальцем в носу ковыряй.
  
   Ничего примечательного на марше не происходило, если не считать того, что прямо в дороге, на большом полуденном привале, епископ Григорий перекрестил Пьетро Генуэзца в православие и нарек его новым именем Афанасий.
   Новокрещенный принял от меня дарственную чашу, и задумчиво почесал затылок, растерянно пробормотав:
  -- Мне отчего-то казалось, что имя оставят прежнее, только переиначенное на греческий лад.
  -- Эх ты, неуч, - добродушно проворчал я, - "Петр" это как раз греческое слово, которое италийцы перековеркали, смягчив его до "Пьетро".
  -- Да знаю, - смущенно улыбнулся новоиспеченный Афанасий, - но как-то непривычно. Окликни кто меня так, я и не отзовусь. И прозвища, чтобы отличаться от прочих Афанасиев, у меня пока нет. Генуэзцем-то меня уже звать перестанут.
  
   Войско шло быстро, и в сумерках передовой дозор уже достиг указанного рубежа, подскакав к Пигийскому монастырю Живоносного источника. Повязав католических монахов, которые незаконно использовали старинную православную обитель, дозорные доложили, что все тихо, и к монастырю подъехала дружина Прони. Постепенно подошли и другие отряды, причем, к моему удивлению, даже сотня Контофре не отстала и не выбилась из графика. Спешившись, воины первым делом принимались охаживать коней, а после обтирали их соломенными жгутами и чистили копыта.
   Когда подтянулся и арьергард, я велел командирам собраться в трапезной монастыря для обсуждения дальнейших планов. Доселе посвящать всех подряд в свои сокровенные помыслы я остерегался, но теперь время для откровений настало. Дождавшись, пока все рассядутся и затихнут, я кратко обрисовал коллегам ситуацию:
   - Господари, как вы уже все знаете, почти все силы крестоносцев отправились из Константинополя восвояси, отплыв на остров Тенедос. Наиболее опытные и суровые рыцари покинули город, а на страже остались лишь неумелые и расхлябанные, да и тех немного. А мы вот загодя связались с православными константинопольцами и надеемся получить от них подмогу, хотя, конечно, всецело полагаться на них не собираемся. Но проводник, ждавший нас здесь в монастыре, уверяет, что все идет по плану.
   На лицах стратигов так и читались вопросы, но младшие командиры ждали, пока выскажутся старшие. Самый старший - наш восьмилетний великий князь Ярослав про мою задумку уже знал, и с расспросами не лез, и потому первым высказался мегадука.
   Поднявшись во весь свой немалый рост, бывший франк, глядя то на меня, то на Ярика, прогудел так, что, наверно, было слышно даже на улице:
  -- Если горожане не сумеют открыть ворота, то как нам быстро и незаметно проникнуть в Город через два ряда стен? Давеча мне так и не ответили на этот вопрос.
   - Сейчас объясню, - как можно более таинственно улыбнулся я.
   Раскатав на грязном столе пергамент со схемой города, я показал на нем прямые линии, идущие к стенам, и прокомментировал чертеж:
   - В былые времена, когда в Константинополе обитали сотни тысяч душ, для снабжения города водой в него протягивали большие водоводы. Один из них, ныне пересохший, проходит севернее Пигийских врат и питает цистерны под храмом святой Анны. Настоятель этой церкви взялся нам помогать и загодя отправил строителей проверить акведук. Они выломали решетку, препятствующую проходу, и исследовали водовод на протяжении нескольких стадий, найдя большую дыру, видимо, проделанную еще крестоносцами во время осады. Вот через нее мы и пролезем. Вернее, не мы сами, потому что этот акведук не из самых больших, а стройные отроки. Списки достойных кандидатов я наготовил заранее.
   - А возглавит их пусть Афанасий, - предложил епископ Григорий. - Из всех наших командующих он самый субтильный, да и как моряк, умеет хорошо лазить.
   Господи, ну что за стереотип - если генуэзец, так обязательно моряк. Когда мы плыли в Пропонтиду, я никаких особых умений у Пьетро не заметил, а укачивало его ничуть не меньше сухопутных товарищей.
   Пока я так про себя возмущался, Ярик задумался, какого Афанасия имеет ввиду епископ, а потом, сообразив, что речь идет о Пьетро, досадливо скривился. Конечно, у всех людей обязательно имеется крестильное имя. Оно важно, потому что дает человеку персонального небесного защитника. Но в обыденной жизни большинство вятичей пользуется именем обиходным. Конечно, церковь постепенно, исподволь, но достаточно твердо гнет свою линию, уговаривая паству использовать только освященные имена. И многие поддаются на уговоры. Уже немало князей и их гридней отказались от обычая давать детям языческие имена. Вон даже великий князь Ярослав Всеволодович старшего сына назвал Александром, да и в Козельске правит князь Василий. Правда, получать дополнительные прозвища, особенно почетные, не возбранялось. Вот, к примеру, боярина Василия Дмитриевича прозвали Проня, по речке, на которой он первый раз повел в битву свой отряд. К этому прозвищу так привыкли, что, верно, теперь всех его потомков будут именовать Пронями. Но вот самого городецкого князя все называют Ярославом, а как его крестили никто и не помнит. Так что и Пьетро Генуэзский для всех останется Петром.
  -- Петр, - важно нахмурив брови, начал отдавать свой боевой приказ великий князь, - поручаю тебе возглавить отроков. Пойдете в одних поддоспешниках, без щитов и копий, лишь с ножами и мечами.
  -- Веревки и инструменты для вскрытия ворот наготовлены, - добавил я.
  
   На сборы много времени не ушло, и вскоре проводник подвел команду отроков к опоре акведука, рядом с которой должен был находиться пролом. Все задрали голову вверх, но на фоне темного неба дыры было не видать. Хотя мне перед забросом в прошлое закапывали в глаза капли для улучшения ночного зрения, но по прошествии полугода их действие ослабло, и я тоже ничего не мог разглядеть. Однако, сверху послышался какой-то шорох, и я гаркнул во тьму:
   - Хвала императору Никеи!
   В ответ из пролома вылетел толстый клубок, с шуршанием размотавшийся, и, уже сильно уменьшившись в размере, упав нам под ноги. Афанасий-Пьетро, которому предстояло идти первым, придирчиво подергал веревку, повис на ней, попрыгав, и решительно полез наверх. На канате через каждый фут были завязаны крупные узлы, и карабкаться по нему, тем более налегке, было нетрудно. У Пьетро, как и у каждого отрока в его отряде, с собой были только минимум оружия и котомка за спиной. Правда, протиснуться в узкое отверстие в полу водовода оказалось довольно трудно. Но Петру подали руку, помогая забраться, и он кое-как влез внутрь, чертыхаясь и поминая крестоносцев, не сумевших пробить дыру побольше.
  

Глава III

  
   Пока полусотник лез наверх, наверху зажегся огонек масляной лампы, и внутри акведука стало достаточно светло. Встретивший Пьетро пожилой грек в потертом кожаном фартуке поднял с пола глиняную плошку, в которой горел фитилек, и посветил на юношу.
   - Кто такой? - неприветливо спросил он пришельца.
   - Петр я, в православии Афанасий, - торопливо представился генуэзец. - Со мной полсотни воев - больше греков, но и русичей немало.
   С сомнением осмотрев Афанасия, большое напоминавшего ломбардца, чем грека, строитель все же соизволил представиться:
   - А я Феофан. Ну, кликни своих, пусть лезут.
   - Погоди-ка.
   Пьетро взял из рук строителя лампу и осмотрел крепление веревки. Ее привязали к двум прочным деревянным распоркам, сколоченным крест-накрест и упертым в выступ стены, являющийся продолжением опоры акведука. Сделано все было на совесть, но вот только распорка преграждала путь в сторону города, а перешагнуть ее из-за низкого свода было невозможно. Только после этого полусотник наклонился над проломом и прокричал:
   - Давай, по одному, поднимайся.
   Потянулись минуты ожидания. Не все юные воины карабкались ловко и уверенно, как матросы, а взобравшись наверх, они еще должны были отступать назад, чтобы дать место новым товарищам. Наконец, в чрево акведука влез последний отрок - Алексий, сын платамонского эпарха, назначенный на эту ночь десятником, и шедший замыкающим.
   - Все наверху, - прошептал Алексий, и Феофан, облегченно вздохнув, сложил свои деревяшки и положил их поверх дыры. Путь к городу стал свободен.
  
   Строитель шел первым, с маленькой лампой в руках, едва освещавшей ближайшие стены акведука, а последним в колонне было совсем темно. Воины шли осторожно, согнувшись и медленно ступая на носок, чтобы в любой миг отдернуть ногу, и на каждый шаг требовалось время. Труднее всего пришлось лучникам. Свои налучья и тулы со стрелами они несли в руках, чтобы не задевать потолок, и не могли держаться за плечо впередиидущего. Но любой путь когда-нибудь заканчивается, и стадии через три последовала переданная по цепочке команда остановиться.
   Спуск оказался куда легче подъема. Здесь и высота акведука над землей была меньше, и дыра была большой, с аккуратными краями, а лестница наготовлена деревянная и со ступеньками.
   Намаявшись в темноте и тесноте, воины спешно скатывались вниз по лестнице, с наслаждением вдыхая свежий воздух, расправляя затекшую спину и оглядываясь по сторонам.
   Отряд оказался в небольшом дворике, с трех сторон окруженном глухими стенами высоких домов, а с четвертой ограниченном опорой акведука, рядом с которой оставался узкий проход. Здесь едва ли могло поместиться человек двадцать, и потому Феофан не стал поджидать всех, повелев Пьетро идти дальше.
   Гуськом пройдя по узкому переулку, никейцы вдруг очутились на, как им показалось, широченном проспекте. Алексий, и в акведуке шедший сразу за командиром, и на улице державшийся за ним, удивленно вскрикнул:
   - Это Меса? - благоговейно прошептал Алексий, доселе не видевший городов крупнее провинциальной Фессалоники. - Дорога императоров?
   - Нет, это второстепенная улица, узкая и запущенная, - фыркнул Пьетро - А вон и стена с нашими воротами.
   - Да, это Пиги, - проворчал Феофан. - И покуда вы плелись по акведуку, ворота уже открыли без вас.
   Алексий возмущенно ахнул, но Пьетро этот факт захвата ворот ничуть не расстроил, и он бодро улыбнулся:
   - Лично я и не собираюсь попадать в хроники как освободитель Константинополя. Окрыли врата - ну и славно.
   Впрочем, и Алексий долго не мог огорчаться и десятник снова начала восторгаться сложившейся ситуацией:
   - Мы в Константинополе, Пьетро! Мы проникли в Город! Нет, не зря я советовал отцу перейти на службу никейскому василевсу. Ватацу благоволит удача.
  
   Вскоре выстроенная ровной колонной полусотня замаршировала к воротам, и стало видно, что идут регулярные войска. Ратники, как учил Проня, шагали в ногу, и потому отроки, пусть и легко вооруженные, производили впечатление бывалых вояк.
   Остановив отряд в двух десятках шагов от ворот, Пьетро оставил его под надзором Алексия, а сам подошел ближе разведать обстановку. Как выяснилось, Феофан оказался не совсем прав. Внешние ворота пока еще не отворили.
   Пока он оглядывался, стоя на месте, вожди ополченцев сами поспешили подойти к нему и доложить обстановку. Пьетро даже стало немного совестно. Почтенные люди, много старше его, и подходят к нему с докладом, словно к какому-нибудь эпарху. Но, с другой стороны, во всем Константинополе он сейчас главный представитель базилевса и его полномочный представитель.
  
   Выслушав высокого навклира, показавшего, где он расставил своих пиратов и наиболее боеспособных ополченцев, генуэзец благосклонно кивнул. Он вполне одобрил благоразумные распоряжения Пиргоса, и усилил его посты своими людьми, оставив половину у самих ворот в качестве резерва.
  

Оценка: 8.68*14  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Zzika "Вакансия на должность жены" (Любовное фэнтези) | | С.Грей "Гадалка для миллионера" (Современный любовный роман) | | А.Грин "Горничная особых кровей" (Любовная фантастика) | | Н.Князькова "Планета мужчин или Пенсионерки на выданье" (Любовное фэнтези) | | А.Эванс "Сбежавшая жена Черного дракона. Книга первая" (Любовное фэнтези) | | А.Эванс "Сбежавшая жена Черного дракона. Книга вторая" (Приключенческое фэнтези) | | И.Шикова "Кредит на любовь" (Современный любовный роман) | | Д.Дэвлин, "Забракованная невеста" (Попаданцы в другие миры) | | Т.Михаль "Сделка с Ведьмой" (Любовное фэнтези) | | Н.Любимка "Чёрт те кто и сверху бантик!" (Попаданцы в другие миры) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"