Каминский Борис Иванович: другие произведения.

Ох и трудная эта забота из берлоги тянуть бегемота. Альт история. Россия начала 20 века. Книга 3

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
Оценка: 8.96*37  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Книга 3. окончание гл 8. Выкладка от 6.12.2020 Коллеги, прошу не стесняться указать автору на ошибки.

  Ох и трудная эта забота из берлоги тянуть бегемота.
  Книга 3.
  
  Нас никто не спрашивает, забрасывая в мир живых.
  И точно так же не спрашивает, возвращая в неведомое.
  (Философская концепция)
  Глава 1. Накануне
  Февраль-июнь 1914г.
  
  Есть в русских лесах места, где каждый чувствует доброе внимание и защиту. Да, именно так - внимание и защиту, как будто его окутывает невесомый купол, предохраняющий от невзгод. У попавшего в такое место возникает ощущение внутреннего покоя, гармонии, мучавшие опасения вдруг отступают, и вся эта благодать валится на каждого посетившего такое место не спрашивая: добрый ты человек, или скверный. Под такой защитой, кажется, отступает даже мороз, хотя термометр этого не отмечает. Такие места встречаются и в глухомани, и в городских парках, но вдали от людей их найти проще.
  В этом мире на такое место Зверев наткнулся девять лет тому назад, когда после успешного отъема денег у сознательных и несознательных граждан, трое переселенцев попали к сказочному лесному озеру.
  В тот день они сюда вышли с севера - сегодня с юга, практически из-под Москвы. Пришли встречать день Красной армии, и встреча эта была символичной. Во-первых, пошел десятый год их пребывания в этом мире, но, главное, через полгода начнется Первая мировая война. Названия войны будет меняться. Для России она станет Второй Отечественной. Потом ее нарекут Великой, но позже, видимо устыдившись, она станет просто Первой мировой. Сейчас, все трое стояли среди вековечных сосен в месте выхода силы (так это явление предпочитал называть Дмитрий Павлович).
  Зверев вспомнил, как однажды проверил свою знакомую на таком же местечке под Дубной. Оно находилось рядом с тропой к реке Дубне, что слева огибала лабораторию высоких энергий института. Женщины вообще чувствительнее мужчин и опыт удался. Дмитрий зигзагами вел Марину с завязанными глазами к таинственному месту. Кружил, сворачивал влево и вправо. Чтобы не выдать себя моторными реакциями, направлял девушку похлопыванием веточкой по плечам. Оказавшись в центре крохотной площадки диаметром двенадцати-пятнадцати метров, Марина, будто споткнувшись, остановилась. Подняв руки, сомнамбулой стала ощупывать невидимый купол. Димон поразился, как с завязанными глазами она точно определила границы невидимого купола. Он на это потратил многие месяцы, да и само наличие источника заметил далеко не сразу.
  Стоящий рядом Мишенин размышлял, как бы сложилась его судьба, не удержи его Зверев с Федотовым от наивных глупостей. Ничего хорошего в таком прогнозе не виделось, зато сейчас он отец двоих детей и за их будущее Ильич не опасается. За девять лет Мишенин переквалифицировался из либерала конца ХХ века в почти нормального человека. Причин много: возраст, российская реальность, Настасья Ниловна и женевское окружение. В революционно-политической тусовке, Ильич нашел тех самых демократов его родного мира. Таких же бескомпромиссно-крикливых, таких же бестолковых, и все же, таких родных и близких по самой своей сути. Как сказал поэт мира переселенцев:
  
  И как всегда индифферентны,
  Многозначительно бедны,
  Российские интеллигенты,
  Цвет, умирающей страны.
  
  Издевательски-едкие слова Саши Дольского относились к интеллигентствующей 'прослойке', вечно чавкающей о своем особом предназначении. Что характерно, так оказалось и в этом мире.
  Полгода тому назад, математик 'материализовался' в Монреале. Он теперь канадский поданный Вольдемар Маршаль с франко-русско-германскими корнями, перебравшийся в Канаду из Аргентины. Это запасной вариант на случай большого драпа.
  Федотов бездумно смотрел на освещенные последним закатным солнцем вершины сосен и наслаждался подаренным умиротворением.
  Тихое потрескивание костра, истекающее жиром мясо и щедро разлитое по кружкам 'столовое N 21'. Казалось бы, все, как девять лет тому назад, но как же сегодня тяжело произнести первые слова.
  Первую мировую российское общество встретит с энтузиазмом, русско-японская война его, по большому счету, ничему не научила. Люди валом пойдут на призывные пункты. Унтер офицеры согласятся идти рядовыми, лишь бы взяли. И по дури будут брать, теряя ценнейшие кадры. Связка 'война-беда', войдет в народное сознание позже, и речь Молотова двадцать второго июня будет слушаться в полной тишине.
  Борис взял в руки кружку. С тоской посмотрел на выступившие звезды, и, словно услышав подсказку, произнес:
  - Через полгода война и мне все чаще вспоминается: 'Делай, что должен - и будет, что будет".
  - Это Марк Аврелий, в подлиннике немного иначе: "Делай, что должен, и свершится, чему суждено", - поправил Федотова математик.
  - Хм, и откуда ты все знаешь? - в который раз удивился Зверев. - Друзья, - резко сменил тему Дмитрий, - давайте за троих нашить бойцов.
  - Вместе с Поповым за четверых, - Федотов напомнил недавно ушедшего из жизни первооткрывателя радио.
  Правильные слова дорогого стоят. 'Эх, война, что ты сделала подлая', эти строки будут написаны много позже, но перенесенные в сознании переселенцев здесь и сейчас они порождали совсем иной масштаб и иное понимание. И как знать, сколько русских жизней спасли три павших бойца из Вагнера.
  Ровно девять лет тому назад три выходца из иного времени сидели на таких же промороженных бревнах, и точно так же наслаждались теплом зимнего костра.
  Звереву недавно 'натикало' тридцать шесть. Уже возраст. Наивностью он и раньше не отличался, поэтому к славе 'гениального киношника' относился со скепсисом, зато пользовался беззастенчиво. В иных местах этот значок творил чудеса. Как это ни странно, но драки на политическом олимпе закалили его даже больше, нежели создание собственной маленькой, но очень кусачей армии. В какой-то момент Дмитрий осознал, что в 'триумвирате' переселенцев он выходит на лидерские позиции. Последнее время в политические дела Федотов почти не вникал. Зато теперь все просчеты становились только его Дмитрия Зверева. Такое положение и возвышало, и тревожило.
  Очередное предложение поднять чарки за Русское оружие прозвучало вовремя. Затем вспомнили о пулеметах, о подводниках и авиаторах.
  Мишенин не был бы Мишениным, если бы его не повело на философствование:
  - Странное состояние, - словно к чему-то в себе прислушиваясь, задумчиво произнес Ильич, - умом понимаю: если нужен результат, делай сам, но два миллиона погибших на фронте... .
  Знать и не предупредить - вот то, страшное, что не давало ему покоя, поэтому хотелось спрятаться, чтобы никто ничего не знал. Одновременно, сегодняшний сорокачетырехлетний Мишенин отдавал себе отчет - от такого предупреждения ничего бы путного не вышло. В лучшем случае их могли бы признать идиотами или мошенниками, а в худшем... . О худшем даже думать не хотелось. Все так, но сердцу не прикажешь, и фраза о двух миллионах потерь на фронтах первой мировой вылетела против воли хозяина.
  - Эт, Ильич, расплата за наше российское соплежуйство, - не забыв плеснуть каждому, меланхолично заметил Зверев, - и ничего с этим не поделаешь. Как говорит Старый, такова реальность данная нам в ощущениях.
  - Это написал Ленин и по другому поводу, - встал на защиту истины математик.
  - Не суть, - отмахнулся от правдолюбца бывший морпех, - не у тебя одного кошки в душе все углы обоссали. Ты пойми, не в одной мировой войне дело, поэтому, отдавать наши знания не самым умным дядям есть, что? - склонив голову к гитарной деке, Зверев по-разбойничьи посмотрел на математика снизу вверх. - Правильно! Хрен им на всю морду!
  - Угу, - поддержал товарища Федотов, - сила, брат Мишенин, в правде, а правда она такая,- Борис замысловато покрутил в воздухе эмалированной кружкой, - если даже привлечь большевиков или эсеров, ничего из этой затеи не получится. Там сложившаяся идеология и при первой же возможности нас эти упоротые сметут. Так что, только своя партия без фанатиков, а идеологию мы всегда подправим в свою пользу.
  - Эт, точно! - заржал Зверев. - Старый забыл добавить: фанатиков в четвертой стадии к ногтю сразу, остальных после переворота.
  - Да ну вас, - обиженно махнул на друзей Мешенин, - как дети.
  Впрочем, обижался он не долго, 'Маркитантка' Окуджавы всех помирила:
  
  Отшумели песни нашего полка,
  отзвенели звонкие копыта.
  Пулями пробито днище котелка,
  маркитантка юная убита.
  .......
  Спите себе, братцы, все начнется вновь,
  все должно в природе повториться:
  и слова, и пули, и любовь, и кровь...
  Времени не будет помириться.
  
  Стоит отойти от костра на несколько метров, как ты оказываешься в другом мире. Такова особенность зимних стоянок. Разговоры доносятся едва различимым бормотанием, мохнатые лапы елей с шапками снега кажутся опахалами, заботливо прикрывающими путников. Лунный свет, едва заметный у костра, полыхает неземным яростно-белым светом. После жара от костра, мороза не чувствуется, зато по схваченной морозом лыжне можно ходить даже в тапочках.
  Отойдя на полста метров, Федотов поднял голову к небу. Луна, мириады звезд Млечного пути, звенящая тишина и мурашки по спине от осознания величия вселенной. Если не знать, что совсем рядом полыхает костер, можно подумать что ты в снежно-лесной пустыне.
  Правильно ли они поступили? Может быть, действительно, имело смысл обратиться сразу после переноса к властям, к общественности?
  В этом мире российское общество отнюдь не бессловесная субстанция. Тем паче, если грамотно преподнести свое нездешнее происхождение. Подтолкнуть правительство к невмешательству в европейскую бойню и убедить нажиться на обеих сторонах. А если не получится, то хотя бы подсказать о снарядном и патронном 'голоде'. Заодно крепенько заработать.
  А может, стоило взять за жабры большевиков? Влить в них денег, заставить пересмотреть наиболее одиозные догматы и структурировать партию по вертикально-пирамидальному принципу: на верху генсек Ленин, ниже его вице-премьеры - Троцкий, Сталин, Бухарин, еще ниже ... . После взятия власти не допустить даже попыток немедленного строительства коммунизма, а нацелиться на серьезнейшую работу продолжительностью минимум в пару столетий, и никаких мировых революций! Это словосочетание должно стать самым тяжким грехом, прописанным в УК, как без права переписки. Конечно, присоединять дружественные режимы надо. Например, тот же Катар или Кубу, но по чисто экономическим соображениям, и не увлекаясь.
  Людям, дружащим с головой, совершенно очевидно, что поменять мировоззрение всего лишь горстки революционеров есть утопия под стать поиска философского камня. В противном случае всех революционеров давно бы распропагандировали. Кстати, самым талантливым перевербовщиком оказался Сережа Зубатов. Вот, кто был настоящий виртуоз, но даже ему не удалось переубедить ни одного авторитетного противника монархии.
  Интересен случай с Федором Михайловичем. Неделя, проведенная им в камере для приговоренных к 'высшей мере социальной защиты', или, как тогда писалось, к смертной казни посредством расстреляния, на Достоевского подействовало отрезвляюще, и как знать, стал бы он великим писателем, если бы не тот дикий случай.
  И вот, если даже с крохотной компанией заговорщиков номер с изменением мировоззрения не проходит, то с какого бодуна переселенцам окажется под силу перевернуть сознание высшей знати гигантской страны!? Каким же надо быть наивным, чтобы верить в такие чудеса.
  Увы, звездам было не до метаний козявки, возомнившей себя мыслящим существом, и откровение на переселенца не снизошло.
  'Не ответив мне, звезда погасла, было у нее немного сил'.
  ***
  Ширк-ширк, ширк-ширк - монотонно скрипят по снегу лыжи. От лесного озера до ближайшей базы стрешара полтора часа, а в рюкзаке за спиной меньше пуда. Прогулка, однако. На Дмитровской базе уже топится баня, потом обед. К вечеру автомобиль развезет путешественников по домам.
  Вчера до полуночи вспоминали свой мир. Оказывается, все имели общих знакомых в Дубне, особенно Ильич с Федотовым, и непонятно, почему этот разговор произошел впервые. Гадали, что могло статься с их Российской Федерацией к началу 2013-го года, но так ничего и не надумали. Кто знает, может их мир уже исчез. На душе от этого стало пасмурно.
  Зверев вспоминал песни их мира, а когда в финале мощно и торжественно, как это мог исполнить только выходец из их мира, зазвучало:
  
  
  Первый тайм мы уже отыграли
  И одно лишь сумели понять:
  Чтоб тебя на земле не теряли,
  Постарайся себя не терять!
  
  Ничто на земле не проходит бесследно,
  И юность ушедшая всё же бессмертна.
  Как молоды мы были,
  Как молоды мы были,
  Как искренне любили,
  Как верили в себя!
  
  Мишенин уткнулся носом в плечо Федотова, а тот до боли вцепился в свою реликтовую кружку. Пить надо меньше, или чаще. Такой вот парадокс.
  Уже лежа в спальном мешке, Федотову вспомнил строки:
  
  Когда, как темная вода,
  Лихая, лютая беда
   Была тебе по грудь,
  Ты, не склоняя головы,
  Смотрела в прорезь синевы
   И продолжала путь.
  
  Где и когда он прочитал эти строки уже и не помнилось. Но здесь и сейчас стихи были о России. Жаль, что никто его не услышал, зато утром всех поднял клич: 'Эй, сонное царство, вставай, пора шнурки гладить'.
  ***
  Следующее утро Федотова началось с очередного обострения 'военных действий' на фронте проектирования самолетов.
  Второй период Военных реформ Российской империи (1909-1912 гг) предусматривал создание Русского Императорского военно-воздушного флота. В 1910-ом году журнал 'Воздехоплаватель' донес до обывателя весть о закупке Россией этажерок Фарман IV и монопланов Блерио XI. В начале 1911 года появились монопланы Ньюпор N.IV, а спустя два месяца известный предприниматель, господин Меллер, передал в распоряжение Учебного воздухоплавательного парка два аэроплана Миг-1.
  Двухместный биплан с тянущим винтом. Пятицилиндровый стосильный двигатель завода АРМ, тонкого профиля крыло обтянуто тканью. По традиции этого времени набор крыла и фюзеляжа выполнены из многослойной древесины. В ответственных местах сталь. Все как у людей, если не считать место для установки синхронного пулемета. Аналогичные самолеты выпускали отечественные производители, копирующие Фарманы и Блерио. Что до похожести на По-2, то кто же его видел, этот По-2.
  Между тем, интерес к мигарям разгорелся неподдельный. Шутка ли сказать: первый отечественный самолет продемонстрировал прекрасные летные качества. Пусть даже построенный под влиянием французской школы, но изготовленный по чертежам российских инженеров и, главное, с российским мотором!
  Нашлись и скептики, и в немалом числе, но успехи Миг-1 в последней Русско-Персидской войне заметно проредил их ряды. Еще бы, за всю компанию ни одной серьезной аварии!
  Официальное признание пришло после выступления на втором конкурсе военных аэропланов 1912-го года, где Миг-1 занял второе место, уступив первенство легкому самолету Сикорского С-6Б.
  Впрочем, ни кого данное обстоятельство в заблуждение не ввело - при крейсерской скорости первого Мига сто километров в час, не обогнать С-6Б, разогнавшегося до ста восемнадцати километров на форсаже и со снижением, это надо было постараться, но таков был негласный приказ и пилот его выполнил. Что касается заказов, то после военной компании 1911 года, авиазавод едва справлялся с планом выпуска. Миги закупали частники, военные ведомства России, Англии, Бельгии, Италии и даже Франции. При этом законодательница авиационных мод, приобрела аж целых три машины. Не иначе, как для 'честного передёра'. Флаг им в руки. Планер обычный, а все тонкости в алюминиевых сплавах, используемых в двигателе и некоторые особенности. Например, дублированные магнето и рулевых тяг. Отсюда реальный ресурс, удельная мощность, но самое главное - надежность.
  Одним словом, безвозмездная передача двух Миг-1 в Учебный воздухоплавательный парк и усилия по направлению их на персидскую войну, оказались превосходным рекламным ходом.
  Сам же конкурс произвел на Федотова двоякое впечатление. Порадовало требование: 'Самолет должен быть построен в России, допускается использование материалов и отдельных частей иностранного производства'.
  По этому критерию машин, равных Миг-1 не нашлось. Приятно удивил размер премий. За первое место Сикорский получил тридцать тысяч рублей, второе место принесло авиазаводу переселенцев пятнадцать тысяч, а это, между прочим, себестоимость двух новых аппаратов. Все свидетельствовало о попытке повернуть отечественный бизнес лицом к России. Как все знакомо, но ведь действовало!
  На испытаниях присутствовали тяжелый биплан Сикорского С-6Б и легкий моноплан С-7. Инженер Гаккель представил две новые машины- биплан 'Гаккель-VIII' и моноплан 'Гаккель-IX'. Одесский грек Василий Хиони от фирмы Анатра привез моноплан. Владелец технической водопроводной конторы Санкт-Петербурга Стеглау сподобился показать свой самолет - биплан 'Стеглау ?2'. Не отставал от него и юрист Щетинин, организовавший 'Первое Российское товарищество воздухоплавания С.С.Щетинин и К'. От ПРТВ на конкурсе демонстрировалась доработанная копия Фармана-VII с двигателем Гном, мощностью 70 л.с.
  Были и очевидные ляпы конкурса. Во-первых, отсутствовало разбиение машин по классам, во-вторых, летных правил не существовало и в помине. Последнее обстоятельство едва не стоило Сикорскому жизни.
  Когда пилотировавший свой С-6Б конструктор, пошел на посадку, в это место ломанулась группа людей. Сикорский едва успел довернуть влево и жестко приземлить самолет. В итоге: напрочь снесло шасси, сломало пропеллер, повредило другие части самолета, а сам конструктор только чудом отделался синяками. И это за неделю до окончания конкурса! Благо, что механики умудрились восстановить машину, и аэроплан выполнил последнее упражнение - взлет со вспаханного поля. Было в программе такое издевательство над аэропланами. Слава богу, никто не догадался присобачить картофелеуборочный модуль.
  Выдержали конкурс не все. Для большинства участие являлось своеобразным символом и местом получения бесценного опыта. Большинству, но не всем. Одним из 'пострадавших' оказался внуком пленного француза, попавшего во время войны 1812-го года в Сибирь. Гаккель-дед не стал возвращаться на родину. Сорокалетний Гаккель-внук, окончивший в свое время питерский политех, рассчитывал на выигрыш в этом конкурсе. Не срослось - по загадочным причинам моторы его самолетов отказывались заводиться, а на моноплане Гаккель-IX двигатель и вовсе заклинило. Случайно такое произойти не могло, но искать негодяя было бесполезно. Хуже другое - средств на продолжение работ не осталось, и на авиации надо было ставить крест.
  Кому беда, а кому удача, вот и воспользовался ситуацией Федотов, предложив Якову Модестовичу потрудиться на благо отечественной авиации в своем КБ.
  Разговор простым не оказался.
  - Вы хотите довести мои аэропланы до законченного состояния? - Гаккель понимал, что Миг-1, и тем более, Миг-2, объективно совершеннее его машин, но надежда закончить свое детище конструктора не оставляла.
  - Для вас есть задача много перспективнее, а ваши 'гаккели' мы готовы выкупить в музей авиации.
  Заманчивое предложение, и почетное. О недавно открывшемся музее авиации при товариществе 'Авиазавод ?1', Гаккель слышал. О нем писалось в 'Вестнике воздухоплавателя' и он собирался его посетить, но предконкурсная гонка отнимала все время.
  - Борис Степанович, прежде чем давать согласие, мне бы хотелось уяснить суть вашего предложения.
  - Всего в этом разговоре я раскрывать не имею права, поэтому кратко. У нас есть перспективный и весьма не простой авиационный проект, и есть три группы молодых инженеров, которым категорически не хватает опытного руководителя.
  - Вы меня видите в роли эдакого надсмотрщика? - тут же съязвил Яков Модестович.
  - Скорее, в роли зрелого инженера-наставника, которому придется направлять творческую энергию талантливых обормотов. Поверьте, это будет не просто, на себе испытал. У них 'гениальных' идей, как у паршивого кобеля блох. И еще, предупреждая вопрос о причинах моего к вам обращения, хочу пояснить - оно основано на мнении ваших бывших коллег. Даже господина Щетинина, в компании которого вы работали.
  Посетив Москву, познакомившись с царящими на заводе порядками, Гаккель согласился и не прогадал. Поначалу он вникал в тематику. Удивил подход - каждая из групп по преимуществу занималась чем-то конкретным. Например, одна разрабатывала шасси и состояла из чертежника и инженера, который активно общался с коллегами из автозаводского КБ. Вторая проектировала фюзеляж и плоскости. Втянувшись, Гаккель обратил внимание, что многие задания являлись заделом на будущее. Такое расточительство могло себе позволить далеко не каждое товарищество. По-настоящему удивило и обнадежило взаимодействие с конструкторами автомобильного и моторостроительного заводов.
  Первым самостоятельным проектом Гаккеля стал Миг-3. Самолет представлял собой высокоплан. Силовые элементы фюзеляжа и крыла, а так же закрылки элероны и неподвижные предкрылки выполнены из алюминиевых сплавов. Обшивка передней части фюзеляжа - пропитанная фенол-формальдегидным лаком фанера, остальные поверхности фюзеляжа и плоскостей перкаль.
  Как ни настаивали самые дерзкие и нетерпеливые везде применить дюраль, от этого предложения отказались: 'тряпично-деревянные' машины со скоростями до двухсот пятидесяти километров в час, выигрывали у цельнометаллических и по весу, и по стоимости. Федотов же добавил свою любимую фразу: 'Восток, дело тонкое, торопиться не надо'.
  Кроме того, свой алюминий в достатке появится только в 1915-ом году. Турбины Яаской ГЭС на Вуоксе первый ток дадут в 1914 году, но алюминиевый завод товарищества Русал выйдет на проектную мощность только к лету 1915-го года.
  Принципиальной особенностью Миг-3 явилась полностью остекленная двухместная кабина с прозрачным потолком и выступающими за край фюзеляжа боковинами. Последние позволяли смотреть вертикально вниз. Фотоаппарат конструкции Сергея Ульянина, позволял вести съемку местности даже без пассажира-фотографа. Внешне этот самолет напоминал германский Шторьх.
  В этом проекте Яков по достоинству оценил наличие задела по выполненным ранее работам. Создавая новую машину, он взял из загашника шасси с глубокой амортизацией и оно подошло почти без доработки. Это не значило отсутствие творчества. Сугубо личного было привнесено более чем достаточно, и выматывающий поиск единственно правильного решения продолжался дни и ночи. Зато заделы сняли с плеч главного конструктора солидную часть рутины. В результате первая модификация Миг-3 была разработана в рекордные сроки, и в средине лета 1913-го года самолет взмыл в небо.
  При этом молодые коллеги хихикали: аббревиатуру нового самолета надо было писать 'МиГ', что значило бы 'Меллер и Гаккель'. Наиболее нахальные, как-бы случайно эту метку оставляли на чертежах.
  Испытания опытного образца показали вполне приличные результаты, но самолет был еще 'сырой'. Для реализации лозунга: 'Недоведенные аэропланы в продажу не пускать', попотеть еще придется. Потом пойдут продажи и модернизации. Сначала управление предкрылками, что по результатам продувки предвещает прирост скорости в двадцать-тридцать километров. Затем наступит очередь мощного двигателя. По окончании всех работ, Миг-1 обещал показать скорость до двухсот километров в час и умение садиться на лесной поляне.
  О возможности установки стреляющего через винт авиапулемета, и ручного, прикрывающего заднюю полусферу, конструкторам настоятельно рекомендовалось не распространяться, хотя все работы были проведены и испытания показали приличные результаты.
  В этом времени аэропланы ассоциировались с разведкой. О боевом применении думали, не случайно в конкурсе военных аэропланов был пункт о наличии вооружения. Вот только стратегий занимались люди умудренные опытом прошлых войн, в котором место истребителя и бомбера, было занято аэростатом-корректировщиком.
  Это заблуждение развеется с первыми залпами грядущей войны, но торопить процесс не стоило, и Миг-3 позиционировался разведывательно-связной машиной. С началом войны пулеметы на штатные места установят, но даже с таким оружием серьезной боевой машиной он будет не долго. Очень скоро истребители загонят Миг-3 в его нишу - разведчик, корректировщик арт. огня и почтарь.
  Вообще-то, с развитием авиации Федотов немного лопухнулся. Ориентируясь на медлительность технического прогресса в подводном флоте, он не оценил сумасшедший напор, толкающий развитие авиации в мире. Еще бы! Первые, более-менее успешные полеты этажерок, начались в 1906...1908 годах, а уже в 1909-ом пошел массовый выпуск Форманов, Ньюпоров и прочих Блерио. Аналогичная картина была и с авиамоторами - все больше и больше фирм занимались их совершенствованием. Во Франции доминировали ротативные 'Гномы', в Германии 'Аргусы'.
  Выпустив в самом начале 1911-го года этажерку Миг-1, а к средине двенадцатого года Миг-2 (по существу прототип Миг-3), Федотов почувствовал не хилый спрос на свои машины. Этот факт заставил всерьез озаботился вопросами: что же конкретно может разогнать прогресс, и какова в этом роль переселенцев. Реальная, а не надуманная.
  К десятому году у всех авиаконструкторов появилось однозначное понимание зависимости: мощность мотора - эффективность винта - площадь крыла - скорость. К этому времени все основные схемы самолетов были осмыслены и опробованы. Монопланы, бипланы, трипланы. Машины с тянущим и толкающим винтами, и даже их тандемы вовсю бороздили небо. Прикинувшись Фарманом IV, летала пресловутая 'утка', которая в мире переселенцев вновь возродилась к жизни только с появлением компьютерного управления. Аналогично обстояло дело со всеми 'мелочами', что сумели вспомнить переселенцы.
  Поэтому, когда Мишенин осторожно поинтересовался, не подтолкнет ли прогресс применение алюминия, и глубокая механизация крыла на третьем Миге, Федотов только поржал.
  Потомкам только кажется, что они носители абсолютно неизвестных истин, На самом деле все 'придумано до нас', но по каким-то причинами не внедрено. В одном случае просто недоработано, в другом найдено более простое применительно к этому моменту решение.
  Из подобных 'гениальных новшеств', прогресс мог толкнуть разве что стреляющий через винт пулемет. И то, весьма относительно, ведь устанавливать оружие, требовали военные всех стран, и конструкторы его ставили, но относились к этому столь же формально, сколь формальны были требования военных. Природа лишней суеты не терпит, а с началом войны этот недостаток будет ликвидирован в считанные месяцы. К слову сказать, патенты на синхронизатор и устройство стрельбы через втулку вала, переселенцы оформили через подставную фирму 'Рога и копыта'. Светиться милитаризмом они пока не спешили.
  В отличии от радиотехники, авиация коньком выходцев из конца ХХ века не являлась и массы деталей они просто не знали. Преимуществом, было знание развития авиации, итогом которого являлась классическая компоновка. Вторым преимуществом стало знание двух основных схем двигателей.
  V-образное расположение цилиндров годилось для моторов с водяным охлаждением. Победителями в этой семействе стали двенадцати цилиндровые моторы. Среди 'звезд', вперед вырвались хорошо обдуваемые воздухом одно и двухрядные моторы.
  V-образные обеспечивали минимальное лобовое сопротивление и эффективный отвод тепла практически из любой точки двигателя. 'Звезды' давали выигрыш в весе, но удовлетворительный отвод тепла давался только путем длительной доводки.
  Дальше рулило назначение машины - на легких истребителях, как правило, стояли 'звезды', на штурмовиках и бомбардировщиках фронтовой авиации V-образники. Транспортники и тяжелые бомбовозы любили обзаводиться мощными 'звездами'.
  Это знание позволяло не шарахаться, а упорно двигаться по классическому пути. Касательно двигателей это выразилось в развитии прямого впрыска. В авиамоторах к нему добавлялся наддув, и никакой экзотики в виде газовых двигателей или калильных свечей - только высокооктановый бензин и искровое зажигание, а дальше 'усердие и труд все сопрут, т.е, перетрут, конечно'.
  Так, что же могло излишне активно подтолкнуть авиацию супостата? Поломав голову, Федотов на пару со Зверевым пришли к выводу: опасным является сам факт существенного превосходства машин Авиазавода ?1.
  Осознав это условие, Федотов тормознул разработку классического одноместного истребителя-моноплана, который должен был прийти на смену Миг-1.
  Испытания макета провели. Недочеты выявили, а дальше конструкторы занялись пополнением задела на будущее, тем более, что необходимый 'ястребку' мотор в двести пятьдесят сил пока еще доводился. Если прижмет, этот самолет взлетит спустя два-три месяца после команда 'фас'
  В двигателестроении усилия разработчиков с самого начала были ориентированы на увеличение ресурса и КПД. В этом деле успехи неоспоримы, но от греха декларируются данные, лишь на десяток процентов превышали таковой у французов.
  Мощности же моторов оставались практически теми же, что и у конкурентов, а разработка авиамоторов в пятьсот и более лошадок, велась планомерно и огласке не подлежала даже для авиаконструкторов.
  Естественно, технология была закрыта наглухо, а предложение продать лицензии натыкались на непомерный аппетит АРМ, зато сами моторы продавались весьма и весьма успешно.
  Знания развития техники являлось существенным подспорьем. Благодаря ему, усилия разработчиков на тупиковые направления не распылялись, но самым значимым оказалось знание организации разработки и создание коллектива.
  В этом смысле Федотову необыкновенно повезло. Будучи начинающим инженером-конструктором, он стал свидетелем, как из набранной с миру по нитке банды таких же, как он молодых инженеров, создавалась мощнейшая группа разработчиков.
  Так сложилось, что во главе вновь создаваемого КБ, стояли не отягощенные жаждой властного успеха толковые инженеры возрастом от тридцати до сорока лет. В подчинение им попали совсем еще зеленые выпускники вузов. Про таких говорят: все знают, но ничего не умеют. Зато на работу эта зелень пузатая накинулась со всей страстью, свойственной двадцатипятилетним мужчинам. Таков был средний возраст непосредственно разработчиков. Задержаться на работе на пару часов, или выйти в субботу считалось нормой. При этом, никто их не подгонял, а трудовые законы... на то они и законы, чтобы их нарушать.
  Многие взятого темпа не выдерживали, им на смену приходили другие и все повторялось. Спустя два года, оставшиеся 'старички' подсчитали, что из первого набора осталось не более трети.
  Среди разработчиков ходит байка: по окончании первой разработки, мы знаем, как нельзя было делать. После второй итерации, мы знаем, как надо было делать, поэтому только третья попытка дает изделие передового уровня. Если единичная разработка длится два года, то через шесть лет, выпускаемые изделия успешно конкурируют с себе подобными, а если такую технологию применить на старте, то отрыв от всех гарантирован.
  Нечто подобное Федотов организовал и в этом мире. Разработкой тринклеров рулит Тринклер. На роль главного двигателиста-бензинщика, приглашен Борис Григорьевич Луцкий. Вокруг них пашет сопливая, но талантливая молодежь, и 'пашет' это не фигура речи. Сейчас, в начале четырнадцатого года, средний возраст КБ вместе с главными конструкторами, не превышает тридцати лет.
  Спустя два года после создания своего КБ Федотов таки добился ликвидации чинопочитания, столь свойственного этому времени. Вновь приходящие сотрудники с изумлением (а кто и со страхом) наблюдали, как совсем еще молодые нахалы без всякого стеснения отстаивали свои предложения. В разворачивающихся баталиях доставалось даже господину директору и все это смутьянам сходило с рук. Такого же масштаба достигла выбраковка. Итог был закономерен - спустя шесть лет, разработчики вошли в полную силу. Теперь это самые опытные в стране (а во многом и в мире) специалисты, и такими они будут оставаться еще десять лет. Потом начнется деградация, но за оставшееся десятилетие они с лихвой окупят все вложенные в них затраты. Естественно, если только в стране не грянет очередная перестройка.
  И все же, имея в авиации качественное преимущество, трудно не навести потенциального противника на правильные выводы. Людей, способных заглянуть в карман сопернику, хватает по обе стороны баррикад. И дело не в утечке технологий. С этим Зверев справился. Оперативная работа налажена, а последние полиграфы позволяют почти безошибочно выявлять гнильцо.
  Основная проблема в разработчиках. Как им объяснить, почему на Миг-3 пока не надо ставить двигатель в двести пятьдесят сил, который вот-вот, должен выйти из стадии разработки?
  'Как же так! - завопят сопливые патриоты с первых дней войны. - Новый мотор позволит поднять скорость почти до двухсот километров в час'. Ага, скорость подскочит, а мужик соскочит, в том смысле, что скоростные истребители у фрицев появятся не к семнадцатому-восемнадцатому годам, а на год-полтора раньше, и будет их до неприличия много.
  Не все так печально. Пока удается отбрехиваться, ссылаясь на техническую политику фирмы: 'Наши машины с небес не падают'. В подтексте звучит иначе: 'Руководство все понимает, но первую модель пускать в производство не будем. С существующим мотором выловим всех блох и только потом...'.
  С началом войны какое-то время можно взывать к здравому смыслу: 'Господа разработчики, приостановка производства чревата недопоставкой на фронт отработанных и привычных моделей. Это, между прочим, обойдется в тысячи жизней наших пехотинцев. Поэтому, о такой модернизации пока и думать забудьте, других проблем выше крыши'.
  Год-второй эти отмазки прокатят, а там скорость в двести верст в час станет вполне заурядной, вот тогда модернизированные Миги опять окажутся лишь чуть-чуть быстрее и злее своих оппонентов. В этом заключалась стратегия.
  Основное противоядие от правильных выводов авиаконструкторов, это российское правительство и традиции: 'Пока в Европе не появятся скоростные истребители, наше военное министерство закупать быстрые Миги не торопится', и поди-ка ты проверь правду вещает директор или вешает лапшу на уши. Тем более, что цену Федотов загнул крутую и много покупать действительно не торопились.
  С другой стороны, упускать миллионные заказы было бы еще большей глупостью. Тем более, что моторы АРМ вовсю продаются не только в России, но и в Европе. Последнее обстоятельство переселенцы уже почувствовали на своей шкуре во время проведения третьего конкурса военных аэропланов 1913-го года.
  Только-только начавший взлетать Миг-3, на этот конкурс не попал. Миг-2 на фоне последних машин 'Русско-Балтийского вагонного завода', товарищества 'С.С.Щетинин и Ко' и предприятия Лебедева 'Петербургское товарищество авиации', смотрелся вполне себе заурядно.
   На конкурсе он занял почетное третье место, а Федотов получил неудовольствие от авиашефа империи.
  Его Императорское Высочество, Великий Князь Александр Михайлович Романов попенял руководству Авиазавода ?1 за утаивание новейших моделей. Меллер понуро помалкивал, Федотов вежливо отбрехивался. Дескать, третий Миг еще не прошел всех заводских испытаний, а авария перспективной машины на столь высоком конкурсе, чревата потерей престижа империи. К тому же, девять рожениц одного ребенка за месяц не родят.
  Справедливости ради, надо заметить, что к средине 1913-го года Миг-2 действительно несколько устарел. Легкостью пилотирования и удобством эксплуатации эта машина заметно превосходила конкурентов, но условия конкурса этих параметров не выявляли. Кстати, и не выявят, хотя новые условия существенно объективнее прежних. Причина проста - в августе 1914-го года начнется совсем другой конкурс. В нем наградой сильнейшим станут их собственные жизни.
  И все-таки, разработчики люди неординарные, и от вспышки протеста никто не был застрахован. Переход ведущих разработчиков к конкуренту маловероятен. Этому препятствует условие контракта, предусматривающее громаднейшую неустойку. Если же кто-то вдруг рискнет заплатить несусветно большую сумму, то это укажет на ушки товарища Кайзера и тогда решение проблемы окажется в иной плоскости. Аналогично будет воспринят внезапный заказ правительством машин с непомерно высокими ТТХ. Специально оплаченные люди этот вопрос контролируют и предупредят без промедления.
  Все верно, но доводить ситуацию с разработчиками до крайности категорически не стоило.
  В поисках решения проблемы Зверев предложил обратиться к памяти предков. На вопрос Федотова: 'И что есть эта память?' - ответ последовал в стиле мира переселенцев:
  - Дык, что тут непонятного, шарашка по типу туполевского ЦКБ-29 и все дела. Нет человеков - нет проблемов.
  Впрочем, на своем предложении бывший морпех не настаивал. Видать поумнел, зато поддержал идею загрузить КБ разработкой транспортного самолета с перспективой создания пассажирского авиалайнера.
  А что, вполне себе здравая идея. Если накануне войны подкинуть разработчикам задачу спроектировать что-то подобное ЛИ-2, то их за уши не оттащишь от работы. Домой будет приходить на ночевку. Если строить пассажирский аэроплан, то надежность должна зашкаливать, значит испытывать, дорабатывать и снова испытывать можно до бесконечности. Опять же, смысла гонять такой самолет на пятьсот километров резона нет. Даешь две - две с половиной тыщы верст в один конец! Вдобавок вместимостью в двадцать пузанов с грузом.
  Иначе говоря, такой ероплан должен донести до Берлина одну-две тонны бомб со скоростью от двухсот до трехсот километров в час и вернуться обратно, но об этом пока молчок, как молчок и о турбонаддуве, позволяющем забраться на высоту в шесть-семь километров.
  На самом деле авиалайнер переселенцам пока и даром не нужен. Вот кончится война, тогда, пожалуйста: 'Летайте самолетами Аэрофлота'. Сейчас нужен транспортный самолет, в процессе проектирования которого, будут отработаны основные узлы стратега.
  Если разработка затянется, то дурной директор предложит срочно все бросать и делать бомбер: 'Ведь война же, братцы'. Если дело пойдет слишком быстро, чего нельзя исключить, то никто не помешает напрячь народ над проблемой надежности.
  Ответ на вопрос: 'А почему бы не пойти по пути Сикорского?' - ответ уже заготовлен: 'Сикорский строит бомбер. Грохнется и хрен с ним, а нам царственных особ возить к их шлюхам. Или наоборот, что, впрочем, однохренственно'.
  Для начала определились с требованиями к месту будущих полетных испытаний. Они должны были отвечать двум противоречивым требованиям - отсутствием лишних глаз и доступностью.
  В поисках заповедного местечка, прокатились по узкоколейке 'Вологда-Архангельск' до Плесецка. Место прекрасное в том смысле, что население в Плесецке меньше сотни душ, зато болот и медведей вкруг видимо-невидимо. Косолапых много, но эти медведи настроены патриотично, они о самолетах не растреплют. По крайней мере, о таком еще никто ни разу не слышал. Одно непонятно - кто же будет строить в болотах аэродром, и в какую копеечку влетит это удовольствие?
  Стали искать в нижнем течении Волги и тут же наткнулись на село с символичным названием: 'Капустин яр'. По воде можно транспортировать грузы, а на северо-восток безжизненное понижение к озеру Эльтон. Не случайно страна Советов построила здесь свой первый ракетный полигон. И зачем было мотаться на север.
  Севернее села в солончаковой степи уже функционирует полигон. В его самой дальней оконечности время от времени бухают объемно-детонирующие заряды. Конечно, получить идеальный боеприпас не удастся. На это не хватит ни времени, ни материалов, но даже распыленная смесь бензина с алюминиевой пудрой дает не хилый термо-барический эффект.
  На полигоне периодически пуляют минометы и жгут дорогие патроны крупнокалиберные пулеметы. Потом наступает пауза и спустя месяц-другой все повторяется.
  Рядом строятся монтажно-сборочный корпус и взлетно-посадочная полоса. Тут будут собирать и испытывать доставленные по Волге авиалайнеры.
  Грозненский нефтеперерабатывающий завод выделяет из нефти бензины и соляр. Чуть выше по Волге отравляет воздух хим. комбинат (экологов на него нет, и слава богу). Искусственный каучук комбината уже 'кормит' Европу. О тринитротолуоле пока молчок, но этот продукт обещает быть крайне востребованным, поэтому можно работать на склад. Опять же приятная новость - в лаборатории при хим. комбинате почем зря вкалывает германская хим.профессура. Платят им до обидного много. Эх, а куда было деваться - иначе не соглашались, но этому безобразию скоро придет конец. В контакте четко прописан срок окончания работ, а так же форс-мажор: если в случае катаклизма любого свойства, доставка германских организмов на родину будет сопряжена с риском для их жизни, то принимающая сторона обязуется кормить эти организмы с их чадами хоть до морковкиного заговенья. Так что, никуда они до окончания войны не денутся, а предложение фрицев, мол, мы риск возьмем на себя и проедем через нейтралов, никого интересовать не будет. Промывку мозгов так же никто еще не отменял и о зверствах 'немецко-фашистских захватчиков' они узнают много интересного. Одним словом, пахать они будут, как вкалывал товарищ Паулюс после Сталинграда.
  Сначала немецким варягам хотели доверить получение материалов для термобарического и объемно-детонирующего оружия, но вспомнив, греющую душу мысль: 'Чтобы русские ни делали, всегда получается калашников', эти прелести оставили за собой, а фрицам нашли вполне мирное занятие. Ими в частности, решается проблема авиабензинов с октановым числом до ста пятнадцати и лаков для покрытия стальных гильз.
  Как бы там ни было, но идея создания транспортника с последующим преобразованием в 'пассажира' вызвала среди допущенных полный аншлаг. Шутка ли сказать - им предстояло спроектировать первый в мире цельнометаллический пассажирский самолет!
  От размеров гиганта захватывало дух. Строящийся сейчас четырехмоторный самолет Сикорского при том же размахе крыльев выглядел коробчатым змеем. Работ предстояло не просто много, а безумно много. Естественно, что на такой самолет законченного технического задания не существовало. Требования к такой машине уточнялись по мере поступления проблем.
  Сегодняшние 'военные действия' открыл ведущий конструктор по планеру, Юлий Зиновьевич Базилевский.
  Юлию втемяшилась в голову двухкилевая схема. Все верно, кили, расположенные в струях воздуха за винтом, позволяли эффективно управлять машиной даже на рулежке. Но почему эта схема так и не завоевала господства? Аргументировать своими знаниями будущего нельзя, да и самим надо во всем разобраться.
  - Юлий Зиновьевич, что произойдет с управляемостью машины при заходе на посадку с одним двигателем?
  Мгновенно догадавшийся, куда клонит Федотов, а реакция у ведущего была отменной, Базилевский подобрался, но почти сразу нашел решение:
  - Эта проблема легко решается незначительным увеличением площади килей.
  - А вот с этим давайте разберемся ... .
  Проблема оказалась сложнее, чем казалось на первый взгляд. Двухкилевая схема увеличивала сектор обстрела задней полусферы, но на больших машинах эта проблема решалась установкой застекленной огневой точки в хвостовом окончании. Кроме того, о секторах обстрела до поры надо было помалкивать.
  У двухкилевки просматривались преимущества при пикировании, но о тяжелых машинах-пикировщиках Федотов ничего не слышал, зато у этой модели возникали сложности с управлением одновременно двумя рулями.
  Вопрос в пользу классической схемы решился после анализа поведения самолета в случае отказа двигателя непосредственно перед касанием. В этом случае появлялся поворачивающий момент, на который летчик не всегда успевал отреагировать, что для пассажирского лайнера было критически опасно.
  В следующем раунде атакующей стороной выступил главный конструктор. Футуристического вида самолет с прозрачной носовой частью, обсудили на предыдущих совещаниях. Удивлений было не меньше чем вопросов, но выслушав аргументы Федотова согласились.
  Сегодня, в связи с очередными проблемами, вновь зашел разговор о месте штурмана. Яков Модестович справедливо считал, что штурману надо находиться позади командира воздушного судна, но в мире переселенцев штурман бомбардировщика сидел впереди и ниже пилота.
  На тяжелых машинах он главный бомбист. У него бомбовый прицел. Он рассчитывает и передает командиру параметры боевого курса. Он же вычисляет момент сброса бомб, и нажимает кнопку бомбосбрасывателя, отправляя особо ценные подарки своим клиентам.
  Пободавшись с час, Федотов так и не нашел убедительных аргументов в пользу свой версии. Конечно, директор мог приказать. Тем паче, что о его 'гениальных прозрениях' по КБ ходили легенды. Мог, но было одно препятствие - последнее время Яков Модестович с недоумением посматривал на Федотова. Слишком много в предложенном директором проекте технического задания всплывало несвойственных Федотову 'странностей'. Ко всему Гаккель видел, с каким трудом начальник находит аргументы.
  - Господа, предлагаю сделать небольшой перерыв, а пока все передохнут, я решу с господином директором один личный вопрос, - главный конструктор дал своим сотрудникам понять: 'Катитесь отсюда, пока я добрый'.
  Федотов же радовался - судя по всему, он не ошибся, пригласив Гаккеля на должность, требующую решительности, умения работать с людьми и интуиции. Одновременно ему было по-человечески любопытно, как поведет разговор главный конструктор.
  - Борис Степанович, соглашаясь на работу, я без споров подписал пункт в котором обязался соблюдать секретность, а в случае увольнения выплатить неустойку в четверть миллиона рублей золотом. Как вы смотрите на предложение увеличить размер контрибуций до миллиона? - в глазах Гаккеля отчетливо запрыгали бесенята, при этом было видно, что он всячески пытается это скрыть.
  На взгляд Федотова удар был нанесен безукоризненно точно. Не сказав напрямую ни слова, Гаккель дал понять, что прекрасно понимает необходимость соблюдения тайны, похихикал над нелепо большим размером неустойки, а в конце как бы добавил: 'Господин директор, может хватить крутить вола, мы же взрослые люди, пора выложить всю правду'.
  Аналог словесного оборота по поводу 'кручения вола' во временах просвещенного будущего звучал в основном матерно, но здесь и сейчас он звучал много мягче. Не услышал Яков Модестович и ответной восхищенной реплики: 'Морда, французская, я бы так не смог'. Зато последовал ожидаемый по законам жанра вопрос:
  - А вы уверены, что хотите знать правду?
  - Семь бед - один ответ, - вынес свой вердикт русский по духу французский квартерон.
  Тяжко вздохнув, Федотов встал из-за стола. Походкой приговоренного к расстрелу через повешение, подошел к дверям личной комнатенки. Взявшись за дверную ручку на секунду замер и буркнув что-то похожее на: 'Сам напросился, теперь отдувайся', решительно шагнул в преисподнюю (так сотрудники за глаза называли федотовский закуток). А через минуту перед Яковом Модестовичем на подставке стояла метровая модель двухмоторного бомбардировщика, впитавшая в себя напевы от Ли-2, Б-17 и Ту-4. Того самого, что в девичестве именовался Б-29.
  От Ли-2 Федотов позаимствовал два двигателя, от Б-29 форму фюзеляжа. От Б-17 макету достались прозрачные колпаки со сдвоенными пулеметами.
  Детальным авиамоделированием Федотов не занимался, но как любой инженер, легендарными машинами немного интересовался. В итоге появилось что-то среднее и на первый взгляд вполне полетопригодное - пропорции Федотов чувствовал, что называется, душой. На крыльях и фюзеляже сияли привычные каждому школьнику страны Советов красные звезды.
  Судя по размерам фигурок экипажа, размах крыльев мастодонта соответствовал таковому у пассажирского лайнера. Это Гаккель отметил в первую очередь. Фюзеляж заметно похудел, отчего прозрачные сегменты носового обтекателя смотрелись гигантским стрекозиным глазам, а самолет приобрел хищные черты.
  Пулеметы прикрывали все направления, а подвешенный под фюзеляжем оперенный снаряд не вызывал сомнения в своем предназначении.
  Взгляд непроизвольно упал на фигуру, расположенную за носовым обтекателем ниже командира и склонившуюся к окуляру неведомого прибора. В этом месте Федотов хотел посадить штурмана.
  - Что это? - уже догадываясь, и потому немного осипшим голосом, спросил Яков Модестович.
  - Что, что, - проворчал Федотов, - дальний бомбардировщик, 'Летающая крепость', называется. Можно сказать евро-стратегический бомбер. К его проектированию вы приступите после первых же облетов транспортного варианта. Да что там после облета, - горестно махнул рукой виновник этого безобразия, - теперь это ваша вечная головная боль.
  Едва прозвучало определение: 'транспортный вариант', как все стало на свои места. Выходит, эта машина задумывалась таковой с самого начала, и автор проекта бился, как бы изящнее скрестить военный и гражданский варианты.
  - Вот что, Яков Модестович, распускайте-ка вы свою братию, - дал команду директор, - разговор у нас будет долгий. Как бы даже не один день.
  Федотов поведал о двух способах бомбометания. В данном случае предполагался сброс бомб с горизонтального полета, где пилоту так важно максимально точно держать курс, скорость и высоту, а штурману вычислить момент сброса и вовремя раскрыть захваты бомбодержателя - секундная задержка при скорости двести километров в час и снаряд перелетает цель на пятьдесят пять метров!
  Вопросов было много, ведь теперь отбрехиваться придется Гаккелю, а правду его питомцы узнают только с началом проектирования бомбера. Якову же прямо сейчас придется ломать голову как качественнее спроектировать тот или иной узел, чтобы легко перейти от 'пассажира' к бомбардировщику.
  Ответы были под стать - скрывать Федотов ничего не собирался. Иногда произносилась фраза: 'Это утверждение верно на столько-то процентов', и лишь однажды Гаккель получил предупреждение: 'Считайте, мне это приснилось во сне, а я такой доверчивый'. Мол, не задавай неудобных вопросов, чтобы не получить уклончивых ответов.
  Следователя первым делом интересуют факты происшествия. Литератора слог автора. В этом смысле инженеру подавай технические нюансы. Но когда утолен профессиональный интерес, все любопытствуют о предметах иного характера.
  Такой вопрос Якова Модестовича прозвучал далеко за полночь, когда после напряженной работы наступает то состояние расслабленности и доверия, когда в вопросах нет и быть не может даже намека на недоброжелательность.
  - Борис Степанович, наверное, это не мое дело, но на всех Мигах вы упорно отказываетесь демонстрировать оружие, а здесь ..., - Гаккель обескураженно развел руками, дескать, сейчас вы выглядите абсолютным милитаристом.
  - Вы вновь хотите узнать правду?
  - А вы ее знаете?
  - Свою знаю.
  - Если вам неловко, то я готов снять свой вопрос.
  Неловко Федотову не было, зато требовалось глубже понять человека, которому он доверил главный секрет конторы. В нравственных основах Гаккеля сомневаться не приходилось. Об этом говорила интуиция, это показали проверки службы безопасности, но маслом кашу не испортишь, да и поднятая тема интересна до жути.
  Федотов спросил, помнит ли коллега диалог из писем Достоевского Майкову, тот самый, в котором Федор Михайлович общается со своим соотечественником, эмигрировавшим в Германию:
  
  Достоевский: Для чего, собственно, вы экспатрировались?
  Собеседник: Здесь цивилизация, а у нас варварство. Кроме того, здесь нет народностей; я ехал в вагоне вчера, и разобрать не мог француза от англичанина и от немца.
  Достоевский: Так, стало быть, это прогресс, по-вашему?
  Собеседник: Как же, разумеется.
  Достоевский: Да знаете ли вы, что это совершенно неверно. Француз прежде всего француз, а англичанин - англичанин, и быть самими собою их высшая цель. Мало того: это-то и их сила.
  
  Гаккель этот диалог помнил, но к чему он сейчас, что этим хотел сказать его новый директор?
  - А к тому, уважаемый Яков Модестович, что люди есть люди. Одни из них добрые и инертные, другие яростные и безжалостные. Сегодня в Европе мир, завтра вспыхнет война. Ответ на вопрос: кто возглавит армии и страны, добрые и инертные или яростные и злые, имеет характер риторический.
  Слова сыпались сами собой, спрессовываясь в предложения, а в сознании Якова Модестовича все это отражалось емкими образами. Вот и Блиох, книга которого 'Будущая война' лежала на столе каждого конструктора, писал о войне моторов. О многих миллионах тонн стали и пороха, что вывалятся на головы солдат воюющих сторон. Уточнения Федотова, что жертвы так же будут исчисляться миллионами, ужасали, но не отторгались - если есть миллионы тонн смертоносной стали, то должны быть миллионы погибших. И это тем более верно, что о возможностях промышленности Англии, Германии и Франции он имел отнюдь не умозрительные представления.
  Очевидной нелепицей становились стенания 'человека мира' - как только в смертельной драке сцепятся две страны, так француз станет истинным французом, а немец только немцем и любой космополит будет немедленно раздавлен, как оно не раз случалось в предыдущих войнах за Эльзас и Лотарингию.
  Логичным аккордом прозвучал вывод Федотова: 'Если Блиох не ошибается, то победят самые решительные и упорные, а мягкотелым достанется горе побежденного'.
  - Ответьте, господин Гаккекель, чего будут стоить правила ведения войны, когда перед решительным правителем на кону окажется выживание его нации?
  - Мне трудно ответить на ваш вопрос.
  - А вы постарайтесь, возьмите, к примеру, ситуацию: перед вами командир германской субмарины, а перед ним пассажирский лайнер, перевозящий две отборные дивизии противника.
  Федотов едва не предложил на роль командира самого Гаккеля, но в самый последний момент смягчил ситуацию - Яков не был военным человеком. Инженеру оставалось сделать трезвый выбор, точнее спрогнозировать реакцию германского военного моряка в ситуации: если командир отдаст приказ выпустить торпеды - он окажется военным преступником, если соблюдет правила, то пустит врага в свое отечество. И как знать, может быть, от этого погибнут его родители, его жена и его дети. Война дело непредсказуемое. И опять дилемма - своим приказом, своим единственным коротким возгласом 'Feuer', он оборвет жизни десяти - пятнадцати тысяч молодых мужчин, принесет горе матерям и нищету их детям.
  Выбор оказался страшным, тем более для носителя русской культуры со всеми ее прозрениями и заблуждениями. В какой-то момент Гаккелю захотелось, возмущенно воскликнуть: 'Да кто вам дал право так издеваться!'
  Одновременно он понимал - выбор должен быть сделан, в противном случае он окажется тем самым слюнтяем и лгуном, с образа которого Федотов начал этот разговор, но как же тяжело отправить на смерть десятки тысяч!
  В этот же самое время, Федотов беззвучно орал: 'Яша, черт мороженный, не подведи, сучий потрах. Будь ты мужиком. Настоящим, нашим мужиком!'
  Хрустнувший в руках конструктора кохинор словно вспыхнувший свет электрической лампы прервал наваждение.
  - Ну, что я вам могу ответить, Борис Степанович, озадачить вы умеете и логика в ваших словах есть, но прежде чем дать ответ, мне надо внимательно прочесть господина Блиоха, - своим ответом, Гаккель порадовал Федотова даже больше, нежели прямым согласием.
  - Замечательно, а на неделе я вам подброшу подборку собранных Дмитрием Павловичем статей о зреющем в германском обществе отношения к славянам, как к недочеловеком. Укоренится ли эта идея, бабушка надвое сказала, но о тенденции знать надо. И вот еще, чем позже наши союзники прознают о пассажирском авиалайнере, тем лучше. Тем более о бомбардировщике. В идеале если эта вундервафля так и останется оружием судного дня. А о методах отвлечения внимания заклятых друзей мы поговорить успеем, и не раз.
  От мысли предупредить Гаккеля, что не позже чем через год начнется проектирование штурмовика, Федотов благоразумно воздержался, зато предложил расширить штаты.
  ***
  На верфь АО 'Корабел' в Ревеле, который в другом мире назывался Таллинном, Зверев планировал приехать еще в марте, но дела в Думе и работа над новым фильмом о войне с турками, оттянули поездку на май.
  В средине одиннадцатого года переселенцы и А.О. 'Лесснер', учредили судостроительное акционерное общество 'Корабел'. Новое товарищество арендовало стапели и тут же приступило к их переоборудованию. По договоренности между учредителями, завод Лесснера поставлял торпеды, АРМ выпускал полуторатысячные двигатели Тринклера, а Русское Радио электрику и электронику.
  В апреле 1912-го года Морское министерство одобрило проект подлодки серии 'Барс', спроектированный в чертежной Балтийского завода. В августе того же года была принята программа строительства восемнадцати лодок. Из них шесть должен был построить Балтийский завод, а двенадцать отвалились Корабелу. Вот что значит грамотный пиар, 'правильная смазка' и поддержка думской фракции - одним заказом с лихвой окупились все затраты на СПНР!
  Тогда же генерал-майор корпуса морских офицеров, Бубнов Иван Григорьевич, уволился с Балтийского завода, и ту же был принят на Корабел консультантом, а сам Корабел без промедления заложил первую четверку кораблей Барс, Гепард, Кугуар и Леопард.
  Барс уже в порту Либавы. Он вошел в состав первого дивизиона первой дивизии подводных лодок Балтийского флота. Командует дивизией контр-адмирал Левицкий Павел Павлович, которого за глаза уважительно называют 'Папа'.
  Гепард со дня на день закончит сдаточные испытания, за ними последуют Кугуар и Леопард. Их передача флоту намечена через месяц.
  При спуске первенца на воду присутствовало командование Балтфлота во главе с адмиралом Николаем Оттовичем фон Эссеном. Возглавлял блистательную 'банду' Морской министр, адмирал Григорович.
  Со стороны парламента и администрации Корабела, на спуске сиятельно присутствовал товарищ председателя думской комиссии по Военным и Морским делам, в миру более известный, как Зверев Дмитрий Павлович. Само мероприятие, начавшееся с торжественного молебна и битья об борт бутылок, окончилось не менее торжественным возлиянием.
  Естественно, что такое событие не обошли вниманием вездесущие репортеры, и не только за пьянку. Вышедшие на следующий день газеты, пестрели снимками Григоровича, Эссена и маячившего рядом с ними господина Зверева. А что делать, если реально думская фракция СПНР к тяжеловесам не относится, вот и приходится постоянно поддерживать свое реноме.
  Григорович был сторонником линейных кораблей, что, впрочем, не мешало ему вникать в проблемы подводного флота в бытность его командиром либавского порта Императора Александра III. Не почувствуй он тогда перспектив этих 'малюток', не стал бы Иван Константинович настаивать на включении Зверева в думскую комиссию по Военным и Морским делам.
  Руководившей думой Михаил Родзянко был против кандидатуры Зверева, но вынужден был пойти навстречу Морскому министру, поддержанному, кстати сказать, и Военным министром Сухомлиновым. Против таких супертяжей, Родзянко не устоял.
  По количеству солнечных дней Балтику в мае можно сравнить с Крымом. Увы, на этом сходство заканчивалось, заставляя балтийцев кутаться в демисезонные одежды.
  С продуваемой всеми ветрами эстакады судоверфи, открывался вид на строящиеся лодки и залив. Отчаянно дымя, в порту деловито пыхтел буксир, вдали мелькали паруса рыбацких лодок. На фоне бликов водной ряби они казались белыми листьями. Невольно вспомнились такие же лодчонки, снующие мимо клипера 'Крейсер'. Это было в первом выходе в море с радиоаппаратурой. С тех пор прошло почти девять лет, а командир клипера, Григорий Павлович Беляев, умер в ноябре 1907-го года. Дмитрий долго не мог поверить в случившееся.
  К новому городу, как и к новой стране, люди привязывается множеством уз, и одни из самых крепких это могилы не чуждых тебе людей.
  Первого командира Отряда подводного плавания, контр-адмирала Эдуарда Николаевича Щенсновича, не стало в десятом году. В том же году ушел в отставку генерал-майор Беклемишев. С Федотовым Михаил Николаевич давно примирился и, будучи консультантом на Балтийском заводе, всячески поддерживает начинания переселенцев.
  В 19120-ом году умер душитель Московского восстания пятого года, Фёдор Васильевич Дубасов. Плохо выглядел фон Эссен, зато с отставным генерал-майором по Адмиралтейству Тверитиновым Евгением Павловичем, Зверев, что называется спелся - заезжая в Кронштадт он всегда останавливался у отставника.
  Сам же Зверев в кругу флотских офицеров стал человеком влиятельным. Особенно после ряда его инициатив на поприще заместителя думской комиссии по Морским делам.
  Дмитрий бросил взгляд на поднимающегося к нему Левицкого и лежащие на стапелях лодки. На субмарину пока похожа только ближайшая, одетая в легкий корпус. Три остальные из второй четверки похожи на колбасы о четырех цилиндрах. Так Бубнов решил задачу герметичности отсеков. Субмарины строятся со сдвигом во времени, что обеспечивает равномерную загрузку верфи, и к ноябрю восьмая лодка должна быть спущена на воду. Если, конечно, не помешает Кайзерлихмарине. В ином варианте истории флот немцев не мешал, но и лодки тогда не пекли словно пирожки, а ведь на воду спускается такие же корабли, построенные на Балтийском заводе.
  Самым большим успехом переселенцы считали подвижки в головах дядей с эполетами. Командование понемногу стало осознавать - лодка, это охотница, наносящая удар из-под воды, надводная скорость которой, величина существенная, но не главная.
  Сдвиг в умах флотского руководства произошел не вдруг, но если Первый командир подплава только добродушно посмеивался над фантазиями своих молодых офицеров, то его сменщик, контр-адмирал Левицкий, по сути, стал проводником этих идей. Не последнюю роль сыграла 'секретная' информация, поступившая по линии военных атташе из Германии и Англии. Подбросившие эту информацию люди Зверева доказали, что не зря едят свой хлеб. И все же, до официального принятия тактики завес, было еще далеко.
  По сравнению с проектом, попавшемся на глаза Федотову в 1909-ом году, сегодняшний Барс заметно пополнел. Мореходность и обитаемость улучшились. Подводное водоизмещение выросло до девятисот тонн, автономность до трех недель. Для Балтийского моря это очень прилично.
  В носовом торпедном отсеке обосновались четыре торпедных аппарата калибра 533 мм, в кормовом два. Перед рубкой пугает ворон модернизированное под установку на лодке трехдюймовое орудие, а для борьбы с аэропланами противника установлен пулемет 'Зверь-12М' калибра 12,7мм. С учетом сонаров и глубины погружения до шестидесяти метров, Барс сейчас, пожалуй, самый совершенный корабль. Об этом не кричат, но шила в мешке не утаишь и заинтересованность потенциальных противников уже отмечена.
  Вчера, вместе с лейтенантом Антонием Николаевичем фон Эссеном, Дмитрий участвовал в погружении Гепарда. Жаждущих, не пустить 'большого начальника' в опасное мероприятие хватало. Понять таких 'заботливых' можно - неприятности ни кому не нужны, но пользоваться властными полномочиями Димон не стеснялся. К тому же, чем он хуже лейтенанта-подводника фон Эссена, которому папаня-адмирал протекций не делал по принципиальным соображениям.
  После погружения Дмитрий утрясал с Левицким вопросы поступления на флот новых кораблей, благо, что проблема подготовленных экипажей была решена.
  Предвидя кадровую напасть, Зверев еще в декабре тринадцатого года предложил командиру дивизии принять вольноопределяющимися двадцать своих бойцов (так в преддверии войны, Димон прятал от призыва наиболее ценные кадры).
  В принципе, ничего неприемлемого в предложении не было, хотя обычно будущие вольноопределяющиеся обращались сами, но почему бы не пойти навстречу человеку, прославившему в своих фильмах российских подводников. К тому же совладельцу Корабела.
  Вопреки опасениям командования, новоиспеченные вольноопределяющиеся даже от бывалых матросов из рабочих, отличались в лучшую сторону. Что уж там говорить о выходцах из деревни. Чуть позже открылось умение работать с рациями и аппаратурой подводной связи. Ко всему новички с легкостью овладели навыками работы с новомодными пеленгаторами и эхолотами, а понятие азимут им было знакомо не понаслышке. Надо ли говорить, какое это было благо!
  В рамках службы, контр-адмирал Левицкий вел себя, как и подобает руководителю такого ранга, но нахрапистостью, свойственной многим представителям его профессии, он не отличался. Скорее наоборот, а поэтому до неприличия долго кряхтел, прежде чем не спросил, нет ли у Зверева на примете еще желающих устроиться на службу в подводный флот.
  Отчего же не быть, как говорится: 'Ich, есть у меня'. И не мало, а целых две роты, а это по десятку своих людей на каждый корабль серии 'Барс'. Эти в спины офицерам стрелять не будут и другим не дадут. Зато в случае нужды, переселенцы получат полный контроль над подводным флотом Империи. Другое дело, а кому оно надо, но запас душу греет, главное, вопрос с дефицитом кадров в экипажах новых лодок был закрыт.
  - Павел Павлович, - обратился к поднявшемуся на эстакаду Левицкому Зверев, - можете нас поздравить, прибор, рассчитывающий угол торпедной атаки, практически готов, но у нас появились опасения за сохранность этого секрета.
  Электромеханический вычислитель угла атаки в 'торпедном треугольнике', недавно прошел заводские испытания. Казалось бы, все замечательно, продавай и будет тебе счастье. Увы, не все так просто. Эхолот и гидролокатор были надежно закрыты патентами. Тайной по этим приборам оставалась технология изготовления.
  С патентованием вычислителя решили не торопиться, но тут резко возросли требования к сохранности прибора.
  Ко всему, сама система сбережения секретов оставляла желать лучшего. В полной мере эту проблему не смог решить даже всесильный НКВД, что уж тут говорить традициях 'поболтать', царящих в Российском Императорском флоте.
  - А что вас тревожит? - удивился Левицкий, - Мы люди военные и о хранении тайны знаем еще с училища, - в голосе адмирала прозвучало недоумение.
  - А вот смотрите. Вчера во время погружения Гепарда, я обратил внимание, что у шумопеленгатора лежит инструкция, которую читал нижний чин. За любознательность его надо бы поощрить, а что делать с ответственным за сохранение тайны?
  - Дмитрий Павлович, не мне вам объяснять - на корабле за все отвечает командир. В походе он первый после бога.
  - Совершенно с вами согласен, и прекрасно понимаю - командиру за всем не уследить, а поэтому предлагаю, ответственными, назначить корабельных гидроакустиков. Создать условия для хранения документации и приборов рассчитывающие параметры для стрельбы, которые будут выдаваться по команде командира перед боем или при учениях. Ко всему есть личная просьба: на эти должности назначить вольноопределяющихся, - 'моих людей' сказано не было, но Левицкий все понял правильно.
  - Тогда уступка за уступку, - улыбнулся Левицкий, - это правда, что ваши люди служили в Вагнере?
  - А что заметно? - отзеркалил вопрос Федотов.
  - Еще и как! Давно я не видел такой дисциплины, даже странно, зачем они пошли на флот.
  - А куда им было деваться с подводной лодки, - эта фраза давно вошла в лексикон подводников, - таковы условия контракта, зато получившим младший офицерский чин после демобилизации будут открыты все пути. Кстати, Павел Павлович, а как поживает лейтенант Гарсоев? - увел разговор сторону от вредной темы бывший морпех.
  Историю, с аварией подлодки и ее командиром, не пришедшим на свидание с дочерью контр-адмирала, переселенцы знали из книги Пикуля 'Моонзунд'. Но поди ка вычисли, когда и с кем это случится!
  Помыслив, этот эпизод Зверев вставил в фильм о подводниках, и, повторяя его при встречах с моряками, каждый раз приговорил: 'Учтите, этот гениальный эпизод придумал сценарист'.
  Кстати сказать, описанная авария таки произошла, но практически без последствий. Как только из вентиляции подводной лодки Минога хлынула забортная вода, командир лодки, Александр Гарсоев, без промедления рявкнул: 'Продуть главный балласт'. Лодка всплыла, с дифферентом на корму. Никто не пострадал, но на свидание с дочерью адмирала пылкий ухажер явился только поздно вечером. С тех пор Александр Гарсоев считал Зверева своим крестным папаней.
  Проблема с бойцами Вагнера решилась не просто, но решилось. Часть 'законсервировали' на будущих оккупированных территориях и даже в странах Антанты. Часть народа обучили мастерски демонстрировать 'непризывные' заболевания. Многих пристроили на свои заводы и предприятия компаньонов, частью фиктивно, но многие изъявил желание обзавестись полезным ремеслом.
  Вагнеровцев пристраивали по принципу- опавший лист лучше всего прятать в осеннем лесу. Вот и наладился 'Авиазавод ?1' в придачу к Мигам поставлять стрелков-наблюдателей и двух бойцов охраны. Наблюдатели, между прочим, имели корочки заводской школы пилотов, а бойцы немного разбирались в моторах и имели налет наблюдателями. Через полгода все они будут на вес золота. Кронштадская крепость без звука проглотила почти полтысячи бойцов. По сравнению с войной в окопах, потери в этих частях ожидались минимальными. Особенно в Кронштадте. В итоге из-под призыва на фронт было выведено порядка двух стрелковых полков. Круто!
  ***
  По рыбам, по звездам
  Проносит шаланду:
  Три грека в Одессу
  Везут контрабанду.
  На правом борту,
  Что над пропастью вырос:
  Янаки, Ставраки,
  Папа Сатырос.
  
  Когда-то, когда Крым уже стал украинским, Федотов прошел на байдарках от Керчи до Алушты. До Севастополя в тот год морем так и не дошли, - двигаться вдоль сплошь заселенного берега стало неприятно.
  Другое дело в этом времени. В Керчи наняли три баркаса с двумя матросами на каждом, одного из них звали Ставраки. Запаслись провизией, вином, пресной водой и на манер аргонавтов тремя семействами пустились в путешествие.
  Первые сто пятьдесят километров до Феодосии пролетели вдоль безжизненного берега всего за три дня - повезло с попутным ветром. В Феодосии облазили развалины Византийской крепости, посетили дом-студию Айвазовского. Прохаживаясь по набережной, узнавали знакомые по своему времени дворцы и радовались, что еще полным-полно свободной земли. Федотов даже нашел место, где будет стоять пятиэтажка, в которой поселится его друг Андрюха Коптев. Впрочем, поселится ли? И будут ли в этом мире пятиэтажки?
  До Коктебеля тащились двое суток. Точнее, дойдя до мыса Киик-Атлома, против встречного ветра не выгребли и, переночевав перед мысом, к полдню следующего дня были в Коктебеле.
  На вопрос где можно приобрести коньяк 'Коктебель', местные только удивлялись: 'Мы делаем только вина, попробуйте нашу мадеру, лучше нигде не найти'. Выходит, дата - 1879 на логотипе, врала.
  Так и шли. Отчаливали с первыми лучами солнца, причаливали к берегу ближе к полдню - в жару махать веслами дело дурное. Днем детвору было не выгнать из воды, не отставали от них и взрослые. Но если выходцы из XXI века щеголяли в плавках, то их женщины уходили подальше. Лишь греки неодобрительно крутили усами.
  По пути любовались дикой природой и редкими рыбацкими деревушками. По вечерам, под крымское вино, звучали стихи Багрицкого и песни иного мира, среди которых было много военных.
  Из Севастополя пути переселенцев разошлись. Мишенин с семейством отправился в Одессу и далее на чужбину. Зверев с Федотовым в Москву. Уезжать из России Нинель категорически отказалась, но Федотову за его молчание о предстоящей войне досталось. Катерина же так ничего и не узнала.
  Спустя два месяца началась война.
  Глава 2. Война.
  Июль-сентябрь 1914 г.
  
  Война началась строго по регламенту, в том смысле, что сразу после ее объявления, народ с воодушевлением ринулся громить германской посольство, а потом с еще большим патриотизмом занялся венскими булочными и немецкими колбасными. Последнее как раз понятно - грабануть торговую точку гораздо приятней, нежели выламывать с крыши посольства громадных бронзовых тевтонов.
  Темный народ, случись такое в XXI веке, народ тут же все отволок в металлолом, а здесь мало что коней не тронули, так еще и тевтонов утопили в Мойке! И не лень же было пыхтеть. К слову сказать, досталось и евреям, чьи фамилии напоминали немецкие, и черт побери - их грабили даже с большей страстью. По крайней мере так утверждали.
  ***
  Вот кресло, удобное кожаное кресло. Таких в огромном зале Таврического дворца без малого шестьсот. Длинный ряд массивных белых колонн, но кажется сейчас они оттенка неизвестности. Колонны видели Екатерину, теперь созерцают однодневное заседание Госдумы 'по поводу войны, от 26 июля 1914 года'. Позже это заседание назовут историческим и чрезвычайным, и непонятно, почему таковым оно не было названо сразу, ведь уже прошла неделя, как России Германией объявлена война, а позавчера к ней присоединилась Австро-Венгрия.
  Зверев обежал взглядом зал. На хорах от приглашенной публики не протолкнуться, как бы не грохнулись. В обычно пустующей правительственной ложе полный аншлаг. На думцев властно взирает премьер-министр Горемыкин, рядом с ним Председатель Госсовета Толубеев, за ними министр иностранных дел Сазонов. На породистых лицах то особое выражение, которое всегда бывает у людей, отирающихся у высшей власти. Рядом с Сазоновым человек с невыразительным лицом и хитрыми глазами по имени Барк Петр Львович. Фейс-контроль для министра финансов вторичное, главное уметь считать деньги.
  Из ложи иностранных представителей за происходящим внимательно наблюдают посол Франции Морис Палеолог, посол Англии сэр Чарльз Бьюкенен, и представитель Бельгии Конрад де Бюиссере. Послов понять можно. Бельгия уже под тевтонским сапогом. Не далее как неделю тому назад Германия объявила войну Франции, а спустя три дня Николай II получил от Мориса Палеолога паническую ноту: '...Французская армия должна будет вынести ужасный удар 25 немецких корпусов. Умоляю Ваше Величество отдать приказ своим войскам немедленно начать наступление. В противном случае французская армия рискует быть раздавленной'.
  Угу, то мы дружно пакостим России, то ждем от нее помощи и стабильности, которую сами же подрываем.
  Вот только не надо преувеличивать степень этого влияния. Оно несравненно меньше фантазий, царящих в головах уря-патриотов. Эти придурки все ляпы России, взваливают то на подлого Кайзера с его золотом для большевиков, то на вечно гадящую Англичанку. И попробуй скажи, что в своих бедах Держава виновата сама, а противников надо просто учитывать - визгом изойдут.
  Зверев вспомнил, как около 2004-го года, господин Сатаров отмывал вечно ужравшегося Ельцына. Мол, в Беловежье мы хотели избавиться от Горбачева и балласта, а после воссоединиться, но пообещавшие поддержку американцы нас обманули, сделав все возможное, чтобы этого не произошло. Эх, ребята-демократы, обмануть можно только деревенских дурачков.
  Между тем, перед открытием Думы было оглашено приветственное слово Императора:
  'Приветствую Вас в нынешние знаменательные и тревожные дни, переживаемые всей Россией. Германия, а затем Австрия объявили войну России...'. Дальнейшее сплошное бла-бла-бла, зато с твердой верой в победу.
  Думцы слушают стоя. У большинства на лицах неподдельный восторг, впрочем, такой и разыграть не трудно. Как и полагается, после речи монарха в зале разразился шквал рукоплесканий, переходящих в нескончаемые овации. Так будет написано в стенограмме заседания думы и эта форма благополучно перекочует в Советский официоз. Впервые наткнувшись на такие комментарии, Зверев долго ржал - ремарки в скобках о бурных аплодисментах, он искренне считал изобретением большевиков.
  В ответном слове председатель Думы Родзянко, поведал слушающим его думцам, о чувстве восторга и гордости, с которым вся Россия внимала слову Русского Царя, и опять все вокруг рукоплескали и кричали ура. Покрикивал и Зверев - выделяться низяя.
  Столь же пафосно вставили свои пять копеек Горемыкин и Сазонов. Оба цветасто долдонили 'ни о чем', и подозрительно долго доказывали, что откажись Россия от войны, она бы потеряла право именоваться Великой державой.
  Судя по министерской экспрессии, мысль не ввязываться в войну, зато славно навариться, мелькала, но ... не срослось. Возобладало привычное - как же мы будем спокойно взирать, если все вокруг дерутся?! Нас не поймут.
  На их фоне выступление министра финансов, прозвучало деловым отчетом. Министр сообщил, что уже двенадцатого июля, т.е. на следующий день после ультиматума Сербии, эмиссары российского госбанка оказались в Берлине и вывели из Германии около четверти миллиарда рублей. Барк просил думцев одобрить запрет обмена казначейских билетов на золото, и дать добро на эмиссию казначейских билетов на сумму в полтора миллиарда. Все разумно и все логично.
  Выступающие в прениях единодушно призывали коллег отказаться от распрей и сплотиться против подлого врага. О готовности к войне молчок.
  Зверев с наслаждением слушал выступающего от трудовиков будущего начальника временного правительств, господина Керенского: '...Тяжкое испытание пало на родину и великая скорбь охватила всю страну. Тысячи и тысячи молодых жизней обречены на нечеловеческие страдания, нищета и голод идут разрушать благосостояние сиротеющих семей трудящихся масс населения. Мы непоколебимо уверены, что великая стихия российской демократии вместе со всеми другими силами дадут решительный отпор нападающему врагу! - судя по аплодисментам, текст думцам нравится, - Русские граждане! Помните, что нет врагов среди трудящихся классов воюющих стран...
  ...Между тем, власть наша, даже в этот страшный час не хочет забыть внутренне распри: не дает она амнистии боровшимся за свободу и счастье страны...
  ...Крестьяне и рабочие, все кто хочет счастья и благополучия России, в великих испытаниях закалите дух ваш, соберите все ваши силы и, защитив страну, освободите ее'.
  Керенский есть Керенский, сперва о тяжкой доле трудящихся, потом о несчастных братьях за бугром, а в финале и вовсе о войне до победного конца, зато свобода уехала 'на потом'. Но надо отдать должное - даже в такой день лягнуть режим не сдрейфил.
  Прибалтийский немец, барон Фелькерзам, изливался в верности: 'Имею честь заявить, что исконно верноподданное немецкое население Прибалтийского края всегда готово встать на защиту престола и отечества, ... по примеру наших предков мы готовы жертвовать жизнью и имуществом за единство и величие России'.
  Слушая овации, Димон мысленно написал ремарку: 'В центре, слева и справа, бурные аплодисменты и возгласы браво).
  От латышей и эстонцев 'фрицу' вторил и тут же вставлял шпильки, господин с чисто эстонской фамилией Гольдман: '...У нас много претензий к нашим прибалтийским немцам, но мы не будем теперь с ними спорить. Когда пройдут грозные и тяжелые дни отечества, тогда мы представим это вашему рассмотрению, и я глубоко убежден, что при новом солнце мира уже не будет тех предрассудков...'.
  О здешнем отношении 'унтерменьшей' к своим баронам, Зверев уже знал, но полагал, сегодня промолчат. Не промолчали. В его истории на смену баронам пришли большевики, потом их сменили новые бароны, и так будет из века в век.
  От Ковно выступил Фридман: '... В великом порыве, поднявшем все племена и народы России, евреи выступают на поле брани плечом к плечу со всеми народами. В исключительно тяжелых правовых условиях жили и живем мы евреи и, тем не менее, всегда были верными сынами отечества. ... Еврейский народ исполнит свой долг до конца'.
  В отличии от немцев, напомнить о готовности пожертвовать своими состояниями, господин Фридман, наверное, 'позабыл'.
  Ему вторил поляк Яронский: '... Пусть пролитая наша кровь, и ужасы братоубийственной для нас войны приведут к соединению разрозненного на три части польского народа...'.
  Меньше всего аплодисментов получил представитель РСДРП, меньшевик Владимир Хаустов. Тридцатипятилетний токарь уфимских железнодорожных мастерских, оказался единственным, прямо выступившим против мировой бойни:
  '...Пролетариат воюющих стран не смог помешать возникновению войны и разгулу варварства, который он несет. Но мы убеждены, что ... пролетариат найдет средства к скорейшему прекращению войны. ... Мы высказываем глубокое убеждение, что эта война окончательно раскроет глаза народным массам Европы на действительный источник насилий и угнетений, от которых они страдают, и что теперешняя вспышка варварства будет в то же время и последней'.
  Чем дольше Зверев вслушивался в речи, тем отчетливее за фасадом призывов к единению проступали страсти, готовые разорвать империю прояви она хоть малейшую слабость.
  Известные даты мировой истории пока не изменились, что, впрочем, естественно, т.к, влияние переселенцев на мировую политику ничтожно.
  Зато в России изменения солидные, чего только стоят заводы переселенцев, в основном построенные на деньги западных налогоплательщиков. Некоторые даты уже наверняка сместились. Не было в прежней истории СПНР. И не важно, что новые социалисты в революционном смысле не буянят. Сам факт появления новой фракции в Госдуме явление уникальное, оттянувшее на себя часть политического бомонда справа и слева. Аналогично обстоит дело с Железным Дровосеком, ядовито откликающимся на злободневные политические темы. Критическая масса в сознании российской интеллигенции пока не преодолена, но некоторые политики, да и просто трезвомыслящие люди, начинают аргументировать мемами Дровосека. А это значит - процесс пошел, и теперь требуется только время, чтобы новые политико-философские финтифлюшки внедрились в сознание 'самостоятельно мыслящий части населения'.
  Сегодня особенный день, сейчас новые социалисты впервые заявят о своей позиции и, следовательно, ввяжутся в Большую Игру. По здравому размышлению, этот шаг Зверев поручил совершить Михаилу Самотаеву - в конце концов, это его мир, и ему за него бороться.
  С первого ряда хорошо видно, как по-особому легко и уверенно Самотаев взбежал на трибуну. Так могут двигаться только сильные, раскрепощенные и уверенные в себе люди, и это обстоятельство внесет свою толику в восприятие сказанного. Даже эти шаги к победе отрабатывалось не менее тщательно, чем сама речь.
  Что касается содержательной части, то важно было не скатиться в ерничество по поводу излияния верноподданнических соплей, и, одновременно, показать неуместность восторгов. Немного отрезвить думских говорунов, и заставить правительство пахать - это из сказки. Задача в другом - обозначить серьезное знание болевых точек, упредив в этом остальных.
  Для этого в выступлении должны прозвучать реверансы в адрес заслуживших уважение. О промахах надо промолчать, но свое видение высказать четко и однозначно. Послы на этом этапе должны отметить деловитость и отсутствие фанатизма. С ними будет своя игра, но это позже.
  - Господа депутаты Государственной думы, - четко и размеренно начал Михаил, - как сказал один поэт: 'Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути'. Да, Россия страна мирная, и не мы начали эту войну. Несмотря на все усилия нашего дипломатического корпуса, нам объявлена война, и сейчас настал час обнажить оружие! В выступлениях ораторов, мы услышали долгожданный призыв к единению, которого всем нам давно не хватало. Отдельно хочу поблагодарить минфин за оперативность и от имени СПНР рекомендую увеличить эмиссию вдвое.
  На это заявление зал откликнулся одобрительными аплодисментами. Еще бы, единение сегодня сама востребованная тема.
  - Как говорит латинская поговорка: 'Предупрежден - значит вооружен'. В этом плане я искренне благодарен ораторам, рискнувшим обозначить наши болевые точки. Надо понимать - по ним будет нанесен удар нашим противником. Эта тема слишком значительная, чтобы сегодня ее раскрывать, тем более предлагать меры противодействия, зато здесь и сейчас надо озвучить аспекты, не затронутые ни предыдущими ораторами, ни правительством, но, тем не менее, имеющими исключительную важность.
  Наверное, я не открою большого секрета, сообщив, что несколько лет подряд мне довелось руководить боевыми действиями, протекающими вдали от рубежей нашей родины.
  Михаил впервые обозначил то, о чем с восторгом (а порою с неприкрытой злобой) писалось в периодических изданиях всего мира, и отчего до сего момента он категорически открещивался.
  - Так сложилось, что я был волен выбирать любое современное оружие и самостоятельно корректировать тактику, что заставило меня усомниться в справедливости существующего сегодня взгляда на быстротечность предстоящих войн.
  По моей инициативе, центральным комитетом нашей партии была создана комиссия, оценивающая перспективы и характер предстоящей войны. Были привлечены офицеры с боевым опытом русско-японской компании, известные финансисты, представители деловых кругов, ученые историки и социологи. В своем анализе они учитывали финансовый, промышленный, демографический и исторический потенциалы воюющих сторон в условиях общемирового конфликта, когда в смертельной схватке схлестнуться, многомиллионные армии передовых стран, вооруженные самым совершенным оружием. Согласно выводам комиссии, первое, с чем столкнутся противоборствующие стороны, это ужасающее по эффективности воздействие артиллерии и пулеметного огня. Очень скоро каждому военному станет очевидно, что тактика наступающих колонн обернется непозволительно большими потерями, и если немедленно не закопаться в землю по уши, то такого любителя поглазеть на окружающий пейзаж, ждет гарантированное уничтожение. Так будет положено начало тактике позиционной войны с ее глубокоэшелонированной обороной, фортификационными сооружениями, и сплошными линиями окопов длиной во многие тысячи верст. Прорыв такой обороны будет делом исключительно затратным. Потери наступающей стороны могут десятикратно превосходить таковые у обороняющихся. Попутно хочу отметить, что применив элементы тактики окопной войны, мне удалось существенно снизить боевые потери в своих подразделениях, а для прорыва укреплений противника наиболее эффективным средством оказалась тяжелая артиллерия.
  При подготовке выступления, Звереву стоило больших усилий убедить Михаила не комплексуя, все взять на себя, обозначившись сильным и решительным командиром, каковым он в действительности являлся. О применении тяжелой артиллерии Михаил слукавил - в ее эффективности он убедился на полигоне под Питером, где вместо арт огня калибром шесть и более дюймов, рвались заранее размещенные заряды.
  Зато сейчас Самотаев почувствовал, как зал ловит каждое его слово. Не всем его выступление нравится, от некоторых слушателей исходила волна зависти вперемежку с яростью. От бывших вояк веяло спесью, но большинство слушало затаив дыхание и эта реакция воодушевляла.
  - Хочу отметить еще одну существенную особенность - стратегической целью позиционной войны станет не разгром армий противника в полевых кровопролитных сражениях, а демографическое и экономическое его истощение. Это то новое, в чем всем нам предстоит столкнуться в ближайшем будущем.
  Отсюда следует первый вывод - эта война продлится много дольше, нежели себе представляют сегодняшние гении из эпохи наполеоновских войн, а потери окажутся существенно выше. Самое главное, теперь трудности войны лягут не только на армию, но и на тыл, и чем скорее мы это поймем, тем с меньшими потерями одолеем врага.
  Поднявшийся в зале ропот был ожидаем, и Михаил, подняв руки, принялся успокаивать зал:
  - Уважаемые коллеги, я не призываю вас верить мне на слово, но не так часто России объявляют войну две мощнейшие империи мира, чтобы с легкостью отмахиваться от критики.
  Выждав положенные секунды, Михаил продолжил:
  - На мой взгляд, к такому положению дел уже сейчас надо готовить и армию, и тыл, переводя экономику на военные рельсы. Попросту говоря, нам нужна тотальная милитаризация страны!
  Зверев не сомневался, что такое предложение вызовет недоумение у одних, острое неприятие у других, но черносотенцы мгновенно ущучат свой интерес в наведении драконовских порядков, и на дадут сорвать выступление.
  Так оно и случилось, и главным 'защитником' выступил Марков Второй, рявкнувший на весь зал: 'Не сметь мешать выступающему!'
  Прозвучало на манер: 'Свободу Юрию Деточкину', но подействовало, и дальнейшее выступление прошло более-менее гладко:
  - Второй вывод, господа, имеет более практическую и спешную сторону - надо немедленно наращивать производство боеприпасов. Немедленно, и любыми, самыми драконовскими мерами надо нарастить производство стрелкового оружия. Вы мне сейчас не поверите, но буквально через месяц-другой русская армия почувствует недостаток пулеметов и тяжелой артиллерии, а к концу года может разразится снарядный и патронный голод.
  Периодически в речи Михаила мелькали непривычные термины, но Зверев дал твердую установку: 'Михаил, пора нашу терминологию запускать в массы'.
  - Третий вывод самый болезненный - надо освободить армию от генералов, неспособных вести боевые действия в сегодняшних условиях. Как сказал один умный человек: 'Генералов мирного времени надо расстреливать в превентивном порядке'. Шучу, конечно, но чисткой генералитета надо заниматься спешно, дабы избежать сотен тысяч ненужных смертей.
  Благодарю, за внимание.
  Вспыхнувшие в зале аплодисменты овациями назвать было трудно, Очень уж болезненно звучало пророчество о сотнях тысяч сверхплановых смертей. Зато хлопки прозвучали даже со стороны левых, что впрочем, не помешало расслышать нарочито громкий говорок Пуришкевича: 'До него тут выступали князья и графы, а теперь мы выслушаем поучения хама!'
  Реакция последовала мгновенно: протянутые с мольбой руки и восторженный вопль, который услышали даже в коридоре: 'Вова-а! Дружище-е! Ты даже не представляешь, как ты мне дорог!' - вызвали гомерический хохот зала и шквал аплодисментов.
  - Ну как? - плюхнувшись на свое место, спросил Зверева Самотаев.
  - Отлично, вот только, - Дмитрий на секунду замялся, - гадом буду, если этот крендель не вызовет тебя на дуэль.
  - Было бы о чем сожалеть, - легкомысленно отмахнулся Михаил, - одним придурком будет меньше.
  - Кто бы сомневался, - уважительно откликнулся Зверев, - но мне он нужен живой и здоровый.
  - Умеешь ты, Тренер, озадачить, - расстроенно протянул Михаил, - впрочем, сам говорил: 'Неразрешимых задач не бывает', что-нибудь придумаем.
  Небольшого роста, хорошо сложенный, с тщательно выбритым красивым черепом и аккуратной бородкой, Пуришкевич был известен переселенцам участием в убийстве Гришки Распутина. Не то, чтобы дуэль могла повлиять на историю, но известные фигуры переселенцы старались не трогать.
  Широкую известность Пуришкевич приобрел своими диковатыми выходками. Не попав стаканом в Милюкова, он схватился за графин и лишь стоящий на стреме пристав, спас череп глав-кадета от столкновения с тяжелой стеклотарой. На первое мая левые всегда приходили с алыми гвоздиками в петлицах. Им в пику Владимир Митрофанович ввалился во фраке и с гвоздикой ... в ширинке. Правая публика была в восторге, но многие брезгливо морщились. Таких грехов за Пуришкевичем водилось более чем достаточно, и многим он уже изрядно надоел.
  С самой первой встречи, Самотаев почувствовал недоброжелательность исходящую от этого клоуна и сегодняшний экспромт был заготовкой. Дуэль с придурком Тренер не одобрил, но что же тогда делать? Прикинув и так, и эдак, Миха обернулся к сидящему за ним Львову: 'Никола, дело есть...'.
  Выходящих из зала заседания, встретило бьющее через стрельчатые окна фойе вечернее солнце и вспышки репортеров.
  'Господин Самотаев, один вопрос для Финансовой газеты, - бросился к лидеру социалистов долговязый хлыщ, - А ну кыш отсюда, - долговязого бесцеремонно шуганул Гиляровский.
  - Миша, не тяни, как прошло утверждение законопроектов?
  - Прекрасно, Владимир Алексеевич, бюджет прошел без единого слова против.
  - Неужели даже эсдеки поддержали?
  - Видать в лесу зверь издох - воздержались.
  - Надо же!
  Люди, изощренно владеющие боевыми искусствами, двигаются совсем не так, как простые обыватели. Как на пути Пуришкевича оказался бывший полутяж Львов, никто так и не понял. Вот разъяренный думец стремительным шагом идет к своему обидчику. Вот вспыхивает магний в руках хлыща из Финансовой газеты и вот, уже скорчившись, Владимир Митрофанович Пуришкевич опирается на увязавшегося за ним старика Хомякова из 'Союза 17 октября', а сам Николай вполне натурально едва не падает в противоположную сторону. Такую картину видели окружающие, и никто не заметил впечатавшегося в живот придурка локтя. На самом деле удар был строго дозирован, в противном случае клиент мог бы получить разрыв селезенки.
  - Господин Пуришкевич, - демонстративно потирая 'ушибленный' бок на все фойе обиженно пробасил Львов, - ну нельзя же так неосторожно! Вы меня чуть с ног не сбили, - укоризны в голосе Николая хватило бы на дюжину нахалов.
  - Прочь с дороги! - пытаясь разогнуться, сдавленно просипел Пуришкевич.
  - Да вы, батенька, форменный нахал! - 'искренне' изумился Львов и тут же, повернувшись к публике, - Господа, да что же такое?! Меня, члена Госдумы сбивают с ног и не извиняются! - человек-гора обиженно кивнул в сторону жертвы.
  На шум стали оборачиваться. Стоящие в центре Марков и священник Станиславский из союза Михаила Архангела, поспешили на выручку своему незадачливому коллеге, но вездесущие гиены пера оказались проворнее. Представитель Финансовой газеты ринулся задавать вопросы, его соперники успели ослепить незадачливого скандалиста вспышками магния, но всю малину им испортил Львов - прижав к своему правому боку Пуришкевича, как это обычно делают мамаши с непослушными детьми, Николай в три шага донес (правильнее сказать доволок) клоуна до спешащих навстречу черносотенцев.
  - Господа, успокойте, пожалуйста, своего коллегу, - 'заботливо' придерживая за плечи страдальца, заодно не давая ему даже пикнуть, Николай тут же повернулся к подходящему лидеру октябристов Гучкову, - Александр Иванович, скандал надо замять! Смерть Владимира Митрофановича в наши планы не входит, но если не угомонится, ребра переломаю, - сказано было с легкой озабоченность и так, чтобы слышал только Гучков и зажатый в ручищах Львова Пуришкевич. И куда только делся социалист-недотепа. Теперь на Гучкова смотрел уверенный в себе человек, которому этот спектакль изрядно надоел.
  Холодное бешенство, вспыхнувшее было в глазах одного из самых отчаянных дуэлянтов России, сменилось пониманием. Не сразу, но почувствовав на себе взгляд хладнокровного убийцы, Гучков осознал: на этот раз Пуришкевич задрался не по чину.
  Неизвестно, как воздействовали на своего клоуна члены правой фракции, но в сторону социалистов тот отныне шипел только шепотом. Зверев же бросил загадочную фразу: 'Видать товарищу грамотно объяснили политику партии и правительства. Эх, замочить бы его, но пока нельзя', а почему нельзя, и когда таможня даст добро, так и не сказал. Обидно.
  В тот же вечер, вспоминая все перипетии междусобойчика, бывший председатель III Государственной Думы и личный враг Николая II, а ныне просто приглашенный на галерку Александр Иванович Гучков, впервые осознал, что столкнулся с новой силой, что исподволь, без всяких истерик, но деловито и с неотвратимостью парового катка, вломилась в Большую Российскую Политику. Непозволительно долго не придавал он значения горстке новых социалистов, выступающих, то с левых, то с правых позиций.
  А он-то еще легкомысленно удивлялся, что могло быть общего с этими нуворишами у московского купечества во главе с Коноваловым, но, главное, их поддержал всегда сторонящийся политики Второв. Вот уж кого нельзя было упрекнуть в непрактичности. Естественным образом встал вопрос - что могло привлечь такого человека? Что особенного он увидел в этой партии?
  Ко всему, последнее время в ту же сторону стали поглядывать Рябушинские. Было о чем задуматься, и тщательно проверить слухи, окружающие новых социалистов.
  ***
  Появившийся в далеком уже 1907-ом году, Железный Дровосек эпизодически радовал своих читателей оценками происходящего.
  Как водится, публика разделилась на два лагеря - одни мусолили 'проиведения' до дыр и приводили в пример, другие яростно плевались, но никто не уходил обиженным. Зато люди непредвзятые отметили, мастерское лавирование над схваткой, а при более внимательном рассмотрении оказалось, что Дровосеку дороги и левые, и правые, а не любил он дураков. Наверное, не любил и дороги, но о них Железяк не писал.
  В целом же, Дровосек вносил посильный вклад в просвещение российского интеллигента и вклад этот был таков, что даже министр внутренних дел Маклаков, как-то в сердцах бросил: 'Вот кого надо натравить на Думу, а мы его ловим'.
  По поводу 'ловим', это, конечно, громко сказано, хотя бюрократические мероприятия отрабатывались в соответствии с регламентом. Да и как было поймать Железного, если с седьмого, по четырнадцатый годы в свет вышло всего три брошюры, при этом не было оснований ожидать очередного выпуска, да и тираж исчислялся не десятками тысяч.
  Распространялся Дровосек уличными мальцами. Пойманные оборванцы не скрывали, что подошел к ним господин, молча сунул сверток и денежку. Адреса были указаны на каждой книге. На вопрос, откуда мальчишки знали, что им надо делать, и почему забрав деньги, книги не выбросить, они только пожимали плечами, дескать, так нельзя, это все знают. Больше о таких господах никто, и ничего не слышал, а о том, что таинственные распространители работали с серьезной подстраховкой и двум филерам свернули шею, так мало ли за что филеров могли наказать - судьба у них такая.
  Попытки выйти на распространителей через получателей так же ни чего не дали - господа, указанные на конфискованных книгах, только недоуменно разводили руками.
  Выпуск Дровосека, посвященный началу войны, Зверев хотел организовать сразу после чрезвычайного заседания Думы, но информация из генштаба, поступала скудно, а репортеров на фронт не опускали. Более-менее картина прояснилась после ряда интервью, взятых у раненых, и расспросов знакомых офицеров и тираж попал потребителю в начале сентября.
  Для России война началась ни шатко, ни валко, т.е. мобилизация и сосредоточение русских войск шли согласно предвоенных планов.
  Разбираясь с этой историей, Зверев раскопал для себя много интересного. Оказывается, еще задолго до начала войны, союзники весьма точно предвидели развитие событий, но французы не были бы французами, если бы не навязали России самый удобный для себя вариант противодействия Германии.
  По этим планам Россия должна была начать вторжение в Восточную Пруссию первого августа. С этим планом согласился бывший тогда начальником генштаба сухопутных сил империи генерал Жилинский. Тот самый Жилинский, которому пришлось этот план воплощать, будучи уже главкомом Северо-Западного фронта. Кому как не ему было знать, что времени на сосредоточение войск не хватит в принципе, особенно в части тылового обеспечения. Россия, это вам не Франция или Германия, с их крохотными территориями и прекрасными сетями дорог. Здесь за две недели мобилизацию не провести, а заранее предупреждать Россию никто не собирался. Получался запрограммированный тупик. О что надеялся Жилинский, подписывая невыполнимое, гадать не приходилось: естественно, на русский авось.
  Выход, конечно, был. Это увеличение численности боеготовых частей или, как минимум, их перераспределение с учетом прогнозируемых планов будущей войны. Но в первом случае надо было тратиться, во втором думать. Ни того ни другого делать не хотелось, и эта телега докатилась до своей канавы.
  Сам по себе Жилинский, сделав головокружительную карьеру, ни разу не командовал боевыми подразделения. При этом называть его придворным шаркуном было бы ошибкой. Просто, обладающему прекрасными способностями, и ставшему неплохим аналитиком, Жилинскому, что называется, везло. Потолком карьеры у него стала должность начальника генштаба, откуда его понизили до комфронта.
  Понимая опасность ситуации, Жилинский как мог оттягивал начало вторжения. На него давил главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, на князя давили французы, требующие неукоснительного выполнения обязательств, а то, что их требования были обернуты в глаголы '...умоляем Вас..', то такова была форма.
  Это позже, читая подобные телеграммы, потомки будут нести пургу, дескать, вот видите, французики вляпались и тут же тренькнули жалобу этому придурку Николаю 2, мол, спаси нас несчастных, а тот и рад прогнуться под франков.
  М-да, мороз крепчал и танки наши быстры, то есть, люди всегда с восторгом вырывают из контекста неотделимое, и приклеивают несуществующие.
  Как бы там ни было, но по плану Шлиффена, Германия должна была стремительно разгромить Францию, и, развернув свои войска, обрушиться на Россию. Как шутили тевтоны: 'Позавтракаем в Берлине, обедаем в Париже, а ужинать будем в Санкт-Петербурге'. Шутники.
  В принципе, в отношении Франции, план почти удался, но всю малину немцам испортило запланированное еще в предвоенные годы русское наступление в Восточной Пруссии.
  Четвертого августа, обходя с севера Мазурские болота, в Восточную Пруссию вторгается 1-я армия под командованием генерала Ренненкампфа.
  Пятого августа, обходя болота с юга, вторгается вторая армия, которую вел генерал Самсонов.
  Стратегический замысел заключался в широком охвате германских сил с выходом к берегам Вислы и отсечением Кёнигсберга.
  Седьмого августа 1-я армия столкнулась с превосходящими силами 8-й германской армии и поначалу начала терпеть поражение, но сумев переломить ситуацию, нанесла поражение тевтонам в битве под Гумбинненом.
  Требование не дать противнику оторваться, описано во всех учебниках по тактике, но тут начинаются пляски с бубнами или головокружение от успехов. Не исключено, что в решении дать 1-й армии отдых, осознанно или неосознанно проявилось желание Жилинского придать Ренненкампфу недостающие по плану силы.
  В итоге, вместо немедленного преследования противника, 1-я армия пару суток перекуривает после трудов ратных и подтягивает расстроенные тылы. Дескать, никуда теперь фрицы не денутся, а будут они тихохонько ждать дальнейшего избиения.
  Незадолго до этого, товарищи будущие немецко-фашистские захватчики, мечтающие широченными клещами охватывая французов далеко за Парижем, вдруг сообразили, что для такого молодецкого удара у них попросту не хватает войск. Решение находится быстро - правое крыло должно резко повернуть влево и пройдя перед сосредоточенных для защиты Парижа французскими корпусами, лупануть в тыл основным силам фраков.
  Все бы так и получилось (или не получилось, только, кто же теперь разберет), но угроза полного разгрома в Восточной Пруссии заставляет Главный штаб тевтонов отобрать у фон Клюка два корпуса и кавалерийскую дивизию, прикрывающие его силы со стороны Парижа, и перебросить их в помощь 8-й прусской армии.
  Здесь надо отметить, что после жесточайших звездюлей, полученных франками в приграничных сражениях, их главком, генерал Жоффр, нашел в себе силы на практике воплотить лозунг о превентивном расстреле генералов мирного времени. Ну, может не так круто, но треть генералитета он вышвырнул, оставив только сильных и нахальных.
  В результате, не будь дураками, франки тут же вломили во фланг и тыл зарвавшимся тевтонам, а разыгравшаяся битва стала называться 'Чудом на Марне'. С этого момента война на западном фронте перешла из маневренной в позиционную, а фрицы потеряли надежду на победу.
  А вот русским армиям не повезло. После успехов 1-й армии, Жилинский решает, что коль скоро тевтонов перед 1-й армией не наблюдается, стал быть, они частью драпают за Вислу, а частью отступают к Кёнигсбергу.
  Почему не обратили внимание на сведения, авиаразведки? Почему едва отгремели пушки, не послали с разведкой десятки казачьих разъездов, Звереву понять было не под силу. Пусть они не спали двое суток, пусть из десяти, вернется только один разъезд, но зато появится информация, на основании которой можно обоснованно принимать решения.
  Риторические вопросы задавать можно до бесконечности, но смысла в этом большого нет, зато Ренненкампф, вместо запланированного шествия на соединение с Самсоновым, получает приказ Жилинского, отвернув к северу, идти на отсечение Кёнигсберга.
  'Не сплоховал' и главком 2-й армии Самсонов, настоявший на перенесении главного удара своей армии с северного направления на северо-западное. В этом случае он шире охватывал отступающего противника.
  С этого момента вместо встречного марша, русские армии стали наступать по расходящимся направлениям. Вскоре между ними образовалась огромная брешь и участь всей операции в Восточной Пруссии стала незавидной. Вопрос заключался лишь в масштабе потерь.
  В это же время, получившая солидное подкрепление 8-я германская армия, поставила заслон на пути армии Ренненкампфа, и, стремительно объехав фронт по рокадной железной дороге, навалилась на армию Самсонова.
  Тринадцатого августа армия Самсонова наталкивается на неожиданно сильное противодействие противника, а ее правофланговый 6-й корпус, потерпев жестокое поражение, отброшен от Бишофсбурга к Ортельсбургу.
  Казалось бы, есть все основания встревожиться, но такового пока не наблюдаются.
  Четырнадцатого августа, командующий 1-м армейским корпусом генерал Артамонов лично доложил Самсонову по телефону, что его корпус 'стоит, как скала' и что командующий армией 'может на него вполне полагаться', а спустя полчаса отдает приказ об отходе всего корпуса, не сообщив об этом Самсонову. В результате левый фланг армии обнажился на десятки километров.
  Насторожил рассказ раненого связиста из штаба армии. Якобы его коллега из штаба корпуса, клялся и божился, что лично получил из штаба армии телеграмму с приказом Самсонова о спешной передислокации к югу от Сольдау.
  Что это было, противодействие тевтонов? Несколько неожиданно, но в совершенстве знающих русским языком в рейхсвере хватало, а технической грамотности фрицев можно было только позавидовать. А может это запущенное Артамоновым оправдание собственной трусости? Ответить на этот вопрос так и не удалось, тем более, что очевидец вскоре погиб, но корпус это вам не горстка бойцов. Тридцать тысяч штыков с приданными средствами усиления, так просто не сломить. Для этого надо десять - пятнадцать часов непрерывных атак превосходящими силами.
  Одновременно с отступлением 1-го корпуса, тяжелейший удар обрушивается на стоящие в центра 13-й, 15-й и 23-й корпуса. В результате плохо укомплектованный 23-й корпус генерала Кондратовича понёс потери и отступил на Найденбург.
  Самсонов, не ведающий о оголенном левом фланге, отдает роковой приказ о наступлении силами 13-го и 15-го корпусов во фланг западной германской группировки.
  Скорее всего, почувствовав, что ситуация стремительно ухудшается, Самсонов занервничал. Иначе трудно объяснить его дальнейшие действия - вместо руководства армией, командарм с оперативной частью штаба армии утром 15 августа прибывает в штаб 15-го корпуса для непосредственного руководства сражением.
  В результате необдуманного шага, была потеряна связь со штабом фронта и фланговыми корпусами, а управление армией - дезорганизовано.
  Со слов раненых офицеров 15-го корпуса следовало - Самсонов, заслушав доклад командира корпуса генерала Мартоса о развитии ситуации, и его предложение о немедленном отводе войск, решил оценить ситуацию из штаба первой дивизии, но едва командующий отъехал на две версты, как точку в его судьбе поставил тяжелый германский снаряд, уничтоживший передвижной узел связи вместе с офицерами штаба армии, и тяжело ранивший командарма.
  Ближе к вечеру, потерявшего сознание Самсонова, самолетом Миг-3 вывезли в госпиталь, где от полученных ран он скончался.
  Попытка связистов штаба фронта связаться по радио с мобильным узлом не удалась - к этому времени радиостанция командарма была разбита. Пока разобрались, пока радисты фронта установили связь напрямую с корпусами, приказ фронта об отходе на линию Ортельсбург-Млава безнадежно запоздал.
  Отступление фланговых корпусов позволило немцам перерезать двум русским корпусам путь к отходу, а 23-й успел вырваться с большими потерями.
  Несколько лучше дело обстояло с армией Ренненкамфа. Приказ фронта срочно двинуть левофланговые корпуса 1-й армии и кавалерию для оказания помощи 2-й армии, вскоре был отменен, а армия получила приказ на отход.
  Общие потери фронта (убитыми, ранеными и пленными) составили более 80 тысяч человек и около 500 орудий.
  Часть мобильных узлов связи была уничтожена радистами, благо, что пиропатроны были установлены еще на заводе, а инструкции предписывали уничтожение в случае угрозы захвата. Часть станций на автомобильном шасси, смогла вырваться из окружения, но треть установок вместе с шифроблокнотами досталась фрицам. Самые незначительные потери понесла авиация, только три машины из двух десятков остались догорать на земле Восточной Пруссии.
  Каковы были потери в их родной истории, переселенцы не знали, но вряд ли они существенно отличались.
  Разбираясь в хитросплетениях случайных и неслучайных событий, копаясь в побудительных мотивах героев разыгравшейся драмы до Зверева постепенно доходило, что основными причинами катастрофы стали недостаточная квалификация генералитета и честолюбивое желание отметится победителями. Отсюда недооценка противника и переоценка своих сил, игнорирование доставленных авиацией разведданных и неумение быстро и адекватно реагировать на угрозы.
  Показав себя прекрасным командиром дивизионного уровня в русско-японской войне, Александр Васильевич не справился с задачей по управлению армией. Нечто подобное произошло и с Жилинским.
  По формуле, родившейся в конце ХХ века, эти люди достигли потолка своей компетенции еще на предыдущих должностях.
  Всю катавасию Железный Дровосек раскрывать не стал. Всерьез пугать обывателя переселенцев не собирались, но фабулу изложил близко к 'тексту'.
  Самой злободневной темой в военном выпуске Железного было 'Слово о сухом законе'. Кто бы сомневался.
  Указ императора о запрещении производства и продажи алкоголя, вступил в действие с девятнадцатого июля 1914-го года, когда на западных рубежах империи уже вовсю погромыхивало.
  Сторонники блеяли о сохранении целомудрии народа, о бедах приносимых пьянством. Противников тревожила потеря пятой части бюджета и, как следствие, срыв множества программ направленных на оздоровление того самого народа. Глав.застрельщиком в этом 'несколько' несвоевременном мероприятии, выступал Николай II.
  Клюнула благая мысль дурачка в задницу, и ... понеслась душа в рай. Ломая сопротивление правительства, он отправляет в отставку главного противника 'сухого закона' - министра финансов В. Н. Коковцева, но своего добивается.
  Нечто подобное произошло в СССР, когда незабвенной памяти Михаил Сергеевич Горбачев, да не к ночи он будет помянут, со всей страстью своей пятнистой души, принялся отвращать народ от пьянства в самый неподходящий момент.
  А ведь, как знать, не займись он тогда своей дурью, а наоборот, сбрось цену на водку хотя бы до трехкратной от себестоимости, смотришь, и встал бы монолитной стеной весь советский народ на завоевания Октября и перестройки.
  По крайней мере, его сменщик из свердловского обкома, всю эту дурь отменил едва ли не первую очередь. Сделал он это, надо заметить, играючи- достаточно было отменить монополию на водку, чтобы палёнка рекой хлынула в пасти жаждущих идиотов.
  Естественно, о Горбачеве Дровосек не обмолвился, зато в российской прессе появилась множество откликов.
  Одни писали о благотворном влиянии чарки водки после кровавого боя, дескать, дернешь, передернешься, и мальчики кровавые в глазах растают, словно утренний туман. Другие пели о бюджетных поступлениях, но все дружно втирали о противошоковом эффекте.
  Расписывая гибнущих от болевого шока, Димон красок не жалел: 'И сколь же безжалостным надо быть человеком, чтобы на пороге смертного часа, лишить русского солдата последней радости?! Только вдумайтесь: от болевого шока гибнет до четверти всех раненых, и не пожалей таким перед атакой чарку, добрая половина из них могла бы вернуться к своим женам и матерям. Как же надо ненавидеть свой народ, чтобы введя сухой закон, мало того, что свернуть народные программы и выпуск оружия, так ко всему и прямо убить сотни тысяч русских солдатиков. Так и хочется воскликнуть: 'Да знал ли он, в сей миг кровавый, на что он руку поднимал!'
  О числе спасенных Димон приврал. Он вообще не знал статистики, но решил не мелочиться и с народным настроением угадал.
  В печати появилось масса редакционных статей с мнением маститых ученых от медицины. Прямых ссылок на Дровосека, само собой, не было, цензура рулила, но кто бы сомневался, когда профессор имярек писал: 'Еще в осажденном Севастополе хирурги подметили, что поступающие со стороны Инкермана раненые, много легче переносят операции и быстрее идут на поправку, а все дело в получаемом ими вине'.
  Медикам вторили газетные писаки, наперебой припоминавшие истории, в которых пьяного переехала телега, или на нем оттоптался целый табун лошадей, но алкаш вставал, кряхтел и топал себе домой, аки феникс.
  При подготовке думского выступления Самотаева, встал вопрос: о чем Михаилу говорить можно, а о чем надо умолчать. Сухой закон был опубликован в июле. Казалось бы, сам бог велел откликнуться, но не слишком ли много окажется критики? К тому же, пройтись по умопомрачительной глупости главного Романова в академическом стиле, значило отвести внимание от сухого закона, а на резкую оценку, во-первых, не хватало матюгов, во-вторых, с официальных трибун о роли монарха было принято говорить с просительными интонациями. В итоге все скользкие темы были доверены Железному.
  Одни проблемы надо было выпятить, о других пройтись вскользь. Например, пулеметы 'Зверь' правительство пока еще не закупало. Военным, видите ли, не нравился безрантовый патрон. Побухтят и купят, никуда они не денутся. В иной реальности, когда по-настоящему прижало, скупалось все, кроме древних карамультуков. Зато недавно заинтересовалась минометами, которые в прежней истории Россия не производила.
  Вместо упоминания о 'Звере', Дровосек, пафосно вопрошал: 'Почему скрывается правда, о непомерно большем расходе военных припасов, и какие меры принимает правительство для скорейшего увеличения выпуска патронов и снарядов? Отдает ли оно себе отчет в масштабах войны? Ведь уже сейчас производством вооружений заняты все заводы в мире, и купить оружие будет ох, как не просто. Главное, почему мы не видим милитаризации своей промышленности?!
  Там же Железный поругал (а на самом деле лишний раз прорекламировал) новых социалистов. С его железных слов получалось, что СПНР оказалась единственной политической силой, трезво оценившей ситуацию, но даже она не подумала о выбивании младшего офицерского состава.
  С началом мобилизации, унтер-офицеры из запаса, готовы были идти рядовыми, лишь бы попасть на фронт, и их брали, и сжигали в атаках. Очень скоро армия почувствует острейший дефицит младших командиров.
  Просветив обывателя об умопомрачительном головотяпстве руководства призывных пунктов, Дровосек предложил в полном составе отправить его на фронт с плакатом: 'Гибель придурков - благо для страны!'
  Больше всего читателя поразило отношение Железяки к жандармам. Во-первых, Дровосек не оставил камня на камне от бредовых слухах о предательстве генерала Ренненкампфа: 'Да, особыми талантами этот генерал не блистал, но, в отличии от Самсонова в непосредственное управление корпусами он не полез, и армию из-под удара вывел. Вот такой он шпиён. Все бы такие были'.
  Спасение от генеральской нерасторопности, а порою откровенной трусости, Дровосек видел в создании особых отделов при всех штабах, начиная с полкового уровня. Иметь их только в штабах фронта, непозволительно мало. В их функции должна входить разведка и контрразведка. С последней вояки справляются плохо. Поэтому контрразведку есть смысл усилить зачислением в штат жандармских чинов и, нравится это кому-то, или нет, но они должны визировать все приказы командиров. Тогда не будет темных историй, как с первым корпусом армии Самсонова. То ли струсил командир, и тогда расстрелять негодяя, то ли получил ложный приказ на отход, тогда надо разбираться, кто этот приказ отдал, и почему штаб Самсонова не получил подтверждения об отходе корпуса.
  Если же некоторым господам офицерам соседство с представителями сыска не по душе, то милости просим в передовые цепи атакующей пехоты. Германские пулеметчики прекраснодушных дураков вылечат в момент.
  О загрядотрядах Дровосек писать не стал - не дай бог введут, тогда изменения истории попрут, как сорняки в огороде.
  В первом военном выпуске многие темы были едва обозначены. Какой, например, смысл распинаться о нехватке в русской армии тяжелой артиллерии? Вояки это уже прочувствовали на своей шкуре, но пополнить ее неоткуда -военные заводы по всему миру загружены под завязку. Другое дело, основательно врезать в промежность, виновнику такого положения дел, большому любителю 'закупаться у Шнайдера' Великому Князю Сергею Михайлову, унаследовавшего должность начальника ГАУ от своего папани генерал-фельдцехмейстера Михаила Николаевича. Особенно Сереже нравились кусающиеся цены. Говорят от таких укусов, он впадал в экстаз и тут же бежал к Мале, больше известной под ником 'Матильда Ксешинсткая'.
  Призыв к смене генералитета прозвучал четко: 'Рыба, как известно, гниет с головы. В действующей армии таковой является генералитет. Берем для примера французов. Казалось бы, что взять с лягушатников, потерявших в приграничных сражениях четверть миллиона солдатиков. Все так, но нашел в себе силы генерал Жоффр и к чертовой матери вышвырнул из армии старческий маразм, а это, задумайтесь, треть всего генералитета!
  Результат последовал незамедлительно - армии Германии остановлены, а война перешла в позиционную форму. Те самые французы, что недавно орали о вреде укреплений, мол, таковые снижают атакующий дух, теперь по брови закапываются в землю и стоят фортификации. Вот что делает животворящий гон престарелых идиотов. Слабоумные со звучными фамилиями там так же не командуют', - отповедь перезрелым генералам получилась злой.
  Прогнозируя реакцию на выступление Железяки, опасаться скорейшей чистки офицерского корпуса ждать не приходилось - слишком велика была инерция мышления царственных посредственностей, слишком много влиятельных фигур надо было затронуть.
  ***
  Последнее время переселенцы стали опасаться своего воздействия на историю. Вроде бы, каждый их шаг сам по себе не велик. Улучшилось положение со связью, но связь была и в прежней реальности, к тому де германская армия имела не худшее оснащение. В два-три раза вырос авиапарк, но использование авиации серьезно хромало, а помогать в этом деле переселенцы не спешили.
  По военным дорогам командование ездило исключительно на полноприводных Дуксах. Появился первый, хилый пока артиллерийский тягач, и такой же броневичек, но, то же самое произошло у фрицев и даже в больших количествах, но выучка германского солдата хоть и не на много, но выше, чем у российского. Сказывалось, надо отдать должное, хорошее образование германцев.
  О 'Барсах' и вообще говорит нечего - где суша, а где море, да и тихо там. Пока тихо.
  Нечто подобное происходило в промышленности. В прежней истории Россия не производила алюминий, а сейчас заполняется водохранилище Яаской ГЭС и к средине следующего лета ожидаются первые тонны металла. Существенного влияния можно ждать не раньше шестнадцатого год, а пока алюминий ввозится из Северной Америки.
  Под Москвой уже год льется пружинная сталь для пушек, винтовок и моторов, но в прежней истории без Электростали Россия пережила до конца 1916 года.
  Скупщики зерна так и не разгадали логики 'радистов', потратившихся на строительство трех огромных элеваторов, и выдающих льготные кредиты при условии хранения зерна в своих хранилищах. Вложения окупятся, но зачем планировать малую прибыль, если можно получить большую? В чем подвох? Никакого подвоха не было, а запасенное зерно проявится еще не скоро.
  Рассуждая подобным образом, опасаться было нечего, но кто сказал, что переход количества в качество, имеет линейный характер? Такой фигней дедушка Гегель не заморачивался, а его последователям математизировать философские категории почитали для себя делом недостойным.
  На самом деле математика ХХI века самым бесцеремонным образом вторгалась в науки, которые совсем недавно считались гуманитарными, или были близки к таковым. Незадолго до переноса Мишенину попались несколько работ экономического характера описывающие процессы в экономике диф. уравнениями высоких порядков, и кто знает, не появилась ли математика в работах, касающихся философских категорий? Но здесь и сейчас об этом еще не задумывались.
  Как это ни странно, но о первой мировой, переселенцы знали позорно мало. Что-то из школьной истории, частично из мемуаров и интернета. Вот и все источники. Многое додумали уже здесь.
  С началом войны армии Юго-Западного фронта, успешно грызли Австро-Венгрию, и что-то там захватили до Карпат.
  Из курса истории они знали, что на Северо-Западном фронте армии Рененкампфа и Самсонова потерпели сокрушительное поражение. Из-за взаимной неприязни, эти перцы перли кто куда хотел, но лишь бы подальше друг от друга. В результате, сначала фрицы ухайдакали Рененкампфа, а потом пустили кровь Самсонову.
  Итог 1914-го года оказался то ли проигрышным, то ли 'и нашим, и вашим', но точно переселенцы не знали.
  1915-й год, был годом позорного отступления и тяжелых потерь русской армии. Жестокий снарядный и патронный голод, одна винтовка на двоих, огонь тяжелой артиллерии тевтонов, и безнадежность непрерывного отступления - таковым в сознании потомков сложился образ второго года войны. Осенью фронт остановился примерно по линии Рига - Барановичи - южная оконечность границы России с Австро-Венгрией.
  1916-й год оказался самым загадочным. С одной стороны русские войска сдали Ригу, значит, фрицы продолжали нас гонять, но почему они не пошли дальше? На Юго-западном фронте знаменитый Брусиловский прорыв, переход через Карпаты и поставленная на грань капитуляции Австрия.
  Похоже, что шестнадцатый год был для нас успешным и, если бы не развал армии, то в семнадцатом году гансов додавили. Таковым оказался вывод.
  Ко всему, побывавший на экскурсии в Осовце Димон, знал о героической обороне крепости, и о позорной сдаче мощного Новогеоргиевска. Там же он почерпнул информацию о побеге из плена генерала ова.
  Остальные знания носили фрагментарный и плохо привязанный ко времени характер.
  Когда из Восточной Пруссии пошла информация об успешном наступлении русских армий, а чуть позже поступили сведения о поражении 8-й германской армии, Зверев с Федотовым не на шутку всполошились. Реальная картина категорически не совпадала с воспоминаниями. Что это - влияние переселенцев или привирали учебники истории?
  Частично загадка разрешилась через неделю, когда пошли тревожные сообщения о положении армии Самсонова, а полная ясность наступила спустя месяц. К этому времени стал известен весь ход Восточно-Прусской операции.
  В результате пришли к выводу - если изменения и произошли, то в силу малости выявить их невозможно, а что касается трепа о враждующих генералах, так на то и существуют историки, чтобы врать, как на рыбалке.
  Курируя распространение выпусков Дровосека, Самотаев в авторстве этих великих творений не сомневался, поэтому, получив от Зверева предложение написать пару глав, не удивился, но вопросы появились:
  - Командир, почему Дровосек не пишет о нашей системе опорных пунктов и тактике атак перебежками?
  - Напомни мне, какие чины посещали нашу Всеволожскую базу?
  - От унтера до полковника. Говорят было четыре генерала, но я общался только с Юденичем.
  - Скажи, Миха, смогут четыре генерала убедить все высшее командование поменять тактику?
  - Нет, конечно, но проверив у себя, докажут преимущества, - уверенно начал Михаил.
  - Вот именно! - прервал Самотаева Командир. - И процесс пойдет естественным порядком, а начни об этом кричать Дровосек, сопротивление только вырастет.
  - Тогда зачем ты так материл старых пердунов?
  - Не удержался, - насупился Дмитрий, - да и один черт, пока полстраны не потеряем, царственные чурки не почешутся. - настроение Зверева заметно поползло вниз.
  - Так может быть, пора? - Михаил с надеждой посмотрел на Командира.
  - И потеряем половину наших бойцов?
  - А мы по-тихому.
  Поддавшись эйфории первых успехов русской армии, Михаил предложил провести несколько диверсионных операций, но был тут же обломан - частными армиями мировые войны не выигрывают. К тому же, любая операция требует очень больших затрат. Навоевавшись в разных уголках планеты, Михаил прекрасно понимал различие между партизанской войной, диверсионными операциями и разведкой, но чисто по-человечески хотелось помочь своим, а после поражения армии Самсонова пару раз отомстить.
  С тех пор прошел месяц и сейчас он вернулся к своему вопросу.
  - По-тихому, говоришь? - Зверев задумался.
  Предложение Самотаева было не лишено смысла. Время от времени бойцам Вагнера необходимо заниматься войной. В противном случае они не только теряют навыки, но и желание рисковать своими собственными жизнями, и затраченные на подготовку средства сгорают. Такова циничная 'проза жизни'. С другой стороны, терять своих людей за собачий интерес было еще большей глупостью, тем более терять элиту. Это вам не партизаны и даже не диверсанты. Это спец. бойцы. Штучный товар.
  Благо, что Самотаев это понимал, но напомнить ему не мешало.
  - Вот, что, Пантера, готовь две группы. Одну в Пруссию, вторую на юг. Только, ни каких наскоков на штабы, а то знаю я твоих ухарей - приволокут полкана и что с ним потом делать? Задача: разведка и только разведка. Нарушение линий связи и отстрел лошадок, только по необходимости и не дай бог, ввязаться в перестрелку! Лично разберусь. Общий порядок следующий: договариваемся с военными, проводим свою авиаразведку, уточним интерес вояк и корректируем планы. После этого вперед.
  - Слушаюсь! - вскочил обрадованный Самотаев, - Север я оставляю за собой.
  - Щазз! Ты, Пантера, знаешь, что такое невыездной? - судя по унылому выражению, значение нового словечка Самотаев понял правильно. - Впрочем, если тебе дорог север, то отправляйся в штаб Северо-Западного фронта. А я посмотрю, как ты уломаешь генерала, блин, от инфантерии, Рузского, с его начальником разведывательного отделения полковником Батюшиным. Те еще, говорят, крендели, а я поеду на юг, пить водку с Деникиным. Не боись, Миха, прорвемся, - успокоил товарища выходец их другого мира, в котором за зелень можно было купить все что угодно, даже ядрен батон. 'Батончик', надо признать, прямо со склада не продавался, но спецов, способных создать такую хреновину, покупали пачками.
  Глава 3. Юго-Западный фронт и польза разведки.
  Конец сентября 1914 г.- начало 1915г.
  
  Переговоры Самотаева с командованием Северо-Западного фронта, окончились полным фиаско. Генералу Рузскому, только что назначенному комфронта, хватало своих забот, и просьбу гражданских об аудиенции он перевел на начальника разведывательного отделения штаба, полковника Батюшина.
  Николай Степанович действительно оказался тем еще кренделем. В том смысле, что едва не засадил в карцер сначала Михаила Самотаева, а потом приехавшего к нему на выручку Зверева. Посетителей отчасти спасла депутатская неприкосновенность, т.е. опасение скандала в либеральных газетах. Тот факт, что либералы, скорее всего, запели бы полковнику осанну, Батюшин не знал, а то бы непременно продержал бы этих ухарей под арестом недельку - другую.
  В этом отношении, дела на Юго-Западном фронте шли успешнее. Генерал Иванов не раз слышал об успехах частной военной компании Вагнер и связывал ее с фамилией Самотаев. Если хоть часть из написанного о ней щелкоперами правда, то было бы любопытно пообщаться с представителями этой организации. Таковым стал первый посыл к будущим переговорам.
  Вторым посылом, уделить просителям время, была идея Николая Иудовича организовать в тылу противника партизанской движение. Конечно, о привлечении гражданских лиц к боевым действиям не могло быть и речи, но пообщаться с людьми, устроившими японцам партизанскую войну в Корее, безусловно, стоило.
  Удивило, что просителями являются думцы, которых Николай Иудович не жаловал, но должны же быть в подлунном мире исключения. В итоге, согласие на аудиенцию было дадено.
  Вместо отведенного получаса, разговор затянулся да добрых два часа и на то были причины. Во-первых, господин Зверев и автор пулемета 'Зверь' оказались одним и тем же лицом. К тому же он был совладельцем предприятий, поставляющих армиям генерала радиостанции, аэропланы, автомобили, и многое другое военное снаряжения, и в его армии в скором времени должны пойти броневики Дукс.
  Во-вторых, лидер думской фракции, господин Самотаев, в подробностях изложил действия военной компании в Корее, при этом у боевого генерала не осталось и тени сомнений в подлинности изложенных событий, которая, кстати, сильно отличалась от репортерских выдумок.
  Было и третье. Его собеседники, ни в какой мере не нуждались ни в оружии, ни в любом ином виде довольствия. Они, правда, попросили генерала, не препятствовать проведению фронтовых испытаний пятерке новых аэропланов Миг-4 на базе авиаотряда VII-го армейского корпуса, но разве это можно считать платой? Нет, конечно.
  - Что же в таком случае вам от меня требуется? - в голосе командарма прозвучало почти искреннее удивление. - Или я не прав, полагая, что некоторая группа гражданских лиц, обходя мой фронт с юга проникнет в Закарпатье через Венгрию?
  - Вы совершенно правы, Николай Иудович, единственно, что бы мы вас попросили, так это позволить группе патриотично настроенных репортеров побывать в районе дислокации VII-го армейского корпуса.
  Договаривающиеся стороны прекрасно друг друга поняли. Генерал не имел права отдавать приказ на пропуск вооруженных гражданских через занимаемый его армиями фронт. Зато ему не возбранялось разрешить репортерам побывать в прифронтовой полосе, будь их хоть сотня человек, ведь формально никто фронт переходить не будет, а то, в Австро-Венгрию через Румынию пройдут какие-то вооруженные люди, так Юго-Западный фронт тут не причем.
  В свои шестьдесят лет, Николай Иудович был достаточно искушенным человеком, чтобы понимать: взамен воздушного прикрытия его войск в районе Карпат, ему предлагается не обращать внимания на 'группу репортеров'.
  Такая сделка его более чем устраивала, а то, что данные испытания авиатехники оплачивало военное министерство, Николая Иудовича в известность не стили.
  ***
  Последнюю неделю репортерские дела двадцатитрехлетнего Петра Ямщикова пошли наперекосяк. Сперва он опоздал с репортажем об ограблении на Шпалерной, вчера о смерти известного человека узнал из газет, а сегодня его статью о жизни Питерских окраин не взяла редакция Русского вестника. Заявили, раз заказали, то возьмут, но через неделю.
  Сказать по правде, молодой человек всерьез не опечалился. Семьи у него не было, а такие катаклизмы в его жизни случались и раньше. Зато ребром встал вопрос - куда прямо сейчас направить свои стопы. Выбор был невелик: или к приятелю, или в ресторан 'Слава Петрограда'. В эдакий, неофициальный питерский пресс-центр, где всегда можно было поживиться свежими новостями. Чувство долга, но скорее всего банальный голод, толкнули его к 'петроградским' дверям, где его тут же взял в оборот рыжеусый Прохор:
  - Вот-с, Петенька, познакомься, Григорий Пилюгин. Он тебя уже час, как дожидается, - занудливо выговаривал Прохор, будто Ямщиков обещал появиться к назначенному сроку. Если разобраться, он вообще не планировал сюда заходить.
   Пожатие долгополого Пилюгина оказалось неожиданно крепким.
  - Вы хотите заказать у меня репортаж? - нахально спросил у Пилюгина Петр.
  - Вполне возможно, - весело откликнулся Григорий, - но может быть, мы сначала перекусим? - и, увидев в глазах репортера голодное согласие, тут же сел за первый свободный столик. - Человек, ко мне!
  Четкое произнесенное 'ко мне', прозвучало на военный лад, что навело Пера на некоторые размышления. Выбор блюд и напитков, много времени не занял и вскоре Ямщиков, услышал вопрос:
  - Это правда, что вы хотели привезти с фронта репортаж?
  - Интересно, кто это обо мне так говорит? - не смотря на охватившее Петра предчувствие удачи, он решил для вида поартачиться.
  - А это важно? - все с той же улыбкой ответил Петру Пилюгин. - Впрочем, тянуть резину не в моих интересах.
  Оказывается, нашлись умельцы, сумевшие договориться о пропуске журналистов на фронт. Надо ли говорить, сколь заманчиво было такое предложение для начинающего репортера, при том, что до сих пор туда могли попасть только газетчики из проправительственных изданий.
  Тут же всплыло условие - надо пройти подготовку на Всеволожской базе стрешара, которая славилась высокими ценами. Мелькнувшее было подозрение о мошенничестве, развеял Пилюгин - все расходы брала на себя компания-организатор фронтовой командировки.
  Побегать и пострелять шариками Ямщиков любил, поэтому отказываться от шикарного предложения не собирался.
  После изматывающих марш-бросков и ползаний на брюхе по осенней грязи, из трех десятков будущих 'акул пера' осталось семеро, зато эта 'семерка' настрелялась вдосталь. Им даже дали выпустить по полдиска из ручного пулемета 'Зверь'. В конце сентября Петру, Семену Пастухову из журнала 'Голос жизни' и неопределившемуся с редакцией Пашке Корзунову, было предложено отправиться на Юго-Западный фронт. И не просто так, а с группой разведчиков в тыл противника! Надо ли говорить об охватившем молодых людей восторге.
  По дороге в Ровно, где располагался штаб фронта, жилистый черноглазый тридцатитрехлетний инструктор с позывным Грач, распределил журналистов по группам. Петр попал в группу Грача. Семен Пастухов к бойцу с позывным Богомол, а Пашка к Скандинаву. Всей бригадой руководил Грач.
  В штабе фронта командир, с прикативший из столицы членом госдумы Михаилом Самотаевым, решали какие-то вопросы. На расспросы Петра, Грач только отмахивался, но утром третьего дня разведчики тряслись в огромных трехосных автомобилях 'Дукс', а Петр с Грачом наслаждались комфортом в легковом авто.
  На пути к штабу 8-й армии они обогнали с десяток солдатских колонн. Им навстречу ехали медицинские повозки. 'Туда идут здоровые, обратно везут раненых', - Петр впервые задумался об этой стороне жизни человека на войне.
  На въезде во Львов казачий патруль показал, где находится штаб армии. Когда Грач предложил Петру пообщаться с командующем, он едва поверил в такую удачу. В том числе и поэтому, наблюдая за Брусиловым, Ямщиков боялся шелохнуться.
  Высокий, тонкий в кости, с тщательно выбритым подбородком, с тонкими лихо подкрученными усиками и с красными от недосыпа глазами, генерал хмуро рассматривал посетителей.
  - Не пойму я вас, - нарушил, наконец, молчание хозяин кабинета, - неужели вы всерьез надеетесь учинить в тылу противника партизанскую войну?
  - Партизанская война на чужой территории невозможна по определению, - четко и уверенно ответил Грач.
  - Генерал Иванов иного мнения, - кольнул взглядом Брусилов.
  - Под партизанской войной, Николай Иудович подразумевает беспокоящие удары казачьих отрядов в тылу противника. Идея неплохая, но потери превысят эффект.
  - Вот как? - в голосе командарм впервые прозвучала заинтересованность
  Из дальнейшего разговора Ямщиков вынес, что разведку следует вести непрерывно, а вот диверсионные операции есть смысл проводить только перед наступлением. Тогда же резать линии связи и вносить сумятицу в тылах противника. Все остальное действия приведут к бессмысленным потерям. Судя по всему, Брусилов эту точку зрения разделял.
  Петру, чьим кумиром был герой-партизан Денис Давыдов, было обидно, но логике командира противопоставить было нечего - Давыдова поддерживало русское население. Здесь же, нашим войскам были рады многие, но не все.
  В конце разговора, Брусилов произнес, что начинает понимать генерала Деникина в его отношении к Вагнеру.
  'Причем здесь композитор? - эта мысль в сознании Петра прожила всего мгновенье, чтобы тут же смениться взрывом эмоций: командарм явственно намекал на легендарный военный отряд Вагнер. - Неужели Грач один из его командиров?!'
  Перед выездом из Львова, Грач дал команду вооружиться. Из зеленых деревянных ящиков были извлечены пулеметы, и самозарядные карабины. Глядя, как сноровисто разведчики набивают обоймы, Петр понял, что эту команду они ждали с нетерпением. Увы, репортерам оружие не полагалось. В случае пленения, они должны были представиться идиотами-пацифистами, которых царские опричники затащили в горы и заставили нести свои пожитки. А ночами им якобы связывали руки. Доказательством должны были послужить командировочные задания от либеральных редакций и путевые заметки, в которых горе-журналисты клеймили позором русских казаков и тупых царских офицеров. Таковой оказалась тяжкая доля репортера-нелегала.
  Первое дыхание войны коснулось разведчиков на подъезде к штабу VII-го армейского корпуса, когда над ними проревел мотором аэроплан с тевтонскими крестами на крыльях. По команде 'воздух' бойцы горохом посыпалась из автомобилей и три пулемета открыли огонь по германскому 'Альбатросу'. Попали или нет, понять Петру было трудно - со стороны штаба по аэроплану длинными очередями садил 'максим' и вражеская машина со снижением ушла на запад.
  Пока Грач договаривался о выделении сопровождения, Петр с любопытством разглядывал смотрящий в небо пулемет максима. Пояснения давал командовавший расчетом фельдфебель, придумавший и соорудивший из дерева и тележного колеса лафет, с которого его бойцы вели пулеметный огонь по воздушной цели.
  Репортер не был бы репортером, не поинтересуйся он о войне в небе. Оказывается, последнее время немцы стали изрядно досаждать на своих 'Альбатросах'. Пулемет на лафете оказался для них неприятным сюрпризом и сейчас в мастерской мастрячились сразу несколько таких приспособлений.
  Из дальнейших расспросов стала вырисовываться следующая картина. В первый месяц войны, германец в небе почти не появлялся, а самых наглых легко отгоняли аэропланы корпусного авиаотряда. Последнее время, у тевтонов во множестве появились новые Альбатросы, и наши аэропланы С11 и С12, Сикорского, а так же старенькие Миг-1, стали терпеть поражение за поражением. Теперь вся надежда на только что поступающие Миг-3М и С15.
  Место для ночевки определили близ автороты. На площадке стояли машины Русско-Балтийского завода и завода Дукс. Последних было заметно больше, и выглядели они солиднее. Прибывших тут же окружили военные водители. Всем не терпелось узнать, что за диковинные машины прибыли к ним в часть.
  - Саня, ты глянь, какие у них широченные шины, братцы, да какой же у вас клиренс?
  - Считай, десять дюймов будет, - с гордостью отвечал водитель передового автомобиля, - этот бугай только обкатывается.
  - Да он же по любой грязи пройдет, а двигатель?
  - Семьдесят пять сил!
  - А ...
  Вопросы и ответы следователи один за другим, и в какой-то момент Петр почувствовал гордость за людей, сделавших такой автомобиль.
  Ближе к вечеру к отряду подъехал взвод казаков. Начавший было доклад сотник, вдруг замер, а потом, соскочив с коня, бросился к командиру:
  - Грач, чертяка, ты ли это!?
  - Аким, какими судьбами?
  - Да вот, приказано тебя сопровождать к перевалу.
  - Как тогда?
  - Как тогда.
  Спать легли за полночь, а пока шли воспоминания и расспросы, Петр узнал, что в шестом году Грач с Акимом Кожевниковым, лихо гоняли по Уссурийскому краю хунхузов, и были они тогда рядовыми. Отрядом уже тогда командовал Михаил Самотаев с позывным Пантера, а казаков вел за собой урядник Максим Шикин. Самотаев сейчас заседает в госдуме, а полк есаула Шикина стоит под Дуклинским перевалом.
  На грани между сном и явью, Петру пришла в голову любопытная мысль - а ведь о Вагнере он теперь знает едва ли не больше, чем кто-либо другой. Так почему бы не взяться за летопись этой легендарной организации?
  ***
  Рев двигателей возвращающихся автомобилей давно растаял, когда разведчики в сопровождении казаков вышли на гребень Водораздельного хребта чуть севернее перевала Воловец. Здесь их пути расходились. Казакам надо было возвращаться, а разведчикам предстоял путь на север с выходом в район Лопковского перевала.
  Перед расставанием, как того требует обычай, перекрестились, потом обнялись, и через минуту казаков уже не было слышно, а разведчики походным шагом тронулись по широкой скотогонной тропе на север. Только что их было полтораста человек, а сейчас осталось меньше трех десятков. От этого на душе у Петра стало неспокойно.
  Хребет, то полого поднимался, то спускался. Леса наверху не было. Он начинался в двух-трех сотнях шагах ниже по склону.
  Несмотря на яркое солнце, наверху было прохладно. Насколько хватало глаз, на хребте не было ни души. Войскам делать здесь было нечего, а скотогоны спустились ниже - ночами припорашивало снежком, который к полдню стаивал. Вот и сейчас его почти не осталось, а через час окончательно потеплело, и мучавшее Петра беспокойство отступило.
  Ближе к вечеру, командир резко свернул влево и через полчаса разведчики вышли к спрятавшемуся в низинке костру, вкруг которого сидело трое местных. Что характерно, демонстративно не замечающих незваных гостей. Привыкший ко всякому, Петр не удивился, когда к троице бросились с объятиями разведчики, а те обращались к ним по позывным.
  Чегевара, оказался мадьяром, а Ирис и Кактус русинами. Чегевара вошел десятым номером в первую группу. Со своей котомкой и длинной пастушьей палкой на плече, он держался в полуверсте впереди. При малейшей тревоге, группа мгновенно рассыпалась по склону, пока Че не давал сигнал продолжать движение.
  Ирис и Кактус, вели свои группы по склонам Полонинского хребта, лежащего западнее Водораздельного.
  Расстояние между группами было невелико, но в горах, как недавно понял Петр, путь измерялся не верстами, а часами.
  Верецкий перевал осмотрели с боковых вершин. На самом перевале стояла батарея легких горных пушек, о которой было известно от воздушной разведки. Ничего более не обнаружив, отряд оттянулся назад и обошел перевал с запада, где на ночевке пересекся с группой Богомола.
  На пути к Ужокскому перевалу Чегевару пару раз останавливал конный разъезд австрийцев, но шагающий 'домой' местный житель никаких подозрений не вызывал. Ямщиков настолько привык к этой рутине, что однажды получил от командира нагоняй:
  - Петр, я понимаю, что лежать в луже неприятно, но давай проверим.
  Грач попросил Шмеля залечь в сотне шагов, и передвинуться, когда Петр обернется в его сторону. И вот странно, все это репортер знал, и не раз использовал в стрешаре, но только теперь, когда карабин в его руках непроизвольно дернулся в сторону шевельнувшегося Шмеля, до него окончательно дошло - игрушки остались дома.
  Укрепления Ужокского перевала разведывали всей командой. Группе Скандинава достался спуск с перевала в сторону Венгрии, по которому змеилась речушка Уж. Отряды Богомола и Грача облазили всю лесистую часть восточных склонов хребта на десять - пятнадцать верст в сторону русских позиций. Здесь авиаразведка мало что могла высмотреть, зато вагнеровцы вскрыли все замаскированные позиции и, главное, систему обороны.
  Репортеров и проводников с собой не брали. Пашка с Пастуховым начали было бузить, но Петр без труда разъяснил своим подельникам по ремеслу, что в серьезном деле они только помешают. Как это ни странно, но парни его послушали, а Грач глазами показал свое одобрение.
  Слушая вечерами совещания командиров, Петр постепенно проникался пониманием - сколько солдатских жизней сохранит их разведка. И тем более осознавал, как прав был командир, растолковывая, что стрельба в разведрейде является непростительной глупостью.
  После Ужокского перевала, разведчики вышли в район Высоких Бескидов. Эта часть Карпат протянулась почти строго с востока на запад. Перевалов, пригодных для переброски войск с севера, здесь не было, а два скотогонных можно было осмотреть радиальными выходами. К тому же, давала себя знать усталость и Петр в который раз, отметил предусмотрительность командира, запланировавшего выше села Ужок дневку.
  Поляна среди едва тронутого желтизной букового леса. Бездымный костер и все еще жаркое солнце, призывали к покою, но накопившееся тревога мешала расслабиться. Пребывая в безмятежной тишине, разум отказывался верить, что всего в десятке верст ходит смерть, и только вчера Петр в любой миг готов был броситься на землю, а отряд огрызнуться яростным огнем.
  - Поначалу всегда так.
  От того, как нарочито безмятежно прилег рядом командир, как он закинул руки за голову, Петра вдруг начало отпускать, и все последующие слова только навевали сонливость. Зато, очнувшись от короткого сна, он с изумление осознал, что тревога, наконец-то, отступила.
  Весь день группа отсыпалась и отъедалась извлеченными из захоронки продуктами, а вечером 'высоким гостям' к мясу было подано вино. После ежевечерней 'наркомовской' чарки разведенного водой спирта, Токай, с медово-пряным ароматом и фруктовым послевкусием, показалось божественным нектаром. В тот вечер Петр спросил, откуда пошла "наркомовская" чарка. Оказалось, что бойцы сами этим интересовались, но ни к какому определенному выводу так и не пришли. Кто-то сказал, вот и прижилось.
  Дальше шли долиной, и к Лупковскому перевалу вышли на пятый день. Могли бы и раньше, но много времени 'съели' обходы многочисленных сел. В основном здесь жили лояльные к русскому царю русины, но Грач решил не рисковать.
  Несмотря на легкую дымку, с боковой вершины, перевал был виден, как на ладони. По противоположному склону долины, слева-направо проходил железнодорожный путь, ныряющий в тоннель под седловиной. Выныривая на северной стороне, он полого спускался в долину. От перевала до русских позиций было три дня пешего пути.
  За облаками стрекотал какой-то аэроплан. Самолеты Петр видел едва ли не каждый день и к их стрекоту дано привык. Два раза повезло наблюдать воздушный бой. В первом, наш Миг-1 подбил германского Альбатроса, который со снижением удрал на юг. Во втором противники разошлись без видимых потерь.
  Петр глянул на линзы дорогущего фотоаппарата с длиннофокусной оптикой. Это чудо техники, с новомодной целлулоидной пленкой, предоставили вагнеровцы. Объектив был девственно чист, и Петр навел аппарат на орудийные площадки.
  Две больших гаубицы уже развернуты. Вокруг них суетились австрийские артиллеристы. Сегодня к ним должны были доставить еще три орудия. Эту весть принесли ходившие вниз проводники.
  Ближе к северному спуску, видны пулеметные гнезда. Взять перевал будет не просто, а ведь это только часть обороны. С севера все тайны австрийских фортификаторов разведала группа Скандинава.
  Сейчас она форсированным маршем вместе с Семеном и Пашкой, улепетывала на север, и, скорее всего, уже добралась до своих. Как парни ни скандалили, но их отправили домой. Зато Петр клятвенно пообещал друзьям поделиться фотографиями.
  На перевале снега еще не было, зато на вершине его за ночь навалило по щиколотку. Благо, что у бойцов двухцветные куртки. Сейчас они вывернуты светлой стороной наружу.
  - Командир, а почему на вершине нет охранения? - Ямщиков смахнул надутую ветром слезинку.
  - Да кто их, мадьяр, поймет. Народ они такой. То строго по уставу, то, как придется. С другой стороны, это же третье оборонительное кольцо, и если начнется заварушка, то затащить сюда пулеметы можно за час, - Грач кивнул на обложенные камнем пулеметные гнезда.
  Состав показался через час. К этому времени облачность немного приподнялась, и Петр чувствовал, как снизу подмокает куртка, но это его не отвлекало - он боялся пропустить подрыв состава.
  Разведав оборону Лупковского перевала, разведка свою задачу выполнила и должна была возвращаться. Вот, только, вид развернутых тяжелых орудий и сведения о доставке еще трех, наводили на грустные размышления.
  Совещание командиров было не долгим - несмотря на приказ не ввязываться в перестрелки, каждый решительно высказался за диверсию, тем более, что взрывчатки на такое дело хватало. Как понял Петр, динамит вместе с нажимными взрывателями, брали на случай отрыва от погони.
  Когда тяжело пыхтящий на подъеме паровозик, подъезжал к заряду, Петру казалось, что лежащий на спуске фотоаппарата палец окончательно онемел и у него ничего не получится. То же самое он думал, когда под локомотивом жахнуло багровое пламя и в воздухе закувыркалась колесная пара, а паровозик, будто игривый козленок, подпрыгнув, медленно устремился вниз, увлекая за собой платформы.
  Потом начался отход. Все лишнее было загодя оставлено. С собой только оружие и двухдневный паек. С таким грузом пятьдесят минут легкого бега, десять минут пешего хода, и вновь бег, продолжались до глубокой ночи, пока четвертинка луны не скрылась за облаками. Потом был трехчасовой сон-забытье, и вновь бег, на этот раз в тумане. Каждый последующий хребет становился все ниже, а облачность поднималась выше.
  Стычка с противником произошла ближе к десяти утра, когда до своих позиций осталось не более пяти верст. Разведчики пересекали последнюю долину, по которой слева неспешно поднималась австрийская полусотня. Из-за крутого изгиба дороги и густого кустарника, противники увидели друг друга с расстояния в сотню шагов, а дальше заработали рефлексы.
  Падая, и тут же готовя фотоаппарат, Петр видел, как приникает к прицелу винтовки Лекарь, а Шмель уже прижимал к плечу пулемет. Одновременно до Петра донеслась гортанная команда офицера, по которой конница должна была разворачиваться в сторону разведчиков.
  Зря они так. На таком расстоянии, два пулемета, две снайперских винтовки и пятнадцать самозарядных карабинов не оставили австрийцам шансов. По тому, что рядовые почти все погибли, а офицер и два унтера оказались ранеными в руки и плечи, Петр понял, что у вагнеровцев это давно отработанная тактика. А вот дальше Ямщикова оттеснили в сторону, а пленных отволокли к ближайшим кустам.
  В общем-то, Петр понимал, что с ними сейчас станут делать разведчики, но все равно, его едва не стошнило, когда он услышал утробное мычание, которое, правда, тут же сменилось захлебывающейся скороговоркой.
  Через десять минут разведчики знали все, что было известно австрийцам. На севере за хребтом, стояла их пехота. Там оборона носила очаговый характер. Восточнее, условная линия фронта считалась непроходимой для войск, и контролировалась разъездами.
  Пославший полусотню кавалерийский полк, стоял пятью верстами ниже по долине. Его перебросили сюда неделю назад из-под Лопкова. О диверсии кавалеристы уже знали, но были уверены, что диверсанты могут появиться здесь не ранее завтрашнего дня. Полусотня же была послана для осмотра мест завтрашних засад.
  Оставалось неясным, слышали ли в полку короткую перестрелку, а если слышали, то какими силами и как быстро отреагируют. В любом случае, не менее часа у разведчиков имелось.
  Пока проводился допрос, бойцы собрали оружие и боеприпасы, добили раненых коней, а целых согнали в небольшой табун. Даже перевязали раненых австрияк. Каждый второй разведчик взял себе по трофейному карабину, каждый первый забрал патроны. Когда карабин с сотней патронов взял себе репортер, Грач только грустно покачал головой.
  Петру было до жути интересно наблюдать за ходом обсуждения. При этом он отдавал себе отчет - после уничтожение австрийской полусотни, ссылки на липовый пацифизм, скорее всего не помогут, но, как ни странно, сейчас это его не волновало.
  У разведчиков оставались два варианта. Первый - возвращаться на юг, постепенно забирая к востоку с выходом к своим не доходя до Ужокского перевала. Далековато, зато на противоположных склонах южного хребта, можно было спрятать целую дивизию.
  Второй вариант - прорываться через северный хребет, смещаясь к востоку. Если командир австрийского полка не вышлет на гребень хороший заслон, то через три-четыре часа разведчики окажутся у своих, а если вышлет? Только идиот, услышав в долине пулеметную стрельбу, не отправит по всем направлениям разъезды, а командиры полков глупостью не страдали. Прикинув так и эдак, Петр посчитал отход к Ужку самым безопасным.
  Выслушав своих помощников, Грач, будто ожидая божественной подсказки, минуту смотрел в мутное небо, но так ничего и, не высмотрев, вынес решение:
  - Богомол, бери коняшек и топчи след в сторону Ужка. На подходе к хребту, табун передашь Ирису. Он сам определит, где ему смыться, а ты скрытно идешь вот сюда, - командир показал на карте место встречи и свой маршрут. - Выдвигаемся через пять минут.
  ***
  Петр посмотрел на часы - атака длилась от силы семь минут, а по ощущению минула целая вечность, в течении которой он раз за разом посылал и посылал пули из кавалерийского манлихера по вырывающимся из туманной дымки конникам. Потом судорожно перезаряжал карабин, и вновь стрелял.
  Собирая кровавую дань, короткими злыми очередями рявкал пулемет, и каждый его рык сопровождался ржанием раненых лошадей и предсмертными криками людей.
  Конец атаки совпал с последним выстрелом, когда Петр только чудом не промахнулся по мчащемуся на него кавалеристу.
  - Будешь? - лежащий справа Лекарь, не глядя протянул Петру флягу.
  Взяв, предательски дрожащей рукой баклажку, репортер не заметил, как выхлебал половину.
  - Обычное дело, - успокоил товарища снайпер, - в первом бою я такую оприходовал одним махом.
  Петр промолчал. Туман то приподнимался, открывая лежащие на поле тела, то опускался, скрывая от людских взоров позор смерти, а глазах Петра все стояла и стояла сцена попытавшегося подняться и тут же упавшего на подломившуюся ногу животного. Отдаленный выстрел прекратил его мучения, отозвавшись внезапной благодарностью к нажавшему на спусковой крючок австрийскому солдату. То, что это был рядовой, Петр отчего-то не сомневался.
  - Неужели, снова полезут? - фраза вырвалась как бы против воли репортера.
  - Тут дело не простое, - степенно начал Лекарь, - офицеров мы, кажись, повыбили, а солдаты без команды на смерть не пойдут. Они умные. Вот, ежели кто остался, или новые подтянутся, - Лекарь задумчиво пожевал травинку, - тогда да. Могут и полезть, но час у нас есть.
  Три часа назад, после команды Грача на движение, группа, стараясь не оставлять следов, вышла на склон 'своего' хребта. А дальше начался бег.
   По сравнению с этой гонкой, прежние марш-броски и минувший суточный переход, казались отдыхом.
  Пятнадцать минут вверх, сменялись траверсом в восточном направлении, и вновь вверх, и вновь горизонтальный участок, и такому кошмару, казалось, не будет конца, и сердце вот-вот лопнет. Как это ни странно, но в какой-то момент Петр почувствовал, что за время траверса он успел восстановиться и очередной подъем, уже не казался пыткой.
  Перед выходом на гребень, идущий впереди Грач, подал знак 'замри'. Прямо по ходу движения, на широком безлесном гребне стоял десяток спешившихся кавалеристов. По тому, как вздымались бока запаренных коней, они сюда только-только добрались. Второй отряд стоял в полуверсте левее.
  Немного правее, в понижении хребта, лес достигал седловины. Даже со своим невеликим опытом, Петр ни минуты не сомневался - в таком удобном для перехода месте, их наверняка ждет засада, тем более, что дальше на восток открыто стояла еще одна группа австрийцев.
  О том, что у кавалеристов объявлена тревога, разведчики уже знали - от места уничтожения полусотни, по следу Богомола рысью шли не менее двух эскадронов. Первые конники уже достигли подъема, и резко сбавили темп, но через час они наверняка достигнут гребня. По идее, Богомол к этому моменту уже спустится в долину и даже начнет подъем.
  Судя по стоящему на пути разведчиков заслону, командир полка решил подстраховаться, и первый же готовый к выходу эскадрон выслал на северный хребет.
  Петр не сомневался, что группу Богомола Грач не оставит, но как скоро тот подойдет, и какое решение примет командир, оставалось для него загадкой.
  Как это часто бывает на войне, все решил случай. Едва группа Грача сместилась в сторону перевала, как сверху показалась пара австрийцев. Их скрутили, когда те почти миновали последних бойцов. Потом был быстрый допрос, а через пятнадцать минут, перевал оказался в руках разведчиков. Без шума, правда, не обошлось, к тому же в последний момент боец Гвоздь получил сквозное ранение левого предплечья.
  Первая атака ждать себя не заставила, но была с легкостью отбита даже без пулемета. Да и какая это была атака. Скорее необдуманный бросок двух десятков уверенных в себе кавалеристов.
  Ко второй противник готовился тщательно. Во-первых, к нему подошло подкрепление с двумя пулеметными расчетами, которые сразу же стали обрабатывать позиции разведчиков. Во-вторых, он перекрыл путь спуска на север.
  Первый раз Петру стало страшно, когда перед ним ударила пулеметная строчка. Возьми пулеметчик хоть чуть-чуть выше... . Думать о результатах не хотелось, тем более, что тут же поступила команда оттянуться вглубь небольшого лесочка. Оттянулись не все. Притаившийся за поваленным стволом Лекарь, быстро излечил расчеты вражеских пулеметов от назойливого внимания к разведчикам. Вот тут-то и началась вторая атака, в которой участвовало не менее сотни конников. Манлихер оказался неплохим оружием - за время атаки, Петр успел выпустить шесть обойм, при том, что львиная доля времени уходила на перезарядку.
  Третья атака началась одновременно с востока и с запада, едва только к защитникам присоединился отряд Богомола. Противник об этом не знал, поэтому, считая, что у разведчиков только один пулемет, основные силы бросил с востока. И не факт, что не появись у разведчиков подкрепление, третья атака не увенчалась бы успехом.
  Петра к этому времени отправили помогать Гвоздю ухаживать за ранеными. Боец, получивший ранение головы, находился между жизнью и смертью, второй, пока ему не перетянули жгутом ногу, потерял много крови.
  Об атаке Петр судил по заполошному перестуку пулеметов и частой стрельбе из карабинов и трофейных манлихеров. Из этого следовал печальный вывод - боеприпасы у защитников заканчивались, и с минуты на минуту надо ждать команды Грача на прорыв. Жаль, что Богомол не появился минут на пятнадцать раньше, когда был шанс уйти почти без пальбы.
  Репортер с тоской посмотрел на раненых, лежащих на подушках из осенних листьев. С ними прорываться сквозь залегших в лесу австрийцев, представлялось ему полным безумием, а бросать на милость победителя преступлением. Оставалось отправить Гвоздя на прорыв, а самому уповать на липовые записки пацифиста.
  Петр, как давеча командир, посмотрел в несвоевременно разъяснившееся небо. Нагони господь тумана, можно было бы незаметно проскользнуть.
  Внезапный грохот взрывов на западнее, мог обозначать только одно - к австрийцам подошла легкая артиллерия, где каждое орудие перевозилось тремя вьюками. Сейчас артиллеристы поправят прицел, и ... .
  Ожидая убийственных взрывов шрапнельных снарядов, Петр инстинктивно втянул голову в печи, но вместо белых шапок разрывов, над головой проскользнула крылатая тень, а к реву мотора в полуверсте на запад прибавилось частое пулеметное стаккато - Господь внял его молитвам, прислав помощь с неба.
  Открывая на ходу объектив, репортер пулей вылетел на открытое место. Его бросок совпал с белыми ракетами, показавшими военлетам позиции засевших по склону австрийцев. Сделав красивый разворот, аэроплан с российскими опознавательными знаками и красными звездами на крыльях, вывалил на склон множество мелких бомбочек, а раздавшиеся разрывы сменились криками боли.
  Второй аэроплан обрабатывал южный склон. Третий грохотал своими пулеметами на западе, откуда в помощь атакующим, должна была подниматься артиллерия. Все это Петр фотографировал, пока в аппарате не кончилась пленка.
  ***
  Уже находясь у своих, Петр стал свидетелем, двух необычных эпизодов. Раненый в голову боец скончался по дороге, а доставленных в полковой лазарет Лютика и Гвоздя, осмотрел главврач Каминский. Перевязку делала молоденькая сестра милосердия, которую все называли Наталья. По мнению Виктора Витольдовича, сразу после ранения бойцам была оказана на удивление квалифицированная помощь, и на просьбу Грача прочистить и продезинфицировать раны, доктор холодно ответил, что срочной необходимости он в этом не видит.
  Грач стал настаивать, тогда Виктор провел командира в приемное отделение, и спросил - кому из этих несчастных надо отказать в срочной помощи, ради удовлетворения заботы Грача о его бойцах. Присутствующая при разговоре сестра милосердия, с обожанием смотрела на Каминского, и с укоризной на Грача. И было отчего - на топчанах и прямо на полу, лежали только что доставленные из-под Дуклинского перевала раненые. Большинство из них оставались в своих замызганных шинелях, многие бредили. Петр впервые увидел растерянность на лице командира. Наверное, что-то аналогичное почувствовал и Каминский, поэтому уже от дверей сухо бросил: 'Завтра к девяти'.
  На следующее утро, Грач с Петром пришли к Каминскому с упаковками новокаина и стрептоцида. Наталье достались цветы. И первое, и второе привело медиков в изумление. Раны Гвоздя и Лютика без промедления обкололи дефицитным новокаином, после чего, прочистив и обработав стрептоцидом, тщательно перебинтованы. Не было ничего удивительного, что после предложения командира оставить себе лекарства, последовало предложение испить чаю.
  Вчерашних раненых лазарет обработал ближе к ночи, поэтому Каминский выглядел утомленным, но на вопросы столичного репортера отвечал с охотой.
  По мнению Виктора, медицинскому руководству давно было пора озаботиться увеличением медперсонала в низовом звене. При правильной обработке, по типу той, что была проведена с бойцами уважаемых гостей, санитарные потери снизились бы весьма существенно. Сейчас же, при наплыве раненых, медики вынуждены были следовать доктрине 'русского' доктора Эрнеста фон Бергмана, об 'изначальной стерильности огнестрельных ран'.
  Судя по отчетливому сарказму, Каминский в равной мере сомневался и в русских корнях профессора Берлинского университета, у которого Виктор пять лет слушал лекции, и в 'изначальной стерильности'.
  Второй эпизод касался разговора Грача с командиром Стальной дивизии, генералом Корниловым. Тогда же Петр с удивлением узнал, что с комдивом Грач был знаком еще до войны.
  В первую очередь Лавра Георгиевича интересовали результаты разведки, во вторую подробности рейда и эффективность ударов по противнику. Грач отстаивал позицию, озвученную им еще в кабинете Брусилова: 'Разведка и еще раз разведка. Диверсии только в самых крайних случаях, и непосредственно перед наступлением'.
  Корнилов горячился. Грач стоял на своем. Корнилов ядовито спросил, мол, что же вы в таком случае полезли взрывать составы? Ответ был в духе, на всякое правило есть свое исключение. Кстати, и свое наказание, и вообще, что они обсуждают? Суть или за поболтать?
  Петр же припомнил едкое определение: 'Корнилов имеет сердце льва, и голову барана'. Так ли это на самом деле, выяснить репортеру не сподобилось- судя по всему, сегодня бодаться прославленному комдиву не хотелось, и вместо дурного занятия, он поинтересовался отходом:
  - Просветите, что это пошли за слухи об аэропланах, якобы устроивших австрийцам варфоломеевский вечер?
  Вот тут Петр услышал совсем иную, нежели он знал, версию событий. Оказывается, успешно оторвавшись от преследования, отряд столкнулся с жиденьким заслоном на гребне, сквозь который Грач рассчитывал незаметно просочиться к своим. Налетевший порыв ветра приподнял туман. Мгновенно вспыхнула перестрелка, но невесть откуда взявшийся одинокий Миг, спутал супостату все карты, высыпав на его голову десяток гранат и немного причесав из пулемета.
  Спустя минуту, очередное облако вновь плотно окутало гребень, и разведчики благополучно перешли на свою сторону. Грач утверждал, что лично видел, как летчик-наблюдатель, поливал врага из пулемета. Попал он в кого, или промазал, выяснить по понятным причинам не удалось.
  Уточнять, почему Грач не счел нужным показать реальное положение дел, Петр не стал. Девиз: 'Командир всегда прав' он впитал в первую очередь, зато неожиданно для себя нашел золотую репортерскую жилу там, где не мог и помыслить.
  Эмоции, охватившие Петра при виде беспомощно лежащих на осенней листве бойцов, не оставляли. Эти чувства толкнули репортера несколько раз наведаться в полковой лазарет. Состояние раненых вагнеровцев, и солдат, получивших обычные перевязки, отличались разительно. Это было видно даже такому дилетанту, как Петр. Еще печальнее выглядела ситуация на львовском эвакопункте. В ожидании запоздавшего эвакопоезда, здесь скопилось сотни раненых. Как ему поведали здешние медики, 'антонов огонь' не щадил ни солдат, ни офицеров. Многим требовалась срочная ампутация, но ее могли провести только в госпиталях, до которых еще надо было добраться.
  Все это, Ямщиков осмысливал по дороге домой. Тогда же, после вопроса Петра, как бы развернулись события, не появись краснозвездных аэропланов, всплыли неизвестные ему ранее подробности. Оказывается, сразу после второй атаки австрийцев, к ним в тыл вышла снайперская пара, с заданием уничтожить расчеты артиллеристов, если такие появятся. Бесшумное оружие в умелых руках - страшная сила.
  Кроме того, в тылу у засевшего на северных склонах австрийского заслона, уже сосредоточилась группа Скандинава с эскадроном уссурийской казаков. Ко всему, между всеми группами поддерживалась связь по радио. Рации, с дальностью связи до пяти верст, берегли как раз для такого случая. А вот на вопрос, мог ли командир общаться с военлетами, Грач только загадочно усмехнулся. Получалось, что еще находясь в долине, командир принял единственно верное решение - если хребет затянет облаками, то группы легко просочится мимо австрийского заслона, а в случае хорошей погоды, в помощь разведчикам выходил Богомол с казаками. Наверняка были в этих раскладах и краснозвездные аэропланы. В этом Петр теперь не сомневался.
  Уяснив себе реальное положение дел, Петр не стал сетовать на свою неграмотность. Вместо этого он поблагодарил судьбу, за знакомство со столь необычным и дальновидным командиром.
  ***
  Слухи имеют свойство мчаться быстрее ветра, обрастая по пути массой самых невероятных подробностей. В этом репортеры убедились, едва прибыли в Петроград.
  Сказать, что их заметки имели успех, значило бы серьезно погрешить против истины. Троицу репортеров буквально засыпали заманчивыми предложениями.
  И вот что странно. Никаких упоминаний о краснозвездных аэропланах и Вагнере в заметках репортеров не было. Еще в поезде Грач растолковал, о чем надо забыть, а пленку с бомбящими супостата аэропланами, конфисковал до лучших времен. Между тем, всякий собрат по перу, выпытывал подробности о Вагнере, а газеты запестрели восторженными статьями об этой таинственной организации и, конечно, о героях-репортерах, лично пускавшими под откос далеко не один эшелон с вражеской артиллерией.
  Слава досталась и таинственным краснозвездным Мигам, и откуда только прознали. Кстати, фото с кувыркающейся в воздухе колесной парой, удалось на славу. Рисунки на эту тему публиковали все кому не лень, а фото могли себе позволить себе только избранные издания.
  Спустя полмесяца, газеты вновь запестрели статьями о подобном разведрейде. На этот раз репортеры донесли до читателя, как ловко, разведчики прошли по тылам германских войск и какую бесценную информацию они доставили командованию Северо-Западного фронта.
  Публиковались фотографии германских батарей и двигающихся к фронту колонн, так и не заметивших, что они стали объектом внимания вражеских лазутчиков.
  На живых, как известно, не угодишь, и в полном соответствии с этим принципом, нашлись недовольные отсутствием стрельбы и подрывов поездов с войсками Кайзера.
  Получалось, что 'и дым пониже, и щи пожиже', но ревность, нет-нет, да и пощипывала души репортеров-первопроходцев. Одно радовало - первая тройка газетчиков без работы теперь не оставалась.
  Самым дальновидным оказался Петр Ямщиков. В статьях о положении раненых, он никого не поносил, зато раз за разом, настойчиво писал о необходимости оказания действенной помощи непосредственно в полковых лазаретах. Петр не был медиком, но даже ему было очевидно, что легкораненых нет смысла транспортировать вглубь державы. Их бы следовало размещать ближе к фронту, тем самым снимая нагрузку с эвакопоездов.
  Такая позиция вскоре была отмечена медицинским сообществом, а военные чиновники перестали ему чинить препятствия в посещении прифронтовой зоны.
  С началом зимнего наступления русских войск в Карпатах, Петр вновь имел возможность наблюдать работу первичных лазаретов. Он даже написал большой очерк о докторе Каминском, к которому почувствовал симпатию при первом знакомстве. Не исключено, что истинная причина крылась в Наталье Антоновне, но в этом Петр не сознавался даже самому себе.
  А вот о том, что его очерк о Каминском попал на глаза известному заводчику Федотову, Петр, по понятным причинам, знать не мог.
  ***
  С первых чисел января, Железная дивизия, а вместе с ней и ее первый полк прорывалась на румынскую равнину. Госпожа удача колебалась, не зная кому отдать предпочтение. Вместе с ней полки то брали перевалы, то откатывались назад. Австрийцы этот период назвали 'резиновой войной'. Раненые непрерывным потоком поступали в лазареты, медицинский персонал едва держался на ногах от усталости, а перевязочных средств катастрофически не хватало. Шутка ли сказать, бинты по второму, а то и по третьему кругу шли в дело после кипячения.
  Стоя на крыльце, Каминский с наслаждением вдыхал пахнущий ранней весной воздух. Позавчера наступило первое за полтора месяца непрерывных боев затишье. Самое время передохнуть, но звонок из штаба спутал все карты - в его лазарет ехали представители благотворительного общества московского купечества.
  Московские гости прибыли на двух машинах. Впереди ехало легковое авто. Такое Виктор видел только у командующего армией. За ним урчал мотором крытый брезентом грузовик.
  Выскочивший из легкового автомобиля адъютант командира полка, галантно помог выйти даме. За ней из салона выбрался пятидесятилетний господин и мужчина, примерно двадцати пяти лет.
  - Виктор Витольдович, позвольте вам представить госпожу Нинель, ее мужа господина Федотова, и доктора Череповского, - голос адъютанта был безукоризненно вежлив.
  После ритуала знакомства, адъютант отбыл в штаб, а Федотов сразу 'расставил точки над I'.
  - Понимая, сколь дроги минуты затишья, много времени мы у вас не отнимем, но от чая отказываться не будем.
  Нинель же попросила пригласить сестру милосердия Новакову, о существовании которой она узнала из очерка господина Ямщикова. На этом основании доктор Каминский сделал умозаключение, что виновником переполоха ему следует считать побывавшего у него в лазарете столичного репортера. А вот дальше он забыл обо всем на свете, и случилось все это, едва Виктор узнавал, какое на него свалилось богатство.
  На примере соседей, он имел представление о размерах подобной помощи. Как правило, ее хватала на неделю активных боевых действий. Со слов Нинель, московское купечество решило взять над его лазаретом шефство, что давало надежду на постоянную помощь раненым. Пусть даже не самую большую, но в сумме с поставляемыми обычным порядком медикаментами, Наталье не придется постоянно стирать окровавленные бинты.
  Еще больше он удивился, наткнувшись в перечне перевязочных средств на сетчато-трубчатые и компрессионные бинты. Там же фигурировали активированные лекарственными препаратами салфетки, и многое, многое другое, о чем можно было только мечтать.
  О недавно появившихся компрессионных бинтах и активированных салфетках, он читал в медицинских вестниках, но упоминание о сетчато-трубчатых бинтах поставило его в тупик.
  Тут же перед Виктором Витольдовичем открылся чемоданчик доктора Череповского, который было бы правильнее назвать маленькой пещерой Али-бабы.
  То, что в перечне лекарственных препаратов фигурировал новокаин и стрептоцид, он уже не удивлялся, но когда выяснилось, что в марте к нему должна прибыть передвижная рентгеновская установка, а вместе с ней на замену доктору Череповскому несколько медиков, главврач полкового лазарета понял, что происходит что-то из ряда вон выходящее.
  Виктор происходил из весьма обеспеченной семьи, отправившей своего отпрыска на десять лет в Берлин, где Каминский сначала окончил Берлинскую консерватории по классу фортепиано, а потом медицинский факультет Берлинского университета.
  Дело отца Виктора не увлекало, но будучи в курсе размеров состояния родителей, цену богатству он знал и сумел трезво оценить размер свалившейся на него сейчас манны небесной.
  Вопрос: 'Почему выбор пал на его лазарет?' был ожидаем, это прямо следовало из быстрого ответа господина Федотова:
  - Никаких секретов, Виктор Витольдович, нет. Почему комфронта указал на восьмую армию, мне судить трудно. А дальше, признаюсь, была моя инициатива. Выяснив, у кого самые большие успехи и, соответственно, потери, я настоял на помощи Железной дивизии, а конкретно вашему лазарету.
  Дальше инициативу разговора перехватила Нинель. О том, что на пожертвования недавно организовалось несколько госпиталей, Каминский уже знал. Такой мини госпиталь планировалось развернуть при Железной дивизии, а на первых порах при лазарете ее первого полка. То есть, формально, лазарет и госпиталь будут независимы. Фактически же, перенаправляя по документам раненых из лазарета в этот госпиталь, санитары просто перенесут в соседнее помещение нуждающихся в срочной хирургической помощи. При этом, помощь со стороны медиков лазарета, будет только приветствоваться - чем больше появится высококлассных хирургов, тем меньше погибнет на фронте солдат и офицеров. А пока 'суд да дело', Каминский получал пять комплектов хирургических инструментов.
  'И доктора Череповского в придачу', - закончил про себя основательно выбитый их равновесия главврач заурядного полкового лазарета.
  По ходу разговора, Виктор периодически замечал то на себе, то на Наталье пытливые взгляды госпожи Нинель, которая оказалась главой фонда.
  Ее супруг, господин Федотов, как он сам признался, был 'с боку припеку'. Скорее всего, в заботе о Нинель, он оказывал ей посильную помощь, а то, что в организационных делах он имеет немалый опыт, стало очевидно из несколько бесцеремонного, но предельно твердого разъяснения, о причинах выборе его лазарета.
  Сославшись на спешность, доктор Череповский отправился контролировать разгрузку. Туда же надо было бы отправить и Наталью, но завязавшийся между женщинами разговор не позволил этого сделать.
  Под крепкий и ароматный чай, что привезли с собой москвичи, Федотов поведал пару комичных случаев из своей жизни в Южной Америке. Оказывается, ему уже почти шестьдесят, что Каминского удивило, ибо он редко ошибался в возрасте собеседников. В ответ Виктор признался, что ему тридцать пять. Чуть позже, до Виктора дошло, что его визави, является одним из богатейших людей империи, при этом он не почувствовал в нем даже намека на присущую таким людям чванливость. Более того, это обстоятельство всплыло по ходу горячего обсуждения сугубо технических особенностей применения рентгеновского аппарата, когда увлекшийся Федотов поведал, каких трудов и средств ему стоило выбить с отечественного рынка, как он выразился, 'недобитых шведов' с их чудовищно вредными для здоровья аппаратами.
  Незаметно разговор коснулся современной музыки. Отдавая должное нашумевшей опере 'Юнона и Авось', Каминский признался, что ему, выпускнику Берлинской консерватории, трудно согласиться с хвалебными отзывами об этом безусловно талантливом, но очень необычном произведении.
  Уже прощаясь, гости попросили согласиться попозировать перед фотокамерой. Надо ли говорить, какой начался переполох среди женской половины лазарета. Стоять перед камерой в повседневной одежде не могла себе позволить ни одна женщина. В итоге жизнь лазарета была на час парализована, зато все представительницы прекрасной половины человечества выглядели самым замечательным образом.
  Тогда же Нинель попросила девятнадцатилетнюю Наталью Антоновну подарить ей свою сестринскую косынку для музея благотворительного общества, чем привела девушку в полное смущение. Отдавать вот эту повседневную косынку, когда в сундучке хранится новая, выглаженная и накрахмаленная?! Такое в прекрасной головке Натальи не укладывалось. Но Нинель была неумолима, а когда они остались одни, Наталья получила целую коробку безумно модной и дорогой зубной пасты в тюбиках, а так же всевозможной косметики и кремов для рук. Этого богатства ей хватит на год. Частью она поделится с живущей в Луцке старшей сестрой, жаль, что младшая перед самой войной уехала к бабушке в Прагу и нет никакой возможности переправить туда подарки.
  Все эти переживания без последствий не остались, и при прощании пролилось девичьими слезами, а попытавшгося было вмешаться Федотова, Нинель тут же оттеснила в сторону.
  ***
  Все связанное с московскими гостями, неделю не выходило из головы доктора Каминского. Прикидывая так и эдак, вспоминая взгляды, которыми обменивались Федотов со своей супругой, он, наконец, осознал, что после его упоминания об окончании им консерватории, в отношении к нему что-то изменилось. Как если бы он сказал нечто желанное и давно ожидаемое.
  Впрочем, очередное обострение на фронте заставило его заняться совсем другими делами, а осмысливание чудачеств москвичей было отложено до лучших времен.
  ***
  По возвращении в Москву, Федотов и Нинель долго изучали отпечатанные фотографии. Женщина сразу отметила передавшиеся по наследству горизонтальные морщинки на лбу у всех потомков Каминского. Ими был награжден даже ее Кирюха.
  - Федотов, и ты все еще сомневаешься?!- Нинель никак не могла понять, что еще не хватает ее супругу.
  - Ну, не то чтобы сомневаюсь, но мне как-то не по себе, - хмуро буркнул Борис, глядя на фотографии предков.
  - И что же тебя не устраивает?
  - Устраивает, не устраивает, - смущаясь, а потому ворчливо, начал Федотов, - просто я не ожидал, что у Натальи Антоновны окажется чешская фамилия.
  - Дорогой мой, так ты у нас оказывается националист? - вплеснула руками женщина. - А ну ка, ответь мне, пожалуйста, на вопрос, какая у нее должна была быть фамилия, если ее дед, и отец Новаки? - насмешливо начала пилить мужа Нинель. - Или, ты думаешь, что если твоей пращур известен тебе, как Прошек Пронский, то бабушка должна быть Пронской? Ошибаешься, дорогой мой! Твой предок получил прозвище Пронский, по имени уезда, в котором он служил священником, а в миру он был известен, как Прошек Новак. Господи, какие же вы там в вашем будущем все безграмотные.
  На самом деле, Федотова смущал профиль деда, точнее та его часть, которая метко именуется шнобелем. Шнобель этот, был наполовину польским, но это только по паспорту, а по факту оказался стопроцентным 'синайским рубильником'.
  И вот, что странно, Борис всегда знал, как много в нем намешано кровей, чем откровенно гордился, но одно дело знать, а другое дело... . В общем, не имея ничего против евреев, от впервые в жизни почувствовал себе неловко и даже пару раз стоя перед зеркалом, с опаской ощупал свой нос. Втихаря, конечно.
  Говорить об этом Нинель он благоразумно постерегся, поэтому приплел бабушкину фамилию. И, как тут же выяснилось, напрасно:
  - Кстати, Федотов, а почему я никогда не слышала о старшей сестре твоей бабушки? Только не вздумай, мне врать. Я тебя знаю, как облупленного, - в превентивном порядке Нинель пресекла попытку Федотова наплести с три короба.
  Всерьез супруга обиделась на Федотова лишь однажды, когда в апреле 1912-го, газеты всего мира запестрели сообщениями о трагической гибели Титаника. Вообще-то, ни Федотов, ни Зверев, распускать по этому поводу сопли не собирались. Кошки на сердце, конечно, скребли, но что такое полторы тысячи погибших, если в одной только России переселенцы не смогли предотвратить гибель от голода минимум миллиона соотечественников. Вот где была настоящая беда, но существовала проблема по имени 'Мишенин', и просто так от нее отмахнуться было невозможно. В итоге, компромисс был найден - руководство операцией 'Лоханка' была возложена на Ильича, а чтобы тот не натворил бед, ему в помощники был придан Самотаев. В общем-то, операцию, можно было считать успешной, в том смысле, что лайнер вышел в рейс с задержкой в два часа. А то, что Титаник напоролся на айсберг и затонул в течении четырех часов т.е. продержавшись на поверхности на час дольше нежели в их мире, так кто ж ему доктор? Скорее всего, отклонился к югу или нашел себе другую льдину. Видно, судьба у него такая. Зато для Ильича это послужило уроком, не лезть не в свое дело.
  В конце концов, мир в семье был восстановлен, но не за просто так. Объясняя Нинель, как переселенцы пытались спасти Титаник, и что из этого вышло, Федотова посетила здравая мысль: а почему бы не раскрыть перед супругой некоторые события наступившие после семнадцатого года? Не всё, конечно, но в той мере, чтобы Нинель осознала, почему переселенцы так осторожны в отношении вмешательства в историю. Мол, как бы не было хуже.
  Как известно, ни одно доброе дело безнаказанным не остается, и в полном соответствием с этой парадигмой, Федотова стали прихватывать при любой оговорке. Вот и сейчас, вырвавшаяся после вопроса Нинель, реплика, дескать, да что о ней вспоминать, коль сразу после смерти Сталина эту старую дуру с позором изгнали из тюрьмы, разбудила вулкан любопытства.
  В итоге Борису пришлось поведать Нинель о появлении в будущем пятьдесят восьмой статьи УК, согласно которой некоторые граждане награждались титулом 'Враг народа' и с почетом направлялись на стройки народного хозяйства. Естественно, случались и перегибы, и ошибки, особенно с теми, кто слишком распускал свой язык. И в самом деле, поди-ка ты отличи обыкновенную болтовню старой девы, от злостной агитации и пропаганды против существующей власти.
  - А поэтому, дорогая Нинель, к истории надо относиться с очень большим почтением, а лишние знания несут лишние печали.
  Попытка Нинель, устроить либеральную дискуссию о тирании, была на корню пресечена знаменитой фразой: 'Лес рубят, щепки летят'.
  Глава 4. А волны и стонут и плачут, и бьются о борт корабля.
  Средина июля- средина августа 1914г.
  
  В предвечерней балтийской мгле вторую подводную лодку в ее маскировочной окраске почти не видно, хотя до нее едва ли два кабельтова. Тем более не слышна работа двигателя. Да и как его услышишь, если подводный выхлоп собственного корабля едва угадывается. Бросив с высоты мостика взгляд на вьющийся из-под воды солярный дымок, Александр Гарасев с наслаждением втянул в себя сырой воздух.
  Командовать строящейся 'Львицей', он был поставлен полгода тому назад. В его стремлении взять с собой лучших сослуживцев, командование не препятствовало, и вообще, слаженности экипажей последнее время стали уделять повышенное внимание. Говорят, что к этому приложил руку Дмитрий Зверев. Новый корабль немного отличался от переданных флоту первых четырех лодок серии 'Барс'. На всех палуба лодки лежит скрадывающая шаги резина. Двигатели установлены на резинометаллических амортизаторах. Стены машинного отделения покрыты вспененной резиной, что в сумме с подводным выхлопом, заметно снизило шумность подлодки. Из разговоров с заводчанами Гарсоев вынес, что об этом пока мало кто задумывается, и распространяться о достижениях российских инженеров категорически не рекомендуется. Еще одно новшество - Поверх вспененной резины стены машинного отделения покрыты тканью выкрашенной белой эмалью. Там теперь светло, как днем, а при загрязнении ткань заменяется за полчаса.
  Над рубкой кроме зенитного и командирского перископов, появилась труба забора воздуха для работы моторов на перископной глубине. Эту систему назвали РДП - работа двигателя подводная.
  На лодке установлена вторая радиостанция, работающая на частотах недоступных даже германцам. По крайней мере, так утверждают заводские инженеры. Со второй лодкой по этой УКВ-станции можно общаться на расстоянии до десяти-пятнадцати миль, а с самолетом до полусотни и даже больше. А вот подводное переговорное устройство позволяло общаться на расстояниях не более пяти миль.
  Теперь субмарины вооружены новейшими гидролокаторами. Благодаря этим приборам она 'видит' не только дно, но и прощупывает все, что происходит впереди. Для этого у нее три целых излучателя.
  Претерпело изменение и минное вооружение - теперь лодка может ставить мины через торпедный аппарат. В ассортименте этих изделий, появились донные мины с магнитным взрывателем. Последние настолько секретные, что о них знают только торпедисты и командование лодок. Для всех остальных это обычные якорные мины. Аналогично дело обстоит и с многолучевым гидролокатором - для всех непосвященных это все тот же эхолот. Рабочее место радиста-акустика отделено легкой перегородкой, чтобы случайный взгляд не увидел зеленоватого экрана с засветками от цели.
  Заводские испытания в составе двух лодок, были запланированы еще три месяца тому назад. По их результатам военное министерство предполагало провести свои собственные, а поэтому команда пока смешанная.
  От завода испытаниями руководит двадцативосьмилетний Василий Птичкин, от флота старший лейтенант Александр Гарсоев. Если говорить всерьез, флотское руководство чисто номинальное. Лодки пока являются собственностью завода, поэтому военные моряки в основном должны обеспечивать безопасность мореплавания. Собственно, именно по этой причине вместо заболевшего в последний момент капитана второго ранга Константина Евгеньевича Введенского, обязанности представителя флота доверили старшему лейтенанту Гарсоеву, а субмариной 'Пантера', вместо Введенского, стал командовать молодой лейтенант Антоний Николаевич фон Эссен. Зато старпомом у него опытный штурман торгового флота, имеющий солидный опыт вождения подводных лодок, производства завода Корабел.
  Согласно утвержденной флотом программе испытаний, субмарины, взаимодействуя посредством подводной и УКВ-связи, должны были скрытно пройти от Ревеля до Копенгагена и закончить у Кронштадта, где надо будет умудриться незаметно выставить донные мины у северо-западной оконечности Котлина.
  От Ревеля лодки шли, оставляя слева по курсу берег, ныряя на перископную глубину при появлении каждой посудины. Таковы требования программы.
  Почти неделя ушла на имитацию постановки мин у входа в гавани Пилау и Данцига. В порты лодки не заходили, но фарватеры изучили неплохо, и на якобы выставленных ими минах вполне могли подорваться корабли Кайзерлихмарине, и не только корабли, но и гражданские суда.
  Если бы не Птичкин, Гарсоев вряд ли стал так скрупулезно выполнять программу, тем более 'атаковать' пассажирские пароходы, но двадцативосьмилетний руководитель похода был неумолим:
  'Сказано, топить все водоизмещением более ста тонн, значит, будем топить к чертовой матери. Главное, чтобы топилка не затупилась. Неограниченная война, господа, это не только статейки в военных журналах', - ворчал странный заводчанин, от которого за версту несло наемником.
  Что такое неограниченная война подводники знали, но одно дело читать статейки и совсем другое чтить требования Гаагской конвенции 1907-го года в части ведения военных действий на море. Сам же Птичкин оказался потомственным архангельским помором, в шестнадцать лет, пересекший с родителем Белое море на рыбацком баркасе, но с весьма специфичным боевым опытом. К чести руководителя похода, свои людоедские высказывания он никому не навязывал. Более того, 'сухопутный командир' незаметно расположил к себе экипаж подлодки. В результате у Гарсоева нет-нет, да и закрадывалась мысль, что в этом походе не столько испытывались технические новинки, сколько осваивалось их боевое применение в самой жесткой форме!
  К Рюгену подошли утром двадцать пятого июля. От северной оконечности острова до Копенгагена восемь-десять часов хода. Можно сказать, 'рукой подать', но все карты спутали учения германского флота. Два десятка тральщиков в сопровождении трех эсминцев трое суток с чисто тевтонской дотошностью днем и ночью вылавливали несуществующие мины, вынуждая российские лодки играть с немцами в прятки под водой. Благо, что система РДП позволяла не расходовать поглотитель углекислоты и ресурс аккумуляторной батареи. В такой ситуации антенну дальней связи решили не разворачивать.
  Огни Копенгагена стали открываться около двух ночи двадцать девятого июля. Последние полтора мили их скрывал остров Сальтхольм. Еще пятнадцать-двадцать минут и можно ложиться на обратный путь.
  - Ваше благородие, впереди, слева двадцать, шумы, - в размышления Гарсоева вмешался резкий голос акустика.
  - Купец?
  - Никак нет, ваше благородие. По звуку вчерашний миноносец. Германский, - зачем-то добавил в конце акустик.
  Казалось бы, что особенного в том, что по датскому проливу навстречу российской подлодке идет эскадренный миноносец G-192 Кайзерлихмарине? Да ничего особенного, если не принимать во внимание объявленную еще восемнадцатого числа полную мобилизацию и внезапно участившиеся встречи с кораблями ВМФ Германии.
  Этот миноносец вчера долго крутился у входа в Зунд, после чего прошел в сторону Скагеррака, а сегодня, словно прислушиваясь, неторопливо двигался им навстречу.
  - Внимание, впереди военный корабль! - говорить, что это противник Александр воздержался. - Погружение в позиционное положение. Машинному отделению перейти на аккумуляторы, ход самый малый, рулевому курс тридцать.
  Короткие рубленные фразы приказа и вот уже шипит выходящий из цистерн главного балласта воздух, а погрузившаяся по палубу лодка, отворачивает вправо. Команда задраивает переборки и занимает места по боевому расписанию. Штурман готовит данные для стрельбы, а радист-акустик, дублируя команду на Пантеру, внимательно следит за показаниями эхолота. При этом никакого самовольного облучения немца гидролокатором! Только по приказу командира.
  Никто не задает ненужных вопросов. Вот что значит слаженная команда и полмесяца непрерывных тренировок.
  Когда лодки отошли на полмили, эхолот под килем показал пять метров. Лучшего места для атаки не найти. Гарсоев принялся рассматривать миноносец в стационарный командирский бинокль. Рядом осматривал горизонт в ночной бинокль Птичкин.
  Немец шел с ходовыми огнями, до него еще около трех миль, и ночью увидеть лодки в позиционном положении он не мог при всем желании. В этом Александр убеждался неоднократно. По германской классификации, корабль относился к большим эскадренным миноносцам. Семьсот пятьдесят тонн водоизмещения. Две турбины обеспечивали ход в тридцать два узла. Из вооружения четыре торпедных аппарата и две восьмидесяти восьми миллиметровые скорострельные пушки. Сейчас орудия зачехлены по-походному, а ходовые огни включены. Из этого следовало, что опасаться нечего, но ощущение тревоги не оставляло. К тому же третий день не было связи с базой в Ревеле, а выходить на флотской частоте запрещалось изначально.
  - Эх, садануть бы ему сейчас в борт, - не отрываясь от бинокля, мечтательно произнес Василий, - после фильмы о подводниках хочу посмотреть, как германца переломит пополам.
  - Увы, здесь датские территориальные воды.
  - Хм, территориальные, - пренебрежительно хмыкнул Василий, - думаешь, начнись война, германцы постесняются утопить тебя в этом проливе? Кстати, - сменил тему Птичкин, - давно хотел спросить: можно ли стрелять лежа на грунте?
  Вопрос оказался не простым. Если лодка лежит на твердом грунте, то стрелять вроде бы можно, А если зарылась в ил? Александр представил себе, как открываются наружные люки нижних торпедных аппаратов. Как в трубы втекает верхний, легкий ил. Вряд ли эта субстанция будет преградой для выталкиваемых из аппарата торпед, но пробовать отчего-то категорически не хотелось.
  - Нет, Василий Иванович, опасное это занятие, - сделал заключение подводник. - В принципе, можно дать залп верхней парой носовых аппаратов, и то, если лодка лежит на ровной киле или с дифферентом на корму. Вот этим мы сейчас и займемся.
  - Сложно у вас. То ли дело на земле: увидел противника - тут же стреляй, а задумался, то не жилец.
  - Приходилось? - провокационный вопрос сорвался с губ непреднамеренно.
  О том, что Василий как-то связан с Вагнером, Гарсоев не сомневался. Об этом говорило множество малозначительных на первый взгляд моментов, да и разговоров хватало, но лезть в душу считалось плохим тоном. К тому же, момента подходящего не было. Если честно, то и сейчас время для подобных разговоров не самое удачное, но вопрос все же вырвался.
  - Вернемся, расскажу, - улыбнулся руководитель похода, - ты мне лучше скажи..., - вопрос был прерван возгласом радиста:
  - Ваше благородие, пеленг триста двенадцать, миноносец замедляет ход.
  Остановка на фарватере - явление неординарное, тем более остановка военного корабля в сложившейся обстановке. Что это? Попытка обнаружить лодки, или случайность? О возможности появления в германском флоте шумопеленгаторов, несколько раз предупреждал Зверев. Месяц назад эти сведения подтвердились по линии командования.
  Был ли слухач на германском миноносце, или его там не было, но и милитаристские взгляды Птичкина, и всеобщая мобилизация, все требовало соблюдения мер предосторожности:
  - Всем покинуть мостик, срочное погружение.
  Дождавшись, пока опустеет мостик, Александр захлопнул за собой рубочный люк и повернул кремальеры. После оплошности кондуктора на лодке Минога, едва не стоившей жизни всему экипажу, эту процедуру он старался выполнять сам. Момента касания дна почти не ощущалось, но на грунт лодка легла на ровном киле. Сейчас на поверхности только перископы. Далее команды последовали одна за другой:
  - Учебная тревога! Торпедная атака! Аппараты один и два товсь! Штурману, провести расчет атаки на цель, акустику докладывать изменения. Всем обращаться по-боевому.
  Эта форма общения на подлодках эпидемией прокатилась после первого фильма о подводниках. После второго фильма, никакие кары начальства не смогли изменить ситуацию. Теперь никаких 'вашбродей', все обращения точные и короткие.
  В центральном посту сигнальщик наблюдает за обстановкой в зенитный перископ, штурман вводит полученные от акустика данные в расчетчик. В боевой рубке Гарсоев приник к командирскому перископу. Немец уже хорошо виден, но стрелять рано. В нижней части поля зрения перископа световое пятно. Сейчас оно зеленое, это значит, что до пуска торпеды не менее пяти минут. Смена зеленого на желтый, произойдет за минуту до расчетного времени пуска. С появлением красного надо, или давать торпедистам команду 'Пли!', или самому дистанционно пускать торпеды. Сейчас Александр решил потренировать торпедистов.
  - Командир, цель курса не меняет, последние пять минут ход три узла. Атака через шесть минут, - как всегда лаконично сообщил штурман.
  Уф-ф, значит тревога о прослушке шумов лодок оказалась ложной, и вновь пошла нормальная учебно-боевая работа: ввод очередных данных в вычислитель, расчет курса торпеды. Коррекция, по мере приближения миноносца к идеальному углу встречи торпеды с целью. В этот коктейль автоматически добавляется положение визира командирского перископа. Стоит ему сдвинуться, например, к форштевню, как тут же едва слышно довернутся 'умные' сельсины в расчетчике и в торпеды поступят немного другие задания. Точно так же на мостике влияет командирский бинокль, но он сейчас снят и покоится в зажимах на стене боевой рубки.
  При стрельбе залпом, расчетчик вводит в каждую торпеду свой собственный угол атаки, чтобы обеспечить идеальный веер.
  - Командир, минутная готовность, - очередной доклад штурмана совпал с появление желтого предупреждения в перископе.
  Не отрываясь от окуляров, Гарсоев мысленно начал отсчитывать секунды. На счете пятьдесят девять, прошла команда на пуск торпед, которую он тут же продублировал возгласом 'Пли!'. Сегодня учебная атака проводилась двухторпедным залпом.
  Подождав, пока миноносец не отойдет на пару миль, подлодки пристроились к нему в кильватер. В такой позиции обнаружить их немецкому слухачу, если такой имелся, практически невозможно.
  По выходу из Зунда их пути разошлись. Миноносец направился по своим миноносным делам, а отряд подлодок свернул вправо. По большому счету, бухта Факсе-Бугт была мелковата, зато ее посещали только рыбацкие баркасы. Сделав пару зигзагов, нашли подходящее углубление, что и определило выбор временного пристанища подводных хищниц. А вот полученная радиограмма ошарашила.
  Совещание командного состава Птичкин устроил на борту Львицы, благо, что погода позволяла лодкам встать борт о борт, а ночная темнота надежно прятала корабли от глаз случайных свидетелей. Когда все посторонние были удалены, а люк за ними наглухо задраен, Василий официально огласил содержание шифротелеграммы:
  'Совершенно секретно. Только для руководства экспедиции. Сообщаем вам, что двадцать пятого июля сего года, по флоту было объявлено состояние повышенной готовности. Официальное объявление войны ожидается в самое ближайшее время. В связи с этим, предлагаем вам самостоятельно разработать план мероприятий на случай начала ведения военных действий, и скрытно передислоцироваться в пролив Кадетринне, где ждать дальнейших указаний.
  Во избежание пеленгации, выход в эфир разрешен только в крайнем случае. Обмен текущими сообщениями, производить с использованием кодовых таблиц. Сообщение о начале военных действий ждите в начале каждого часа на известных вам частотах. Личному составу неукоснительно выполнять все распоряжения руководителя экспедиции'.
  Ситуация складывалась, мягко говоря, уникальная. Держава на пороге большой европейской войны. Две до зубов вооруженные подлодки, принадлежащие по сути дела частным лицам, укомплектованы едва ли не самыми подготовленными подводниками Балтийского флота. Волею случая лодки оказались вблизи крупнейшей военно-морской базы противника и не воспользоваться возможностью завоевать славу, было, как минимум, глупо.
  Да какой там глупо, молодых командиров подводных лодок просто распирало от осознания выпавшей на их долю удачи. В той или иной мере, каждый из них в глубине души надеялся, что командованию Балтфлота в этот момент не до них.
  Все так, но коль скоро соединение лодок не входит в состав флота, к тому же, часть команды и руководитель, люди гражданские, то военные действия попахивают откровенным пиратством. Чего греха таить, смущала моряков и некоторая двойственность приказа. С одной стороны, неукоснительно подчиняться гражданскому, с другой самим продумать план ведения действий на случай войны. Главное, им не только не приказали немедленно возвращаться, им было прямо приказано затаиться вблизи одного из самых оживленных путей следования кораблей противника.
  Психика человека, субстанция загадочная, но это не значит, что на нее нельзя повлиять. В данном случае таким агентом влияния оказался гражданский руководителя похода, исподволь подталкивавший моряков, к решительным действиям. Особую роль в том сыграла принадлежность Птичкина к легендарной военной организации Вагнер. Ни один российский офицер, не мог себе представить, чтобы Вагнер не был глубоко законспирированным военным подразделением Империи. Тем более, что мысль эта циркулировала с завидным постоянством.
  Василия Птичкина, на роль представителя Корабела, готовили загодя. Казалось бы, почему не пригласить отставного военного моряка? Не все так просто. Переселенцы опасались, как бы у командиров лодок не взыграли наивные представления о правилах ведения войны, или, что еще хуже, откровенная трусость, которую они попытаются прикрыться отсутствием приказа командования. К тому же, надо было быть уверенными, что куратор не станет задавать лишних вопросов, зато твердо выполнит предписанную задачу даже путем применения силы. При таком взгляде на проблему, больше всего подходил потомственный помор и давно проверенный командир роты Вагнера, с позывным 'Птиц'.
  Азы военно-морского дела Василию преподал капитан второго ранга в отставке, Сальников Михаил Людвигович. Когда в Европе запахло порохом, Птичкиным занялся Зверев, а после убийства эрцгерцога Фердинанда, Дмитрий прямым текстом заявил, мол, ждать пока военные раскочегарятся, ему некогда. Поэтому, оказавшись в западной части Балтийского моря, Василию надо будет выставить половину мин в проливе Кадетринне, а остальные у Данцига и Пилау. Утопление всех без разбора военных и гражданских судов под флагом Германии только приветствуется, а шведские рудовозы лучше всего смотрятся на балтийском дне. О начале войны Василий узнает по радио, а ожидать этого события надо, примерно, в конце июля - начале августа. Для силовой поддержки, Птиц может рассчитывать на радистов и нескольких человек из команд обеих лодок.
  - Итак, господа, - прервал затянувшееся молчание руководитель похода, - ситуация сложная. Судя по темпу тревожных событий, со дня на день надо ждать войны. Поэтому, вопрос к вам, Антоний Николаевич, каким вы видите порядок боевых действий нашего соединения подводных лодок в случае начала войны с Германией?
  - Выставить мины и быть готовыми к нанесению торпедных ударов по проходящим кораблям противника, - не задумываясь оттарабанил молодой офицер, и тут же растерянно добавил, - но, господа, мы же не входим в состав флота, это же... пиратство.
  - Господин Гарсоев, что вы можете добавить к предложению Антония Николаевича? - Птичкин нахально проигнорировал окончания фразы командира Пантеры.
  Всколыхнувшийся в душе Гарсоева протест, дескать, при таком подходе Минина с Пожарским и Дениса Давыдова надо было судить за бандитизм, едва не сорвался с языка командира Львицы, но мелькнувшая в глазах Птичкина смешинка, произвела на него странное действие. Вместо отповеди незадачливому лейтенанту, Гарсоев ответил в стиле сентенций, что не раз звучали от Василия:
   - Мне представляется, - нарочито академично, начал Гарсоев, - Антоний Николаевич, оставил без внимания порты Данцига и Пилау, которые желательно перемножить на ноль. В полном объеме эту задачу нам решить вряд ли удастся, поэтому половину мин я предлагаю выставить в фарватера Киля, оставшиеся у Данцига и Пилау.
  Фигура речи 'Перемножить на ноль', была знакома любому подводнику Российского флота после выхода фильма 'Тайна двух океанов', и в данном разговоре оказалась вполне уместной.
  - А каковы, Антоний Николаевич, могут быть планы противника? - руководитель похода стал втягивать в обсуждение красного, как рак, лейтенанта.
  - Прорваться в Финский залив и бомбардировать базу флота в Гельсингфорсе и Санкт-Петербург. Второй отряд кораблей я бы отправил на обстрел Либавы, Риги и Ревеля. Василий Иванович, но ведь мы можем их перехватить на обратном пути! - достаточно было лейтенанту предложить дельную мысль, как его настроение сразу пошло вверх.
  Постепенно план стал приобретать более-менее законченные черты - выставив по пять мин в фарватере Киля, лодки разделялись. Львица оставалась караулить проходящие мимо корабли противника, а Пантера отправлялась ставить мины на входе в бухту Данцига. Встреча лодок должна была состояться на севере от входа в гавань Пилау, где Львица выставляла последние пять мин, после чего отряд субмарин должен был попытаться перехватить возвращающиеся с востока германские корабли.
  - Признаться, господа командиры, вы меня порадовали, поэтому попытаюсь развеять ваши сомнения. Первое, наши корабли предназначены для ведения военных действий и мне совершенно не важно, когда их формально передадут флоту. Тем более, что военное министерство давно оплатило строительство наших красавиц.
  Что касается ограничений по применению автоматически взрывающихся мин, то они касаются якорных мин с контактным взрывателем, у нас же мины донной установки с магнитным взрывателем. Этим юридическим казусом, мы прикроем свои задницы, хотя лично я поставил бы мины при любых обстоятельствах.
  В заключении же, я прошу вас поразмыслить над таким фактом - торпедирование одного единственного рудовоза из якобы нейтральной Швеции, спасет жизни тысячи русских солдат на фронте. К этому разговору предлагаю вернуться, когда германские субмарины утопят первую сотню гражданских судов Антанты.
  ***
  Обогнув после стоянки в Факсе-Бугте датский архипелаг, лодки углубившись в пролив Кадетринне, где затаились в небольшой бухте на траверзе датской деревушки Стубберуп. Днем субмарины лежали на дне, а ночью обследовали фарватер на предмет установки мин.
  Кодовый сигнал о начале военных действий между Россией и Германией пришел вечером тридцать первого июля. Факт отсутствия дополнительных распоряжений говорил сам за себя - команде дан карт-бланш на принятие решения.
  На постановку мин много времени не потребовалось и едва забрезжил рассвет, как Пантера направилась в сторону Динцига, а Львица затаилась севернее фарватера в ожидании жертвы.
  Первые две мины должны были встать на боевой взвод первого августа к часу дня. Третьего августа к ним должны были присоединиться еще три мины. Черед следующей тройки наступал на пятый день. а последние две активизировались седьмого августа. Таким образом, вход в Киль мог оказаться запечатанным минимум на неделю.
  После заглубления мины ниже пяти метров, запускался часовой таймер, по истечении работы которого, датчик магнитного взрывателя в течение часа настраивался на окружающееся магнитное поле и становился на боевой взвод. В дополнение к этому, в мине стоял прибор кратности, который пропускал от одного до пятнадцати срабатываний, что существенно затрудняло работу тральщиков и могло дополнительно задержать судоходство.
  При подъеме мины до глубины четырех метров, или по истечении полугода, срабатывал самоликвидатор.
  Продумано было многое, но нежный механизм магнитного взрывателя доработать не успели. Некоторые мины не взрывались, другие срабатывали от природных вариаций земного поля, поэтому таймеры первых двух мин устанавливали с гарантированным запасом на отход из района.
  С утра погода стала портиться. Разгоняемая ветром, крутая балтийская волна периодически захлестывала перископ. В десять тридцать из Киля прошел небольшой германский купец. Тратить на мелкого каботажника торпеду и поднимать тревогу, посчитали ошибкой. Спустя час тем же курсом продефилировали два сухогруза под шведскими флагами. Судя по осадке, загружаться они будут в Швеции. Тут же вспомнилась фраза Василия: 'Каждый шведский грузовоз в своих трюмах несет смерь русским солдатам'. Одно радовало, что купцы вернутся этим же путем и кто-то из них подорвется на мине.
  После прохождения 'шведов', море опустело. Дважды пробили склянки, извещая экипаж, что первые две мины уже должны заступить на свою смертельную вахту, но фарватер по-прежнему девственно чист. Насмотревшись в перископ, Гарсоев приказал отойти севернее и залечь на дно. Слушать море можно из любого положения, а для выхода в атаку лодке достаточно нескольких минут. Конечно, отсутствие противника нервировало, но разум подсказывал - что к русским берегам корабли противника должны были пройти еще двое-трое суток тому назад, а купцы выжидают развития ситуации.
  Как бы в подтверждение этого вывода, только в шестнадцать часов раздался долгожданный возглас акустика:
  - Вашбродь, на пеленге шестьдесят пять слышу шумы. Похоже опять швед, Только непонятный какой-то.
  - Что значит непонятный, может другое судно? - Гарсоев взялся за ручки перископа.
  - Да нет, такой же, как утром, только, вашбродь, пыхтит, по-туберкулезному.
  - Константин, ты этот 'голос' запомни, а что там за туберкулезник идет по нашу душу, скоро узнаем.
  И действительно, спустя полчаса, сквозь морось стали проступать знакомые надстройки, а еще через полчаса последние сомнения отпали - осев по ватерлинию, в Киль тяжело шел шведский сухогруз.
  И опять, как сегодня утром, вспомнилось хлесткое высказывание о гибели русских солдат.
  'Как просто нажатием вот этой кнопки, пустить торпеду и спасти тысячу русских жизней, и чего тогда стоят мои стенания?' - от напряжения на лбу Гарсоева выступила испарина.
  Чтобы избавится от наваждения, Александр объявил учебную торпедную атаку, и дал команду на активную локацию шведа. Оторвавшись от дна, лодка развернулась на курс шестьдесят пять градусов, и от акустика тут же пришло тревожное сообщение:
  - Ваше благородие, кажись за шведом идет давешний миноносец.
  - Ты его видишь?
  - Нет, но слышу. Спешит он, по звуку не меньше пятнадцати узлов.
  Ситуация складывалась тревожная. К узости фарватера, с моря подходил шведский сухогруз. Его нагонял германский миноносец, для которого семнадцать узлов считалось крейсерской скоростью. И не важно, что локатор пока не видит отраженного сигнала - если у немца есть аппаратура, то луч Львицы уже замечен.
  - Акустик, что с миноносцем?
  - Идет тем же курсом, скорость не сбавляет, похоже, локатором мы его вот-вот увидим.
  - Каждую минуту долби его коротким импульсом и сразу докладывай.
  - Есть долбить и докладывать.
  Вот что значит слаженный экипаж! Стоило командиру объявить боевую тревогу, как со всех постов посыпались команды о готовности. Отклик на экране гидролокатора, пришел чуть позже появления миноносца в окулярах перископа. Не могло не радовать, что никакой реакции на облучение гидролокатором, не наблюдалось, зато пошли точные сведения о противнике. Сейчас он шел строго посредине фарватера. Скорость шестнадцать с половиной узлов, а последние три минуты миноносец стал снижать ход. Все данные для стрельбы уже готовы, но пока неясно, станет ли он обгонять шведа. Если пойдет на обгон, то вероятность поражения цели не слишком велика, а дать полный залп из носовых торпедных аппаратов непозволительная роскошь - впереди наверняка появятся достойные цели, а запасных торпед у Львицы нет. Их место занимали мины.
  Понемногу поворачивая вправо, лодка почти повернула носом на фарватер, когда в голове командира наконец-то сложился рисунок боя, учитывающий возможные маневры миноносца, и тут же полетели команды:
  - Оба мотора полный вперед, рулевому выполнить циркуляцию вправо, до курса триста пятьдесят пять градусов. Кормовым торпедным аппаратам товсь! - все это Александр выпалил, резко опуская перископ и мысленно представляя, как, рванувшая вперед лодка, почти пересекая курс миноносца, описывает под водой крутую циркуляцию вправо.
  Штурман непрерывно сообщает о положении лодки, акустик дает пеленги на цель. Когда субмарина почти закончила эволюцию, прошла команда: 'Моторы полный назад', а как только лот показал нулевую скорость: 'Моторы стоп'.
  На пять секунд, приподняв над волнами перископ, Александр разом охватил всю картину. Швед в миле впереди по фарватеру. Немцу до залпа лодки около минуты. Судя по опавшим бурунам перед форштевнем, командир миноносца от обгона отказаться. То же самое подтвердил штурман. До пересечения курса торпед и цели, пистолетная дистанция в три кабельтова, поэтому выросла опасность обнаружения перископа, зато миноносцу гораздо труднее будет увернуться от торпед.
  Опуская перископ, командир почувствовал, что по спине течет пот, но расслабляться пока рано:
  - Атакуем залпом. Штурману: в курс торпеды пятого аппарата внести отклонение на три градуса правее.
  Если выбрать точку прицеливания с небольшим смещением к корме, то благодаря введенному упреждению, первая торпеда должна поразить борт ближе к форштевню. Вторая торпеда должна попасть в точку прицеливания. При таком раскладе нивелируются любые изменения скорости, а миноносцу даже одной торпеды хватит за глаза.
  Вот теперь действительно можно расслабиться, правда, всего на полминуты, зато не надо думать о времени - штурман видит, что перископ опущен и предупредит за двадцать секунд до залпа.
  Когда торпеды покинули аппараты, лодку словно пнули под зад, но этого ждали. Кондуктор, удерживающий лодку на вывеске, заранее переложил кормовые рули на погружение, а залп торпед на несколько секунд открыл клапан кормовой балластной системы. В результате дернувшаяся было вверх корма лодки, тут же вернулась в нормальное положение.
  Его величество судьба имеет свойство выкидывать самые невероятные фортеля. Порою, когда до финиша остается мгновенье, она ставит нам подножку. В другом случае ее высочество милостиво задерживает занесенный над нашей головой топор палача и королевский глашатай успевает объявить о помиловании.
  Сейчас роль судьбы взяли на себя русские торпеды, несущиеся к борту германского эскадренного миноносца G192 со скоростью сорок узлов. Первые три секунды уже пройдены. Осталось двадцать восемь. Учитывая ситуацию это число можно назвать магическим, но что будет после истечения этих мгновений?
  Разгулявшийся ветер срывал с волн пенные гребни. В такую погоду увидеть след торпеды или перископ лодки маловероятно, но правила есть правила - с трудом оторвавшись от перископа, и подавив в себе назойливый стишок из фильма о подводниках: 'Командир краснее рака - начинается атака', Гарсоев, толкнул вниз колонну перископа и подал команду: 'Глубина пятнадцать метров. Курс девяносто, оба мотора полный ход'. А еще он таки вытер красное от напряжения лицо, точнее, попытался это сделать.
  Позже Александр не раз ломал себе голову, что бы произошло, не приложи он к своей армянской физиономии платок, но он его приложил, и в тот же момент по лодке будто ударила большая кувалда.
  'До миноносца торпедам оставалось двенадцать секунд хода, значит, одна взорвалась раньше срока, повредив взрывом вторую', - эта мысль хлестнула по болезненно напряженным нервам, и все-таки надежда осталась, и оставшиеся секунды показались командиру бесконечным адом, зато ударивший по лодке грохот, прозвучал фанфарами. Это была его первая победа, и поднятый над водой перископ показал фантасмагорическую картину гибели почти переломившегося пополам миноносца, и дрейфующего без огней шведского рудовоза.
  Теперь стало понятно, что швед подорвался на одной из первых донных мин. Этот взрыв Александр принял за преждевременное срабатывание торпеды. Миноносец успел отработать 'полный назад', но даже одной торпеды, угодившей чуть в него правее миделя, хватило, чтобы навсегда выбыть из состава германского военно-морского флота.
  Глядя на грузовоз, Александр расстроился - по всем признакам с ним ничего особенного не произошло и он, либо выбросится на песчаный берег, либо его отбуксируют в Киль. В данном случае командир ошибся. Взрыв усиленного заряда донной мины не только сорвал со своих мест все механизмы, он вдрызг разбил клепку по всему днищу. В результате, судно, оставаясь на ровном киле, быстро погружалось. Чтобы не выдавать своего присутствия, лодка в подводном положении двинулась в сторону Пилау, а пока подводный корабль удалялся, команда смогла полюбоваться на дело своих рук.
  ***
  Тревога потому таковой и называется что, несмотря на ожидание, всегда бьет по нервам трелью звонков громкого боя и сопровождается командой командира или вахтенного офицера.
  Сейчас по всем отсекам раздался голос вахтенного штурмана: 'Экипажу боевая тревога, командиру на мостик'.
  По сути, всего две фразы, но всем все понятно: лодка обнаружила цель или угрозу, но время на принятие решения еще есть, поэтому на мостик вызван командир. В противном случае сразу бы полетела команда о срочном погружении, или на торпедную атаку. Не исключено, что все могло бы повторится, как это было с Пантерой после 'засева' подходов к Данцигу.
  Благополучно выставив мины, лодка направилась на место встречи с Львицей, а с наступлением темноты перешла в надводное положение, благо что прячущаяся за облаками луна хоть немного, да подсвечивала. Как бы сложились события, не дай акустик короткий импульс по курсу лодки, сказать трудно, но отраженный от цели сигнал, запустил целую цепь событий.
  О препятствии узнал стоявший на вахте командир, а встревоженный акустик, сообщил о звуках, похожих на скрежет металла по металлу.
  Справедливости ради, надо отметить, что действия лейтенанта фон Эссена, были несколько необычны, но по-своему эффективны. Лодка тут же перешла на электромоторы, ход снизился до самого малого, а тихо поднятая команда, заняла места по боевому расписанию.
  Подойдя ближе, Эссен таки умудрился разглядеть в ночной бинокль, лежащую в дрейфе подлодку.
   Надпись на рубке 'U-26', сняла последние сомнения в ее принадлежности. К немке Пантера приближалась с кормы и чуть левее. Сама корма оказалась притоплена, а у задранного форштевня суетилось пятеро членов экипажа.
  Естественную для любого моряка мысль об абордаже, может пересилить разве что желание схватить первую попавшуюся шлюху. Ни кабака, ни тем более, шлюхи, поблизости не наблюдалось, поэтому идея абордажа восторжествовала. Наспех собранная команда флибустьеров ждала сигнала, а модернизированная под установку на лодке трехдюймовка, приказа на открытие огня.
  Неслышно работающие электромоторы, медленно толкают Пантеру к цели. Еще чуть-чуть, еще пару десятков метров и можно будет прыгать, но всю малину испортил истошный вопль германского сигнальщика, с блеском исполнившего любимую арию 'Алярм', и лающая команда командира немки.
  Вспыхнувший прожектор Пантеры, совпал с рокотом крупнокалиберного пулемета, поставившего точку в жизни голосистого сигнальщика и сбросившего с палубы германских ремонтников.
  Увы, Пантера не лодочка для катания дам в городком пруду, и дав ход, мгновенно не разгоняется. К тому же небольшое волнение быстрой швартовке не способствовало. Зато звуки заполнения балластных цистерн ясно обозначили коварные замыслы германцев сбежать от ночного кошмара.
  Эссен уже готов был отдать прислуге орудия команду 'огонь', когда стоящий за гашетками пулемета 'Зверь 12М', торпедист Федор Гладких, проявил совсем не свойственное ему человеколюбие:
  - Вашбродь, позвольте я эту холеру упокою из своей машинки.
  Долбануть по лодке из трехдюймовки можно было в любой момент, опять же, в упор это делать не рекомендовалось, так почему бы не попробовать? И облеченная в слова мысль, прозвучала утвердительно:
  - Дай ей под ватерлинию в районе центрального поста.
  На первую очередь немка никак не отозвалась, хотя позже сигнальщик клялся и божился, что видел пробитую в корпусе дыру размером с кулак. Так это, или иначе, но вторая очередь вызвала рев, вырывающегося из пробитого баллона сжатого воздуха. Насосы заполнения цистерн смолкли, но погружение продолжилось. Правда, медленнее и по преимуществу на один борт. Все говорило о том, что левая балластная цистерна основательно пропорота и погружение становится дорогой на дно моря.
  Как позже выяснилось - кучно ударившие пули калибра 12,7 мм, не только пробили прочный корпус, но и разбили распределительный щит, вызвав замыкание и задымление поста, следствием чего стала вспышка паники.
  Надо отдать должное капитан-лейтенанту фон Бортхейму, сумевшему справится с этой напастью, и сообразившему, что русские на этом не успокоятся.
  Поэтому, вместо штурма, абордажной партии пришлось спешно переквалифицироваться в спасатели.
  Германскую лодку утопили огнем трехдюймовки, предварительно освободив командирскую рубку от шифровальных блокнотов и карт с границами минных полей. Не осталось без реквизиции и знамя германской субмарины. Зато после встречи Пантеры с Львицей, половина пленников, с истинно германским коварством стала портить воздух в командирской лодке. Не иначе как в отместку.
  Птичкин долго чертыхался по поводу неуместного пацифизма. По его мнению матросиков надо было отправить на ком рыбам, или, как минимум, пустить в плавание на манер царевича из сказки о царе Салтане. Но то ли ему стало жалко корабельного имущества в виде резинового спасательного плота, то ли понимание, что узнав о захваченных шифровальных блокнотах, германское командование сменит все коды, но тевтоны остались портить жизнь русским подводникам. Одно радовало - до Кронштадта оставалось не многим больше суток хода.
  Кстати, допрос пленников показал, что на германских лодках действительно стали устанавливать шумопеленгаторы, правда, пока без электроники. Из-за ремонта такого устройства, русским и удалось застать германскую лодку врасплох. Раскололись фрицы не сразу, но кто сказал, что Птичкин не владел методами ускоренного допроса. Одним словом, среди поочередно вызываемых пленников, разговорчивый нашелся.
  И вот сейчас на Пантере вновь прозвучала тревога и лейтенанта фон Эссена попросили подняться на мостик.
  После встречи лодок, лодки вышли на связь с Ревелем и получили указание следовать домой.
  Ближе к вечеру, с пролетающего Миг-3, по УКВ-связи Гарсоев получил информацию, что им навстречу движется отряд германских крейсеров. Колонну возглавляет эскадренный миноносец V-25. За ним с интервалом около мили, шли два легких крейсера 'Аугсбург' и 'Магдебург'. Миноносцы V-28 и V-30 осуществляли боковое охранение. Скорость отряда оценивалась примерно в пятнадцать узлов, а расчетное время встречи с лодками около двадцати трех часов.
  Брать крейсера на абордаж, Гарсоев не решился, но его план был по-своему изящен. Идущие строем пеленг лодки, должны были пропустить между собой колонну противника, и, оказавшись внутри пояса охранения, на славу порезвится. Чтобы не пострадать от дружественного огня, лодкам категорически запрещался пуск торпед вдоль колонны.
  Поднявшийся на мостик лейтенант фон Эссен выслушал доклад вахтенного офицера.
  - Ваше благородие, пять минут тому назад, с идущей впереди Львицы, поступило сообщение о множественных шумах по курсу. По команде головной лодки, субмарина отвернула на восемь градусов левее, с тем, чтобы выйти строго навстречу эскадре противника. Пленники под охраной в кают-компании и согласно приказанию начальника похода, связаны.
  Последнее, молодому мичману было явно не по душе. Такое отношение к пленникам вызывало протест у всех офицеров лодок, тем более учиненный гражданским допрос с пристрастием. Не был исключением и Антоний Николаевич, но приказ есть приказ. Может быть, поэтому его ответ прозвучал излишне резко:
  - Вы начали маневр, вам его и заканчивать.
   Спустившись в центральный пост, лейтенант приложил к голове наушники шумопеленгатора. Группу больших кораблей он слушал впервые, но, странное дело, Эссен отчетливо различил высокий тон винтов эсминцев и низкие звуки, издаваемые крейсерами. Невольно родилось сравнение - как скрипки и контрабасы.
  После выхода на встречный курс, Львица передала распоряжение перейти в позиционное положение, а спустя полчаса, с характерным звуком заполнения цистерн главного балласта, лодка погрузилась на перископную глубину. С этого момента подводные хищницы действовали автономно. Подводная связь не отключалась, но пользоваться ей можно будет только после первых пусков торпед, и не факт, что лодки друг друга услышат - такие фокусы гидроакустика выкидывало достаточно часто. Теперь все зависело от того, сохранит ли курс эскадра противника.
  Подняв на несколько секунд зенитный перископ, Антоний визуально убедился, что акустик не ошибся и курс противника тот же самый. И вновь потянулись минуты томительного ожидания, в течении которых лейтенант перешел из центрального поста в боевую рубку.
  Когда справа и чуть впереди зашумели винты головного эсминца, лодка, четко повинуясь команде командира, закончила разворот вправо. Теперь ее торпедные аппараты нацелены строго поперек курса противника. Такой же маневр, сейчас совершала Львица, с той лишь разницей, что она поворачивала влево. Командирский перископ пошел вверх, когда шумы передового эсминца стали удаляться. Даже без сообщений от акустика, было понятно, что лодка внутри периметра охранения, и вот-вот решится судьба идущего первым Аугсбурга.
  Подтверждение, что до пуска ровно одна минута, совпало с появлением ритмичного звука, которому здесь взяться было неоткуда, и на который сейчас категорически нельзя было отвлекаться. Лишь спустя долгих десять секунд, до сознания лейтенанта дошло, что он слышит слитный грохот сапог, но не по мостовой на Александр-Плац, а по палубе в кают-компании его лодки, и почти сразу после этого осознания слитно грохнули пять выстрелов, а спустя несколько секунд шестой.
  Наступившая тишина ударила по нервам, а в голове набатам зазвучала одна единственная мысль: 'Только бы на миноносцах никто ничего не услышал, только бы там действительно не стояли шумопеленгаторы'. Сколько раз он успел повторить эту мысль, Антоний не считал, но вбитые настырным Птичкиным рефлексы, заставили дать залп всеми четырьмя торпедами строго в тот момент, когда визир перископа замер в центре четырехтрубного красавца, а сигнализация сообщила об оптимальном моменте для пуска.
  Как это ни странно, но резкий разворот перископа на сто восемьдесят градусов к мининосцу бокового охранения, вернул командиру способность думать рационально. Вот он номерной V-28, справа вползающий в поле зрения. Судя по ровному ходу, ни какого шума на борту русской субмарины он не засек. Теперь визир строго в центре. Пуск торпед на целых пятнадцать секунд опередил взрывы двух торпед сзади. Эти попали в Аугсбург. Почти одновременно три взрыва пришли справа, сообщая, что и Магдебург не остался без подарков русских мастеров. Попытку эсминца уйти от торпедной атаки, Эссен увидел, уже отдав команду на погружение, когда миноносцу оставалось жить не более двух-трех секунд. Взрыва обеих торпед лейтенант Российского Военного флота, Антоний Николаевич фон Эссен, не видел, зато слышал, стараясь при этом остановить все еще сочащуюся из носа кровь. Такова на самом деле, героическая служба командира-подводника. Командир краснее рака-начинается атака.
  ***
  О том, что на выставленной Пантерой в фарватере Данцига мине, подорвался броненосный крейсер 'Фридрих Карл', подводники узнали по радио перед встречей с отрядом крейсеров. До этого прошло сообщения о потере Швецией еще одного грузовоза, и о подрыве трех германских тральщиков расчищавших фарватер у Киля. Там, из десяти выставленных мин, пять нашли свои жертвы. Результат более чем достойный, и не факт, что из оставшейся пятерки больше ни одна мина не сработает. Германские инженеры отнюдь не дурачки, и идею магнитного взрывателя вычислят довольно быстро, после чего протралят магнитным тралом. Другое дело, что на разработку такого взрывателя им потребуется не менее пары лет. Но игра на этом не закончится, и на смену 'старым' взрывателям очень скоро поступят, новые, реагирующие на магнитное поле и шумы корабля, а там ... борьба брони и снаряда будет длиться, пока жив хоть один солдат, а до этого германские корабли будут подрываться на все более и более совершенных русских минах.
  Несмотря на уничтожение двух кораблей противника, и открывающиеся перспективы в карьере, настроение лейтенанта фон Эссена периодически омрачалось воспоминаниями о гибели молоденького матросика. Виновником этой трагедии был лично он, лейтенант Антоний фон Эссен.
  Проигнорировав распоряжение Птичкина поставить на охрану пленников опытного в таких дела вольноопределяющегося из торпедистов, командир Пантеры спровоцировал немцев на бунт. Пока часть команды, топотом отвлекала незадачливого первогодка, громила-механик умудрился развязаться, и одним движением свернуть шею деревенскому простачку.
  Освобожденный от пут командир, подхватил наган матросика и с этого момента счет пошел на секунды, а нападающие имели все шансы на успех, но как это часто бывает, все решил случай. Правильнее сказать подготовка бойцов Вагнера. Острием германского тарана оказался все тот же механик, походя отбросивший второго штурмана, но даже его голова не выдержала встречи с сапогами сигнальщика, свалившегося на германца сверху из командирской рубки. Одновременно с этим, две пули акустика, остановили наступательный порыв германского командира, а еще три успокоили толкающихся в проходе немцев. Как потом подсчитали, итогом стали пять выстрелов и четыре трупа. Шестым выстрелом, сигнальщик разбрызгал мозги зашевелившегося было механика, отчего мальчишку-штурмана вывернуло наизнанку, а на немой вопрос: 'Зачем?', последовал жесткий ответ: 'Противника за спиной Вагнер не оставляет'.
  Узнав об инциденте, Птичкин дал команду идти к юго-восточной оконечности Готланда, где в закрытой со всех сторон крохотной бухточке, экипажи могли размяться после трех недель непрерывной болтанки в море. Под предлогом наблюдения за представителями шведских властей, личный состав был отправлен любоваться известняковыми скалами и открывающейся за ними безжизненной равниной, оставив офицеров в уединении.
  Все понимали, о чем пойдет речь, и хмуро ожидали выволочки, но разговор принял неожиданный оборот. Для начала, прихваченным с лодки коньяком, Василий Птичкин предложил помянуть командира германской субмарины. На вырвавшийся у мичмана Северского вопрос: 'Как же так, ведь Бортхейм нарушил слово офицера и поднял бунт?!' - был дан исчерпывающий ответ:
  - Господа, капитан-лейтенант фон Бортхейм, показал всем нам пример того, как должен поступать на войне настоящий офицер. Все его поступки были подчинены единственной цели - нанести противнику максимально возможный урон. Сейчас нам предстоит дотошно разобрать действия этого, в высшей степени достойного противника, исповедующего принцип китайского стратега Сунь-цзы: 'Война - это путь обмана', но прежде, давайте помянем его по нашему обычаю.
  Готовя операцию с 'испытательным' походом лодок, переселенцы ставили перед собой задачу - обратить внимание командования на донные мины, к которым оно отнеслось, мягко говоря, с прохладцей, и подтолкнуть его к переосмыслению роли субмарин. Для этого достаточно было на неделю закупорить ведущий из Киля на Балтику пролив, и утопить что-нибудь крупнее рыбацкого баркаса. С этой целью они пошли на отнюдь не мизерные траты, но для флота это поход считался сугубо испытательный. О наличии на кораблях торпед флотское командование попросту не знало. Более того, по большому счету, это было правом администрации Корабела, ведь лодки пока принадлежали заводу. Загрузили мастеровые на борт торпеды, значит, так и надо, и нечего соваться не в свое дело. Что касается связи, то с какого рожна давать гражданским флотские частоты, коль скоро на верфи Корабела стоит их собственная станция? Пусть пользуются своими.
  Аппетит, как известно, приходит во время еды, отсюда всплыла вторая цель - по мере возможности, показать российским офицерам их заблуждения относительно рыцарских законов чести, и подготовить к тотальному характеру предстоящей войны.
  С этой целью, морякам тонко подкинули некоторые героические эпизоды из боевого прошлого Птица, что не могло не вызывать у команды уважения. Существенное значение имело происхождение Василия из поморов, а факт пересечения им Белого моря на рыбацком баркасе оценен по достоинству.
  Подготовка Птичкина особых сложностей не вызвала. Информацию о грядущей войне он принял, как должное, и лишних вопросов не задавал. Так же был усвоен ход нескольких операций подводников из грядущих времен, т.е. все то, что смогли припомнить переселенцы.
  Собственно говоря, придуманный Птичкиным план атаки на крейсера, позже названный 'атакой Птичкина', был компиляцией этих воспоминаний.
  Сложнее было убедить молодого человека, не навязывать, а подталкивать своих подопечных в нужном направлении. 'Птиц, тоньше надо действовать, тоньше, - не раз поправлял Василия Зверев, - самый большой эффект дает непрямое воздействие и аргументация в символах твоего оппонента. Опять же, и о своих принципах забывать нельзя'.
  Обстоятельный разговор на шведском берегу вылился в беспристрастный анализ поступков германцев. Никаких упреков в адрес русских моряков не прозвучало. Действия же командира германской субмарины незаметно из вероломных, преобразовалось в достойные для подражания.
  Собственно говоря, а как могло быть иначе, если моряков ненавязчиво соблазняли оказаться на месте пленника и, захватив германскую субмарину, с победой доставить ее к родным берегам. При таком подходе, слово офицерской чести чудесным образом трансформировалось в доблестную военную хитрость.
  Все это проходило под хороший коньяк и к концу разбора, в головах расслабившихся офицеров Российского подводного флота, угнездился нужный мем: 'Война - это путь обмана'. В немалой степени этому способствовал мичман Северский, припомнивший, как будучи в Великобритании, он держал в руках трактат Сунь-цзы, 'Искусство войны'. Если уж просвещенные британцы напечатали у себя этот талмуд, значит оно того стоит.
  И не важно, что спустя несколько дней тот же Эссен и Гарсоев, почувствует некоторое преувеличение степени коварства германского командира. Заложенная Птичкиным бацилла: 'Война - это путь обмана', начала свой победный марш, все дальше и дальше отдаляя мифы времен рыцарских турниров.
  В конце разговора руководитель похода таки офицеров ошарашил:
  - Господа! Запомните раз и навсегда: о германской субмарине вы ничего не знаете и, тем более, первый раз слышите о пленниках. И чем дольше так будут продолжаться, тем дольше командование Балтфлота будет читать германские шифровки.
  На наивный вопрос мичмана Северского, мол, что же будет с оставшимися пленниками, тут же последовал ответ:
  - Молодой человек, вы, видимо, плохо меня слушали - никаких пленников нет, и никогда не было. Зато, когда германское командование сменит шифры, о геройском утоплении германской субмарины, все российские газеты затрубит о вашем, мичман, подвиге, а пленников переведут на обычный режим содержания. И да, чуть не упустил, - с улыбкой продолжил Птичкин, - о вашем подозрительном интересе я теперь обязан сообщить господину Птичкину или в первый отдел Корабела, как и все здесь присутствующие. Я хочу, - серьезно продолжил Птиц, - чтобы каждый из вас осознал: подобный интерес является прямым следствием действий германских шпионов, которых надо выявить, не затронув чести честных людей, а дело это крайне деликатное и сложное.
  Поэтому, первое, никакой инициативы, во-вторых, при любом намеке на подобный интерес, вы тут же информируйте или меня, или начальника первого отдела Корабела.
  ***
  На подходе к Кронштадту, стоящие на рейде корабли империи встречали героев флагами, салютом и стоящими ровными шеренгами экипажами.
  Субмарины в своей камуфляжной раскраске и их экипажи, выглядели, мягко говоря, своеобразно. А как иначе можно назвать вид подводных кораблей, идущих под флагом с Андреевским крестом и красной звездой у флагштока. Под стать были и шеренги экипажей субмарин, на треть состоящие из гражданских лиц.
  Если вспомнить, в каких условиях живут подводники, где люди моются исключительной морской водой со специальным мылом, а помывка пресной водой, представляет собой протирание интимных мест влажной салфеткой. И на все про все на эту процедуру выделяется по одной кружке пресной воды в сутки, то ... . Так вот, если вспомнить, удивляться будет нечему, но кому об этом вспоминать, если скучные будни подводника известны разве что реально знающим проблему и самим подводникам.
  Так что, видок у команды был еще тот, зато эти лодки и их экипажи, всего за семь дней войны, поспособствовали лишению ВМФ Германии трех крейсеров, двух эсминцев, трех тральщиков и новейшей подводной лодки, правда, о ней до поры никто не вспоминал. А то, что безвременно утопшие шведские суда, так и не довезли до заводов господина Круппа десять тысяч тонн первоклассной железной руды, с большим содержание никеля, так это, по мнению некоторых военных, досадные издержки. Ага, издержки, в результате которых войска Кайзера недосчитаются нескольких сотен орудийных стволов, а на головы солдат Антанты, не вывалится немалое количество снарядов. Справедливости ради, надо отметить, что далеко не у всех военных одна извилина и настоящую цену металла они знали.
  Потом был официальный доклад командующему Балтийским флотом, глаза которого в какой-то момент предательски заблестели, но командующий не был бы командующим, если бы не шепнул лейтенанту Антонию фон Эссену: 'Ох и запашек же от вас, господин флибустьер' и тут же громогласно заявившему:
  - Господа офицеры, в связи с открывшимися обстоятельствами, торжественный обед откладывается на два часа, а экипажи геройских субмарин всем составом немедленно направляются в баню!
  Двенадцатого августа в Зимнем дворце состоялось чествование героев-подводников. Дела на Северо-Западном фронте к этому времени вызывали тревогу, поэтому для поднятия духа населения, экипажам субмарин пришлось повторить путь экипажей Варяги и Корейца.
  Стоящие вдоль всего Невского проспекта петербуржцы восторженно приветствовали марширующих от Николаевского вокзала подводников.
  На Дворцовой площади команды построились напротив входа его величества, а вышедший из Зимнего дворца император принял рапорт от командиров, поздоровался, и выслушал ответное ура.
  Как потом написали газеты, в сопровождении высших чинов и придворной свиты, император совершил обход. Он часто останавливался и милостиво задавал вопросы. Матросы и мастеровые завода Корабел бодро отвечали, вызывая довольные улыбки императора и сопровождающих.
  Дольше всего он задержался напротив мастерового с несерьезной фамилией Птичкин, которому император задал вопрос:
  - Правду ли о вас говорят, что вы сторонник социалистических идей?
  - На мой взгляд, степень социализации общества должна быть подчинена идее могущества России, а не наоборот, как считают наши 'истинные' социалисты.
  В необычном для человека из низов ответе звучал неприкрытый сарказм, в определении 'истинные'. Что сообщало больше, нежели можно выудить из иного философского труда, но заметного восторга у императора не вызвало. Впрочем, особой прозорливостью Николай II никогда не отличался.
  Этого разговора газетчики не слышали, но мир не без добрых людей, и фраза Птичкина потом не раз кочевала из газеты в газету, приводя 'истинных' в бешенство.
  Особый интерес, император проявил к форме одежды мастеровых Корабела. На его вопросы все дружно отвечали, что одежда очень удобна и в носке, и в работе. Как потом сообщила пресса, такую форму изначально получали все работники Корабела.
  После обхода, герои торжественным маршем прошли по главной площади, а дальнейшая церемония проводилась в двух залах. Как и девять лет тому назад, нижних чинов препроводили в Николаевский зал, где для них был накрыт длинный стол. В стороне стоял круглый стол с пробами блюд для императора.
  Перед обедом всем объявили, что на память, об этом событии столовые приборы император дарит нижним чинам, на что самые ушлые из мастеровых тут же смекнули - все равно ведь стырят, а если подарить, так и конфуза не будет.
  Перед обедом Николай II обратился с приветствованным словом, последние слова которого потонули в криках ура и звуках гимна придворного оркестра.
  Офицеры, и примкнувший к ним Птичкин, были собраны в концертном зале. Здесь императором был оглашен указ о награждении героев. Кроме орденов с мечами, клюквами и кортиками различного качества отделки, все офицеры получили внеочередные повышения в звании. Кое-кто из кондукторов стал младшими офицерами, а так сказать, нижние чины, кроме орденов получали надел земли и солидную сумму, которую можно было истратить только на постройку дома.
  Если разобраться, то самые весомые награды получили матросы и примкнувший к ним Александр Николаевич Гарсоев, которому было даровано наследственное дворянство.
  Все это подробнейшим образом освещалось в прессе, ей вторя, ликовала российская публика. По случаю подвига почтовое ведомство выпустило уникальную серию почтовых марок с изображением всех героических дел.
  Победителей узнавали на улице, а известные дома наперебой слали приглашения старшим офицерам подводных кораблей. Особенно тяжко приходилось все еще холостому капитану второго ранга Александру Гарсоеву.
  Не обошлось и без завистников. Справедливости ради, надо отметить, что попытки притормозить звездопад и внеочередные повышения в званиях, были пресечены на корню.
  Как вскоре выяснилось, не только завистники остались недовольными, ибо, чем еще можно объяснить стенания некоторых газет по поводу потери германской промышленностью несколько тысяч тонн шведской руды. Конечно, прямо об этом не писалось. Сторонники этой мысли взывали к состраданию по поводу погибших жителей нейтральной северной страны, погибших на русских минах. Дальше следовала вязь слов, рождающая в умах читателя ощущение излишнего коварства такого оружия, к тому же не подпадающего под Гаагскую конвенцию, что само по себе не преступление, но дело явно недостойное.
  В этот хор исподволь вплетался мотив о повышенной жестокости подводников. Чуть позже заказчики, как им показалось, нашли решение задачи, и мотивчик несколько изменился. Теперь запели о проблемах с психикой подводников, возникающих от длительного пребывания в подводной коробке, что в переводе на общепонятный язык значило - выходы русских подлодок надо бы ограничить Финским заливом, а еще лучше акваторией портов.
  Все это было переселенцами ожидаемо и специально обученные люди анализировали и вычленяли заказчиков и исполнителей. Из-за одного куста торчали уши шведского барана, из-за другого прогерманского осла. Так или иначе, но все они брались 'на карандаш', а некоторые личности в добровольно-принудительном порядке становились осведомителями. Без накладок, конечно, не обходилось, и кое-кого пришлось банально убрать, но в целом дебит существенно превышал кредит.
  Кроме выявленных политико-экономических интересов, аналитика вычленила неожиданное явление - за полученными орденами началась охота со стороны мошенников. С какого перепуга в сумеречной части света родилась легенда о приносящих удачу орденах подводниках, выяснять смысла не было, но трое матросиков из крестьян своих наград лишились в один вечер. Не окажись в экипаже бойцов из Вагнера, это безобразие наверняка осталось бы без последствий, но девиз: 'Вагнер своих не бросает', после возвращения из героического похода распространился, в том числе, и на этих непутевых парней.
  В результате на следующий же день карточные шулера лишились не только горсти зубов, но и 'выигранных' в карты орденов. Один из них даже заплатил неустойку клиенту, выдрав у него уже проданную реликвию, благо, что тот не успел далеко отъехать.
  А вот тут взыграла спесь преступного мира: 'Это что же творится? Чтобы нас, за наш каторжный в прямом смысле труд, не только наказывали, так еще отбирали нажитое честным разбоем?! Не бывать такому!'
  Мир, как известно, не без добрых людей, в том смысле, что справедливо опасающийся за свое заведение хозяин припортового общепита, послал мальчишку-полового предупредить, чтобы отчаянные герои-подводники побереглись и забыли к нему дорогу.
  Окажись на месте бойцов Вагнера обычный флотский экипаж, бандитам пришлось бы туго, но и порезанных матросиков пришлось бы вывозить если не тачками, то близко к тому. Вот, только, уголовникам на этот раз противостояли наемники, которым последние полгода банально нечего было делать, кроме как шлифовать свои бойцовские навыки во всех мыслимых ситуациях, начиная от борьбы в чистом поле, и кончая абордажными действиями в стесненных помещениях. Ко всему прочему, что такое дисциплина, вагнеровцы никогда не забывали, и сигнал о предстоящем 'мамаевом побоище', вызвал одобрение, а на подстраховку подводникам свои позиции заняли два стрелка, вооруженные оружием с глушителями.
  В результате, когда в заведение ввалились усатые блюстители порядка, там уже был полный ажур. У входа, в разной степени 'поломанности' лежало полтора десятков тел. У полицейских, знающих толк в подобных делах, сложилось стойкое убеждение, что бедолаг добивали ударами табуретки по голове. Ничем иным нельзя было объяснить равнодушие 'отдыхающих' к лежащей неподалеку солидной куче кастетов, финок и паре 'бульдогов'. По-настоящему 'равнодушными' оказалось трое. По словам свидетелей, они попали под пули своих подельников, да и что можно ждать от отбросов общества. Отребье, оно и есть отребье.
  Сами же виновники торжества, немного стесняясь следов потасовки, давали пространное интервью троим известным питерским репортерам, как им всемером пришлось отбиваться от целой банды.
  Как и полагается по закону жанра, передовицы питерских газет вновь запестрели сообщениями о героях, на этот раз поспособствовавших очистке припортового района от самых злостных преступников округа, а один малоизвестный чиновник, в частной беседе с членом Государственной думы, попросил того в содействии отбытию героев в Кронштадт.
  - Эдак, Вы, сударь, нас совсем без работы оставите, - хохотнул на прощанье чиновник.
  Зачем новым социалистам, продемонстрировавшим свою прозорливость в части применения субмарин, понадобилась еще и скандальная известность, чиновник спрашивать не стал. Во-первых, он знал, кто стоит за этой партией, во- вторых ответ для него было очевиден: куй железо пока горячо. И не то чтобы он ошибался, но кроме интереса к чистогану, подошло время показать зубы. Пока только едва-едва обозначив резцы, но умным людям этого будет достаточно чтобы сделать правильный вывод - в глубине могут скрываются клыки.
  Глава 5. Контрразведка Балтфлота и новые соратники
  Сентябрь 1914 - февраль 1915 г.
  
  Испытания акустической аппаратуры и донных мин, Корабел мог провести самостоятельно, но отчего же не пойти навстречу заказчику, тем более, что в этом были заинтересованы обе стороны. Корабел снижал свои затраты на экипаж, а военные под контролем гражданских мастеров, готовили свои кадры. При этом ни что не напоминало боевой поход. Заподозри вояки переселенцев в их истинных целях, ... проще было бы простоять у причальной стенки, чем отписывать тонны условий; 'что можно, что неможно', 'кто кому подчиняется, и как сломя голову драпать при первом намеке на тревогу'. Бог, однако, был к переселенцам благосклонен, и связь с отрядом лодок поддерживалась через радиостанцию Корабела. Да и какая это была связь - раз в сутки с Львицы поступало кодированное сообщение: 'Все нормально', 'Возвращаемся', 'Просим разрешения выйти на связь' и т.д.
  Такой порядок оговаривался с начальником службы связи штаба командующего морскими силами Балтийского моря контр-адмиралом Андрианом Ивановичем Непениным.
  О потере связи с отрядом субмарин, Николай Оттович, узнал утром двадцать пятого июля, и одному богу известно, чего ему стоило не показать тревоги, ведь Антоний был его единственным сыном.
  Зато известие, что с субмаринами все в порядке, и они скрытно возвращаются, Андриан Иванович лично доложил командующему, несмотря на ночное время.
  Известие о гибели на фарватере Киля шведского парохода и германского номерного миноносца G-192, пришло из Швеции второго августа, когда отряд германских крейсеров обстреливал порт Либавы. В суматохе первых дней войны подумать о причастности к этому русских субмарин никому и в голову не пришло.
  Дальше события покатились, как снежный ком. Обстрелявшие Либаву крейсера вечером третьего августа выставили мины на входе в Финский залив, но, будучи обнаруженными, скрылись в тумане, что вызывало вполне обоснованную тревогу в штабе Балтфлота.
  В ночь на четвертое августа из Корабела пришло шифрованное сообщение: 'Первого августа отряд русских подлодок заминировал фарватер Киля. На мине подорвался шведский пароход. Германский миноносец G-192, торпедирован Львицей. В ночь со второго на третье августа лодки выставили мины у портов Данцига и Пиллау. В настоящее время отряд субмарин возвращается в Ревель'.
  Полученные утром четвертого августа шведские газеты, сообщили о подрыве у Киля трех германских тральщиком и еще одного шведского рудовоза, после чего фарватер был закрыт для судоходства 'до выяснения обстоятельств'. Кроме того, на мине в фарватере Данцига подорвался германский броненосный крейсер 'Фридрих Карл'.
  Не надо было быть большим аналитиком, чтобы вычислить виновников этого переполоха, но то, что это сделали две субмарины, категорически не соответствовало представлениям командования Российского Императорского флота о возможностях подводных лодок. Тем более трудно было поверить очередной шифровке из Ревеля от пятого августа, об уничтожении отряда германских крейсеров, угрожавших всему российскому побережью Балтийского моря.
  Шутка ли сказать! Две 'полувоенные' субмарины менее чем за неделю военных действий на треть уменьшили боевую эффективность всего германского флота Балтийского моря, одновременно лишив заводы Круппа ценнейшей шведской руды.
  Итог всех этих пертурбаций был закономерен - в Корабел ушла телеграмма за подписью командующего Балтийским флотом, перенаправить отряд лодок в Кронштадт. Вторым приказом командующий Балтфлотом поручил контр-адмиралу Непенину разобраться во всех обстоятельствах этого дела.
  Надо было доподлинно выяснить, не было ли в этих невероятных известиях ошибки, тем более намеренного преувеличения, ведь один из потенциальных героев был сыном командующего флотом, и только злословия ему не хватало.
  Ко времени подхода отряда лодок к Кронштадту информация об успехах подводников подтвердилась. В результате торпедных атак русских подлодок затонули крейсера 'Аугсбург' и 'Магдебург', миноносцы G-192 и V-28.
  На выставленных лодками донных минах, в эффективности которых сомневались чиновники Морского Технического Комитета, подорвались три тральщика и два шведских парохода. На броненосном крейсере 'Фридрих Карл' взорвался боезапас.
  Ко всему, прибывшие герои доложили об утоплении ими германской субмарины U-26 и пленении ее экипажа. Передав добытые на 'немке' секретные документы, командиры субмарин единодушно высказали свои соображение о сохранении данного обстоятельства в тайне. Редкая, надо заметить, предусмотрительность для молодых офицеров.
  Казалось бы, выяснив данное обстоятельство, героев надо поощрить, а их опыт распространить на остальные корабли, но так может думать только человек неопытный. То есть, героев, конечно, наградили. Все четыре последние 'кошки' без проволочек приняли в состав флота. Они уже стоят на боевом дежурстве. Первую четверку субмарин с головным Барсом оперативно перевооружили на новые гидроакустические приборы и присоединили к своим товаркам. Аналогично обстояло дело с шестью лодками, построенными на Балтийском заводе, но расследование на этом не остановилось.
  Первым делом, Андриан Иванович задался вопросом - как могло случиться, что кадровые морские офицеры Императорского флота, выполняли приказы гражданского руководителя похода в части ведения боевых действий. Нет, адмирал никого не собирался уличать в преступных деяниях. Эффект от подобного вмешательства говорил сам за себя, но будучи человеком искушенным во властных играх, Непенин отдавал себе отчет, сколь много необычного может скрываться за фасадом подобного события. Тем более, что в данном случае события были не просто значимыми. Они открывали перспективы грандиозного изменения способов войны на море и требовали скрупулезнейшего исследования всех нюансов, какими бы мелкими они, на первый взгляд, не показались.
  Второй загадкой для адмирала стало непонимание, как в головах молодых офицеров родилась тактика 'завес', определяющая взаимное расположение подводных лодок по курсовым углам и дистанциям. Обеспечивающая согласование действий при поиске и атаках.
  Один из вариантов этой тактики был использован при атаке на отряд крейсеров, а по приходу в Кронштадт изложен в виде временного пособия для командиров подлодок.
  Иными словами, всего того, до чего отнюдь небесталанные люди доходят, если не годами, то многими месяцами. Кровью оплачивая опыт. В данном же случае все было придумано двумя молодыми командирами подлодок за три недели.
  Был у контр-адмирала Непенина и третий вопрос - как столь удачно вооруженные корабли, оказались практически в самом логове противника в канун начала военных действий? В дьявольщину с прозрениями Андриан Иванович не верил, тем более, что с ним оговаривался перенос выхода лодок с третьего на семнадцатого июля, но подобные мысли нет-нет, да посещали адмирала.
  Одним словом, дело это было деликатное и не терпящее суеты, поэтому приказ командующего, Непенин выполнял, маскируя свои цели резонными интересами службы.
  Ответ на первый вопрос оказался до обидного прост - командиры сами приняли решение не бежать сломя голову домой. Вместо этого, воспользовавшись формальным требованием поддерживать связь только с Корабелом, они атаковали противника.
  Правда, после ряда уточнений, стало понятно, что и руководитель экспедиции от Корабела, и полученная с верфи шифрованная телеграмма за подписью Зверева подталкивали командиров к принятию вполне определенных решений. Особенно первая шифровка, в которой офицерам предлагалось предусмотреть план действий на случай войны и приказ ждать последующих сообщений в проливе Кадетринне.
  Получив такую команду и не имея иных распоряжений от флотского командования, только закоренелый бюрократ откажется от возможности завоевать себе славу. И ведь завоевали! Воспользовались требованием поддерживать связь только через Корабел, которое еще полгода тому назад предложил сам Непенин, составили план боевых действий и по получении сигнала о начале войны атаковали противника. Вмешательство в их действия со стороны представителей Корабела было минимальное, но оно имели место быть. Первым стало провоцирование подводников составить план боевых действий на случай начала войны. Вторым - сообщение с аэроплана о курсе отряда крейсеров, а третьим был прямой приказ Птичкина высадиться на остров Готланд, где он убедил командиров принять меры против утечки информации об инциденте с германской лодкой. В принадлежности аэроплана сомнений не было - летчик пользовался кодами Корабела, к тому же, участвовавший в переговорах по УКВ- связи Птичкин, подтвердил личное знакомство с пилотом.
  Аналогично обстояло дело и с тактикой 'завес'. Оказывается, молодые подводники ее давно обсуждали в офицерском собрании и даже пытались донести до высшего командования, но в последнем не преуспели. Дело, в общем-то, обычное - умудренные опытом флотоводцы знают цену скороспелым предложениям молодежи, ну, а то, что порою бывают промашки, так это дело поправимое - с началом военных действий новое всегда пробивает себе дорогу.
  Зато в ответе на вопрос, почему же никто не опубликовал свои предложения в том же 'Кронштадском вестники', вновь всплыла фамилия Зверева.
  Гарсоеву запомнились слова Дмитрия Павловича, сказанные им в Либаве при съемках фильма 'Тайна двух океанов': 'Господа! Вы находитесь в уникальной ситуации - ни в одной стране мира нет сейчас проверенных боями тактик, поэтому дерзайте без оглядки на авторитеты'. Эта фраза ему запомнилась необычной концовкой: 'Включите голову и завоюйте российскому подводному флоту славу!'
  Тогда же прозвучала мысль по поводу публикации. Дескать, если ваши идеи появятся в Кронштадском вестнике, то в случае войны с Германией, ее субмарины вашу тактику применят против наших крейсеров. Пока же вас мало, вы легко донесете свои идеи до каждого офицера-подводника, что здесь, на Балтике, что на Черном море. Более того, широкое обсуждение тактики с людьми, далекими от понимания существа подводных хищниц, только нанесут вам вред. Тогда-то впервые и прозвучали термины 'завеса' и 'волчья стая'. Кстати, от господина Зверева.
  Откинувшись в кресле, Андриан Иванович, устало прикрыл глаза. С объявления повышенной готовности по флоту, служба отнимала у него все время. Последние недели он был плотно занят обороной Приморского фронта, которую на него свалили в дополнение к его обязанностям по руководству службой связи. Кстати, собственно связь составляла только малую толику всех забот. По существу Андриан Иванович организовал и возглавил разведку флота. В его ведении находились корабли и самолеты-разведчики. Это по его настоянию Игорь Сикорский спроектировал для Балтфлота гидросамолеты. И это, не считая контроля за раскодированием переговоров противника и сохранности в тайне флотских сообщений. Ко всему, последнее время добавилась радиопеленгация и аналитика действий противника. И все это было в зачаточном состоянии, и требовало постоянного внимания.
  Даже домой он приходил не каждый вечер, благо, что было, где прикорнуть, а утром привести себя в порядок. Сейчас Непенин размышлял, что со всей собранной информацией делать.
  Первый раз он услышал о Звереве, когда на экраны вышел фильм 'Тайна двух океанов'. Тогда же Непенину стало известно о его авторстве гимна всех моряков Балтфлота: 'Тридцать восемь узлов'.
  О том, что Дмитрий Зверев входит в число соучредителей Корабела, Непенин узнал, когда тот, будучи лидером думской фракции, добился финансирования строительства подлодок. Тогда же со стороны партии новых социалистов зазвучала жесткая критика в адрес прекраснодушных коллег по парламенту. Мысль самим выпускать пушки и строить корабли импонировала не только военным, но и промышленным магнатам.
  В том, что Зверев приложил свою ручку к организации столь успешно окончившегося похода, сомнений у Андриана Ивановича не было. А вот как Дмитрий умудрился столь точно вычислить начало войны, он его спросит, когда представится случай. Тем паче, что дело строительства лодок, в свете последних событий, потребовало его незамедлительной реакции.
  Пообщаться с господином Зверевым довелось в конце сентября и произошло это при весьма печальных обстоятельствах. В своем доме, в Ревеле, был подло убит главный конструктор подводных лодок Корабела, генерал-майор Бубнов Иван Григорьевич. Тело убитого обнаружила супруга Ивана Григорьевича, вернувшаяся воскресным вечером из Петрограда, где она гостила у сестры.
  Аксиомой сыска со времен царя Гороха был поиск мотива преступления. Недоброжелатели у генерала были, как же без этого, но отработка каждой версии не дала ничего определенного. Зато осмотр дома наводил на мысль, что под банальным грабежом было замаскирована кража секретной документации, хранящейся у Ивана Григорьевича на дому.
  Приехавшие из Петрограда сыщики убедительно доказали - грабить Бубнова, по большому счету, смысла не было. Последним штрихом стала находка трех трупов, прикопанных близ рыбацкой деревушки Принги. Судя по извлеченным из тел пулям, все они были убиты из германского парабеллума. За голенищем сапога одного из погибших, обнаружился чертеж, а эксперты Балтийского завода сделали вывод - перед ними общий вид подводного корабля, водоизмещением около полутора-двух тысяч тонн, выполненный рукой Ивана Григорьевича.
  Рыбаки-эсты припомнили, что за четыре дня, до находки ими трупов, близ их деревни крутилась незнакомая рыбацкая байда.
  Вывод сыщиков был единодушен: 'В ночь с субботы на воскресенье трое неизвестных через выходящее во двор окно проникли в дом генерала. Судя по оставленным следам, на шум спустился хозяин дома, но был оглушен ударом по голове. Удар оказался роковым, и к креслу налетчики привязывали уже труп. Дальше начался грабеж, но дотошность, с которой был вычищен сейф с документами, говорила сама за себя - бандитов наняли для кражи документов, после чего хладнокровно уничтожили, а заказчики ушли на байде в море'.
  Германский след был очевиден, а беспокойство Морского министерства выразилось в отправке на верфь Корабела комиссии, возглавляемой контр-адмиралом Андрианом Ивановичем Непениным.
  Постройка последней четверки субмарин шла с опережением графика, нарекания по расходованию финансовых средств отсутствовали. Более того, претензии в этом плане можно было предъявить к министерству, задерживающему оплату строящихся кораблей. Документация хранилась на редкость тщательно, но факт домашнего хранения генерал-майором Бубновым документации на новейшую субмарину, требовал самого тщательного разбирательства.
  - Господин Зверев, правильно ли я понимаю, что вы являетесь главным должностным лицом, отвечающим за сохранение тайны на верфи Корабела? - тон контр-адмирала Непенина был подчеркнуто официален.
  - Так точно, ваше превосходительство, - ответ Зверева последовал без запинки.
  - В таком случае, я прошу объяснить, как могло случиться, что генерал-майор Бубнов хранил у себя дома документацию на секретную субмарину, - начал наезд адмирал.
  - Вопрос о строительстве океанской лодки осенью прошлого года поднял господин Бубнов. Мнение дирекции Корабела по этому вопросу разделилось. Представители завода Лесснера по большей части поддержали главного конструктора. Представители Русского Радио оказались прагматичное. По мнению специалистов, клепаный корпус, не позволял лодкам погружаться глубже ста метров, а океан требует освоения больших глубин. Без этого строительство такого корабля теряет смысл.
  Выход из положения наши инженеры видели в применении электрической сварки. Дело это новое, поэтому было принято решение проверить его на лодке, водоизмещением в триста пятьдесят тонн. Проектированием Малютки занялся Алексей Николаевич Асафов под общим патронажем господина Бубнова. О работе над своим проектом океанской лодки, Иван Григорьевич никого не информировал. По существу это была его личная инициатива, поэтому своей вины я не вижу, - за скобками осталось сакраментальная мысль: идите-ка вы лесом, в гробу я хотел обыскивать больных на голову генералов.
  В принципе, все это Андриан Иванович так себе и представлял. В том числе и невысказанное вслух, ибо сам не раз подвергался подобным разбирательствам, но комиссия есть комиссия, и вопросы надо задавать, даже если заранее знаешь ответ.
  Вопросы следовали один за другим, но надо отдать должное - за рамки приличия 'комиссары' не выходили. Иначе говоря, вопросы были по делу и не содержали в себе обвинительных утверждений.
  Больше всего комиссию беспокоило - не возникнет ли проблем с проектированием лодок с уходом из жизни Ивана Григорьевича. Вопрос этот был отнюдь не праздный - эксперты Балтийского завода не понаслышке знали 'особенности' характера генерал-майора, категорически отказавшегося предоставить свои расчеты.
  Оказалось, с этой неприятностью Корабел справился длиннющим рублем, поэтому, расчетами Ивана Григорьевича всегда можно воспользоваться. К тому же, в КБ при Корабеле уже появилась свои прочнисты, без визы которых ни один узел не шел в изготовление. Появились и свои ведущие, и главные строители, что заметно нервировало генерал-майора, но о последнем Зверев благоразумно умолчал.
  И все же, каждый ответ давал что-то сверх интересов комиссии. Таким откровением для контр-адмирала стала электрическая сварка и отношение Зверева к строительству океанской лодки.
  Разумеется, эту тему обсуждали после оформления выводов, и за хорошо сервированным столом.
  - Андриан Иванович, обратите внимание, опыт похода 'кошек' убедительно показал, что автономность в тридцать суток для Балтики несколько избыточна. На мой взгляд, достаточно трех недель. В то же время, если крейсировать вокруг Великобритании, то нам может не хватить и полутора месяцев.
  - Вы, собираетесь воевать с Великобританией? - откинувшись в кресле, усмехнулся адмирал.
  - Пускай с ними воюют тевтоны, - парировал Зверев, - нам пока за глаза хватит Балтики, а для нее достаточно 'барсиков'.
   - Положим, логика в ваших словах есть, но почему вы взялись строить вашу Малютку, не согласовав проект сварной конструкции с Морским Техническим комитетом?
  - По той же причине, по которой я 'не догадался', согласовать с командованием Балтийского флота действия отряда подлодок в случае начала войны с Германией! - свою 'недогадливость' Зверев подчеркнул интонацией, чтобы снять последние сомнения адмирала.
  - Вы так спокойно признаете, что спровоцировали на авантюру этих мальчишек? - в какой-то момент Непенин почувствовал накатывающую на него волну гнева, но адмирал не был бы адмиралом, не умей он владеть собой. - То есть, вы знали дату начала войны? - уже спокойнее, но с угрозой закончил Андриан Иванович.
  - Правильнее сказать я не мешал командирам лодок проявить себя в критической ситуации.
  - И поэтому навели на германские крейсера?
  - Каюсь, один раз я им подыграл, но не навел, а сообщил курс крейсеров, а это две очень большие разницы, - с улыбкой вывернулся бывший морпех Северного флота, - но согласитесь, Андриан Иванович, эти, как вы выразились, мальчишки, самостоятельно разработали и осуществили боевые операции на треть сократившие боевые возможности Балтийского флота противника.
  Задумавшись, Зверев замолчал. Адмирал не торопил. Ему был крайне интересен ответ на вопрос о начале войны.
  - Что касается знания даты начала войны, то ...,- Дмитрий устало махнул рукой, - знать, где упадешь, соломку бы постелил, а так да, начало драки наши аналитики предсказали с ошибкой в две недели. На этот срок мне пришлось задержать выход.
  - И вы не опасаетесь мне все это так откровенно раскрывать? - на этот раз искренне удивился Непенин.
  Решительность собеседника адмиралу импонировала. Ее истоки были понятны. Далеко не каждый российский магнат мог похвастаться таким состоянием, тем более всемирной славой на поприще искусства, и все же, ставя себя на место Зверева, он вел бы себя осмотрительнее.
  - Андриан Николаевич, разве я нарушил хоть какой-нибудь закон? Нет, не нарушал, зато посодействовал проявлению новой тактики, и оказался прав. Кстати, вы обратили внимание, как критически ваши орлы отнеслись к идее использования лодок совместно с большими кораблями? - Зверев пытливо посмотрел на Непенина. - Берегите их. Пока я был для них авторитетом, мне удалось убедить их дерзать без оглядки на адмиралов времен обороны Очаково, и результатом стал придуманная ими тактика.
  - Хм, - внезапно усмехнулся Зверев, - это сколько же бреда вылилось бы на головы наших подводников, не отговори я их тогда печататься! Аналогично обстоит с Малюткой. Ее задача блокировать подходы к портам. Исходя из этого, двух торпед и десяти дней автономки ей хватит за глаза. Ни один крейсер не уйдет обиженным, а сунься мы в МТК, - Зверев чуть не задохнулся, представив это кошмар, - мозг вынесут на раз. Так, что, если кому-то наша Малютка не приглянется, мы ее с удовольствием толкнем англичанам. Давно просят.
  Зверев не лукавил. Не сумев стырить акустические приборы, просвещенные мореплаватели стали обхаживать дирекцию Корабела на предмет продажи им субмарины типа Барс или Малютка. Естественно, со всем радио и акустическим оборудованием. При этом, сами бритты построили прекрасный подводный флот. Их лодки типа Е немного превосходили Барсы, а тип S один в один соответствовал Малютке, естественно, кроме глубины погружения. Но Малютка строилась по новейшей и никем еще не проверенной технологии, поэтому ее они были готовы купить без всякой начинки и за хорошие деньги.
  Возвращаясь в Кронштадт, Непенин не знал, что вскоре вновь будет общаться со Зверевым. На этот раз в своей каюте на Рюрике.
  Телеграмма на имя Непенина, с просьбой о срочной аудиенции пришла двенадцатого октября, а уже утром четырнадцатого, Дмитрий принес тревожную весть:
  - Андриан Иванович, в ночь с одиннадцатого на двенадцатое октября, наши радисты зафиксировали работу неизвестной радиостанции примерно вот из этой части Кронштадта, - Зверев обвел на карте вытянутый с севера на юг эллипс с центром немного восточнее собора Андрея Первозванного.
  Не прошло и пяти минут, как в каюте Непенина, появился старший лейтенант Иван Иванович Ренгартен, отвечающий в отделе Нипенина за радиоразведку.
  Надо отдать должное профессионализму Ивана Ивановича. Первым делом он уточнил, где именно стояли пеленгаторы Корабела, и выразился в том смысле, что его пеленгатор такой точностью не обладает.
  - Что именно встревожило ваших радистов? - таков был второй вопрос старлея.
  - Незнакомый почерк и кодированное сообщение в два часа ночи. Насколько я понял, наши специалисты знают руку всех морских радистов, к тому же, к этому времени работа в эфире стихает, поэтому обратили внимание и взяли пеленги из двух постов.
  Когда закрылась дверь за Ренгартеном и инженером Русского Радио, Зверев приступил к тому, ради чего он сюда примчался. Разговор предстоял не постой и Дмитрий не знал, как к нему приступить. Видимо, неуверенность все же проступила на лице Зверева, иначе, чем еще можно было объяснить реплику адмирала:
  - Дмитрий Павлович, что-то я вас сегодня не узнаю, - в глазах адмирал промелькнула едва заметная смешинка, - обычно вы куда решительней.
  - Вопрос сложный, но наш опыт вам может пригодиться, - Димон, наконец, нашел правильный подход, - все наши компании давно испытывают давление иностранных и частных разведок. В результате проб и ошибок, мы выработали свою форму противодействия. Во-первых, мы никогда не спешим с арестом выявленных агентов. Во-вторых, после того, как отслежены все их связи, они получают предложение, от которого нельзя отказаться. Для перевербовки годится все. От подкупа до физического воздействия, - об угрозе жизни в адрес ближайших родственников, морпех просвещать адмирала не рискнул, это был бы перебор, - в результате, из девяти выявленных шпионов, только один предпочел уйти из жизни в результате несчастного случая. Через двоих мы грамотно сливаем дезинформацию в Германский главный штаб и Форин-Офис. Четверо стучат своим хозяевам в конкурирующих фирмах.
  - А чем же заняты еще двое? - скорее по инерции, нежели осмысленно уточнил Непенин.
  - Морочат голову нашим жандармам, - улыбнулся Зверев.
  - Даже так? - на этот раз вскинувший голову адмирал, действительно был удивлен, - И вас это не трогает?
  - Помилуйте, Андриан Иванович, с какой стати? Без реального представления об умонастроениях сограждан, государство обречено. Другое дело, сколь тонко оно это выясняет, но нам это не мешает, а остальное не имеет значения.
  Для адмирала, сказанное Зверевым о такой деятельности жандармерии, явилась полной неожиданностью. Одно дело вести наблюдение за противниками монархии, и совсем иное шпионить на предприятиях. А ведь в данном случае, слежка велась за товариществами, обеспечивающими армию и флот первоклассной военной продукцией. Мелькнувшие было сомнения в искренности Зверева, Андриан Иванович решительно отмел. Врать Дмитрию, не только не было смысла, напротив, такой поклеп рано или поздно был бы выявлен со всеми вытекающими последствиями. К тому же, считать Дмитрия Павловича человеком с воспаленным воображением, было нелепо. Перед ним сидел расчетливый делец, и, одновременно, сторонник величия России.
  'Теперь понятно, почему господин Зверев, мялся, как девица на первом свидании, - усмехнулся про себя адмирал, - не знал, как подступится, чтобы не получить отповедь. А сказал толково, но ведь есть же что-то еще'.
  - Флот и частные предприятия живут по разным законам, - Непенин подтолкнул Зверева к продолжению беседы.
  - Эт, точно, поэтому детектором лжи вам пользоваться не с руки.
  - Простите, как вы сказали? - оживился адмирал.
  - Детектор лжи. Это прибор позволяющий выявить лжет собеседник или говорит правду, - Дмитрий кратко изложил принцип действия и особенности применения полиграфа.
  - Вам его использовать можно разве что в отношении преступников, но освоение его дело очень не простое. Поэтому, если возникнет нужда, можем посодействовать, но сугубо в неофициальном порядке. Кстати, а вот кое в чем помочь мы вам можем.
  Зверев довольно убедительно показал, что к слежке и захвату германских агентов лучше всего подключить служивших на флоте бывших стрешаровцев. На вопрос, зачем это надо Дмитрию, ответ был до изумления прост:
  - Наши люди прошли специальную подготовку по нейтрализации диверсантов. Война рано или поздно кончится, и я заинтересован, чтобы мои будущие сотрудники не потеряли квалификацию. Если возникнет нужда убедиться в их навыках, всегда готов оказать посильную помощь.
  Вот в эту мотивировку Андриан Иванович поверил сразу. Совпадение коммерческого интереса и желание помочь державе, что может быть надежнее. От проверки кондиций стрешаровцев адмирал отказался - он хорошо помнил, что недавно натворила семерка таких же подводников, схлестнувшаяся с бандитами.
  ***
  - Ну, и что у нас тут делается? - подойдя к слуховому оконцу, Петр Локтев навел на противоположный дом морской бинокль.
  В 1905-ом году он так же смотрел из окна съемной квартиры у дома Фидлера, но тогда рядом был Тренер, а сегодня старшим стал сам Петр.
  - Командир, сдается мне, этот фрукт нас вычислил. Он всегда сидел в своей комнате, а сейчас торчит у соседа, хотя тот на службе.
  - Не мудрено, - скорее для себя, нежели отвечая на реплику Митяя, тихо произнес Петр, - со стороны двора смотрят?
  - Да, двое, а Зяблик с Толмачом контролируют перекрестки.
  - Добро, - тяжко вздохнул командир стрешаровцев, Петр Локтев, и были у него на то веские основания.
  Контрразведки на флоте фактически не было. Нельзя же за таковую считать образованное этим летом Особое делопроизводство при Морском Главном штабе, во главе с капитаном второго ранга Дуниным-Барковским и тремя офицерами-делопроизводителями.
  Одному из них, старшему лейтенанту Рагнару Рафаэлевичу Окерлунд, поручили проведение операции по слежке за шпионом, придав ему отряд вольноопределяющихся из бывших инструкторов стрешара.
  Радиста вычислили неделю тому назад. Им оказался мастеровой Александровского дока Пароходного завода Матвей Чижов. Человек он был одинокий и скрытный. На работе друзей у него не было.
  Обычно такие люди остро чувствуют малейшее внимание в своей особе, поэтому по отношению к клиенту следовало соблюдать чрезвычайную осторожность. Но разве это объяснишь ничего не понимающему в этом деле Чухонцу? Так промеж себя бойцы Вагнера называли Окерлунда.
  Отношение со старлеем не заладились с самого начала. Тридцатилетний Рагнар мечтал о быстрой и решительной славе, а Локтев настаивал на тщательном выявлении всех связей шпиона.
  Если бы не настоятельная просьба контр-адмирала Непенина, прислушиваться к мнению какого-то там кондуктора Локтева, шпион давно бы все выложил о своих подельниках, в этом Рагнар не сомневался, но всякий раз наталкивается на сопротивление невесть что возомнившего о себе человека из низов.
  Трудно сказать, какая муха сегодня укусила Чухонца, или она цапнула его жену и Чухонцу не обломилось. Вопреки здравому смыслу и увещеваниям Локтева, офицер, на виду у Чижова, поманил к себе пальцем маскирующегося под личиной рыбачка-забулдыги стрешаровца, и стал тому выговаривать, мол, передайте вашему кондуктору, что в его услугах больше не нуждаются.
  Вряд ли Чижов слышал сам разговор, но от него не укрылся брошенный на него угрожающий взгляд офицера. Да и сама по себе сцена общения морского офицера с чернью, категорически выбивалась из принятой нормы.
  Обедать Чижов направился по Высокой. Здесь, в доме номер один он снимал комнатенку на третьем этаже, за окном которой сейчас велось скрытное наблюдение из слухового окна дома напротив. Наблюдавший за окнами стрешаровец отметил некоторую нервозность шпиона, но что он будет делать дальше? Вернется ли на службу или рванет в бега?
  Грустные размышления Локтева были прерваны появлением со стороны Екатерининской улицы, отряда дюжих матросиков из кронштадского полуэкипажа во главе со старшим лейтенантом. Затем посыпались четкие команды: 'Ты, ты, и ты, - Чухонец ткнул в грудь троих матросов, - караулите окна со стороны Высокой. Двое со стороны двора стерегут парадное, остальные поднимаются на третий этаж и ждут меня. Выполнять!'
  Трое остались глазеть за окнами третьего этажа, остальные, бросились во двор. Что там происходило, могли рассказать только бойцы, блокирующие дом со стороны дворика.
  В общем-то, действия Рагнара были правильными. Вход в дом был только со двора. Спуск из окна по водосточной трубе, караулили три молодца, а торцы здания окон не имели, и внимания на эти стены не обращалось.
  Вот, только, Чижов в этот момент находился не в своей комнате, как полагал Чухонец, и не в соседней, как о том думали Петр и его наблюдающий, а на чердаке. Выход шпиона на кровлю совпал с топотом сапог. Спуск по веревке вдоль восточной стены занял секунды. Сапоги матросов еще гремели по лестничным маршам, когда господин в котелке, в котором трудно было узнать мастерового, спокойно пошел по Бочарной в сторону Северного бульвара.
  Взяли супостата при посадке в потрепанную финскую лайбу, до которой шпиону было идти меньше полуверсты. Здесь, вдали от лишних глаз, Матвею Чижову дали ясно понять, что сломанными ребрами он не отделается, но надо отдать Локтеву должное - никаких увечий Чижов не получил. Ему еще предстояло работать на российскую разведку.
  В это же время у дома шпиона царила паника. На требование офицера немедленно отворить дверь, реакции не последовало, но за снесенной преградой его ждал не испуганный негодяй, а кучка пепла и аккуратно убранная комната.
  Первые секунды Окерлунд растерянно смотрел на открывшуюся картину. Затем последовали суматошные команды: 'Немедленно найти, догнать и доставить'. Единственно чего не хватало матросам, так это понимания кого и где надо искать. Смекалкой, однако, моряков бог не обидел, и спустя полчаса четверо из них сопровождали группу Локтева, ведущую беглеца. Первой реакций Чухонца была благодарность, которую тут же затмила ярость к Чижову, но гораздо больше к нагло ухмыляющемуся кондуктору.
  Дальнейшие события каждый видел по-своему. Матросам показалось, что удерживаемый стрешаровцами шпион, внезапно вывернулся и смачно заехал офицеру по зубам, отчего тот крепко приложился затылком о крыльцо парадного.
  Пришедший в сознание Рагнар, помнил, свой замах, но больше не помнил ничего, зато во рту язык резался о корешки двух передних зубов.
  Виновник же всего переполоха, почувствовал, как при подходе к офицеру, ослабла хватка удерживавших его людей.
  Более того, в момент замаха офицера Матвей почувствовал, что его тюремщик будто бы подтолкнул отвесить ненавистному офицеру хорошую плюху, к тому же он был готов поклясться, что второй сопровождающий в самый последний миг сделал офицеру подножку. Так это было, или иначе, но после испытанного им на борту лайбы ужаса, он предпочел считать, что это ему только показалось. Тем более, что кинувшиеся на расправу матросы, странным образом оказались оттеснены от Матвея.
  Дальнейшее руководство операцией взял под свой контроль Непенин, а вся работа с 'мастеровым' легла на Петра Локтева, которого шпион слушался неукоснительно. К слову сказать, Матвей Чижов оказался простым радистом, а зашифрованные радиограммы ему давал коллежский секретарь, ведающий снабжением города и флота. Можно сказать, ничтожный клоп десятого класса, но этот кровосос имел обширные связи среди моряков и за водкой умело вытаскивал секретные сведения.
  За успехи в деле борьбы с германскими агентами, Петр был награжден орденом Знак отличия ордена Святой Анны. Его команда повесила себе на грудь по медали, а Рагнар получил орден Святой Анны четвертой степени. Правда, к этому времени командование учло его настойчивые просьбы о переводе на действующий корабль. Одним словом, произошло все то, что звучало в каламбуре о наказании невиновных и поощрении непричастных. Ну, или почти все. Главное, что с этого начала создаваться контрразведка Балтийского флота.
  ***
  Много ли могли знать переселенцы о войне на Балтике? Нет, конечно. Что-то почерпнули из курса истории, из телевидения и интернета. Много полезного и бесполезного, припомнили из повести Валентина Пикуля 'Моонзунд', между делом нашли неточности. К примеру, представление Пикуля о роли большевиков и Колчака в начальный период войны оказались преувеличены. Факт, что Эссен был курящим, давал не более, чем описания веснушек на лице командующего Балтфлотом.
  К полезному можно было отнести упоминания о бомбежках порта Либавы, германскими самолетами и дирижаблями, и упоминание о дате сдачи Либавы.
  По-настоящему важным был лишь факт отсутствия ожесточенных морских сражений.
  Командование флота всерьез опасалось прорыва германских дредноутов к Петрограду, и на то были веские основания. Германский флот на Балтике, которым заправлял гросс-адмирал Генрих Прусский, был слабее российского флота, зато в любой момент мог быть пополнен десятком линейных кораблей за счет флота открытого моря, и как знать, не успей Николай Оттович выставить мины, не ломанулись ли в Финский залив эти бронированные чудовища.
  В мире переселенцев, напоровшись на глубокоэшелонированные минные поля, не ломанулись, хотя такая попытка была совершена в сентябре четырнадцатого.
  Здесь, в самом начале войны, карты фрицам спутали две российские субмарины, ставшие виновницами гибели трех крейсеров, двух эсминцев и подлодки, не считая мелочи в виде тральщиков и гражданских пароходов.
  Осмелевший до невозможности Николай Оттович, стал бросать мины на пути германских кораблей, что привело к полугодичному ремонту бронепалубного крейсера Газелле и награждению государем упрямого адмирала орденом Белого орла, а позднее и Св. Георгия 3-й степени.
  Такое положение дел фрицы терпели ровно до той поры, пока в конце октября германские тральщики не прошлись над донными минами магнитными тралами, открыв подходы к своим военным базам.
  Тогда же было принято решение раз и навсегда положить конец этому безобразию, то бишь, русской угрозе. В начале ноября через Кильский канал в Балтику прошли 4-я и 5-я эскадры линейных кораблей, а в Данциге и Пилау начали скапливаться суда для высадки десанта в Виндаве (так сообщила разведка). Судя по всему, 'товарищ' Кайзер, решил захватить плацдарм севернее Лиепаи и оттуда угрожать дальнейшим продвижением к столице Империи.
  К счастью, для России, не срослось. Все подводные силы Империи были по максимуму активизированы. Это, между прочим, кроме восьмерки 'барсов' и одной Малютки, построенных на верфи Корабела, еще шесть аналогичных подлодок, спущенных на воду Балтийским заводом. Всего четырнадцать хищников, или, целых двенадцать тысяч тонн суммарного водоизмещения являлось грозной силой! К тому же, авиация Балтийского флота получила приказ вести непрерывную разведку.
  Поставивший у Киля модернизированные донные мины Кугуар, был обнаружен, но сумел доползти до шведского Борнхольма, где и затонул, а выбравшаяся на остров команда была интернирована.
  Кайзеровцы, со свойственным им педантизмом, протралили фарватер, но ничего не обнаружив, посчитали, что русская лодка напакостить не успела. В результате этого заблуждения самой привередливой из лежащих на дне мин, не понравился проходивший на ней бронепалубный крейсер Тетис из 5-й эскадры. Новые мины реагировали одновременно на два параметра - магнитную составляющую и шумы винтов большого корабля, поэтому простым магнитным тралом не ловились.
  Второй потерей флотилии открытого моря, стал линейный корабль Швабия, входивший в 4-ю эскадру. Авиаразведка обнаружила шедшую с эскортом Швабию на траверзе Свинемюнде, и рванувшие к Штольп-банке, Гепард с Леопардом не оставили германскому полу-дредноуту шансов на жизнь.
  В итоге, немцы решили больше не рисковать, и сосредоточились на минировании русских портов, а эскадры вернули в Северной море, где к тому времени активизировался флот Великобритании.
  На этом война на Балтике перешла в позиционную форму. Фрицы стали без меры сыпать мины, перекрывая подходы к своим портам русским субмаринам и минзагам, к тому же, всерьез взялись за гидроакустику.
  Русские продолжили усиленно строить подлодки, но шведские пароходы не трогали. Видимо ждали, пока Кайзер даст добро на неограниченную подводную войну, в которой его орелики 15 мая 1915 года отправят на ком рыбам две тысячи пассажиров Луизитании.
  Что будет потом? Этого переселенцы не знали, но, приставив нос к пальцу, посчитали, что принципиальных изменений не произойдет, разве что вместо Готландского сражения крейсеров, произойдет какое-либо иное. Ну, может, сдвинется срок падения Лиепаи и Риги.
  ***
  На суше компания 1914-го - начала 1915-го годов шла своим чередом. На Северо-Западном фронте Россия потерпела поражение, зато был сорван план Шлиффена по молниеносному выводу из войны Франции.
  Галицийская операция Юго-Западного фронта была успешней. В этом сражении Австро-Венгрия потеряла около 400 тысяч человек убитыми и 100 тысяч плененными. После чего во многом утратила возможность вести самостоятельные действия. От полного разгрома Австро-Венгрию спасла помощь Германии, которая перебросила в Галицию дополнительные дивизии. Для сравнения, Россия потеряла 150 тысяч человек убитыми.
  Переселенцы знали, что в 1915-ом году основной удар Германия нанесет по России, имея целью вывести ее из войны. Гинденбург добьется заметных успехов, а Россия потеряет Польшу, западную Украину, часть Прибалтики, западную Белоруссию, но из войны не выйдет.
  Практически весь 1915-й год будет происходить размен недостающего оружия на территории и людские ресурсы, потери которых в 1915-ом году окажутся катастрофическими. Фактически будет уничтожена кадровая армия, и ей на смену придут плохо обученные солдаты, и такие же скороспелые офицеры, что определят низкую боеспособность армии на следующий 1916-й год.
  Вспоминая о потерях, Мишенин называл цифру в два миллиона убитыми и около трех миллионов пленными. Федотов считал, что это все потери России в Первой Мировой войне, но существенная их часть действительно придется на 1915-й год.
  С началом войны, автомобильные и авиационные заводы переселенцев были загружены под завязку. Выпускалось много военного снаряжения от стереотруб до сапог.
  Крупнокалиберные пулеметы 'имени Зверева' ставились на броневики и поступали на флот. Пулеметы Зверь, калибра 7,62, но под безрантовый патрон, удалось продавить в авиацию благодаря надежности и скорострельности. Остальная стрелковка успехом в Главном Артиллерийском Управлении не пользовались, хорошо, что стали брать минометы.
   Еще в сентябре военное министерство воротило нос от безрантового промежуточного патрона, и заточенного под него оружия - единообразие превыше всего! А на ваш короткий карабин глаза бы наши не смотрели. И вообще, война через полгода кончится.
  Что характерно, об избыточной мощности обычного патрона, в мире прекрасно знали. В России об этом исписали килотонны бумаги, а проведенные в конце XIX века испытания, этот взгляд убедительно подтвердили, но такова сила инерции.
  Переселенцы не настаивали. О предстоящей беде с оружием, они знали. Первые робкие предложения прозвучали в октябре четырнадцатого. Дескать, некоторая нехватка оружия для новых пополнений имеет место быть, и за ради победы над врагом, вам стоит проявить большую гибкость.
  Ага, размечтались. Перенастроить автоматические линии, заточенные исключительно под патрон со стальной гильзой на русский рантовый?! Переделать все свое оружие...проще все сдать в металлолом и свинтить из России. Дешевле обойдется. Так и ответили.
  С начала ноября, пожелания стали меняться на настойчивые рекомендации, которые в конце ноября завершились грозным вызовом к начальнику Главного Артиллерийского Управления, генерал-лейтенанту Кузьмину-Караваеву Дмитрию Дмитриевичу.
  Пятидесятивосьмилетний начальник ГАУ не был ни ретроградом, ни казнокрадом. Человеком он был неглупым, но слабым администратором и таким же слабым технарем. Все это, в сумме со сложившимися представлениями о будущей войне, определило многочисленные просчеты его ведомства.
  Естественно, все началось с наезда, который с легкостью был отбит. В этом переселенцы поднаторели, после чего созданная комиссия подтвердила: 'Проще выкинуть, чем переделать'. Вывод был, конечно, много обстоятельней, но суть от этого не поменялась, а Дмитрий Дмитриевич в сердцах посетовал: 'Что же вы раньше-то на меня не вышли?! Давно бы нашли решение!'
  А решение действительно лежало на поверхности - новой стрелковкой и боеприпасами надо было обеспечить отдельную бригаду, потом дивизию, потом корпус и даже армию. При таком подходе проблема единообразия таяла, как с белых яблонь дым.
  Генерал-лейтенант был прав и поэтому искренне расстроен. Не знал он одного - в планы переселенцев серьезные изменения хода компании 1915-го года не входило. В противном случае они лишались своего главного козыря - послезнания и возможности всерьез повлиять на историю России.
  Жестоко? Беспринципно? Да, жестоко, да беспринципно, ведь можно было бы сберечь до полумиллиона жизней соотечественников. Но вот какая штука. Выбора между хорошим и плохим в природе не существует. Он всегда между плохим и очень плохим. В этом смысле серьезно повлияв на ход компании пятнадцатого года, переселенцы гарантированно лишались влияния в главном. А еще они не понаслышке знали цену 'гуманистическим' устремлениям запада.
  Мишенин, конечно, поговаривал, дескать, Гитлер может и не выживет, и вообще все может пойти по-другому, но какой же здравомыслящий человек поверит в такие благоглупости? Не имеет никакого значения, кто сейчас непосредственно командует парадом. Выраженное Крыловым существо европейского менталитета, звучало предельно откровенно: 'Ты виноват уж в том, что хочется мне кушать', а притча о бремени белого человека и переноске света цивилизации к дикарям, это жвачка для домохозяек.
  С учетом такого понимания сути всего происходящего в мире, сегодняшняя гибель полумиллиона сограждан завтра спасет десятки этих самых миллионов.
  Как бы там ни было с большой политикой, но бодяга с принятием на вооружение новой стрелковки и минометов затянулась. Калибр ротного миномета в 60 мм, военным показался недостаточно весомым, пришлось пообещать переход на 82 мм в ротах и 120 мм в батальонах, тем более, что эти игрушки уже накапливались на складах.
  Все мытарства кончились, когда в январе 1915 года, начальник артиллерийского снабжения Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Голицын телеграфировал в ГАУ: 'Еженедельно высылаемых трех миллионов патронов недостаточно. Прошу увеличить норму и выслать в Киев единовременно сколько можно', в унисон с ним Северо-Западный фронт запросил 19 миллионов патронов в неделю. С этого момента вопрос о типе боеприпаса был снят.
  К этому времени оружия у переселенцев было заготовлено на четыре дивизии и перевооружение было решено начать с кавказского фронта, а конкретно с армейского корпуса Николая Николаевича Юденича.
  Мотивировка была очевидна - Кавказский фронт имеет второстепенное значение, поэтому, там самое место для проверки инноваций, а для подстраховки количество пулеметов решили удвоить. Для переселенцев это было благо - во-первых, их влияние на западном фронте минимизировалось, во-вторых, загружались заводы.
  Больше всего решением ГАУ возмущался полковник Деникин и генерал-майор Корнилов. О преимуществах этого оружия они знали. На Деникина внимания не обратили - чином не вышел, зато Корнилова заверили - его дивизия такое оружие получит в первую очередь, но после проверки на Кавказе.
  В январе 1915-го года переселенцы обратились в ГАУ с предложением закупить у них противогазы, но, как и ожидалось, получили отказ. В возможность применения противником газов не поверили, но это не важно - после первой же газовой атаки бросятся покупать сломя голову.
  В целом же к концу февраля переселенцы, в который уже раз убедились, что история имеет колоссальную инерцию. Автомобилей в русской армии стало в сотни раз больше, а про авиацию и говорить нечего, но аналогичные изменения произошли и в Германии. В результате, русские бронедивизионы Дукса и Путиловского завода регулярно сталкивались с германскими, а в воздухе разыгрывались целые сражения. В мире переселенцев такие баталии разворачивались только на западе Германии. Сама же армия под удрарами гансов понемногу начала пятиться назад.
  ***
  Десятую годовщину переноса в этот мир, переселенцы отметили очередным лыжным путешествием, с окончанием на день Красной армии у Лесного озера. Взамен пребывающего в Монреале Мишенина пригласили Самотаева.
  Стартовав от Твери, в направлении восток-северо-восток, на второй день вышли к южной оконечности озера Великого, находящегося в центре гигантского болота Оршинский Мох.
  В мире переселенцев летом сюда можно было добраться только по воде. Зимой Зверев приезжал на снегоходе порыбачить.
  В километре от берега лежал сбитый в 1941-ом бомбардировщик ДБ-3Ф. До мелиорации здесь было болото, и самолет плюхнулся на брюхо. В мире переселенцев здесь стоял лес, и вид лежащего между крепких сосен целого самолета всегда вызывал оторопь.
  Зверев давно мечтал посетить это место, что и определило маршрут. Береговая линия не изменилась, а место падения самолета выдавал клочок векового соснового леса. Возвышенность, поросшую громадными деревьями, и на два метра возвышающуюся над окружающим болотом, Дмитрий заметил еще в своем времени. Здесь, в сотне метров от сбитого самолета, поставили лагерь.
  Пока Федотов с Самотаевым кашеварили, Зверев топтался на месте падения, выискивая одному ему известные ориентиры, но вокруг была однообразная заснеженная равнина. На северо-западе солнце скрылось в бело-голубом безмолвии. На юге проступали звезды. Там, в полусотне верст, в его мире стоял город физиков, из которого его занесло в это время, а еще дальше их ждало Лесное озеро. На мгновенье он поймал ощущение мистического единения этого места на безбрежном заснеженном болоте, где в августе 41-го упадет самолет, с городом, в котором после войны будет построен гигантский синхрофазотрон, и с Лесным озером, найденном переселенцами десять лет тому назад.
  - И чего ты там потерял? - задал резонный вопрос Федотов, когда Дмитрий наконец-то окончил свои изыскания, а сдобренная мясом каша испускала умопомрачительные ароматы.
  - Погоди, Старый, - в присутствии Михаила Дмитрий впервые назвал Федотова его 'партийной кличкой', - в этом месте упал наш ДБ-3Ф, помянуть надо.
  - В сорок первом? - зачем-то уточнил Борис.
  - Да, в октябре одна тысяча девятьсот сорок первого года, на этом самом месте упал наш дальний бомбардировщик Илюшина, ДБ-3Ф, - намеренно четко, чтобы не было никаких сомнений, произнес Зверев, - давай, Пантера, по-полной, помянем наших.
  Бывший морпех Краснознаменного Северного Флота, тридцатисемилетний магнат и лидер думской фракции Димка Зверев, был всего лишь человеком, до чертиков уставшим в одиночку тащить груз, что сам же взвалил на свои плечи. Федотов, конечно, помогал, но он и сам был по уши занят своими делами.
  К тому же, чем отчетливее проступали контуры будущего, тем очевиднее просматривался диссонанс между декларациями ее лидера и фактической политикой партии новых социалистов.
  - Что, Пантера, думаешь, ослышался? - в голосе Зверева отчетливо прозвучала горечь. - Нет, дружище, ты не ослышался. Мы сюда провалились из 2004-го года, Для нас со Старым этот мир наше прошлое, для тебя наш мир будущее. Такие, брат, дела, так что, наливай. Разговор у нас будет длинный.
  Последние месяцы в глазах ближайшего соратника Зверева, нет-нет, да и мелькало недоумение: 'Почему мы отказываемся сделать то-то и то-то?'.
  В мелочах Зверев всегда шел Михаилу на встречу. В вопросах, грозящих повлиять на будущее, изворачивался, обосновывая неучтенными последствиями, и прочей лабудой. Не всегда убедительно, но до поры выезжал на авторитете.
  До войны серьезных проблем, в общем-то, не возникало, но с ее началом ситуация стала меняться кардинально. Фактическому руководителю боевой организации переселенцев, лично организовавшему агентурную сеть на территории противника, и подготовившему грядущую 'рельсовую войну', объяснить, почему не летят под откос составы с германскими войсками, становилось, мягко говоря, было затруднительно.
  Управлять умными людьми в темную... не смешите, господа, бабушкины чувяки, они после этого окончательно разваливаются. В любом серьезном деле требуется кружек соратников, полностью понимающих и принимающих поставленные цели. Без такого положения дел любое мало-мальски серьезное дело обречено на провал.
  - В нашем мире, Миха, никаких путешествий во времени не было, и как нас сюда перенесло одному богу известно. Теорий по этому поводу больше чем до фига и Старый их скрывать не станет, а я пока расскажу об истории нашего мира, но учти, мы не историки и многого элементарно не знаем.
  Сегодняшняя война у нас началась, как и здесь, первого августа. На Северо-Западном фронте Россия точно так же отгребла от фрицев. На Юго-Западном дела шли аналогично, а в пятнадцатом году началось отступление, позже названое: 'Великим отступлением русской армии'.
  Последнее время Зверев испытывал жутчайшую потребность посоветоваться с Самотаевым. Увы, не раскрыв истинных целей, такого блага он был лишен. Сомнений, можно ли доверится Самотаеву, у переселенцев не было. Вопрос заключался лишь в том, где и как это выполнить.
  Мысль, устроить все это на второй-третий день похода, пришла в голову Федотову. Димон за эту идею ухватился, ведь на фоне активной пахоты на свежем воздухе, многое воспринимается иначе.
  - О намечающемся недостатке вооружения и патронов со снарядами, ты уже знаешь. Так вот, в том числе и по этой причине, за пятнадцатый год Россия потеряет около миллиона солдат и офицеров, фактически лишившись кадровой армии. Вместо помощи, наши союзнички, засядут в обороне. Это к вопросу о союзническом долге.
  - А немцы? - не удержался, заметно помрачневший Пантера.
  - Миха, все вопросы потом, кстати, плесни. Да не жалей ты ее, проклятую. Один хрен, завтра нам говорить, не переговорить, и на послезавтра останется.
  Почесав репу, Федотов с Дмитрием, пришли к выводу, что разговор должен начать Зверев, но тот тянул, не зная, как подступится. Чем это было вызвано? Да черт его знает, но морпеха что-то останавливало, пока сегодня не возникло желание помянуть погибших пилотов. Зато теперь все пошло, как само собой разумеющееся.
  - В шестнадцатом году Брусилов прорвет оборону австияков, но наше наступление на Северо-Западном фронте провалится, и немцы ударят Брусилову во фланг. В целом же можно считать, что разменяемся один к одному. На зиму основная пальба поутихнет, а в конце февраля семнадцатого в России вспыхнет революция, которую, похоже, уже сейчас готовят Гучков с Родзянко и примкнувший к ним, блин, Милюков.
  Глотнув, Дмитрий продолжил:
  - В первых числах марта Николай II отречется от престола и власть перейдет к временному правительству, которое провалит все, что только можно провалить. К лету армия окончательно развалится. Прикинь, имея полные арсеналы снарядов, и вдвое превосходя по численности гансов, мы будем драпать, бросая все тяжелее винтаря. Кстати, не поверишь - председателем временного правительства станет наш крендель Керенский.
  После этих слов, на лице Михаила отчетливо проступило брезгливое недоверие.
  - В итоге всей этой чехарды, двадцать пятого октября власть в стране возьмут большевики во главе с Владимиром Лениным. Как следствие, вспыхнет гражданская война, но большевики выстоят. С этого момента Россия, которую переименуют в Союз Советских Социалистических Республик, начнет выкарабкиваться из экономической разрухи. Можешь не сомневаться - как всегда через задницу.
   Большевики ликвидируют безграмотность. Большой кровью организуют крупно-товарное сельхозпроизводство, проведут индустриализацию. В сорок первом на нас опять навалятся немцы. Страшная будет война, но наши знамена будут реять над Рейхстагом! - о потерях Зверев не говорит, всему свое время. - Потом будут полеты в космос, и атомная бомба, а в 1991-ом году Страна развалится на шестнадцать частей.
  Разговор кончился за полночь. Утром, глотнув чаю и подхватив пешню, Зверев поспешил к одному ему известному рыбному месту. Зря, что ли, он на себе тащил эту тяжесть?
  Лед, у впадающего в озеро ручейка был тонким и через полчаса Димон таскал из лунки плотву с лещами, а ближе к обеду выловил двух судаков.
  В это же время, Федотов наводил порядок в голове у Самотаева. Обрушившаяся на аборигена информация, упорядоченной была только поначалу. Стоило Звереву изложить историческую канву, как посыпались беспорядочные вопросы и такие же ответы:
  - ... а если бы я захотел побывать на Камчатке?
  - ...запросто, утром, сел в самолет до Петропавловска-Камчатского, а через восемь часов любуешься Ключевской сопкой.
  - ... хм, дык, от голода в России давно не умирают.
  - ... а люди счастливы?
  - ... Пантера, с какого бодуна люди станут счастливы? Им сколько не дай....
  - ... Луну ему подавай, да что там делать? Там же радиация.
  - ... Что такое радиация? Потом расскажу, а вот разных спутников вокруг планеты крутится тысячи, но пилотируемая международная космическая станций только одна. На ней одновременно работает шесть - семь человек.
  -...
  Первым делом Борис лишил Самотаева надежды хоть глазком взглянуть на чудесный мир грядущего - никакой машины времени нет, и не предвидится. Федотов изложил, как и откуда их перебросило в самый конец 1904-го года.
  Одновременно успокоил, мол, никуда мы отсюда не слиняем и благополучно помрем в назначенное время. И вообще, термины 'этот мир' или 'это время', в данном контексте синонимы, а как там обстоит на самом деле, и существует ли еще мир, или родное время хренопутешественников, одному богу известно, но Всевышнего, по причине его отсутствия, спрашивать бесполезно. Такой вот голимый парадокс.
  После этого вновь началось преподавание истории. На этот раз обстоятельно и без суеты. Первым делом Федотов пояснил, что историю Первой Мировой Войны, на уроках истории, и на лекциях в институтах, в их мире давалась поверхностно.
  - Спрашиваешь почему? На этом мы остановимся позже, зато со всей тщательностью.
  Все исторические события сопровождались пояснениями: 'Сомнению не подлежит', 'В целом верно, но есть сомнения в деталях', 'К данному утверждению надо отнестись предельно критически, скорее всего брехня' и т.д.
  После свежей ухи обработка клиента продолжилась, а за вечерним чаем прозвучал вполне ожидаемый вопрос:
  - Командир, ты вчера сказал об атомной бомбе, что это?
  - После сброса такой хреновины на городок, вроде нашего Питера или Берлина, в радиусе десяти верст остаются груды оплавленного кирпича. Соответственно, на пару мильенчиков сокращается население страны, - рассказав о теоритической эффективности 'Кузькиной матери' и склонив голову к плечу, Зверев ждал реакции.
  - Но это же..., - задохнулся Самотаев, - и ты так спокойно об этом говоришь?!
  - Дык, и что? Прикажешь рвать на заднице волоса? - искренне удивился реакции товарища Зверев. - Примени кто такое оружие, так ему тут же прилетит ответка, поэтому, - Димон поднял вверх указательный палец, - это оружие превратилось в сдерживающий фактор. А теперь, Пантера, слушай приказ: 'Об атомной бомбе ты не вспоминаешь даже во сне, ибо нехрен'.
  Нехрен, так нехрен, тем более, что такое оружие Михаилу категорически не понравилось, и думать о нем он не собирался безо всяких приказов.
  Переселенцам был нужен Михаил Самотаев трезво понимающий существо охватившего российское общество кризиса, а не бьющийся в праведном гневе колхозный дурачок.
  Советская пропаганда рисовала мир в двух тонах - черном и белом. В действительности разумное и доброе содержалось в любой идее, от анархии до монархии. Точно так же в любой партии можно отыскать людей глубоко порядочных и яростных фанатиков, и когда последние прорываются к власти, всем окружающим вдруг становится весьма и весьма 'неуютно'.
  За примерами далеко ходить не надо. Достаточно вспомнить разразившуюся при временном правительстве вакханалию, и еще большую при большевиках. Кстати, и в лихих девяностых сторонники 'демократических свобод' отметились по-полной. Разгул бандитизма, когда редкого мента можно было отличить от бандита, и лежащее в руинах производство - вот итог их титанической деятельности 'во имя свободы'.
  Отсюда следовал предельно рациональный вывод: от любой партии, от любой теории надо брать полезное, отбрасывая все мешающее. При этом плевать, кто перед тобой монархист, клятый буржуин или коммунист. Опасность представляют только безгранично верящие в непогрешимость своих идей. Вот таких, надо загонять под лавку, в смысле на лесоповал, и чтобы нос высунуть боялись.
  И не надо обольщаться по поводу новых социалистов. Их фанатично-активную часть после использования надо будет безжалостно сжечь на фронте, а выживших пустить под нож. В противном случае вместо прагматичного строительства страны, попрет очередная дурь с лозунгами и дикостями очередного изма.
  'Господа, не имеет значения, какого цвета кошка, главное чтобы она хорошо ловила мышей'.
  К такому пониманию, переселенцы шли десятилетие, и такое отношение к окружающему надо было вложить в Самотева здесь и сейчас.
  После дневки у 'бомбера' ритм сменили - шли до обеда, после чего в голову аборигена вкладывали очередной блок знаний, который по ходу уточнялся и усваивался. Путь, что мог бы занять пять дней, одолели за десять, но оно того стоило.
   Прошлись по всей истории, начиная от первой мировой до начала восстановления страны после очередной 'Великой Демократической революции 1991-го года'.
  Перед аборигеном выстраивалась эпическая картина исторического пути России.
  Петроградский Совет и Временное правительство. Провал июньского наступления и смена кабинета. Корниловский мятеж. Приход к власти большевиков. Брестский мир и гражданская война. Империи стираются с политической карты мира. Первый революционный угар, ознаменовался попыткой отменить деньги и признать семью буржуазным пережитком. Большевики с вожделением ждут мировой революции, но она так и не приходит. Яростная борьба за власть в партии. Железной рукой Сталин проводит индустриализацию и коллективизацию, а мечта идиотов по 'обобществлению женщин', сменяется лозунгом: 'Предал семью - предашь и родину'. Гулаги не пустуют, но Россия стремительно нагоняет потерянное время.
  Война с фашистской Германией. Цифра 27 миллионов погибших повергла в смятение. На ее фоне сегодняшние потери не ужасают. Тегеран-43, Ялта. Лукавые союзники и новая конфигурация мира. Империя, над которой никогда не заходит солнце превратилась в региональную державу. Варшавский договор, послевоенное восстановление. После Сталина страной правит кукурузник, затем дорогой Леонид Ильич, придурок Меченый, и алкаш ЕБН. Два последних изо всех сил пахали на развал Союза, а после 2000-го года на вахту заступил прагматик из спецслужб по фамилии Путин.
  В Советское время лозунги 'Земля крестьянам' и 'Фабрики рабочим', никуда не делись - крестьяне растят хлеб и кормят страну. Рабочие ударными темпами добывают уголек и плавят металл, а отечественные самолеты летают все выше и быстрее. Отдельной строкой прошла история таких славных контор, как ВЧК-НКВД-КГБ-ФСБ.
  Извечные русские вопросы: 'Кто виноват и что делать?' начались по окончании курса 'молодого историка', и кто бы сомневался, что изначальным виновником всех Российских бед будет назначен Николай Александрович Романов.
  - Прочти, - Зверев протянул несколько листов текста, - это наша реконструкция разговора между Николаем II и командующим Северо-Западным фронтом, генералом Рузским. Разговор произошел первого-второго марта семнадцатого года, в котором Рузский убедил государя согласиться на правительство народного доверия.
  Пантера углубился в чтение:
  'Первый и единственный раз в жизни, Рузский высказал государю все, что думал и об отдельных лицах, занимавших ответственные посты за последние годы, и о том, что казалось ему великими ошибками общего управления и деятельности Ставки.
  Государь со многим соглашался, многое объяснил и оспаривал. Основная мысль Николая была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держатся. В то же время, считал себя не вправе передать дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, 'подав с кабинетом в отставку'.
  'Я ответственен перед богом и Россией за все, что случилось и случится, - говорил государь, - будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным Советом - безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность'.
  Рузский доказывал Государю, что его мысль ошибочна, что следует принять формулу: 'государь царствует, а правительство управляет'. Николай II говорил, что эта формула ему непонятна. Надо было иначе быть воспитанным, переродиться и опять оттенял, что он лично не держится за власть, но только не может принять решения против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми. Он не может считать, что сам не ответственен перед богом.
  Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров. Высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый кабинет, люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей. Генерал Рузский возражал, спорил, доказывал и, наконец, после полутора часов получил от государя соизволение на объявление через Родзянко, что государь согласен на ответственное министерство и предлагает ему формировать первый кабинет. Рузский добился этого, доказав государю, что он должен пойти на компромисс со своею совестью ради блага России и своего наследника'.
  Чем глубже Михаил вникал в написанное, тем отчетливее он видел перед собой не злобного тирана, а слабого руководителя и, одновременно, безумно одинокого человека, измученного тяжелейшим выбором. Этот человек до ужаса боялся ошибиться и принести стране беду. Как же этому Николаю было в этот момент больно!
  Поразительно, но говоря об общественных деятелях, монарх был прав. Этой краснозвучной шелупени Самотаев не доверил бы даже отделения. Одновременно, Михаил не сомневался в истинности реконструкции. Отдельные фразы наверняка звучали иначе, можно было поспорить по акцентам, но зная Зверева с Федотовым, он не сомневался - ему не врут.
  - Не ожидал?
  - Но, как же так? - в голосе Михаила отчетливо прозвучала растерянность.
  Нет ничего хуже осознания, что все, что ты считал злом, таковым на поверку не оказалось. Такого рода ошибка тебя самого низводит до уровня обыкновенного дурачка.
  - Все нормально, Михаил, - перехватил разговор Федотов, - просто надо различать человека и систему управления. Николай был по-своему порядочным человеком, но на должности царя не тянул. Монархия идеально подходила для прежних времен, но в усложняющемся мире стала давать сбои. А факт, что Николай не видел преимуществ распределенной системы управления, так тут мы помочь ему бессильны. Ему бы подкорректировать систему управления, но для этого надо было родиться творцом по типу Петра I. К тому же, не стоит забывать Распутина и кровавое воскресенье. С позиции системы управления, основным недостатком монархии является невозможность оперативно менять управляющее звено.
  - Эт точно, кроме удара канделябром по голове, все остальное не работает, - Зверев внес в разговор хорошую пригоршню оптимизма, - а теперь, дружище Пантера, давай разбираться с Петросоветом и нашими временными.
  Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов имел все шансы стать во главе революции. В первых числах марта он выкатит приказ ?1, положивший конец единоначалию в армии, но тут же подтвердит главенствующую роль Временного правительства. Странная непоследовательность.
  - Пантера, обрати внимание: отказ взять власть, верхушка Петросовета мотивировала невозможностью построения социализма. Дык, и кто же с них требовал социализьму? Могли бы взять власть и построить свою буржуазную республику, с нужной им степенью социализации. Ан нет, обдристались, наши кастраты. Нет ничего удивительного, что к октябрю Пертосоветом стали заправлять большевики. Теперь о временных.
  Что бы там не говорили противники Временного правительства, но буржуазным оно было весьма условно, и в соответствии со своими демократическими тараканами объявило о всеобщем избирательном праве, о отмене сословных ограничений и пр. и пр, но, самое страшное, оно запустило дурацкую реформу в воющей армии. Потом пытались отработать назад, но 'поезд к тому моменту ушел'.
  - Миха, чтобы понять, что это были за трахнутые на голову крендели, вот тебе о Родзянко. Этот боров 26-го февраля шлет царю паническую телеграмму, чтобы тот согласился на правительство народного доверия, иначе все пропало. Прикинь, сходу, по одному только звонку вшивого думца, Николай должен был поменять всю систему управления государством?! Потом этот дебил всю жизнь крякал: 'Послушал бы меня тогда Николай, монархию удалось бы сохранить'. Похоже, боров так и не понял, что без согласия командующих фронтами, отречения бы не произошло.
  Зверев пошевелил угли в костре.
  - А вот пример с Керенским. В эмиграции его клевали все кому не лень: 'Почему, вы не арестовал Ленина?' - на что тот отвечал: 'Да мы знали, что Ленин едет в Россию через Германию. Денежную же помощь из Германии Ленин получал во время войны, до русской революции. И вообще, как мы могли его арестовать, коль скоро возвращение политэмигрантов на родину было желанием всей страны'. Ну, разве это не идиот? Идет война, разведка знает о контактах Ленина с немцами, но главе правительства все это по хрену веники.
  - Ленин получал деньги от Кайзера?! - не удержался от возгласа Пантера.
  - Если и получал, то копейки. Большие деньги скрыть невозможно, ты это теперь понимаешь. О миллионах Кайзера у нас не трындел только ленивый, но как только доходило до документов, тут же начиналось бла-бла-бла - охрененно хитрые немцы и такие же большевики, все спрятали, - скривившись от омерзения, Зверев сплюнул в костер, - дебилы, блин!
  Когда очередь дошла до большевиков, Михаил сам высказал предположение, что, при очевидной неготовности базиса, большевики рванули в свою мечту, не сообразуясь с реалиями жизни, в итоге получили бешеное сопротивление.
  - Эт точно, рванули, но только им одним удалось заставить элиту пахать на державу.
  - Тогда почему у вас все пошло наперекосяк?
  - Ты хочешь знать, почему последователи первобольшевиков оказались тварями бесхребетными? Вот это, Пантера, есть самая большая загадка. С базисом понятно, не было его в России, от слова совсем, и вааще, все наши революции пошли не по марксизму.
  Затронув самую трудную тему, Зверев с надеждой посмотрел на Федотова, но тот, изображая революционный бронепоезд, только пыхтел свой трубкой, мол, отдувайся сам.
  Сегодняшний Дима Зверев не сомневался - столкнувшись с реальными проблемами управления страной, правящая верхушка революционеров не могла не задуматься о том, почему не выполняются предсказания Маркса.
  Кто-то находил объяснение в преждевременности революции. Такой подход порождал надежду - стоит создать тот самый базис-шмазис, повысить благосостояние, как дальше все пойдет по теории Великого и Непогрешимого Маркса. Наверняка нашлись более прозорливые. Эти увидели ошибку в марксовом понимании сущности человека, но говорить об этом вслух, было чревато.
  По Марксу любого человека можно было воспитать в духе великих гуманистических идей. Реальный же человек оказался фруктом исключительно упрямым и не желающим перевоспитываться. Родившийся лидером, не мог, не стремился к руководству, а по существу к подавлению окружающих. Самые яркие представители 'этого сообщества', позже будут названы альфа-лидерами или альфа-самцами. Человек, роившийся мягким и доброжелательным, от лидерства будет шарахаться, как черт от ладана. Такого и воспитывать не надо, но эти представители рода человеческого, всегда пасуют перед властными устремлениями 'сильных' мира сего.
  Значит ли это, что коммунизм невозможен? Неужели действительно невозможно воспитать того светлого, который будет прохаживаться по дорожкам и нюхать цветочки? Положим, о цветочках, это из несколько устаревшей версии мироздания, а вот воспитанию человек подается, хотя и в существенно меньшей степени, чем хотелось бы творцам светлого завтра.
  Но точно так же ошибочна версия о всесилии живущей в нас волосатой обезьяны.
  Казалось бы, и ежу понятно, что взаимодействие двух сущностей не влиять друг на друга не могут. С этой точки зрения, достаточно было внести коррекцию в упрощенные представления Маркса о коммунизме, сделав его немного жестче но реалистичнее, и вперед, к новому светлому будущему.
  Хрен там! Как трындели о воспитании человека коммунистической формации, так и протарахтели до бесславной кончины, утащив на тот свет, все ценное, что было создано Советским народом.
  Невероятно, но взявшись создавать новый уклад, партия большевиков так и не озаботилась созданием института, который бы проектировал это самое коммунистическое общество со всеми промежуточными стадиями. До этого переселенцы допетрили только здесь.
  Зверев разок сунулся к здешним марксистам: 'Ну, что же вы ребята, так-то, измените малехо, и будет вам счастье'. От их истошного визга приперлась жандармская морда и заявила: 'Если не угомонитесь со своим воспитанием, я вас так воспитаю, что всем чертям тошно станет. Ишь, что удумали, ироды, людЯм спать не дают'.
  Вместе с тем, уже в конце ХХ века, в некоторых странах начинало выполняться условие: 'От каждого по возможностям, каждому по потребностям'. 'По потребностям', положим, слишком громко сказано, но пособие по безработице в некоторых странах стали выплачивать с рождения до естественной кончины клиента.
  Общий тренд был очевиден - по историческим меркам очень скоро проблема голода должна исчезнуть в принципе, и что станет с человечеством, вокруг которого будут крутиться искусственный интеллект, одному богу известно. Получалось, что Маркс, по большому счету, оказался прав.
  Все это, и многое, многое другое, переселенцы вывалили на голову несчастного аборигена.
  Последний разговор произошел на берегу Лесного озера и точку в нем поставил Зверев:
  - Ты прав, Пантера. Будем ловить момент, а до того никаких рельсовых войн и коррекций истории, иначе все наше послезнание полетит к чертям. А вот когда именно наступит миг удачи, мы пока не знаем. В марте армия еще сильна, и голову нам открутят в момент, а безголовых в России и без нас хватает. Можно рискнуть взять власть под шумок Корниловского мятежа. - Мишенин говорил, летом там была какая-то неустойчивость. - Третий вариант, в октябре упредить большевиков, но к этому времени они наберут силу и нам придется тупо валить из пулеметов рабочих. Сам понимаешь, не хотелось бы. К тому же, большевиков надо использовать по-полной. Это тебе не меньшевистская либерасня. Такими кадрами разбрасываться глупо, один Иосиф Виссарионович чего стоит. И еще, никогда не забывай, что только при большевиках стала торжествовать справедливость. Криво, коряво, но только при них.
  Последнюю тему Димон хотел оставить на потом, но фраза выскочила, и приходилось только удивляться работе своего подсознания.
  - Одним словом, с февраля семнадцатого будем ловить момент. Главное, потом самим не наворотить ошибок по типу большевиков и временных, а ты пока готовься взять на себя руководство в полном объеме.
  Глава 6. Русская крепость и пленный генерал.
  Начало лета 1915 - октябрь 1916.
  Подготовка Германии к газовой атаке на русскую крепость Осовец началась задолго до роковой даты 24 июля 1915 года, когда руки германских солдат, повернули вентили на баллонах с жидким хлором.
  Сначала надо было наработать хлор, а на это требовалось время. Затем в строжайшей тайне подвезти к позициям баллоны и так же тайно установить их в передовых окопах. Не дай бог об этом прознают русские, тогда эффект атаки будет мизерный, тем более если баллоны повредит огонь русской артиллерии. Но это еще не все - потом надо было ждать благоприятного ветра.
  Все это Зверев узнал, побывав с отцом на экскурсии по остаткам крепости. В память десятиклассника навсегда впечаталась героическая оборона крепости, венцом которой стала 'атака мертвецов'. В тот день, отравленные хлором русские цепи обратили в бегство наступающего противника. Допустить повтора этой атаки Зверев категорически не хотел. Жаль, что о других атаках никакой конкретики переселенцы не знали.
  В мире переселенцев готовность к атаке наступила 14-го июля. Вычтя из этой даты два дня необходимых на установку баллонов, Зверев получил 12-е июля. Сответственно, прибытие состава с хлором можно было ожидать в ночное время с 6-е по 12-е. Самое удобное для разгрузки место было в деревушке Цемношие, откуда 600 баллонов по 30 кг в каждом, дойче зольдатен, в одну ночь должны растащить по своим окопам.
  Федотов попытался Зверева отговорить, но, будучи послан, стал действовать по принципу: 'Если нельзя предотвратить - наварись', и посадил за разработку противгаза немецких химиков. Это произошло еще до войны, тогда же Зверев оставил в Граеве сильную агентурную группу.
  О возможном применении газов, Дмитрий дал понять начальнику Главного Артиллерийского управления еще в конце 1914-го года. Как и предполагалось, реакции не последовало.
  В марте пятнадцатого, Зверев направил начальнику разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта, Николаю Степановичу Батюшину, письмо.
  По форме нелепое предложение о закупке противогазов, по сути, предупреждение о возможной газовой атаке. Почему не прямо? Прямо к Батюшину он уже обращался. В сентябре прошлого года, когда контрразведчик едва не засадил бывшего морпеха на гауптвахту, за просьбу не препятствовать группе разведки пройти за линию фронта. Пришлось пройти без спросу, за что у Батюшина на Зверева не мог не вырасти громаднейший 'зуб'. И в самом деле, кому понравится, когда газетчики суют тебе под нос сведения о дислокации войск противника и печатают материалы о приключениях по ту сторону фронта. Такую пощёчину не прощают.
  Первую газовую атаку немцы провели 22 апреля 1915-го года под бельгийским Ипром. И опять никаких шевелений с нашей стороны не последовало. Почти через месяц, 18 мая, на наши позиции обрушился чудовищный по эффективности удар хлора. Две дивизии Северо-Западного фронта потеряли 9000 человек, в том числе 1200 погибшими.
  Вот тут реакция последовала незамедлительно. В один день Зверев получил две грозные телеграммы. Хорошо хоть не бумагу с вензелями.
  В первой на встрече настаивал только что назначенный новый начальник ГАУ, генерал Алексей Алексеевич Маниковский. Во второй Зверева затребовал к себе командующий Северо-Западным фронтом, генерал от инфантерии Алексеев. Тот самый, кому в 1917-ом судьба уготовила стать начальником генштаба империи.
  Кто бы сомневался, что 'главартиллеристу' пришлось подождать, зато спустя четыре часа самолет Зверева приземлился на площадке авиаотряда при штабе фронта.
  В Гродно штаб фронта размещался в здании реального училища, находившегося неподалеку от городского сада. Часовые при входе бдили, туда-сюда сновали интенданты. Перед фасадом фыркали моторами разной степени подержанности автомобили, а местные лошадки прятались в тени на противоположной стороне площади. И правильно, лошадок надо беречь.
  После улицы в фойе было сумеречно и душно. Слева на лавках потели многочисленные посетители в гражданском. Сидящий справа за стойкой поручик с аксельбантами, делал вид, что не видит очередного посетителя. Взяв, наконец, телеграмму с вызовом к командующему, безуспешно порылся в своих бумагах. Вновь уперся взглядом в телеграмму. Покрутил ее так, и эдак, и не найдя ничего потустороннего, позвонил в приемную командующего.
  Спустя полчаса Зверев почувствовал себя в своем родном мире. Ему, никто так и не объяснил - примут его, сегодня или не примут, а если примут, то когда. Спустившийся сверху капитан, перекинувшись взглядом с поручиком, безошибочно выделил Зверева. Как он это сделал, для Зверева так и осталось загадкой, но бросивший к фуражке руку капитан больше всего напоминал мающегося трезвостью гаишника и так же слитно, и неразборчиво протарахтел:
  - КапитанОкунев,этовыкгенералуБонч-Бруевичу?
  Ответное словосочетание: 'А хрен его знает, товарищ майор', - привело капитана в ступор. Но надо отдать вояке должное - с юмором у него оказалось все в порядке, поэтому всхрапнув, он тут же стер с лица изумление и его: 'Прошу следовать за мной к генерал-майору Бонч-Бруевичу', прозвучало вполне разборчиво, и даже с уважением.
  С генералом Зверев мельком познакомился в десятом году, когда тот был полковником и начальником штаба Либавской крепости. Позже до Зверева доходили истории о лютующем генерале-контрразведчике. Одни говорили с восторгом, другие с откровенной злобой. Апофеозом деятельности неугомонного генерала стало раскрытие германского шпиона, отставного жандармского подполковника Мясоедова. Вопрос достоин ли Мясоедов виселицы (на которой он оказался 2 апреля), оставался открытым, но все решил росчерк тогдашнего главковерха и по совместительству Великого Князя Николая Николаевича: 'Всё равно повесить!'.
  Бонч-Бруевич встретил Зверева в своем кабинете. Прошедшие со знакомства пять лет, моложе генерала не сделали. Седина в бороду и мешки под глазами - такой след оставил один-единственный военный год. Потолстевшие щеки и нездоровый цвет лица, говорили о постоянные стрессы - большинство людей худеет, но некоторые неудержимо полнеют.
  О роли Зверева в ослаблении давления противника на Балтийский флот и на всю шестую армию, Бонч-Бруевич знал, а потому прямо спросил, как Дмитрий Павлович узнал о готовящейся Германией газовой атаке. На что услышал резонный ответ, что никакой конкретикой Зверев не располагал и не располагает. А просветили его ведущие германские химики, коих с началом войны он 'придержал' у себя. По их мнению, после французских газовых гранат и германского ответа с химическими снарядами в конце 1914-го года надо ждать удара Германии. Сначала на западе, а после потепления на востоке.
  - Почему после потепления? Потому, что хлор на морозе плохо испаряется, а его у гансов, как у дурака махорки. Он у них побочный продукт производства красителей.
   - Дмитрий Павлович, неужели нельзя было прямее? В конце концов, когда надо, вы мастерски используете прессу.
  - Эт точно, использую, но давайте пригласим на нашу беседу полковника Батюшина. В конце концом, когда еще представится случай извиниться.
  - Вы спрашиваете, нельзя ли было прямее? - продолжил Зверев, когда Николая Степановича ввели в курс беседы. - Конечно можно, но как бы я выглядел, ошибись 'мои' немцы? Но вы мне ответьте, почему после атаки на Ипре, в русских штабах даже не почесались? Не ознакомили войска, не дали задание русским химикам найти противодействие?
  Сказанное было наездом на всю систему и на Батюшина лично. Дескать, разведка ты или так, погулять вышел, и чё после 'Ипра' не кинулся на телеграф договариваться о встрече? А ведь почти восемь тысяч с обожжёнными легкими и заваленные трупами русских солдат передовые окопы, это, и твоих рук дело.
  Продолжать зудеть, однако, было бы глупостью несусветной, поэтому Димон перешел к раздаче ништяков.
  - Господа, лично вам я привез один экземпляр документации по противодействию газовым атакам. В первой части излагается способы противодействия непосредственно в войсках и методы лечения в госпиталях - на стол плюхнулся увесистый фолиант.
  - Вторая часть сугубо секретная. Она касается специфики агентурной работы по выявлению подготовки атак и некоторых технических тонкостей, о которых нашим союзничкам знать категорически противопоказанно, - прозвучавшее в адрес коалиции яростное презрение, поразила даже ко всему привычных разведчиков.
  Уткнувшиеся в бумаги контрики выпали в осадок. Еще бы! Чего только стоила методика подготовки газобалонных атак с чертежами и примерами расположения баллонов. Там же фигурировали указания как, и из чего эффективнее всего выводить баллоны из строя.
  А ведь еще были графики распространения газового облака по фронту и в глубину, в зависимости от метеоусловий, с градиентами критических концентраций и многое, многое другое, что существенно снижало эффективность газовых атак.
  По существу офицерам штаба фронта подарили ключик от пещеры Али-Бабы с лампой Алладина в довесок. Глазеть на ошалевших офицеров было занятно, но муторно, поэтому дав пару пояснений, Зверев перешел к главному.
  - Господа, надеюсь, вы понимаете, что афишировать мое посещение посторонним знать не надо, поэтому, вас, Михаил Дмитриевич, - Зверев повернулся к генералу, - я попрошу употребить все свое влияние, чтобы вымарать любые упоминания о сегодняшнем моем посещении штаба. Шельмуют нас с вами одни и те же клиенты, - Зверев намекнул на прогерманское лобби, - поэтому для будущего общения вот вам реквизиты моего доверенного лица, - собеседники получили визитки Самотаева. - я ему доверяю всецело.- К вам я прилетел на своем самолете из Питера, и вечером буду на Невском у графини Н, но в авиаотряде обо мне не знают, и туда можно не обращаться.
  - Дмитрий Павлович, германские Альбатросы последнее время совсем обнаглели, - не удержался Батюшин, осознавший всю ценность посетителя.
  - Пусть сунутся. Авиапулеметы и форсированный мотор, это вам не кот нагадил. Ни одна самка собаки не догонит. Если есть желание, могу подбросить до Питера, а завтрашним рейсом верну к обеду в Ровно.
  Сделав предложение, от которого реально трудно отказаться, Димон взялся за свое:
  - Господа, прошу срочно организовать запрос в товарищество Волжский химкомбинат, и вам тут же вышлют десять комплектов открытой части документов и десять противогазов для изучения. Секретная часть только у вас, и только вам решать, кого и с чем знакомить, но с вас бакшиш.
  Бакшиш оказался своеобразным. Судя по тому, что между атаками под Ипром и Болимовым, прошло около месяца, логично было предположить, что такова мощность германской химической промышленности. Отсюда следующие удары можно было ожидать с интервалом примерно в месяц, то есть, в июне, июле и так до похолодания. В связи с этим Зверев попросил организовать сотню конных добровольцев, на случай если его людям удастся выявить готовящуюся газовую атаку.
  - А...? - едва обозначенный вопрос завис в воздухе. В нем было все, и что это за люди, и как бы нам с этого поиметь, и даже высокомерное - кто это посмел кроме нас?!
  Ничего странного в этом не было. Такие мысли всегда витают в воздухе, но умные люди их вслух не высказывают. По тому, как после протяжного 'А...', хитровато прищурил глаза потомок шляхтича с двойной фамилией, все это генералу было известно.
  - Случайность, ваше превосходительство, - небрежно махнул рукой Зверев, - до войны не успели вывезти нескольких инструкторов стрешара. Мало того, что у них подготовка на высоте, так еще и связи на чугунке. Если им попадется информация о транспортировке хлора, то грех будет не воспользоваться.
  Из сказанного следовало - своих людей Зверев раскрывать не собирается, и в бой кидать не будет. Для этого надо использовать армейцев, зато он берет на себя организацию атаки, что тут же и подтвердилось:
  - За нами останется разработка операции, подготовка и вооружение. Вместо кавалерийских карабинов самозарядки. У каждого пятого пулемет и боеприпас без ограничений. Лишь бы донесли. Приготовьтесь к большому отсеву. Лихость штука хорошая, но потери нам нахрен не нужны! - в очередной раз ругнулся Димон. - Подчинение нашему командиру должно быть беспрекословным, а для решения спорных вопросов в отряде желательно иметь вашего представителя.
  Предложение Зверева было не самым простым, но выполнимым, тем более что немедленного согласия не требовалось. Генерал Бонч-Бруевич полагал, что выполнить его он сумеет.
  Дальнейший разговор перешел на 'бытовые' темы. О 'придержанных' германских химиках, разведчики услышали радующий душу русского патриота рассказ, как воспользовавшись 'дырой' в договоре, немцев задержали в России. На естественный вопрос: 'Как же вам удалось убедить их работать против Германии?' - последовал естественный ответ: 'Так что же в этом особенного, Николай Степанович?! Убеждением, исключительно убеждением. К тому же, выписали из Женевы парочку весьма квалифицированных социал-демократов. Они им мозги в конец запутали. Ну, а особо стойкие, - будто что-то вспоминая Димон примолк, - особо стойкие, почему-то имеют склонность погибать от несчастных случаев'.
  Каждый разведчик немного провокатор и авантюрист. Без этих черт успехов в разведке не добиться. Кто из двоих контриков больший авантюрист, Димон так и не понял, но когда от генерала прозвучала мысль о 'Святом Старце', с провокатором он определился однозначно. По тому, как плотоядно облизнул губы Зверев, сомнения в общности взглядов на проблему Распутина у его собеседников так же отпали. Вопроса, как такового, не было, вот и ответная фраза прозвучала стиле Ходжи-Насреддина: 'Восток дело тонкое, торопиться не надо, а под звездами свершается только то, что должно свершиться'.
  А вот к графине Н, Зверев так и не попал, что, впрочем, не удивительно, ибо какой же русский генерал на пару с полковником откажутся от халявной выпивки на высоте полторы тысячи метров. Зверев, правда, пытался уговорить пилота показать, как себя чувствуют люди на трех тысячах, благо, мотор с приводным нагнетателем мог забросить их на высоту Эльбруса, но ... одним словом, пить надо меньше.
  ***
  О появлении очередного покупателя Вацлава Воронца известил колокольчик и хлынувший в лавку знойный воздух. Июнь в этом году выдался жарким. Посетитель был не молод и не стар. Немного выше среднего роста. Слегка потертый хомбург (такие 'котелки' вошли в моду незадолго до войны), учитывая сегодняшнюю жару, вызывал сострадание к его владельцу. Завершала картину запыленная одежда и такие же штиблеты. Сняв шляпу, посетитель с наслаждением пару раз обмахнулся.
  Всех своих покупателей Воронец знал по имени, а вошедший, скорее всего, приехал утренним поездом. Интересно, что он делал все это время в провинциальном городке?
  Дрогнувшие ноздри незнакомца, и брошенный на копчености взгляд серых глаз, подсказали, что посетитель ко всему прочему еще и голоден.
  С начала войны поезда стали ходить без расписания, и Вацлаву оставалось только гадать, что могло привести в его лавку незнакомца.
  - Что пан желает?
  - Пан желает поговорить с хозяином, - устало откликнулся незнакомец.
  - Я к вашим услугам.
  - Дева Мария, как мне повезло! - заметно оживился посетитель, - Я представляю шведскую фирму, поставляющую корма с сухим молоком для молодых поросят, - профессионально загомонил гость, выкладывая на прилавок визитную карточку.
  - Пан Збышек наверное ошибся, - Вацлав успел прочитать фамилию коммивояжера, - у нас нет свинофермы, но я могу открыть вам своих поставщиков. С кормами все хуже и хуже, может и столкуетесь.
  - Буду премного благодарен, - коммивояжер облегченно вытер платом лоб.
  - Если пан готов подождать один час тридцать минут, я смогу отвезти его на хозяйство.
  - По такой жаре я готов ждать и два раза по тридцать минут.
  - В таком случае, могу предложить пану квас из погреба, - приглашая посетителя, Вацлав поднял проход за прилавок.
  ***
  Вацлав Воронец, с рождения отличался неугомонным нравом, и когда в четырнадцать лет он сбежал из родного Граева, вся родня тут же припомнила, что таким же был его отец. Добравшись до Данцига, подросток устроился юнгой, и за четыре года обошел полмира.
  Трудно сказать, как бы сложилась судьба молодого человека, не познакомься он в порту Коринто, что на западном берегу Никарагуа, с бойцами из Вагнера. Но познакомился, и жизнь его опять круто поменялась, а год спустя Вацлав получил позывной Ворон.
  В родной Граев Воронец вернулся в 1913-ом году. Открыл мясную лавку, стал регулярно посещать костел, одним словом, остепенился. Мясо ему поставляла свиноферма, странным образом принадлежащая бойцу из его пятерки с позывным Изолятор. Еще трое, Ванадий, Гладиатор и Засека, устроились на железную дорогу, соединяющую прусский город Лик с российским Брест-Литовском. Ванадий с Засекой были обходчиками, а Гладиатор телеграфистом.
  С началом войны Ворон ждал сигнала к активным действиям, но Центр просил набраться терпения. О них не забывали, попросив регулярно докладывать о проходящих через Граев грузах и войсках. Так продолжалось до июня 1915-го года, пока второго числа к нему в лавку не зашел связной от Пантеры.
  ***
  Пароль был выдержан в точности. Об этом свидетельствовала оговорка о готовности ждать два раза по тридцать минут, тогда как лавочник указал время в полтора часа, но порядок есть порядок, и пока гость наслаждался прохладным квасом, Ворон сравнил гравировку на торце визитки гостя с шагом зубьев на его собственной расческе. Совпадение было полным.
  Для всех, кто мог видеть пана Збышека, он на пять минут зашел в лавку Воронца, после чего отправился дальше, а ночевать устроился на постоялом дворе. Посетив в городе все мясные лавки, и покрутившись два дня по округе, коммивояжер отбыл в Щучин. О его вечерних разговорах с Вороном, не знала ни одна живая душа. Тем более никто не знал, что связник привез с собой противогазы и научил ими пользоваться. Чуть позже из Щучина прибыли новые малогабаритные радиостанции с тройным комплектом батарей. Оружия и взрывчатки у Ворона было в достатке еще с довоенных времен.
  Центр поставил перед его группой задачу уничтожить поезд с отравляющим газом, который должен проследовать с 8-го по 12-е июля от восточно-прусского Лика через Граев в сторону Осовца.
  За составление плана операции засели Ворон с Гладиатором. О подходе литерного поезда должен был сообщить Гладиатор, подключившийся к линии связи миниатюрным аппаратом Бодо, изготовленный умельцами Русского Радио.
  Вагнеровцы давно приметили, что в конце состава немцы держали охрану, а в первом вагоне ехало руководство. Таков был заключенный в инструкции германский орднунг.
  В простейшем случае достаточно было пройтись по вагонам с охраной из пулеметов, после чего подорвать вагон с хлором. Газовая атака гарантированно срывалась, но до четверти баллонов могло уцелеть. Именно этот вариант предлагал Центр.
  Самой буйной фантазией в пятерке Ворона обладал Гладиатор:
  - Глянь, Ворон, как все пляшется. На перегоне между Граево и Рудой даем по хлорному вагону короткую из крупняка, вагоны с гансами дезинфицируем из обычных пулеметов, и тут же рвем заряды. Пока состав валится в нашу сторону, хлор заливает вагон с охраной и кюветы, а перезарядившиеся пулеметчики добивают оставшихся. На все полминуты с запасом. Тут же минируем баллоны с газом и в отрыв.
  - Не пойдет, - остановил полет творческой фантазии Гладиатора командир пятерки, - пока газ из вагона не выветрится, никакой противогаз не спасет, а ландверному батальону до нас двадцать минут хода.
  - А заминировать подход?
  - Не, Глад, слишком все хлипко.
  И все-таки, не зря Ворон держал при себе Гладиатора - решение задачи нашел он.
  Никаких теорий изобретательства штатный радист группы не читал, да и не было таких букварей в начале ХХ века. Зато он доподлинно знал, что если что-то не дается, то это не значит, что решения нет. В таких случаях на задачу надо посмотреть с противоположной стороны, но перед этим на пару дней напрочь забыть о проблеме.
  Одни начинали пить горькую, а потом рассказывали, как явившиеся на седьмой день черти показали болезному свет в конце тоннеля, другие ... .
  Иван Белобородько, в таких случаях отправлялся на 'охоту' ... за бабочками. Идея осенила Гладиатора, когда тот едва не сверзился в ручей, потянувшись сачком за порхающей у противоположного берега крапивницей. Мысль была проста до безобразия - а кто сказал, что диверсию надо проводить после Граева? Что мешает перехватить состав в лесном массиве на двадцатикилометровом перегоне от Лика до русского Граева, тем более, что там практически нет войск?
  К тому же, каждый второй житель Граева имел в Лике родню, что существенно облегчало наблюдение за железкой.
  ***
  Непосредственное участие в операции приняли только Ворон с Изолятором - их, как не имеющих отношения к железной дороге, трудно было в чем-то заподозрить. Обходчикам по ночам положено спать, что Ванадий с Засекой и делали, правда, до того как уснуть, оба немного пошумели, а утором перегаром сбивали с курса мух. Гладиатор в эту ночь штатно принимал и передавал телеграммы о прохождении поездов по станции Граев. Да и сколько их было - этих телеграмм, смех один, поэтому его отлучки 'до ветру' никому не мешали. Зато Ворон по КВ связи вовремя получил сообщение о приближении к Лику литерного состава.
  На станцию литерный прибыл, 11-го июля в 0 часов 17 минут, о чем дежурный по станции Лика, Вилли Греф сделал отметку в журнале и тут же отправился смотреть, все ли правильно выполняет сегодняшняя смена. С этими поляками всегда какие-нибудь проблемы. Хорошо, что с началом войны бургомистр запретил их 'Мазурскую народную партию', а еще в городке полно жидов. Вот кого Греф действительно не переносил. Вилли хорошо помнил, как на него посмотрел Ариэль Гамарник, когда в августе пятнадцатого года армии русского царя накатывали на его родной Лик. Точно так же Гамарник смотрел на Грефа, перед тем как собирался в очередной раз отмутузить его после уроков. И за что!? За то, что он, Вилли, докладывал директору о поведении этого жида?!
  Но потом доблестные войска Кайзера погнали русских на восток, и погонят еще дальше! Кому как не ему, дежурному по станции, видны скапливающиеся против русских силы.
  Выйдя из здания вокзала, Греф в который раз посетовал на тусклый свет редких фонарей и с гордостью отметил, как точно встал под хобот гидроколонки паровоз. Вот что значит, германский машинист! Судя по шуму воды, наполняющей цистерны паровоза, заправщик-поляк на этот раз не оплошал и открыл кран сразу после остановки локомотива.
  А вот того, как за мгновенье до остановки поезда из смотровой ямы, вынырнули темные фигуры Ворона и Изолятора, и, проскользнув между тендером и первым вагоном, скрылись в угольной яме, этого не видела ни одна живая душа, а если бы и увидела, то очень скоро обратилась бы в мертвую.
  Зато Вилли вновь ощутил гордость, глядя на солдат охраны, высыпавших из остановившегося последнего вагона и взявших состав в оцепление.
  Ровно через двадцать минут локомотив вновь дал ход и Греф поспешил отметить этот факт в журнале.
  Паровозная бригада литерного состояла из усатого машиниста, такого же усатого помощника, и не менее усатого унтер-офицера в кайзеровском шлеме, который был поставлен надзирать за паровозоводителями.
  По понятным причинам сопротивления эта братия оказать не могла. Наблюдающее за станцией разведчики давно обратили внимание, что ночью воинские эшелоны в Граево не останавливаются. Сейчас это подтвердил допрошенный в угольной яме унтер.
  Между тем, Ворон не был бы Вороном, если бы поверил усачу в шлеме, и его прозорливость вскоре подтвердилось - после двух вывернутых пальцев, носитель германского духа поведал, как он и герр капитан из первого вагона, должны помахать фонарями на транзитных станциях.
  Приглашенный в угольную яму машинист, увидев такие страсти, тут же бросился демонстрировать, как именно подавал знаки герр унтер-офицер.
  Притормаживать начали, когда состав удалился от Лика на восемь верст, а когда УКВ-рация крякнула о готовности, дали резкое торможение. К этому времени поезд замедлился со своих неспешных двадцати верст в час до ленивых десяти. Практически в этот же момент на первый и последний вагоны обрушился шквал свинца, из пяти ручных пулеметов Зверь, а им на смену пришли глухие взрывы ручных гранат и редкие хлопки карабинов. Это вступили в дело выделенные Северо-Западным фронтом конные добровольцы, а как только охрана была уничтожена, в вагоны загрузили взрывчатку и уже на ходу стали минировать боеприпасы и баллоны с хлором.
  ***
  Когда я прибыл в штаб полка из-под Дуклинского перевала, наш войсковой старшина, Максим Шикин, меня огорошил:
  - Предстоит тебе, Аким Кожевников, со всей твоей героической сотней передислокация на Северо-Западный фронт, а что и почем, не знает даже командир нашего корпуса. Говорит, тайна это даже для него.
  И вижу я, что войсковой расстроен не меньше моего. Оно и понятно, кому понравится, когда у него, в самый неподходящий момент, отбирают часть войска.
  Посидели мы с ним в тот вечер, а на второй день погрузили нас в теплушки и отправились мы, куда направила нас судьба и воинские начальники. Как мы добирались, дело десятое, но до Гродно доехали, откуда своим ходом двинулись в Белосток.
  Застоявшиеся кони шли легко и на третий день вахмистр, из дончан, определил нас на ночлег в соседней деревушке.
  - Паря, мож таки скажешь, чего нам ждать? - спросил я дончака, но тот только загадочно так отвечает:
  - Аким, я со всем уважением, но поверь, и сам весь в догадках.
  На том вахмистр и отбыл, а поутру со стороны Гродно показался легковой Дукс. Из тех, что возят большое командование, а когда он остановился, из него выскочил вестовой. Эту братию каждый казак за версту учует и, открыв дверь, дал выйти полковнику, да не простому, это я определил сразу.
  Ну, что за напасть такая, только мы разложили кашу, как придется строиться. Еще смотр устроит, но бог миловал - едва я на всю округу рявкнул: 'Встать смирно!', как их высокоблагородие сразу гаркнул: 'Отставить! Всем завтракать, а вы, сотенный, ко мне'. После специально так отвернулся, чтобы, значит, не смущать моих казачков, а когда из машины выбрался Грач я и вовсе воспарил духом.
  Оказалось, полковник ехал из Гродно в штаб отряда особого назначения, а сюда заехал забрать меня. Для порядка он меня расспросил, как мы воевали с хунхузами, да как проходили сквозь боевые порядки австрияк, а после поведал, что моя сотня это вся, как есть, воинская сила отряда особого назначения. Я, знамо дело, удивился, но виду не подал, хотя и подумал - чем же это ты, Акимка, успел прославиться, что тебя единственного послали с фронта на фронт.
  А еще, оказалось, будет пополнение, из добровольцев. И опять я захотел спросить, а почему же нас никто не спрашивал, но тут меня полкан и ошарашил - Ты, Аким Кожевников, назначаешься командиром роты отряда особого назначения. Подчиняться ты будешь лично мне, полковнику разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта, но об этом не должна знать ни одна живая душа, а в мое отсутствие, считай за командира Романа Евгеньевича Серебрянникова.
  Это он о Граче так, а я и знать не знал, что у Грача такая фамилия. Я-то совсем даже не против, но чтобы штабной полковник с уважением доверял командовать войском гражданскому?! Сказал бы кто раньше - ни в жизнь бы не поверил. С другой стороны, какай Грач гражданский. Без погон, это верно, но даже его пятнистая одежка выдает в нем вояку.
  А после нам пришлось тяжко. Грач же сказал, что это все обычная месячная подготовка бойцов отряда особого назначения. Я Грача спросил, неужто есть необычная подготовка? Это было, когда мы пластом лежали после марш-броска на 150 верст. Оказывается, есть и такая, но я могу не беспокоиться. Дескать, стар я для настоящей муштры. Этим надо заниматься с шишнадцати лет.
  Готовил нас Грач крепко, и готовил не один. С ним были все его бойцы, что переходили Карпаты в прошлом годе.
  Перво-наперво, нам выдали новые самозарядные карабины. Калибр, как у мосинского ружья, но патрон короче, и пуля малость другая. Как бы острее. Мои, конечно, заартачились, но когда Грач показал, сколько пуль попало в мишени на дистанции в версту из мосинки, и из самозарядки, таскать на себе мосинкий карабин расхотели в момент. А уж когда каждый пострелял из ручного пулемета, то и вовсе поутихли. Теперь в каждой пятерке пулеметчик, снайпер и три стрелка, навьюченные боеприпасами как китайские кули товаром хозяина. Ко всему нам выдали разгрузки и маскировочную одежду и стальную каску.
  Мы учились ходить по болотам, вести скрытное наблюдение и проводить экспресс-допросы. Кидали гранаты и делали из них растяжки. Вешаешь такую на дереве, а жилку зеленую прячешь в траве и когда конный или пеший заденет... ох, и не завидую я такому скитальцу, но самое-самое это рации. В нашем полку я одну такую видел - зеленый ящик фунтов на сорок пять, но связь держат до сотни верст. Грач сказал, эти рации уже третий год поступают в армию. Зато нам он видал совсем небольшие радиостанции, весом в семь фунтов. Связь они держали до десяти верст, и кто бы мне раньше сказал, что я смогу так командовать засадой. Сижу я, значит, на высотке. Весь в маскхалате, как кикимора болотная, а внизу вьется дорога. Два бойца, такие же кикиморы, разбегаются влево и вправо на пять верст, и, значит, постоянно докладают, что там происходит, и если никакой угрозы нет, то я даю приказ засаде: 'Здесь первый, седьмому, огонь по готовности. Как понял, прием?'
  Ну, и если седьмой все понял, то, как говорит Грач: 'Пипец котенку'. Мне оставалось только слушать, как засадники распределяют цели и контролировать что там сообщат крайние наблюдатели. Это чтобы вовремя смыться, если со стороны кто-то нацелится к моим засадникам.
  Но самое полезное, что мне дал Грач, это понимание: 'Чтобы ты ни видел, никогда не забывай, что, возможно, тебе это показывают намеренно, а истина она другая'.
  Через неделю, к нам прибыло пополнение из дончаков. Скажу как на исповеди - досталось мне изрядно, пока я эту анархию не привел к боевой единице. Знамо дело, никто у них коней отбирать не собирался, но в разведке на коняшке пройдешь не везде. Я это понял еще пока воевал с Грачем хунхузов, а пока до донских долдонов достучался, кровушки они моей напились, как те пиявки болотные. Некоторые из них оказались несогласные, но таких я отчислил, зато оставшиеся политику партии и правительства поняли как надо. Про эту политику я запомнил еще от Михи Самотаева. Кстати, а Миха к нам приезжал. Поначалу мне показалось, что зазнался. Как же, член Государственной Думы это вам не кот нассал, но Миха, как признал меня, тут же кинулся обниматься. Он-то мне и поведал, что создается фронтовая разведка, а выход, к которому нас готовят, будет с диверсией и просил попусту не геройствовать.
  Фронт мы прошли болотами южнее Вольки Пасечной, интересные у них тут названия. Шили с проводником, который вывел нас в глухомань лесную под Цишево. Здесь-то я и познакомился с Вороном. Это командир здешних разведчиков. По говору - из местных. Он-то нам задачу и уточнил:
  - Сейчас, Аким, занимайся разведкой местности, но чтобы ни один германец не насторожился, а как пройдет сигнал, то надо будет тебе дождаться подрыва состава с ядовитым хлором и двигать за облаком, уничтожая по пути все что можно, но особенно орудия и боеприпасы.
  О газе я догадался аккурат в тот день, когда Грач нам поведал, для чего нужны противогазы, и как ими пользоваться, но виду я не показал. Вот и стали мы разведывать, да так, что за две недели ползанья на брюхе стали кикиморами без всяких маскхалатов. Теперь нами только детей пугать, зато в округе знали каждую тропку.
  Последнюю неделю мы по большей части отдыхали, хотя издали, конечно, поглядывали, и вот пришел тот самый день, ради которого понялась вся эта суета. Это когда пришло сообщение, что в ночь с 11-е на 12-е июля нам надо ждать состава.
  О том, что взвод дончаков свою задачу у прусского Лика выполнил, я узнал, когда состав с хлором прошел Граево. Дончаки сейчас отходят на северо-восток, а нам надо ждать состав в двух верстах северо-восточнее Цемношие. Почему северо-восточнее? Да потому, что оттуда задуло еще с вечера, и идти нам придется за облаком на юго-запад, где у немца стоят батареи тяжелых орудий.
  Поначалу я хотел затаиться ближе, но Ворон передал по рации, что в поезде баллонов с газом оказалось вдвое больше, к тому же два вагона с боеприпасами. Одним словом, когда все это жахнуло, в ушах звенело с полчаса, а газ разлило на версту, и не отойди мы, как нам сказал Грач, не факт, что этой отравы мы бы не наглотались.
  А потом мы двинулись за хлорным облаком. Сперва в противогазах, но после маски скинули. Неудобно в них. К этому времени забрезжило, и стали видны валяющиеся на земле фрицы. Страшное зрелище. Пока два передовых отряда штыками докалывали расчеты батарей, третий минировал пушки и боеприпасы, а четвертый ставил растяжки для любителей за нами побегать. Для подрыва применяли специальные заряды с часовым механизмом. Поворачиваешь такой на тридцать минут, значит, через тридцать минут ствол разорвет. Еще брали в плен старших офицеров, тех, кто не подох от своего газа. Так и шли. Где вели коней в поводу, а где догоняли облако, но в понижения не совались - там еще должен был оставаться газ. Когда стали рваться первые заряды, мы уже отошли на три версты. По этому сигналу на германские позиции обрушился огонь орудий Шведского и Южного фортов крепости. И вовремя. Хлора в этом месте оказалось мало - частью рассеялся, а часть ветром снесло к западу и гансы тут начали постреливать.
  Оно, конечно, с нашими пулеметами, прорвались бы, но когда супостата месят снаряды, идти всяко проще, особенно, когда на той стороне твои команды слушает сам полковник Батюшин.
  Так и пошли. По моей просьбе огонь наших батарей перенесли влево и вправо от прохода, по которому побежали пулеметчики и стрелки с патронными коробками. Этот прием мы отработали еще дома. Когда на фронте в пол версты, по тебе лупят почти двадцать пулеметов, тут особо не погеройствуешь, особенно ежели до этого ты хлебнул хлора, и тем более, когда после газа над головой стала рваться русская шрапнель.
  А как пулеметчики дошли до германских окопов, тут и рванул весь наш отряд на конях со всем пленными офицерами. Так и прошли, и всего двоих наших подранило.
  Я лично доложил полковнику об уничтоженных орудиях и захваченных пленных. Особо отметил героев. Потом все получили награды, а меня назначили командиром батальона отряда особого назначения, состоящего из трех рот. То есть, две роты разведки и одна обеспечения. Такой вот маленький батальон, а задача у нас - ведение разведки в тылу противника. Ну, а коль мы теперь разведка, то форму нам поменяли на пехотную. Это чтобы никто не догадался, а свои шаровары с желтым лампасом, желтые погоны и фуражку с зеленым верхом и желтым околышем, мы припрятали до лучших времен.
  Маленькие рации Грач у нас забрал, сказав, дюже они секретные, взамен мы поручили автомобильный узел связи с пятью носимыми станциями. Не знаю, правду ли говорят, что новое оружие стало поступать на Кавказский фронт, но вот у нас оно осталось, и мой батальон теперь не знает беды с военными припасами, как все вокруг.
  Жаль только, что крепость пришлось оставить, но это произошло позже, когда возникла угроза окружения.
  ***
  Артистический подвал 'Бродячая собака' открылся в конце одиннадцатого года, а в начале двенадцатого в нем прошло первое выступление девятнадцатилетнего Владимира Маяковского.
  
  Улица провалилась, как нос сифилитика.
  Река - сладострастье, растекшееся в слюни.
  Отбросив белье до последнего листика
  сады похабно развалились в июне.
  Я вышел на площадь,
  выжженный квартал
  надел на голову, как рыжий парик.
  Людям страшно - у меня изо рта
  шевелит ногами непрожеванный крик.
  Но меня не осудят, но меня не облают,
  как пророку, цветами устелят мне след.
  Все эти провалившиеся носами знают:
  Я - ваш поэт.
  Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!
  Меня одного сквозь горящие здания
  проститутки, как святыню, на руках понесут
  и покажут Богу в свое оправдание.
  И Бог заплачет над моею книжкой!
  Не слова - судороги, слипшиеся комом;
  и побежит по небу с моими стихами под мышкой
  и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.
  
  Слова резкие, словно мазки кисти художника-авангардиста из общества 'Бубновый валет'. Урбанистическая образность, динамизм и постоянная смена ритма - все вопит о новом небывалом искусстве. Ну и, конечно, шокирующая тема.
  Без этого никакой футурист не футурист. Как говорится, не повыпендриваешься - никто тебя не заметит. На образ новатора работает вызывающе желтая кофта. Шляпа с мягкими полями из-под под которой на зрителя глядят большие дерзкие глаза. По-настоящему мрачными они станут позже, а в первом выступлении в них плещется неуверенность и отчаянное желание понравиться. Последним страдает вся поэтическая братия.
  Таким увидел Маяковского Самотаев, на первом выступлении поэта. Тогда же и познакомился, а Владимира безмерно порадовали слова одобрения лидера новых социалистов.
  Символично, но и закрытие кафе так же было связано с именем Маяковского, прочитавшим в пятнадцатом году 'Вам':
  
  Вам, проживающим за оргией оргию,
  имеющим ванную и теплый клозет!
  Как вам не стыдно о представленных к Георгию
  вычитывать из столбцов газет?!
  Знаете ли вы, бездарные, многие,
  думающие, нажраться лучше как,-
  может быть, сейчас бомбой ноги
  выдрало у Петрова поручика?..
  Если б он, приведенный на убой,
  вдруг увидел, израненный,
  как вы измазанной в котлете губой
  похотливо напеваете Северянина!
  
  Это 'Вам' хлестало наотмашь, от него невозможно было увернуться. Поэт безжалостно бил по мордасам зажравшегося и равнодушного обывателя. Антивоенным этот стихотворение можно было назвать с натяжкой, но со слов переселенцев таким его считали в их мире. И все же, будоражить умы потомков будут другие строки поэта. После февраля четырнадцатого года, когда Самотаеву открылась тайна переселенцев, Миха был в этом уверен:
  
  Мария! Мария! Мария!
  Пусти, Мария!
  Я не могу на улицах!
  Не хочешь?
  Ждешь,
  как щеки провалятся ямкою,
  попробованный всеми,
  пресный,
  я приду
  и беззубо прошамкаю,
  что сегодня я
  'удивительно честный'.
  
  Сквозь эти слова, прорывается надрыв и боль, и музыка, которая звучат, звучит, звучит. Кажется, еще мгновенье и появятся нотные знаки, но они так не появляются, но музыка продолжает звучать. Таково таинство поэзии Маяковского.
  Обратить внимание на литературно-поэтическую братию Самотаева попросил Зверев еще в девятом году. На вопрос, зачем это надо, последовал загадочный ответ:
  - Эт, дружище Пантера, такая публика, без которой ни хрена в этом мире не происходит, и без пол литры нам с ней не разобраться.
  Фраза насторожила, особенно ее вторая часть. Нет, не в том смысле, что выпить было не на что, а в том, что Командир что-то чувствовал, но толком не мог выразить. Пришлось разбираться самому.
  Сложно ли проникнуть в литературно-поэтический мир? И да, и нет. Внешне он открыт для всех желающих, но от назойливых посетителей защищаться умеет. Трудно проникнуть в ближний круг - для этого надо стать одним из 'своих' во всех смыслах. И мироощущением, и в части запредельного эгоизма, а без поэтического дара об этом даже думать не стоит. Ничего не выдумывая, Михаил предстал в образе своеобразного 'политического футуриста-исследователя', взявшегося изучить поэтический мир современной России. Для этого нашлись шепнувшие: 'Самотаев в высшей степени человек щепетильный, поэтому никаких сплетен от него никто и никогда не услышит. Тем более жандармерия'.
  Поначалу косились, особенно усердствовала Зинка Гиппиус, но своими посещениями Михаил не надоедал. Дай бог, если заглянет раз в месяц и тихонько посидит в сторонке.
  Время шло. В 'Башне' у Вячеслава Иванова он познакомился с символистами Блоком, Белым и Федором Сологубом. У него на глазах родился 'противник' символизма - акмеизм. На собраниях 'Религиозно-философского общества' он слушал полемику Мережковского и Бердяева.
  На авторитет 'футуриста-социалиста', сыграл устроенный Михаилом халявный полет в апреле четырнадцатого в Крым к Волошину. За штурвалом сидел Миха, в кабине Маяковский, Ахматова и Блок. Перегрузка была приличная, но дотянули, главное, эмоции хлестали через край.
  Постепенно перед Самотаевым раскрылся поэтический мир со всеми его прелестями и непрерывными сердечными драмами. Не пропускавший ни одной юбки Владимир Маяковский в июле 1915-го года познакомился с Лили и Осипом Брик. В истории переселенцев Лили скажет: 'Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал'.
  Все трое будут жить вместе, но собственной жизнью. Лиля будет крутить романы - такое впечатление, что без мужика она просто не могла уснуть.
  Осип Максимович будет захаживать к постоянной любовнице, а Маяковский, пытаясь забыться, начнет уезжать, крутить однодневные романы и снова возвращался. В 20-х годах семья Бриков будет неплохо жить за счет поэта.
  О влюбчивости Марины Цветаевой ходили легенды, а после романа с поэтессой Софией Парнок, она написала в своем дневнике:
  'Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обычное обратное - какая жуть! А только женщин (мужчине) или только мужчин (женщине), заведомо исключая необычное родное - какая скука!'
  По этому поводу Зверев выразился предельно лаконично - трахающиеся, блин, сучки.
  Все верно, а если к этому прибавить эгоизм, переходящий в нарциссизм, как у Игоря Северянина, то ... . Казалось бы, вся эта публика откровенные отбросы, но вот слова Анны Ахматовой, которые она напишет, когда в холодном Петрограде умрет от голода Александр Блок:
  
  Принесли мы Смоленской заступнице
  Принесли Пресвятой Богородице
  На руках во гробе серебряном
  Наше солнце, в муке погасшее,
  Александра, лебедя чистого.
  
  Пять строк. Всего пять строк, но рискнувший выразить их в прозе не уложится и в пять листов - так много сказано поэтессой. Не отсюда ли фантастическая сила воздействия? Не случайно женщины будущего будут боготворить двух влюбчивых представительниц своего пола.
  В июне семнадцатого Мандельштам в своем 'Декабристе' напишет:
  
  Все перепуталось, и некому сказать,
  Что, постепенно холодея,
  Все перепуталось, и сладко повторять:
  Россия, Лета, Лорелея.
  
  Слова: 'Россия, Лета, Лорелея', будут звучать волшебной музыкой. Даже Маяковский, на дух, не переносящий Мандельштама, публично заявит: 'Гениально!'
  Знающие мифологию поймут - в последнем четверостишье предсказание гибели России: Лета - мифологическая река забвения. Она вместе со Стиксом протекает в подземном царстве Аида. Лорелея - рейнская дева, чарующим голосом завлекающая проплывающих мимо путешественников на скалы.
  В этом проявится символизм, хотя сам Мандельштам относил себя к акмеистам, стоящим на позиции точности образов. Поэт умрет от тифа в пересыльной тюрьме во Владивостоке.
  Николай Гумилев, прошедший первую мировую от рядового до унтер-офицера, будет расстрелян в 1921-ом году. Его и Ахматовой сын, Лев Гумилев, пять лет отсидит в Норильсклаге, потом поучаствует в 'Берлинской операции' и вновь лагеря. Теперь на десять лет. После реабилитации он защитит докторскую диссертацию и обогатит науку идеей этногенеза. Сама Ахматова со средины двадцатых будет гонимой до конца своих дней, а от Цветаевой останутся только стихи.
  Умом осознавая, что на рубеже слома эпох жертвы неизбежны, что без пролетарского искусства, не обойтись, Самотаев, тем не менее, не мог принять, обрушившихся на его сегодняшних 'подопечных' репрессий. Более того, после раскрытия тайны переселенцев, до него постепенно стало доходить, что они точно так же этого не понимают и, несмотря на всю свою браваду и словесную эквилибристику по поводу НКВД, не принимают.
  В тоже время Михаил не сомневался - эта предельно эгоистичная субстанция, которую Зверев называл либерасней, бед могла натворить больше, чем три полнокровные дивизии рейхсвера.
  А еще был Маяковский со всей своей натурой. Так получилось, что, узнав будущее, судьба поэта Михаилу стала не безразлична, но как бы не сложилась история, такой человек не мог не разочароваться в жизни, и это не давало Михаилу покоя. Зверев высказался в своем стиле:
  - Думаешь ты один такой? - с какой-то безнадегой вздохнул Дмитрий, - Мишенин, тот вааще чуть было к царю батюшке не драпанул. Хотел спасти монархию. Путь скажет спасибо, что перехватили, а то сидел бы сейчас в дурдоме. Да ты не переживай, - успокоил товарища Командир, - хочешь спасать - спасай. В конце концов, это твой мир, а мы здесь гости. Интересно будет посмотреть, что из этого получится.
  Решение подвернулось после разговора с Горьким, делавшем Маяковскому протекцию в автомобильную роту.
  'Где авто, там и авиа', - таков был ход мыслей лидера социалистов. В результате Алексей Максимович сильно огорчился не сумев помочь своему собрату и в первых числах августа 1915-го Маяковского забрили на фронт, но по пути что-то в военной канцелярии сработало (на самом деле повлиял Самотаев) и поэта направили в школу авиаторов при заводе Дукс. Безотносительно спасения от окопных вшей и германских газов, такое предложение было неслыханной удачей. А вот тут перед поэтом нарисовалась дилемма:
  - Володя, курс диверсионной подготовки ты проходишь по любому, но я постараюсь, чтобы тебе его дали наши лучшие специалисты, и не спорь, это дело решенное. Второе, к обучению летному ремеслу, ты допускаешься только после сдачи экзамена по урезанному курсу управления. Это мой личный тебе подарок, - ехидства на лице Самотаева хватило бы на троих.
  Маяковский всегда чувствовал, что Самотаев гораздо жестче, нежели демонстрировал, но такого извращения он от него не ожидал. Эта жесткость и манила, и настораживала, но сейчас ему не оставляли выбора, поэтому ответ был ожидаемый:
  - Мне надо подумать.
  - Кто же против? Выйди на крылечко, перекури и через десять минут дашь ответ, - в какой-то момент Михаил, хотел сказать, что курить придется бросить, но решил пожалеть тонкую поэтическую натуру. Временно, конечно.
  Нельзя сказать, что Владимир Владимирович был категорически против предложений Михаила, во всем был свой шарм, но и просто так сдаваться он не собирался:
  - Мне нужен месяц, чтобы в Санкт-Петербурге пристроить свои поэмы, - нахально заявил Маяковский.
  Дело в том, что в России солдатам печататься не разрешали. Со слов Мишенина, в их истории Ося Брик выкупил у Маяковского его поэмы и неплохо на них наварился. Но эту связь поэта с Бриками Михаил собирался разорвать в первую очередь, поэтому Маяковский был тут же водворен на грешную землю:
  - Ты губы то не раскатывай, - обломал поэта Михаил, - 'Флейту позвоночник' и 'Облако в штанах', я у тебя куплю по 50 копеек за строку. Если сбыт превысит затраты, выручку разделим пополам.
  Всерьез учить Маяковского управлению Самотаев не собрался, зато через специфическую выборку из программы высших курсов управленцев, рассчитывал подтолкнуть поэта к мысли, что мгновенного переворота в сознании народа быть не может в принципе, а воспитание высоких идеалов и культуры дело тем более длительное, исчисляемое многими поколениями.
  Отсюда протягивалась ниточка к пониманию ошибочности взглядов тех, кто призывал резво все поменять.
  Такая технология давала хорошие результаты на студентах. Со временем большинство из них начинало понимать - чем радикальнее предложение, тем оно быстрее теряет гуманизм, ради которого все и затевалось.
  Пойдет ли ученье впрок, Михаил не знал - стремящийся к карьерному росту прагматик и лелеющий свой дар поэт существа принципиально разные. В любом случае толику здорового цинизма Маяковский получит, а там, смотришь, и стреляться раздумает. Тем более, было бы из-за кого.
  Делать из Маяковского профессионального 'убивца' Самотаев и в мыслях не держал, просто на фоне физических нагрузок легче проходила обработка сознания. Впрочем, военная подготовка тоже лишней не бывает.
  Обучение проходило на базе под Капустиным Яром, куда доступ посторонним был закрыт наглухо, зато ремесло летуна Владимиру давали летчики-испытатели, и когда спустя полгода Владимир вернулся в Подмосковье, комиссия единодушно отметила его высокую подготовку, а выпуск состоялся в начале июля шестнадцатого года.
  ***
  Миг-3 взял курс на юго-восток, когда на часах было четыре утра, но вместо слепящего солнца летчик видел нечто мутное, сквозь которое просвечивало нереально большое и такое же мутное светило.
  Через два часа солнце окончательно исчезло, а нижняя кромка облаков, замерев на четырехсотметровой отметке, вновь поползла вниз.
  Не надо было быть синоптиком, чтобы понять - погода не просто портится, она катастрофически быстро превращается в ураган, и какой теперь к чертям перелет через Карпаты, при встречном ветре под сто верст в час?!
  - Сколько до Карансебеша?
  - Минут десять, но сам понимаешь..., - штурман имел в виду, что поправка на ветер давала внушительный разброс. Сидящий за штурвалом все это понимал и промолчал.
  Из-за встречного ветра полет продолжался уже больше четырех часов, и топливо заканчивалось, а нитку железной дороги они потеряли около часа назад. Такой непорядок требовалось исправить. Сначала командир взял чуть правее, но не найдя чугунки, отвернул влево. На этот раз удача от него не отвернулась - внизу мелькнули полоски рельсов, по которым в городок вползал пассажирский поезд. За плотном дороги змеилась река и вместо нормального меандра, она рисовала характерный нос - пимпочку.
  Это значило, что под ними Гавождия и до Карансебеша немногим меньше тридцати верст, а до границы с Румынией сотня по прямой.
  Хуже то, что их прекрасно видно снизу, и поиски начнутся едва до мадьяр дойдет, что самолет где-то грохнулся. Чтобы хоть как-то затруднить поиски, летчик заложил штурвал вправо, показывая, что их курс лежит строго на юг, но отлетев на десяток верст повернул влево, уходя вверх по долине реки Тамешь, где планировал посадить Миг-3 на грунтовую дорогу. Долина шла почти строго на восток, постепенно приближаясь к румынской границе. Не самый лучший вариант, но хоть что-то. Плохо, что с каждой минутой облачность снижалась.
  Пилот уже было решил сажать машину, когда приподнявшиеся облака открыли справа по ходу поросшую травой висячую долину. Лучшего места для посадки найти было трудно, но только бы успеть. Вираж вправо с одновременным набором высоты руки выполнили автоматически. Позже никто так и не смог уверенно сказать, коснулось ли шасси 'бараньих лбов', что своими полированными гранитами устилали входа в долину или самолет запрыгал по неровностям сразу после пролета скал. Зато все отчетливо ощутили, как через сотню шагов предательски хрустнула правая опора и самолет резко повело в ту же сторону, а рассыпающийся винт бешено застучал по земле.
  ***
  О побеге Корнилова из плена известно было немного, но главное переселенцы знали - побег состоится где-то в средине августа 1916 года из лагеря для больных офицеров. Туда генерал попадет, симулируя сердечное заболевание. Помогать ему в этом будет чех, имени которого никто из переселенцев не помнил. На следующий день беглецы окажутся в приграничье с Румынией откуда Корнилов доберется до своих, а его добровольному помощнику не повезет - его схватят, когда тот зайдет в лавку прикупить продуктов.
  Подготовка к вызволению генерала началась еще до войны. С этой целью в Венгрии была законспирирована пятерка Чегевары. Пока Ч помогал Грачу в развед-выходе по Карпатам, Шандор Добош с позывным Звонарь, устраивался каптенармусом в замок Локкенхаус. Здесь готовились содержать высокопоставленных пленных офицеров. В самом начале 1916-го года замок пополнился очередным пленником и все сомнения отпали: вот он Корнилов, а рядом, в Кёсиге, госпиталь для резервистов, где лечили пленных русских офицеров.
  Мысль устроить большой тарарам и освободить всех пленников даже не рассматривалась - пятьсот верст до границы с дружественной к России Румынией ставили крест на таком начинании.
  Перехват генерала по пути в госпиталь, посчитали запасным вариантом, и вообще, зачем шуметь, если все можно сделать 'без шума и пыли'. Поговорки Зверева давно и прочно вошли в лексикон вагнеровцев.
  Для начала Звонарь 'подъехал' к вестовому генерала, попросив того узнать у своего господина, не помнит ли тот птицу 'грач'?
  Неделю спустя, Дмитрий Цесарский сообщил, что генерал такую птицу помнит, но в свою очередь просит уточнить - осенняя эта птица или весенняя. По окончании обмена 'любезностями' Цесарскому дали понять, что центр о генерале помнит и летом переправит его в Россию, а пока надо набраться терпенья и копить здоровье. Потом придет очередь Цесарского. На вопрос, что это за таинственный центр, был получен ответ, дескать, это тот самый центр, что организовал развед-выходом в Карпаты в октябре 1914.
  В один из ясных июньских дней, каптенармус замка Локкенхауз с утра вынес тюки с бельем из свой кондейки во двор. Пока он ходил за очередным мешком, за лежащими во дворе присматривала охранаэ
  Потом каптенармус перекидал все в телегу и, тряхнув вожжами, неспешно проехал через ворота. Эту процедуру он выполнял второй год подряд и реакция охраны была ему известна.
  Место, где из кучи белья выскользнул небольшого роста человек, не просматривалось, а телега даже не притормозила, зато беглеца тут же подхватил другой экипаж, а через полчаса местечко Фёренхёэ пополнилось еще одним 'жильцом'. Правда, остальные жители об этом так никогда и не узнали.
  Между тем приехавший в прачечную каптенармус так же меланхолично сгрузил белье и, поинтересовался у хозяина временем. Потом загрузил тюки с чистым бельем и неспешно тронулся в обратный путь. Все как всегда.
  Тревогу поднял вестовой генерала, когда к обеду не нашел своего хозяина на месте, а начавшееся на следующий день следствие в первую очередь перетрясло всех выезжавших из замка, которых набралось не так уж и мало.
  Каптенармус никуда не сворачивал. Получив в 10 часов 10 минут чистое белье, он тут же вернулся в замок. На вопрос, откуда каптенармус знает точное время, последовал ответ, что об этом он всегда спрашивал у господина Лакатоша, владельца прачечной. Проверка все сказанное каптенармусом подтвердила, а у реки нашлась повозка, на которой помощник повара отправился за продуктами, но самого помощника с тех пор так никто и не видел. Разосланные по всей державе телеграммы результата так же не дали, а через полмесяца жандармы и пограничники о побеге русского генерала начали забывать.
  Дачная отсидка окончилась спустя три недели, и к полудню второго июля Корнилова переправили на поляну севернее Фёренхёэ, куда вечером приземлился самолет с российскими опознавательными знаками и красными звездами на крыльях.
  Из застекленной кабины Миг-3 выбрались двое. Один рослый, в летной форме, с хмурым взглядом из-под бровей, с погонами зауряд-прапорщика.
  Во втором Корнилов узнал Михаила Самотаева. С ним генерал познакомился в ноябре 1914 года, когда тот приезжал забирать своих головорезов после нашумевшего похода по тылам Австро-Венгерских войск.
  Сделав три строевых шага, летчик четко доложился:
  - Здравия желаю ваше превосходительство, зауряд-прапорщик Маяковский, прибыл доставить вас в Россию.
  Самотев же, как и полагается гражданскому, просто поздоровался:
  - Здравствуйте, Лавр Георгиевич, рад видеть вас в полном здравии.
  - Здравствуйте, здравствуйте, Михаил Константинович, не подскажите, с каких это пор члены государственной думы стали наведываться в тыл к противнику?
  - Ошибаетесь, Лавр Георгиевич, работа думы указом государя-императора приостановлена, поэтому сегодня я сугубо частное лицо, что хочу - то и ворочу. Прилетел, так сказать, полюбоваться здешними красотами.
  Этот разговор начался еще в четырнадцатом году, когда Корнилов таким же нарочито ворчливым голосом выговаривал Саматеву по поводу его инициатив. В тот раз Михаил отбрехивался, дескать, он тем самым привлекает внимание к оружию, выпускаемому его друзьями. Интересно, что он придумает в этот раз.
  - А наш доблестный зауряд-прапорщик, тоже частное лицо?
  - Владимир Владимирович, находясь в недельном отпуске по случаю окончания школы военлетов, любезно согласился слетать за вами, - с улыбкой парировал очередную колкость генерала Михаил,- с вашего позволения я сейчас решу пару личных вопросов, и с удовольствие продолжу наш разговор.
  Разговор продолжить не получилось. Сначала Михаил общался со своими людьми. Потом Корнилову дали вдоволь покритиковать приготовленный для него автомат. Лавр Георгиевич приводил аргументы конца XIX века, о дороговизне и сумасшедшем расходе боеприпасов. Напирал на недостаточную прицельную дальность и неправильное название, но, по большому счету, оружием остался доволен.
  Автомат действительно был дорог и изготовлялся, как говорится, для 'собственных нужд', зато вооруженное такими изделиями пехотное отделение по огневой мощи тянуло на роту, и Корнилов это прекрасно понимал. Сам же Михаил предпочитал свой карабин с оптикой.
  После военных игрищ со сборкой и разборкой оружия, времени осталось только заправить самолет и поужинать, чтобы утром следующего дня уйти в полет.
  ***
  Когда самолет замер, Михаил мысленно покрутил пальцем у собственного виска - долина оказалась короче, чем ему показалось в тумане, и до скал оставалось едва полсотни шагов.
  - Все целы? - потирая ушибленную грудь, Михаил бросил взгляд на сидящих в кабине, и тут же прикрикнул. - Володя, стоп! Не спеши, дай я тебя посмотрю.
  Тревога, слава богу, оказалась напрасной, а что до крови на голове, так это всего лишь результат содранной кожи. Мелочь, одним словом. Еще лучше выглядел осторожно сгибающий и разгибающий руки генерал, но когда у него в руках оказались спички, вновь пришлось рявкнуть:
  - Лавр Георгиевич! Сгорим же к чертям собачьим, быстро все из машины. Так оно спокойней будет.
  Скалы у места аварии прикрывали от ветра, что позволило развернуть карту и спокойно прикинуть дальнейшие действия.
  - Ну что, господа вольнонаемные моряки, путь наш во мраке?
  - Я бы так не сказал, - откликнулся генерал, - до границы с Румынией около пятидесяти верст. Это всего два дня пути.
  - Если не будет погони, то да, но давайте прикинем реакцию мадьяр.
  Выполняя зигзаг над Гаводжии, Михаил рассчитывал, что видевшие российский самолет, сообщат, что он направился на юг.
  Поверят в это венгерские пограничники? Да поверят, и направят туда часть своих сил, что само по себе отрадно. Потом придет информация из долины реки Тамешь, но произойдет это в лучшем случае завтра к обеду. К моменту, когда будут приняты меры, они успеют пройти половину пути.
  Неясным оставался вопрос - видели ли с земли их вираж, когда Миг влетел в боковую долинку. Конкретно в этом месте селений Михаил не заметил, что и подтолкнуло его совершить посадку. Благо, что справа он увидел висячую долину, но приоткрывший долину воздушный вихрь, закрыл все, что было под самолетом.
  - Примерно так, - задумчиво произнес Самотаев, - вот что, господин военлет, бери-ка ты бинокль и понаблюдай, нет ли внизу движухи. Если наш пируэт видели, то взрослые сюда сегодня может, и не полезут, но внизу будет полно ребятни.
  Когда Маяковский отошел, Михаил обратился к Корнилову:
  - А пока наш доблестный военлет наблюдает, нам надо определиться. В управлении дивизией вы мне дадите сто очков вперед, но в части умения проникать сквозь боевые порядки противника, я уступаю только одному человеку в России, поэтому, ваши советы я с удовольствием выслушаю, но решения останутся за мной.
  Сказано было буднично, как констатация факта. Едва обозначенное утверждение прозвучало только в конце, что только придало твердости.
  Будучи человеком военным, и понимая, что это не его операция, и не его дивизия, Корнилов отдавал себе отчет, что командовать должен Самотаев, и все же, внутри что-то восставало.
  - Это человек из центра? - задав такой вопрос, генерал косвенно выразил согласие.
  - О центре мы с вами обязательно поговорим, - успокоил генерала Михаил, - но у меня есть одна просьба - по возвращении вы сообщите, что бежать из плена вам помог помощник повара, который на самом деле греет пузо в Испании. С ним вы добрались до Карансебеша, а дальше в одиночку пошли вверх по долине Тамешь и пересекли границу там, где мы ее с вами пересечем. Цесарского мы вытащим ближе к зиме, и он эту легенду подтвердит.
  - Почему вранье надо обязательно называть легендой? - вырвавшееся раздражение было вызвано предыдущей частью разговора, впрочем, шпионские игры генералу так же были не по душе.
  - Это термин генерал-майора Батюшина, - Миха приплел контрразведчика Северо-Западного фронта, - так он называет придуманную биографию забрасываемого к германцу разведчика.
  - Делать вам, сударь, больше нечего.
  - Можно и так сказать, но жизнь людей, что помогли вам бежать из плена мне дороже побрякушек на груди, поэтому я настоятельно прошу вас пойти мне навстречу.
  - При чем тут ваши люди, Михаил Константинович, о них никто судачить не собирается, и вы напрасно пытаетесь увести разговор в сторону. Взять вашего же военлета, разве он не достоин награды?
  - Ага, сначала наградим, а потом догоним и еще раз наградим, и спросим, а куда это вы любезный шастали без высокого соизволения, блин? Знаем, кушали-с. Так что, разговор мы этот закончили, кстати, вот и Владимир идет.
  Ни людей, ни домов Маяковский не видел, хотя изредка поднимающиеся облака позволяли просмотреть долину вверх и вниз на три версты.
  Первоначально Михаил предполагал перейти на другой склон долины и хребтами выйти к своим севернее. Этот маршрут безопасней, но продолжительнее. Другое дело, когда никто не знает, где они грохнулись, и грохнулись ли вообще. С точки зрения любого военного, русский самолет пролетел вверх по долине реки Тамешь, но не найдя там ничего достойного, куда-то улетел. Мог он грохнуться? Естественно мог. Самолеты, знаете ли, иногда падают, но где дивизия и неделя времени, чтобы обшаривать всю долину с ее боковыми ответвлениями? Вот то-то и оно.
  Маяковский снял ручной пулемет. Вместо шкворня поставил запасенные дома сошки. На насмешливое замечание Самотаева:
  - Господин зауряд-прапорщик, вам мало автомата?- Михаил услышал сентенцию в духе бойцов Вагнера:
  - Оружия много не бывает.
  - Ээ-э, - пояснить, что мало может быть только патронов, Самотев не стал. Такого Маяковского было не переспорить, в этом Михаил успел убедиться еще по баталиям в литературном подвале 'Бродячая собака'.
  Заминировав самолет, и наскоро перекусив, тронулись в путь, а наткнувшись на заброшенную кошару, в шесть пополудни встали на ночевку, чтобы до солнца выйти в путь.
  К венгерской заставе вышли к обеду третьего дня, когда погода вновь показала, что сейчас разгар лета. 'Неприступный бастион' больше напоминал пастуший домишко. Такой же убогий под соломенной крышей, и такой же выбеленный, а до зубов вооруженные 'диверсанты', вот уже час лежа наблюдали мадьярскую идиллию.
  Три рядовых и капрал, вот и вся застава. Один боец пригнал стадо коз, второй только что надоил три ведра молока. Третий откровенно гонял балду, зато капрал скручивал и перекручивал в горячей воде сырную массу. О том, что вода была почти кипятком, свидетельствовал поднимающийся над тазом с пареницей пар. Надо полагать, что в ближайшем селении находились семьи этих вояк.
  - Ну, господин военлет, и что мы с ними будем делать? Может, порешим супостата из вашего пулемета? - ехидно прошептал Михаил, не вытаскивая изо рта травинку. - А то получится, что зря вы эту дуру таскали на своем горбу.
  - Ох и язва же ты, Самотаев, - Владимир хотел было сказать, что напишет о нем паскудный стишок, но вспомнив о генерале, свою принадлежность к 'поэтическому сословию' решил не раскрывать.
  Чем дольше генерал присматривался к Самотаеву, тем чаще его посещали мысли, что Михаил не простой исполнитель воли некоторых господ, проталкивающих в армию свое оружие.
  Человек из низов, но нет в нем чинопочитания. То въедливый и осторожный, то дерзкий и стремительный. Умеющий употребить власть, но без нужды не командующий, что генералу откровенно импонировало. Похоже, что именно он организовал в Венгрии агентурную группу, и сколько, и где еще раскидано таких пятерок, одному богу известно. Это и настораживало, и притягивало. Притягивало, потому что интуитивно Корнилов не чувствовал в Самотаеве противника.
  Удивляло отношение к тратам. Потерять дорогущий самолет и не проявить сожаления - такое мог себе позволить только привыкший оперировать едва ли не сотнями тысяч рублей. Аналогично с пулеметом - машинка дорогая, но в их ситуации ее действительно стоило бросить.
  Сначала генералу показалось, что Михаил пошел на поводу у военлета, но увидев, как часть боеприпасов скрытно перекочевала в рюкзак Самотаева, понял, что наблюдает этап воспитания излишне самоуверенного товарища. Это случилось к исходу первого дня, когда под проливным дождем пилот едва волочил ноги. Не лучше себя чувствовал и Корнилов, зато глядя на Михаила можно было подумать, что тот только что вышел на прогулку.
  Вчера вечером генерал стал свидетелем любопытного разговора:
  - Можно подумать, что вы предлагаете социализм, - голос Маяковского кипел сарказмом, а сам он был похож на бычка. Большого, разъяренного, но бычка.
  - Ага, предлагаем, - Михаил возлежал у костра в позе обожравшегося патриция, - предлагаем социализмы каждому столько, сколько может упереть.
  - Ты можешь говорить серьезно?
  - Могу, но для этого маня не надо было перекармливать.
  В лице Маяковского мелькнуло что-то такое, отчего 'патриций', решил за благо ответить:
  - Если хочешь знать, господин военлет, - умиротворенно начал Самотаев, с интонациями думского говоруна, - социализм это такая хрень, которая присуща не только человеческому обществу, но и любому стадному животному. Если мы зададимся вопросом, отчего это больную лошадку ее товарки придерживают с обеих сторон, как сразу найдем верный ответ - в этом проявляется инстинктивная забота лошадиного социума о своих собратьях по поеданию травки. Точно так же обстоит дело с рабочими инспекциями, приютами для бедных, церковноприходскими школами, и даже с монастырями, куда общество сбагривает свои отбросы, и все это, да будет вам известно, есть элементы социализма, существующие в нашей многострадальной империи.
  Видимо, устав от столь длинной речи, Михаил отхлебнул из своей кружки, почесал пятку, и только после этого смог продолжить:
  - В этом смысле, наши новые социалисты люди, безусловно, скверные, и поэтому, вместо немедленного свержения монархии, и внедрения всеобъемлющего социализма, они предлагают ввести прогрессивное налогообложение и создать препятствия для вывоза из страны капиталов, что подхлестнет экономику, а высвободившиеся средства, пойдут на всеобуч, медицину и пенсионное обеспечение всем нашим трудягам. А еще они искренне заблуждаются, полагая, что без этого Россия развалится на удельные княжества.
  В ответ Маяковский рыпнулся было запеть о самоопределении наций, что напрашивалась из последнего тезиса Михаила, но нарвался:
  - Господин военлет, вам пора бы уже научиться вести беседу на обозначенную вами же тему, а не метаться мыслью, как вошью по белой простыне, и за это вы наказываетесь вечерней чаркой, после которой отправляетесь на горшок и спать.
  Воспоминания генерала были прерваны очень своевременной фразой:
  - Вот что братцы, вы как хотите, а я пошел отведать свежей параницы. Вас, господин зауряд-прапорщик, это касается в первую очередь, поэтому, вперед и с песнями.
  Когда в полусотне шагов из травы поднялись три фигуры, больше напоминающие лесных чудовищ, солдатики впали в ступор, а капрал угодил задницей в ручей. При этом один из чертей заорал: 'Nicht schießen! Lass mich erst mal ein Stück Brot essen'. Эту тираду командир заставы перевел, как просьбу покормить - язык союзников он более-менее знал. То, что фраза переводилась: 'Не стрелять! Послушай, просто дай мне сначала поесть', значения не имело, тем более что пулемет в руках самого рослого, казался детской игрушкой. Больше всего унтер опасался, что кинувшиеся на пришельцев собаки спровоцируют стрельбу.
  Положение спас третий, небольшого роста, что-то рявкнувший своим подельникам, и тут же обратившийся на венгерском, дескать, бояться им нечего.
  Странные союзники оказались совсем не союзниками, а совсем наоборот русскими, при этом в последнем унтер опознал сбежавшего русского генерала. Который, посмотрев на свою фотографию, тот что-то сказал по-русски. Скорее всего, выругался. Это было уже в конце дня, когда Дорел Кристя понял, что им ничего не угрожает. Тем же вечером, человек с глазами убийцы попросил генерала перевести, что о 'посетителях' им лучше навсегда забыть, в противном случае их ждет отправка на фронт. А если кто-то захочет донести на своего доблестного капрала, то такому недоумку этот головорез лично отрежет яйца, а всех близких повесит.
  Переводивший это генерал кривился, бугай смотрел на своего напарника глазами обиженного телка, но Дорел не сомневался, что так оно и будет, но в глубине души такому предложению был рад.
  Рано утором русские ушли, а чтобы они не плутали, Дорел отправил с ними Яноша.
  На вокзале румынского городка Турну-Северин 'путешественники' расстались. Лавр Георгиевич отправился в расположение русской части, расквартированной на окраине города. Михаил с Владимиром взяли билет до Одессы. Тогда же генерал ошарашил Маяковского:
  - Владимир Владимирович, если вы согласитесь, стать моим пилотом, то я с удовольствием организую вам вызов.
  - Я как-то даже не думал, - поэт растерянно посмотрел на своего шефа.
  - Соглашайся, Володя, - мгновенно отреагировал Самотаев, - стрелять в противника интересно только первые десять лет, потом это занятие надоедает, Это я тебе говорю, к тому же с Лавром Георгиевичем пострелять тебе придется изрядно.
  Генерал не был бы генералом, если бы не умел распознавать скрытые эмоции. Сейчас он был уверен, что этот прохиндей уже придумал, как воспользоваться его предложением.
  Глава 7. Броня крепка и танки наши быстры.
  Конец 1916 года.
  
  Пятнадцатый год прошел под знаком 'Великого отступления русской армии'. Так об этом напишут историки. Вляпавшись на западном фронте в позиционный тупик, германское командование обратило свои взоры на Россию, с целью вывода ее из войны. Оснований для того было более чем достаточно. Войну на истощение Германия гарантированно проигрывала. Русские, всю зиму прогрызающие путь на Венгерскую равнину, рано или поздно своего добьются, и выход Австро-Венгрии из войны приведет Германию к катастрофе.
  Оставался пустячок - несколькими сильными ударами склонить Россию к сепаратному миру. В пользу такого решения говорили потери, понесенные русскими при штурме карпатских перевалов, к тому же, восполняемые плохо обученными крестьянами. На эту же мельницу лил воду наметившийся в русской армии недостаток оружия и военных припасов.
  Удары начались с января, а лето 1915-го года стало трагическим временем для русской армии. За период с мая по сентябрь были потеряны Галиция, Польша, часть Украины и Белоруссии. Фронт стабилизировался по линии Рига - Двинск - Барановичи - Пинск - Дубно - Тарнополь.
  Нельзя сказать, что командование русскими армиями велось из рук вон плохо. Купируя удары противника, генералы, как правило, принимали правильные решения, но при майском наступлении противника под Горлицей, когда германская артиллерия за четыре часа выпустила 700 000 снарядов из 610 орудий, в том числе из 140 пушек больших калибров, им противостояло всего шесть (!) больших русских пушек.
  Аналогично обстояло дело в июне под Праснышем, где немцы выпустили более трех миллионов снарядов из 800 орудий, тогда как русские артиллеристы смогли ответить им из 40 стволов, отправивших противнику 60 тысяч снарядов. Соотношение по боеприпасам 50 кратное, по артиллерии - 20 кратное, ставило крест на возможности удержания оборонительных позиций. На западном фронте при ударах такой же силы, немцы и французы держались, но у них была глубоко эшелонированная оборона.
  В начальный период войны во встречных боях с германскими войсками потери с обеих сторон были практически один к одному, но с наступлением снарядного голода все резко изменилось. И при наступлении, и в обороне наши войска стали нести тяжелые потери.
  А как же авиация и минометы? Превосходство в авиации эффект давало, но аэропланы довольно долго рассматривались, как средство разведки, реже для корректировки артиллеристского огня. Ее использование для бомбардировки, тормозилось естественной косностью, а переселенцы этот вопрос не форсировали. Не сидел сложа руки и германский авиастроитель. В результате к началу шестнадцатого года в воздухе сложился своеобразный паритет - германских аэропланов оказалось немного больше, но русские летали чуть-чуть быстрее и выше. Дрались они между собой безо всяких построений, но потери германской авиации были немного больше.
  Минометы стали поступать в войска с марта 1915-го года и их освоение требовало определенного времени, зато когда в августе под Вильно германские артиллеристы нагло выкати полевые орудия для стрельбы прямой наводкой, то русские мины калибра 60 мм доказали ошибочность таких действий. Жаль, правда, что максимальная дальность огня таких минометов не превышала километра, и с сентября в войска стали поступать минометы калибра 82 мм, с дальностью стрельбы до трех верст.
  Появление в этом мире выходцев из XXI века на ходе войны сказалось. Чего только стоило существенное снижение 'патронного голода', ведь Кавказский фронт перешел на стандарт переселенцев. В результате вся продукция военных заводов поступила на запад державы. И все же, основной причиной отступления русских армий являлось экономическое и военное превосходство Германии.
  Вот и приходилось русскому командования обменивать людей и территории на время, необходимое для перестройки экономики. Это кстати, к вопросу - во что России обошлась ее нерасторопность.
  В целом же все делалось правильно, и в июне пятнадцатого года ставкой было принято решение беречь людей, но вот беда - к этому времени кадровый офицерский корпус был в значительной мере выбит. На 3 тысячи солдат приходились 10-15 офицеров, а их квалификация оставляла желать лучшего. В офицерство массово пошло городское разночинное сословие, в котором цвели и пахли оппозиционные настроения.
  Аналогично обстояло дело и с солдатами, с той лишь разницей, что крестьянин с винтовкой в принципе не хотел понимать, зачем его оторвали от дома, а его превращение в обученного солдата требовало солидного времени.
  Ход компании и психологическое состояние армии были на постоянном контроле у переселенцев. Анализировалось все, от солдатских шуток и зуботычин офицеров, до психологического состояния в ставке. Информация шла непосредственно из окопов и из штабов, и даже из ставки - везде были свои люди.
  Момент, когда в русской армии произошел слом, вычислить удалось довольно точно. Июнь называли месяцем больших потерь - армии стояли насмерть под убийственным огнем противника. Август назвали месяцем большого драпа - назад откатывалась целая армия, едва по одной из ее дивизий наносился удар. Между ними прятался июль - месяц большого перелома.
  Показателен пример с двумя русскими твердынями. На маленькую крепость Осовец германцы обрушили 200 тысяч снарядов, в том числе калибром 305 и 420 мм. Обстрел длился десять дней, но крепость выстояла, и когда пришел приказ, гарнизон подорвал крепостную артиллерию и вышел к своим.
  Мощнейшая Новогергиевская крепость сдалась после четырех дней артиллерийского обстрела. Сначала к фрицам перебежал ее комендант, написавший с той стороны приказ о сдаче. За ним пошли все 83 тысячи рыл гарнизона, в том числе 2100 офицеров! Противнику достались 1200 орудий, более миллиона снарядов и прорва продовольствия. Всего пять офицеров ослушались преступного приказа, и вышли к своим. К слову сказать, двое из них носили немецкие фамилии, это к вопросу о якобы поголовном предательстве русских немцев.
  Гарнизон Осовца состоял из кадровой армии, гарнизон Новогергиевска в основном из новобранцев, что наводило на тревожные мысли о стойкости 'новой' армии.
  Из четырех русских крепостей, две сдались бесславно, что вызвало в обществе растерянность, негодование и всплеск шпиономании. Самые ретивые выдали 'гениальную' мыслишку - командующий армиями Юго-Западного фронта генерал Алексеев ЗАБЫЛ отдать приказ коменданту Новогергиевска на отход, поэтому генерал и сдался. Ага, от безысходности всего после четырех дней бомбардировки.
  М-да, круто! А слабо было подумать, что у командующего есть целый штаб, прорабатывающий шаги всех подразделений, и ворох панических телеграмм от коменданта крепости? Вот именно, что слабо, или, как будут говорить потомки, думать таким долбоклюям было 'влом', вот и нес обыватель ахинею о забывчивости генерала.
  В августе пятнадцатого Николай II решил лично возглавить ставку. Был ли в этом смысл? В ближайшей перспективе был - армия и тыл всколыхнулись в надежде. Но жила эта надежда до ближайшего отступления, а все дальнейшие поражения теперь накрепко связывались с именем Николая Александровича Романова. В этом смысле 'Акелла' промахнулся.
  Тогда же Николай II снял с поста главжандарма Джунковского, за то, что Николай Федорович рискнул объективно показать художества 'великого старца'. Показал и поплатился. То есть, сначала Николай Гришаню Распутина отодвинул, но поднявшийся бабий визг гражданки Романовой все вернул на круги своя, а Джунковский отправился командовать 8-й Сибирской стрелковой дивизий. Эта отставка не спасла Джунковского от расстрела в конце тридцатых годов. Узнав от Мишенина о участи Николая Федоровича, Федотов в который уже раз расстроился, по его мнению бывший московский губернатор такой участи не заслужил.
  Несмотря на все усилия Германии вывести Россию из войны ее план не удался, но надломленной оказались не только армия, но и тыл. Везде заметно усилились антивоенные настроения.
  А как же помощь союзников? Помощь, в принципе, была. В мае, одновременно с наступлением немцев на восточном фронте, началась военная операция Антанты под Артуа. За шесть дней артподготовки по германцам было выпущено более 2-х миллионов снарядов из 1700 орудий. За полтора месяца непрерывных боев было потеряно 130 тысяч человек, но эффект оказался в пределах десятка квадратных километров.
  На этом подобного рода помощь кончилась. Со средины июня, пока избиваемая германской артиллерией Русская армия отступала, Антанта готовилась к следующему штурму и только 25 сентября, когда наступление фрицев на Россию практически прекратилось, началась операция Антанты в Шампани и Артуа.
  На это раз на германские позиции обрушилось свыше пяти миллионов снарядов, выпущенных из 2600 орудий. Увы, результат вновь оказался плачевным - потеряв убитыми и ранеными более 200 тыс. человек, удалось отбить еще несколько квадратных километров территории. При этом немцы потеряли 140 тысяч человек.
  Был еще один эпизод помощи, заслуживающий самого пристального внимания.
  На сентябрьский запрос 1914-го года генерала Жофра, достаточны ли русские запасы, наши придурки ему бодро оттарабанили: 'Все пучком'. Прошло всего два месяца и 18 декабря, французский и английский посланники были извещены начальником штаба военного министерства, что, у России не хватает ружей, и артиллерийских припасов. Генерал Беляев прибавил, что сданы заказы за границей. Это он поведал о Российском заказе на заводы 'Армстронг и Виккерс' пяти миллионов снарядов, винтовок, патронов и до черта прочего вооружения. Отгрузка намечалась на март пятнадцатого, и получи Россия заказанное, летняя компания 1915 года сложилось бы для России не столь трагически. Увы, о запрете британского правительства на исполнение заказа, Россию известили слишком поздно. 'Самим не хватает', - таков был вердикт союзников, а уплаченные денежки так и сгинули.
  Переселенцы заметили еще одну особенность - упадок духа армии в большей мере коснулся Северо-Западного фронта, и в меньшей Юго-Западного, что отразилось на событиях 1916 года.
  В шестнадцатом году стратегия Германии вновь поменялась. Посчитав, что русская армия серьезной угрозы больше не представляет, кайзеровский генштаб решил покончить с Францией. Германское наступление под Верденом длилась почти десять месяцев с 21 февраля до 16 декабря, но планируемых плюшек не принесло. Антанта потеряла 750 тысяч человек, немцы - 450 тысяч.
  Между тем потенциал Франции и Англии рос. Результат был налицо - обороняясь под Верденом, у союзников хватило сил провести мощнейшую наступательную операцию у реки Сомма. Эта битва длилась с 24 июля до глубокой осени. В ней союзники потеряли 625 тысяч человек, немцы - 465 тысяч, а обе битвы, под Верденом и на Сомме, стали символами кровопролитных и безрезультативных сражений.
  До июля шестнадцатого года на русском фронте стояло относительное затишье, а за две недели до атаки Антанты на Сомме, началось наступление нашего Западного фронта на Брест-Литовск. На следующий день ему в помощь ударили войска Юго-Западного фронта, под командованием генерала Брусилова.
  Барановичевская операция 'северян' против германских дивизий с треском провалилось. Имея тройной перевес в живой силе и некоторое превосходство в артиллерии, русские части так и не смогли прорвать германский фронт. Потери русской армии составили 80 тысяч человек против 13 тысяч потерь противника.
  Не в пример лучше дело обстояло на Юго-Западном фронте. Удар Брусилова считался отвлекающим, но именно ему удалось прорвать оборону противника в нескольких местах одновременно. Этот прием оказал решающее значение, ибо скрыл от противника направления главного удара, а потом 'пить боржоми' оказалось поздно.
  В результате 'Брусиловского прорыва' Австро-Венгрия была поставлена на грань катастрофы, а русские войска вернули почти все потерянное в минувшем году. Не имея точных сведений об отвоеванных в своей истории территориях, переселенцы были уверены, что здесь события развивались несколько успешнее.
  Общие же потери Тройственного союза оставили более 1,5 миллионов человек, и, если бы не угроза флангового удара немцев со стороны Варшавы, не факт, что австрияки не вышли бы из войны.
  ***
  В начале 20 века экспедиции по Африке устраивал всяк кому не лень. Конечно, иногда колониальная администрация препятствовала, но такое явление было скорее исключением из правила.
  Санкт-Петербургский Музей антропологии и этнографии добился дотации на экспедицию по Абиссинии в начале тринадцатого года.
  На тот момент в России не было профессиональных этнографов-африканистов, поэтому на роль руководителя был выбран поэт и путешественник Николай Степанович Гумилев, умудрившийся к своим двадцати семи годам совершить четыре экспедиции по Африке.
  Первоначальной целью экспедиции был сбор этнографических коллекций. Надо было записывать песни и легенды, собирать зоологические коллекции.
  За два месяца до отправки экспедиции из Одессы нашлись меценаты, взявшиеся финансировать расширение экспедиции на одного ботаника, двоих биологов, и троих казаков для охраны. Всполошившаяся было администрация музея вскоре успокоилась - на руководство и цели экспедиции меценаты не покушались, зато бюджет увеличился более чем вдвое.
  Экспедиция стартовала в апреле 1913-го года из Джибути в Харер, откуда направилась в городишко Гинир, после чего повернула на север-запад и на полпути до Аддис-Абебы разделилась. Основная часть, во главе с Гумилевым, отправилась в обратный путь к Джибути. Меньшая часть, направилась на юг к столице Британского протектората Найроби.
  Тот факт, что после разделения внимание биологов было обращено на млекопитающих из отряда парнокопытных и рода Phacochoerus africanus, больше известных под именем 'свинтус бородавочник африканский', казаков и этнографа не интересовало.
  Гумилев вернулся в Россию 1 сентября 1913-го года, биологи ближе к новому году. Собранные экспедицией материалы были переданы в Санкт-Петербургский Музей антропологии и этнографии. Об интересе биологов к африканским хрюшкам никто так и не узнал.
  Эта несколько необычная история имела свое продолжение в ноябре шестнадцатого года, когда владелец шведской шхуны, Улоф Лунд пребывал в самом скверном настроении по причине полного отсутствия фрахта на его кормилицу - трехсот тонную парусную шхуну нареченную громким именем 'Ловиза Ульрика'.
  Когда в таверну вошел финн, капитан допивал пятую кружку пива. Как Улоф узнал, что это финн? Да очень просто - посетитель говорил с сильным финским акцентом, представился как финн, правда, паспорт он показал венесуэльский. То есть, сначала он подошел к хозяину заведения, но старина Юханнес тут же отправил финна к нему.
  Вообще-то Улоф финнов не любил, считая их людьми второго сорта, но к Ристо Пяяккёнену отнесся, как к самому дорогому гостю. А что вы хотите, если тот предложил фрахт на Штеттен. Груз - пробная партия расфасованного свиного корма из Венесуэлы. Цена за фрахт была названа хорошая, стопроцентная страховке вызвала споры, но к согласию стороны пришли. После этого даже негр станет родственником, не то, что финн.
  Опершись на планшир Улоф смотрел на исчезающий за кормой германский берег. До войны он частенько заходил в Штеттин, но последние полгода фрахт к южному берегу Балтийского моря практически прекратился - будь она неладна эта война и эта блокада. Но, как говорится, нет худа без добра, и все триста тонн разгрузили к полдню второго дня, а на следующий день к вечеру Улоф с попутным ветром отправился домой. Ристо оказался ушлым малым и заранее списался с нужными людьми, чтобы те закупили у него на пробу корм из Венесуэлы. И все же, финны люди второго сорта - Ристо похвастался, что его товар разлетелся по всей Германии и теперь Улофу придется снижать цену за фрахт, но он пойдет Улофу навстречу, если тот внесет его в судовую роль, но сам Ристо останется на берегу.
  Впрочем, рассуждения владельца шведской шхуны продолжались ровно до того момента, пока в борт парусному судну не врезалась торпеда, разметавшая обломки судна на два кабельтова. Шхуна в это время была далеко от берега и взрыва никто не услышал. Капитан всплывшей субмарины из серии 'Малютка' лично убедился в отсутствии выживших, затем произнес фразу из нового фильма о покойниках с косами, после чего отдал приказ на погружение и задал курс на Ревель. Никаких записей в бортовом журнале не появилось. Более того, по документам лодка в это время находилась на заводских испытаниях в двух десятка миль от Ревеля, а заводская команда в болтливости замечена не была.
  Спустя неделю после отхода шхуны из Штеттена в Германии разразился падеж свиней. Заразу германские микробиологи не сразу, но определили. Ею оказалась болезнь 'Монтгомери' или 'африканская чума свиней', открытая в Кении в 1910 году. Беда в том, что против этой болезни никакие препараты не действовали. Остановить ее распространение удалось только жестким карантином с уничтожение поголовья хрушек в радиусе тридцать верст от каждого очага заболевания, которых оказалось подозрительно много. В результате Германия потеряла не менее трех четвертей свинячьего поголовья, что явилось сильнейшим ударом по обеспечению страны продовольствием в условиях блокады.
  Расследование вывело германских криминалистов на след горячего финского парня, продавшего первую партию корма из Венесуэлы. Потом 'всплыла' шведская шхуна 'Ловиза Ульрика', но дальше все застопорилось- шхуна вместе с экипажем и финном исчезла. Судя по выброшенным на берег обломкам, 'Ловиза' напоролась на дрейфующую мину. О венесуэльском предприятии, продавшем зараженный корм, ранее никто и ничего не знал, а отправленные в Венесуэлу гонцы фирму производителя так и не нашли.
  В истории переселенцев разразившийся в Германии к концу войны голод, заставил немцев капитулировать. Помня это, сегодняшний удар по продовольственному обеспечению фрицев переселенцы задумали еще в далеком 1910 году, когда Федотов прочел заметку об открытии в Кении африканской чумы. Дальше надо было выявить возбудитель и сохранить его в активном состоянии до нужного времени. Задача не простая, но решаемая.
  Отдельно стоял вопрос - жалко ли было переселенцам экипажа шведской шхуны и умирающих от голода немецких детишек. Мишенина, страдающего 'либерастией' средней тяжести, в известность не ставили, ибо устали бы слушать стенания, а Зверев с Федотовым доподлинно знали, кто развязал эту бойню и кто развяжет еще страшнее в будущем.
  А как же погибший экипаж шведской шхуны? Ну, что тут можно сказать - не повезло ребятам. К тому же, их никто не заставлял везти корм в Германию. Не сложнее обстояло дело с молодым русским микробиологом, начавшим догадываться о планах своих нанимателей, в итоге, как только первая партия корма была готова, с ним произошел несчастный случай с летальным исходом. Как говорится: на войне, как на войне.
  ***
  Волею случая, а точнее ненавязчивого пожелания переселенцев, встречи выпускников Высших курсов управления проводились перед новым годом. И не просто так - одновременно проходил экономический семинар, на который приглашались ученые-экономисты. Постепенно рамки семинара расширялись. Стала подтягиваться профессура и просто известные в предпринимательских кругах люди.
  Семинар шестнадцатого года прошел под знаком: 'Как державе перейти на мирный лад'. Казалось бы, война в полном разгаре и немец нигде не отдал даже пяди завоеванной земли, и вдруг тема перехода к мирной жизни. Но всем критикам у администрации был один ответ: 'Думать надо до того, а не как всегда' и, как бы там ни было, но семинар собрал полный аншлаг.
  Медленно перестраивающаяся на выпуск военной продукции промышленность державы, наконец-то развернулась лицом к фронту. Производство орудий, снарядов, автомобилей и даже кирзовых сапог, соответствовало запросам воюющей армии. Казалось бы, надо радоваться, но на второй чаше весов стояли расстроенное хозяйство, до предела изношенный железнодорожный транспорт, тяжкое бремя кредитных обязательств и проблемы с продовольствием. Главным оказался вопрос: как переводить экономику на производство гражданской продукции после окончания войны.
  Всю сумму ответов на тему перехода к мирной жизни можно было свести к понятию - паллиатив. Предлагая полумеры, докладчики 'со стороны' расписались - они не имеют убедительного рецепта решения этой проблемы.
  Ничего удивительного в том не было - маститые экономисты не имели подобного опыта. Последнее обстоятельство только раззадорило молодых управленцев, изучавших не только экономику, но и науку управления большими корпорациями. В их выступлениях отчетливо звучали идеи новых социалистов, настаивающих на жестком управлении экономикой на время выхода из кризиса.
  Не имей устроители этой встречи своей особой цели, семинар закончился бы бюллетенем, заключительным возлиянием и обещаниями никогда не забывать студенческих лет. Собственно закрытие прошло по описанному сценарию, но в конце кое-кто из бывших студентов получил предложение из серии: 'А вас, Штирлиц, я прошу задержаться'. И не просто так, а с просьбой даже о факте предложения категорически не распространяться.
  Надо ли говорить, какой интерес вызвал обставленный таким образом разговор. Отказавшихся, к слову сказать, не оказалось, а о том, что проверка на лояльность проводилась при каждой встрече под видом снятия кардиограмм и определения профессионального роста, никто из выпускников не догадался. Ну, задает себе профессор сотни вопросы, и задает. Более того, каждому было интересно его мнение о успехах. Надо заметить, что параллельно с проверкой на лояльность действительно проверялись и сердце, и интеллект. При этом выявлялись некоторые недуги. Слишком болтливых или склонных к доносительству на эту встречу не приглашали, поставив в личном деле соответствующую отметку. Никого притеснять не собрались - им найдется другое дело.
  Получивших необычное предложение оказалось тридцать три человека, осталось выяснить, кто у них будет 'дядькой Черномором'. По большей части это были служащие железных дорог империи, хотя были среди них представители заводов Путилова, министерства почт и телеграфов, торговли и промышленности.
  Перед собравшимися выступил господин Зверев, читавший им курс психологии:
  - Уважаемые коллеги, во время учебы вам давались знания по противодействию забастовочным движениям. Тогда же вы познакомились с методами выявления роста напряженности в рабочих коллективах и ее связью с экономическим состоянием предприятия. Сейчас я передам слово лидеру социалистической фракции Михаилу Самотаеву, аналитики которого применили эти методы для анализа ситуации в стране, а конкретно к действующей армии и столицам империи. Вас же я порошу внимательно выслушать его выводы.
  Сказанное Михаилом во многом перекликалось с прозвучавшем на семинаре. Новизна заключалась в затронутой теме - на первом плакате сопоставлялось падение потребления солдатом хлеба, и рост протестных настроений на фронте.
  Данные за 1915...1916-й годы, экстраполировались на 1917-й год. Кривые на графиках пересекались в средине лета, а погрешность давала разброс от средины июня до средины августа 1917-го года.
  Самотаев не лукавил. Поступающая с конца пятнадцатого года информация говорила о росте недовольства в солдатской среде, и сегодня эта армия воспринималась им, как готовый взорваться котел, а в братаниях были замечены сотни полков.
  С лета до конца шестнадцатого года потребление хлеба солдатом на передовой снизилось с трех фунтов до двух, а в прифронтовой полосе до полутора. Лошади почти не получали овса, что ставило крест на быстром войсковом маневре.
  Первый грозный звонок прозвучал в самом конце декабря 1916-го года, когда в ходе Митавской операции 17-й Сибирский полк отказались идти в атаку. Тогда же к нему присоединились другие части 2-го, а затем и 6-го Сибирских корпусов.
  С этой бедой командование с трудом, но справилось: около ста активных участников выступления были расстреляны, несколько сот были отправлены на каторгу, но, как говорится, это был 'еще не вечер'.
  На втором плакате сопоставлялись падение потребления хлеба заводскими рабочими, рост цен на продовольствие и нарастание забастовочного движения на заводах. На этот раз пересечение кривых приходилось на средину марта семнадцатого года, а разброс давал интервал от средины февраля до средины апреля. Не факт, что точки пересечения являлись моментами социального взрыва, но все говорило о серьезности положения.
  Естественно всплывал вопрос - лукавили ли переселены? Как это ни странно, но практически не врали. Когда исходные данные были переданы соискателю профессорского звания при кафедре политической экономии и статистики Санкт-Петербургского университета Николаю Кондратьеву, фактический первооткрыватель 'Кондратьевских циклов в экономике' пришел к аналогичным выводам. Зная реальны даты, переселенцы почти ничего не корректировали.
  Бывшие выпускники Высших курсов управления излишней доверчивостью не страдали - здесь собрались самые толковые, с лидерскими задатками. Поэтому результаты оспаривались, но с выводами, в общем-то, согласились. Еще бы! Кому как не 'железнодорожникам' было известно, что половина локомотивов вышли из строя, а топлива катастрофически не хватает для подвоза продовольствия в столицу империи. Не говоря уже о намечающейся нехватке хлеба.
  Служащие больших заводов о проблемах на железке знали опосредованно, зато они практически ежедневно сталкивались с нехваткой комплектующих, и чем дальше, тем чаще смежники приостанавливали свои производства по причине отсутствия угля. В результате военное производство день ото дня падало.
  По ходу обучения будущие управленцы учились выявлять признаки надвигающихся забастовок и принимать меры противодействия.
  Кто бы сомневался, что молодые люди тут же сообразили - все эти знания можно было приложить не только к корпорациям, но и к державе. В том числе поднять массы на бунт или сбить накал противостояния. Кстати, пока школяры учились, странным образом нашлись люди, просветившие будущих генералов управленческой элиты о вариантах развития революции. От фантастического, в котором старое не мешает новому, и до разгула демократии в воюющей стране, с кошмаром бегущих с фронта миллионов вооруженных мужиков и последующей войны всех против всех.
  Растолковали крепко и без иллюзий. Одновременно дали понять - без преобразований социалистического свойства в Россию придет северный зверек.
  И вот сейчас прозвучало то, что они и без этих выкладок чувствовали, но до чего додуматься им не хватило самой крохи. Первым не выдержал товарищ начальника отдела эксплуатации Северо-Западных дорог, Валериан Грушницкий:
  - Нас ждет революция? - прозвучало и с надеждой и, одновременно, с опаской.
  Гляжу не будущность с боязнью, смотрю на прошлое с тоской, - насмешливо продекламировал Лермонтова Самотаев, - ну почему у нас, чуть, что не так, то сразу: слазь с бочки Сильвестр, ты больше не капитан! Валериан Витальевич, пока мы имеем неопределенность. Если правящая элита найдет правильное решение - волнения выродятся в легкие реформы протеста, если не найдет, ... бог им судья и трупы за борт. А пока мы с вами, как та китайская обезьяна, разуем глаза и свысока посмотрим за схваткой тигров, но охрану к вам приставить надо - не дай бог начнутся настоящий шурум-бурум.
  Решение готовить своих людей к революционной сшибке, было принято в октябре шестнадцатого, когда стало очевидно - история от известного пути видимых отклонений не имеет. Дума шестнадцатого года исходила воплями на предмет назначения правительства народного доверия. Им с энтузиазмом вторили газеты и журналы. Не отставали от думцев и иностранные дипломаты, сея вольнодумство в великосветских салонах. Особенно в этом деле усердствовал сэр Бьюкенен, больше известный как посол Великобритании в России. Мосье Палеолог оказался сообразительней и с гранатой на танк не лез, но один черт гнал революционную пургу, мечтая о буржуазной республике.
  При этом, что такое правительство народного доверия никто толком не знал, но каждый чувствовал - министрами должны стать самые уважаемые, искренние и говорливые думцы, а то, что они ни хрена не понимают в управлении, никого не интересовало от слова совсем. Зато вся страна ликовала, когда строго по расписанию в конце декабря 1916 года шлепнули Распутина.
  Подобный идиотизм творился в позднем СССР, пока разгул демократии не сменился разгулом бандитизма и дикого ограбления. Закаленные такими знаниями переселенцы клювом не щелкали и с октября стали искать контактов со всеми известными им героями революции, начиная от Иосифа Виссарионовича и Нестора Ивановича и кончая сепаратистами всех мастей. Одних надо было пристроить к делу, других вовремя ликвидировать. В этом деле главное демократически не взвизгивать. Одновременно к будущим схваткам стали готовить командиров Вагнера, которых открытым текстом предупредили о возможных волнениях. Первых из ознакомленных настоятельно попросили не использовать термин 'революция', обойдясь несколько необычным 'социальные волнения'. Одновременно проводился мониторинг - не прозвучит ли в прессе это словосочетание.
  Месяц спустя утечки информации не выявили, и в известность были поставлена остальная часть руководства Вагнера.
  С вагнеровцими было проще. Во-первых, люди военные по определению умеют хранить секреты, во-вторых, неудачи русской армии вызывали у них горечь. Для таких людей предстоящие события сулили надежду. Сегодняшняя группа посвященных отличалась от вагнеровцев довольно высоким положением по службе.
  Это действительно была элита, пусть пока еще не достигшая всех высот, но уже сейчас способная если не парализовать, то существенно затруднить движение железнодорожного транспорта в европейской части Империи или притормозить процессы на заводах. Их отбирали загодя, ненавязчиво промывая мозги и способствуя продвижению по службе. Приданная им 'охрана' из вагнеровцев в реальности была не столько охраной, сколько инструментом, призванным устранять возникающие препятствия. Об этом управленцы узнают позже, когда осознают масштаб обрушивающейся на Россию беды. Пока же их попросили дать 'охране' полный расклад по тому, кто есть кто в их окружении. В том числе составить психологические портреты предполагаемых противников и потенциальных попутчиков.
  На крайняк охрана окажется не охраной, а 'лекарством' от предательства, но вот об этом подопечным знать не полагалось от слова совсем.
  Предстоящий захват вокзалов, банков, телеграфа и далее по списку, гарантировал взятие власти, и спасибо товарищу Ленину за его гениальное условие: 'Верхи не могут, а низы не хотят'.
  В принципе, все верно, но в мире переселенцев контроль над этими объектами после захвата сопровождался позорным непониманием функционирования каждого конкретного звена управления и системы в целом, что вызвало коллапс государственной власти и дикую неразбериху у самих революционеров. Этого надо было избежать, а применение силы было всего лишь одним из методов достижения цели.
  Следующей партией 'посвященных' станут кадры, трудящиеся в органах местного самоуправления. Разговор с ними планировался на начало февраля.
  ***
  Броней Федотов озаботился задолго до войны. Прежде всего, надо было определиться с типом движителя - гусеница или колесо. Колесная техника обладала значительным ресурсом, гусеница обеспечивала большую проходимость.
  Поначалу идеалом представлялась комбинация колесных танков с броневиками, бронетранспортерами и вереницы автомобилей с топливом, боекомплектом и пехотой. Прорвавшись через линию фронта, такая армада могла совершить глубокий рейд по тылам противника с уничтожением связи, транспортной и командной инфраструктуры.
  Все так, но чем больше Федотов вникал в проблему, тем отчетливее вырисовывался недостаток колесных танков. Необходимый клиренс требовал применения колес большого диаметра. Уязвимость пневматики, и недостаточная проходимость диктовали применение трех, а лучше четырех осей, что тянуло за собой большой продольный размер. Все это порождало большой вес при относительно слабом бронировании - максимум противоосколочном. Дальнейшее увеличение бронезащиты вызывало падение скорости и снижение проходимости. Не слабым довеском к колесникам шла высокая сложность трансмиссии, разводящей крутящий момент на каждое колесо.
  Анализируя все, что переселенцы помнили о броне, до Федотова постепенно дошло, почему четырехосные БТР-ы его мира имели длину около семи с половиной метров, при весе в 15...17 тонн.
  Такой же результат он получил, выполнив прикидочный расчет колесного танка с орудием Гочкиса 57мм. Тринадцати тонную колесную машину, достаточно уверенно уничтожаемую поставленным на удар шрапнельным снарядом германской артиллерии, танком прорыва назвать было трудно.
  Зато им мог стать двадцати-тонный гусеничный танк с рациональными углами наклона броневых плит, у которого лоб прикрывался броней в 40 мм.
  Получить ресурс гусеницы в тысячи километров Федотов не рассчитывал, поэтому предполагал, что прорвав фронт, танки возвращались 'домой' или становились частью системы опорных огневых точек по внешней дуге будущего 'котла'.
  Оставшаяся без танков колонна БТР-ов и автомобилей, могла двигаться со скоростью до сорока километров в час, подавляя сопротивление буксируемой артиллерией и минометами калибра 82 и 120 мм. За сутки это соответствовало бы до полутысячи километров. Конечно, пройти за день две трети пути от фронта до Берлина не позволит даже слабое очаговое сопротивление, но два таких бронированных клина, поддержанные авиацией, должны были поставить противника в крайне затруднительное положение.
  В период с 1910 по 1913 годы броневики стали появляться во многих армиях мира. В России этим грешили все понемногу от завода Путилова до 'Дукса'. С началом войны этот класс боевых машин стал активно применяться на фронте, а в России три четверти запросов армии выполнялись на заводах переселенцев. Стараниями Федотова, эти машины лишь незначительно превосходили конкурентов. В том числе и по ту линию фронта.
  Время шло. Разработчики приобретали все больший и больший опыт и с недавних пор они, сами того не осознавая, стали сильнейшими специалистами в мире.
  В октябре пятнадцатого года Федотов озаботил инженеров КБ разработкой двухосного бронетранспортера БТР-15, в котором отчетливо угадывались черты БТР-40 из мира переселенцев. Этот агрегат расшифровывался как бронетранспортер пятнадцатого года. Немного пораскинув мозгами, директор сообразил, что для пушечных и командно-штабных машин требуются что-то основательнее. В итоге появилось задание на разработку БТР-152. Базой для него послужил трехосный автомобиль завода Дукс, неофициально именуемый 'Стударь'.
  Еще только обдумывая построение бронетехники, Федотов хотел параллельно взяться за бронеавтомобиль по типу середины тридцатых годов, но прикинув нос к пятке, от этой идеи он благоразумно отказался - БТР сам по себе являлся разведывательной машиной, броневиком, платформой для самоходных минометов с расчетом, арт.тягачем и штабной машиной. При желании на него можно было поставить артиллерийское орудие. Семейством таких машин и занялось его КБ.
  Иначе броню видели военные. Идея создания сухопутного дредноута витала в их головах с 'сотворения мира'. Мечты эти оставались мечтами на страницах военных журналов до появления достаточно мощного и надежного мотора. Первыми очухались британцы, вслед за ними французы, а вот кайзеровские генералы такую машину посчитали неуклюжей, пока осенью 1916-го года их окопы не переползли британские танки.
  Российские генералы оказались прозорливее германских, и со второй половины 1915-го года стали 'пробивать' создание своего бронехода. Такое название закрепилось за тяжелыми гусеничными бронированными машинами после выхода в свет федотовских фантастик, хотя сам он предпочитал пользоваться термином танк.
  Понять вояк можно, но одно дело понять, другое выбить из их голов мечту о 'бронесарае'. С этим было труднее, несмотря даже на то, что Федотов с главным конструктором Дукса входили в технический совет при ГАУ.
  Преждевременно раскрывать концепцию реального танка прорыва Федотов не собирался. Во-первых, его несвоевременное применение могло серьезно изменить историю, во-вторых, 'текло' в цепочке 'ГАУ - военное министерство-минфин - армия' прилично, и немцы не преминули бы воспользоваться такой идеей. Поэтому до поры Федотов представлялся сторонником массового применения колесных бронеавтомобилей. Кстати сказать, качественная артподготовка и три-четыре сотни пулеметных броневиков сосредоточенных на направлении главного удара, могли существенно помочь прорвать фронт. Проходимость таких машин все еще оставляла желать лучшего, но переселенцы настаивали, что в их новых моделях этот недостаток будет устранен.
  Этой позиции придерживались специалисты, объединенные под знаменами Дукса. По другую сторону баррикад стояли вояки и дирекция Русско-Балтийского вагонного завода, мечтающая о гусеничной вундервафле.
  В результате длительных терок Дукс выбил себе небольшое финансирование на проектирование броневика нового типа с кузовом якобы для вывоза раненых с поля боя, а РБВЗ получил заказ на разработку сухопутного броненосца.
  В этом деле был единственный плюсик - Федотову удалось по максимуму задрать требования к изделию вагонщиков и включить в программу испытаний требования по устойчивости к огню полевой артиллерии противника. Без выполнения этих условий в серию машины не пускались.
  Требованием по стойкости к арт. огню заводчане были крайне недовольны, но генералам это был бальзам на их военную душу, в результате федотовская подлянка проскочила.
  Вся эта пертурбация подтолкнула переселенца к активизации работы над своим танком, и в декабре пятнадцатого года он взял с каждого ведущего инженера КБ очередную подписку о неразглашении, в который уже раз пообещав драконовские кары вплоть до расстрела. В расстрел, надо сказать, поверили не очень, зато прониклись торжественностью момента. Такие они оказались. Несерьезные.
  Показанный инженерам красочный рисунок ромбовидного чудовища, прорывающегося сквозь разрывы снарядов, впечатление произвел. Еще бы! Разработчики боевых машин видели перед собой сухопутный дредноут, длиной восемь и высотой три метра, ощетинившийся пулеметами и двумя орудиями большого калибра. Жуть! Вокруг всего корпуса лежала гусеничная лента с плоскими грунтозацепами, как у американских тракторов. Бегущие рядом солдатики в нелепых стальных касках-блинах, сомнений в национальной принадлежности не вызывали - лаймы.
  - Вот, господа, эта машина называется 'Марк'. Ее сейчас проектируют наши заклятые союзники из Туманного Альбиона, но познакомить нас со своими планами они почему-то постеснялись. М-да, постеснялись, - Федотом почти искреннее изобразил сожаление, в которое присутствующие не поверили, - но есть в России настоящие патриоты, готовые рисковать своими жизнями. От них мы получили эти сведения. А теперь, господа, внимание! Спрашивать, что мы сможем противопоставить такому мастодонту, когда он появится у германцев, я не стану, зато проявлю полное и бескомпромиссное самодурство.
  С этими словами перед изрядно обалдевшими инженерами легли эскизы федотовского бронехода.
  - Бронетехнику делать будем согласно моему пониманию ее концепции и никак иначе, а моя схема отныне будет считаться классической. Пожелания и критика приветствуются, но только в пределах указанной идеи.
  Похоже, что скромность сегодня напрочь покинула директора КБ, впрочем, сотрудникам было не до того - они впились в представленные им документы.
  Предложенный танк в начале сороковых годов назвали бы средним, но сегодня это был полноценный тяжелый танк прорыва.
  Посыпавшиеся было предложения: 'А почему грунтозацепы не сделать, как у британцев? И нам надо поставить два тяжелых орудия, и больше пулеметов', наткнулись на жесткий ответ:
  - Вы лучшие разработчики бронетехники в мире, поэтому извольте думать по-русски, а не как всегда, и не забывайте, что я самодур!
  Получив отлуп, народ стал думать и с изумлением узнавать ранее разработанные узлы. Вот мелкозвенчатая гусеница из стали Гадфильда, наличие в ней марганца повысило ресурс движителя с пятисот до пяти тысяч километров.
  Такую 'гусятку', как говорил Федотов, должны были поставить на тракторы Рыбинского завода. Начавшаяся война это благое начинание. тормознула, но разработка ходовой части 'трактора' продолжалось и руководил ею Иван Спиридонов. Последние месяцы его подчиненные бились с бортовыми фрикционами и тормозной системой. Нельзя сказать, что найденные решения Ивана удовлетворяли, но дело двигалось.
  Литая башня, якобы для 'бронекатера', разрабатывалась группой Степана Уварова. Два года тому назад директор вымотал Степану всю душу, добиваясь более-менее приемлемых отклонений толщины башни при отливке. А чего стоила проблема литья в кокиль?! 'Умение и труд все перетрут', и в полном соответствии с этим тезисом последние опыты дали надежду на многоразовое использование литьевой формы.
  Вот она его красавица возвышается почти строго по центру корпуса, а скорострельная пушка Гочкинса калибра 57 мм ограничит время жизни германского броневика или бронехода ровно на те секунды, которые понадобятся русскому наводчику. Тот факт, что на башне стоит зенитный пулемет 'Зверь-12' никого не удивил - последнее время авиация противника стала доставлять много неприятностей. Второй пулемет, на этот раз винтовочного калибра, стоял у механика-водителя, а третий в башне у заряжающего.
  Общую компоновку Федотов заимствовал от танка Т-44, идею литой башни стырил у Т-55.
  Во всем ощущалось стремление к минимизации забронированного пространства с дифференцированной устойчивостью к огню с разных направлений. При этом лоб башни и лобовой лист из катаной стали толщиной 40 мм, держали снаряды германских пушек 77 мм. Экономия экономией, но не забывалось и о комфортной работе экипажа из четырех человек.
  Воображение поражал двухсот пятидесяти сильный двигатель, обеспечивающим танку скорость по шоссе до 40 км/час. Еще вчера о таком можно было только мечтать.
  Точных данных о 'Марке-1' Федотов естественно не помнил, поэтому 'рисовал' ТТХ, сообразуясь с своими сегодняшними представлениями о развитии техники. По его 'разведданным' на 'Марке-1' при массе около 30 тонн, должен был стоять двигун в 100...150 лошадок. Скорость ползающего 'ромба' вряд ли превышала десять км/час.
  Когда ведущие конструкторы удовлетворили первое любопытство, Федотов сообщил:
  - Наш ответ Чемберлену надо дать к сентябрю шестнадцатого года, в том смысле, что через девять месяцев танк должен выйти на заводские испытания, а к концу года быть готовым к постановке на производство.
  Кто такой Чемберлен никто из инженеров не знал, но на ус намотали - такие перлы директор выдавал с завидным постоянством. Месяц тому назад он упомянул какого-то 'Гоминьдана' которому пришла хана. Дотошный Мирон Козырев нашел таки упоминание о недавно образовавшейся националистической партии Китая с таким названием. Оставалось только гадать - откуда директор мог узнать о какой-то нелепой партии у китаез. Так или иначе, но и сейчас Козырев своего не упустил:
  - Борис Степанович, а почему к концу года? - в вопросе Мирона сквозило и свойственное ему ехидство и любопытство, дескать, почему не сделать раньше.
  - Потому, что я самодур, и машину с детскими болезнями в бой не пошлю. Есть мнение, что 'Марк' скоро примет участие в атаках против германца. Если никто из здесь присутствующих не проболтается, - уколол конструктора директор, - то для фрицев это будет полной неожиданностью, но половина ползающих сараев просто сдохнет по пути. Вторая половина будет уничтожена огнем германской артиллерии. Напоминаю еще раз: преждевременное появление на фронте наших машин, через полгода откликнется появлением таких же машин у немцев, но будет их не в пример больше, и кому от этого станет легче?
  Эту мысль директор КБ высказывал не впервые, и ее логика оказалась не убиваемой, но сейчас он был похож на разъяренного носорога:
  - Вот именно, что легче окажется только нашему противнику, поэтому атаку начнем в семнадцатом году. Весной.
  Намек на окончание войны прозвучал если не прямиком, то достаточно прозрачно. О таком развитии событий военные аналитики уже пописывали, а правительства стран Антанты проводили соответствующие консультации, но одно дело читать высокомудрые статьи другое услышать руководство к действию.
  - А..? - вопрос Козырева повис в воздухе.
  - Сказано рация на броневике, значит на броневике, - стараниями Федотова вариант анекдота о рациях здесь был известен, - а вам, Мирон Модестович, надо озаботиться полной радиофикацией нашего танка или, если хотите, бронехода. Федотову до соплей был жалко 'испортить' песню 'По полю танки грохотали', ставшую гимном 1-ой автомобильной пулеметной роты русской армии. Сейчас присутствующие считали, что название 'танк' директор позаимствовал из этой песни. Одно было непонятно - как ее автор догадался об экипаже из четырех человек, но спросить было не у кого - песня числилась народной.
  ***
  С того декабрьского совещания прошло девять месяцев, когда в средине сентября шестнадцатого года в сражении на Сомме лаймы продемонстрировали 'Марк-1'. В атаку были брошены сразу 50 машин. Кстати, эти изделия называлась танками, что само по себе было весьма странно. Неужели высокомерные британцы заимствовали слово из русской песни? Да быть такого не может, но танк они назвали танком.
  'Секретные сведения' о 'Марке-1' во много подтвердились. Он имел двигатель в 150 лошадей, и весил 28 тонн. Как и предсказал директор, добрая половина машин сломались на пути к германским окопам, часть увязла в болотцах, а когда в танк попадал германский снаряд, все восемь душ экипажа воспаряли к небесам, зато палил этот сухопутный дредноут из двух орудий Гочкиса калибра 57 мм аж на 1,8 км! Эффект от этой, как сказал Федотов 'вундервафли', по большей части оказался психологическим.
  Еще худший результат показали испытания бронехода марки РБВЗ, оконченные за неделю до известий о первой танковой атаке на Сомме. На то были и объективные, и субъективные причины, но оправдывайся - не оправдывайся, что времени на проектирование не хватало, что влиятельных генералов одолела гигантомания, сейчас никого не интересовало, а казенные деньги оказались выкинутыми на ветер.
   'И что теперь делать? - этот вопрос, в который уже раз задавал себе начальник ГАУ, генерал-лейтенант Маниковский, - самому попроситься в действующую армию?'
  Алексей Алексеевич удачно сочетал в себе сильного инженера и военного управленца. Его энергией было налажено производство боеприпасов и к 1917-му году полностью удовлетворились нужды фронта. По его инициативе расширялись существующие и открылись новые военные заводы. С фронта были отозваны квалифицированные специалисты-артиллеристы, включившиеся в работу под руководством генерала.
  У Маниковского не было сомнений, что будущее за бронеходами, но факт оставался фактом - сегодняшний уродец мало на что был годен. На ГАУ ложился пятно, а на генерала вот-вот должна была обрушиться газетная братия с обвинениями в некомпетентности и разбазаривании казенных денег.
  И это тем более верно, что слишком многим промышленникам он оттоптал любимую мозоль любви к сверхприбыли, заставляя качественно выполнять военные заказы. Такое безобразие в мире бизнеса не прощалось.
  Не далее как в марте этого года под давлением таких деятелей военный министр решил перевести генерала на должность коменданта Кронштадтской крепости, и только угроза срыва снабжения армии боеприпасами заставила военное руководство отработать назад.
  Алексей Алексеевич труса не праздновал, но оказаться изгнанным с позором было крайне неприятно, и сейчас приходится признать - Федотов был прав, утверждая, что два его броневика эффективнее одного 'броне-сарая', но как он догадался?
  Размышления генерала прервал адъютант:
  - Ваше превосходительство, к вам на прием просится господин Федотов, говорит дело у него спешное.
  'Помяни нечистого, он тут же явится', - чертыхнулся про себя начальник ГАУ.
  Рвущие на части бюджет дельцы, больше всего напоминали ему кобелей во время собачьих свадеб. Федотов представлялся генералу редким исключением, но когда на кону многомилионный заказ, рассчитывать на объективность не приходилось.
  'Ох, не верю я, что Федотов проявит благородство, ведь не просто так он добивался проверки на устойчивость к огню германских пушек, и в особом мнении оставил очень неприятный след, и ведь не откажешь ему'.
  - Приглашай! - раздраженно бросил адъютанту генерал.
  Ожидаемого выкручивания рук не последовало. Вместо этого Федотов прямо сообщил, что в случае неприятного развития событий, будет доказывать обоснованность позиции ГАУ, ссылаясь на французов и британцев.
  - И поэтому вы оставили частное мнение о низкой эффективности бронеходов, - саркастически закончил за Федотова генерал.
  - Оставил, и эффективность ТАКОГО бронехода действительно крайне низка. Иного пока и быть не могло, вот только акцентировать внимание на этой записи я не собираюсь ни при каких условиях. Было частное мнение и бог с ним.
  - Чем же я буду вам обязан милостивый государь за такую услугу!? - на обычно спокойном лице начальника ГАУ промелькнула гримаса презрения.
  - Не поверите, всего лишь посещением нашего полигона, где будет проводиться демонстрация новых бронированных машин.
  В интонации прозвучал легкий упрек и, одновременно, искренность, заставившая генерала подавить раздражение и по-новому посмотреть на посетителя, тем более что до сего дня Федотов во всем демонстрировал порядочность и достойную прозорливость. Чего только стоили его аэропланы, и стрелковое оружие с минометами. Одновременно в памяти всплыла предыдущая его фраза, точнее, ее часть: 'Иного пока и быть не могло'.
  - Вы сказали 'пока', значит ли это, что в действительности бронеход нашей армии нужен? - осторожно начал Алексей Алексеевич.
  - Я больше чем уверен - будущее за танками, но сегодня ... .
  Из дальнейших слов Федотова следовало, что в ближайшие годы бронеходы только обозначат свою потенциальную эффективность, а реальной силой станут лет через пять...десять, что объясняется объективными техническими причинами. Танк с противоснарядным бронированием, со скоростью в полсотни верст в час, преодолевающий склоны в 30 градусов, появится ох, как не скоро, а без таковых параметров он добыча для артиллеристов.
  Отсюда естественным порядком следовал вывод - тратиться на поиски решений, которыми воспользуются все кому не лень, равносильно раздаче ассигнаций. Учиться лучше на чужих ошибках.
  - К тому же, не мне вам объяснять, что предложи я сейчас достойный танк прорыва, уже завтра германские машины начнут утюжить наши окопы, - закончил Борис.
  В определенных обстоятельствах человек замечает в речи собеседника то, что тот раскрывать не собирается. Сейчас Федотов вполне здраво высказался о возможной утечке информации к противнику, но ... в какой-то момент Маниковскому почудилось, что его собеседник имел в виду вполне реальную машину.
  - Вы можете предложить такой бронеход? - это был и вопрос, и утверждение, а едва заметно дернувшаяся щека заводчика показала генералу, что его 'выстрел' достиг цели.
  - Вам бы, Алексей Алексеевич, только миллионами ворочать, - проворчал Федотов, - впрочем, - пожав плечами, и как бы говоря 'была, не была', он закончил:
   - В начале семнадцатого я покажу вам бронеход прорыва. Настоящий, но услуга за услугу - на предстоящую демонстрацию броневиков вы приглашаете не больше трех офицеров, и о моем танке ни слова.
  Смотрины состоялись в конце сентября. В числе приглашенных присутствовали старшие артиллерийские начальники от Юго-западного и Западного фронтов, а от Северного прибыл сам командующий фронтом генерал Рузский. Как Маниковскому удалось умыкнуть генерала с фронта, осталась загадкой.
  Зверев прихватил с собой Гучкова, а на вопрос Федотова: 'И нахрена нам такое счастье', получил ответ, дескать, у Гучкова, еще со времен работы начальником третьей Думы, были налажены контакты с генералом Рузским, убедившим Николашу отречься. Ко всему этот крендель рулит Центральным Военно-Промышленным комитетом, в котором наши позиции не самые сильные. Коль скоро сейчас на дворе сентябрь 1916-го года, то пройдет всего пять месяцев, и ... одним словом, политика дело грязное, поэтому: 'Надо, Федя, надо'.
  Зверев с Федотовым ломали голову, что лучше - ограничится показом возможностей транспортеров с пробегом по подготовленной трассе и стрельбой по мишеням, или устроить театрализованное выступление. В итоге решили 'пустить пыль в глаза'. Не самом деле, пускать пыль никто не собирался. Этим приемом переселенцы планировали продемонстрировать свое видение тактики массированного применения бронетехники. Предки были отнюдь не недоумки, но переселенцы знали, сколько времени военным всего мира потребовалось для понимания, как именно должна быть организована атака с использованием брони на хорошо укрепленную оборону противника.
  До Всеволожской базы, два авто представительского класса домчали пассажиров за час. Чтобы не терять время попусту, гости уточняли технические особенности транспортеров. Программа демонстрации была согласована заранее.
  На базе все пересели в БТР-152, оборудованный для перевозки высоких гостей - после дождей до полигона можно было добраться или лошадкой, или спецтехникой. Надо заметить, что транспортер впечатление произвел. Каждый отметил покатый нос, большие широкопрофильные шины с крупным протектором и крупнокалиберный пулемет 'Зверь-12', возвышавшийся над командирской кабиной. Рядом с ним торчала непонятная мортирка. В превосходной проходимости трехосного транспортера с двигателем в сто лошадей наблюдатели убедились пока ехали до полигона.
  Помня из литературы что противоборствующие стороны, несмотря на колоссальные потери, так и не нашли убедительного способа прорыва проволочного заграждения, Федотов озаботился этой проблемой еще только занявшись бронетехникой.
  Оказалось, что уже в наставлениях русской армии 1910 года предполагалось установка пяти рядов колючей проволоки общей шириной 5...6 метров. Размещаясь на расстоянии в 60-80 метров от окопов противника, эта преграда гарантированно задерживала наступающих минимум на 10 минут. За это время пулеметы обороняющихся выкашивали сотни бойцов. Кроме того, проволока являлась весьма коварной преградой для колесной техники.
  Первое что пришло Федотову в голову, это был 'Змей Горыныч', иначе говоря, реактивная установка разминирования. В отличии от прототипа из другого мира, здешнему 'Горынычу' достаточно было накинуть на колючку короткий рукав со взрывчаткой и после подрыва растащить остатки колючки в разные стороны, а если одного заряда мало, то накидывался второй. Разработкой рукава с взрывчаткой занимались 'пленные' германские химики.
  Опять же, чтобы этому богоугодному делу не мешали выжившие после артподготовки супостаты, транспортеры вооружили не только пулеметами, но и автоматическими гранатометами. Последние гораздо эффективнее выковыривали пехоту из окопов.
  Здешний тридцати миллиметровый автоматический гранатомет на станке, от прародителя унаследовал только название 'Пламя'. Почему только название? Да потому, что конструкцию АГС-17 никто из переселенцев не знал. В результате здешняя инженерная мысль родила агроменный автоматический револьвер, с быстросменным барабаном на 21 выстрел. Так в этом мире появились два новых вида оружия.
  Еще был разработан автоматический миномет калибра 82 мм, с оригинальным названием 'Василек', но по зрелым соображениям рвать жилы с доводкой опытного экземпляра до серии не стали. Громоздкий и тяжёлый автомат заряжания для установки в кузове требовал высокой тумбы, чем изрядно повышал центр тяжести машины. К тому же требовалась защиты от пуль и осколков. В итоге было решено, что пара обычных миномётов станет терпимой заменой сей "вундервафле" - по совокупности, так сказать.
  По сценарию, ушедшая в прорыв бронегруппа, двигалась по лесной дороге. Выехав на опушку, арьергард обнаружил в полутора километрах линию обороны противника, состоящую из двух линий окопов.
  Перед первой ниткой окопов находилось заграждение из пяти рядов колючей проволоки, перед второй таковое отсутствовали.
  Ширина обороны, воссозданной по германским наставлениям, составляла один километр по фронту. По флангам, на расстоянии полукилометра от фронта стояли макеты двух батарей германских полевых орудий калибром 77мм.
  Устроители демонстрации ставили перед собой задачу доказать, что натолкнувшаяся на такую оборону бронегруппа способна ее прорвать без поддержки отставших частей. Оставив фланговые заслоны, бронегруппа уходила в прорыв по тылам противника.
  По ходу атаки огонь должен был вестись частью боевыми патронами, частью холостыми. Ради экономии боеприпасов полноценная артподготовка проводилась только против макетов батарей и против одного участка окопов. Эффективность огня оценивалась по целостности 'засевших' в укреплениях макетов.
  Главным на полигоне был Самотаев, комментировавший разворачивающиеся события и отвечающий на вопросы.
  Роль командира бронегруппы исполнял Зверев, Федотов отвечал на сугубо технические вопросы.
  По команде Самотаева из БТР-15 высыпало штурмовое отделение, выглядевшее для этого времени несколько необычно. Пятнистая униформа и разгрузки, вот уже год, как стали поступать для обеспечения разведочных частей, а вот оружие с изогнутыми коробчатыми магазинами и стальные каски, в которых знающий человек узнал бы что-то между советской и американской касками времен второй мировой воны, гости видели впервые. Сами же бойцы оказались людьми непризывного возраста, что, впрочем, было понятно - годных к строевой службе забирал фронт.
  - Все присутствующие прекрасно знают, - начал Михаил, - что для успешного подавления противодействия противника, необходимо обеспечить высокую плотность огня. Это достигается или большой массой наступающих сил, или применением автоматического оружия. В данном случае мы выбрали второй путь.
  Опробовать 'калаш' никто из гостей не отказался. Реакция была неоднозначной, но ожидаемой - новое всегда воспринимается с настороженностью.
  За автоматом пришел черед гранатомету, и после демонстрации огня по противнику все присутствующие оружие оценили как перспективное. Расход боеприпасов, конечно, смущал, но эффективность против наступающей и сидящей в окопах пехоты привораживала.
  На площадке стояло двадцать БТР-15, предназначенных для транспортировки к окопам противника штурмовых групп. Носовая часть БТР-15 прикрыта ножом окапывателя. Торчащие штыри антенн, свидетельствовали о наличии раций.
  Всего на пятьдесят метров фронта приходился один транспортер перевозящий штурмовую группу с автоматическим оружием. Даже без штатного оружия БТР-ов, это обеспечивало невероятную для этого времени плотность огня.
  В помощь штурмовым группам придавались пять минометов калибра 82 мм, и пять калибра 120 мм, установленных на БТР-15. Первые вели огонь непосредственно из кузова, вторые выгружали опорную плиту за корму. Заряд производился из кузова, что облегчало работу расчета.
   В состав бронегруппы входили пять БТР-152. Два из них были вооружены скорострельными пушками калибра 57 мм, два несли на себе по 'огнедышащему змею', пятый БТР-152 оказался ощетинившейся антеннами командно-штабной машиной.
  Штатным оружием БТР-15 был пулемет 'Зверь', БТР-152 вооружался крупнокалиберным пулеметом 'Зверь-12', но сейчас эти машины дополнительно вооружили АГС 'Пламя'.
  Демонстрация началась с выехавшего на опушку передового дозора на мотоциклах с колясками, за которыми шел БТР-15. Лихо, выскочив на открытое место, мотоциклисты разъехались влево и вправо, взяв окружающую местность под прицелы ручных пулеметов, после чего позиции противника внимательно рассматривал из БТРа командир передового дозора.
  Все это гости видели с наблюдательного помоста, поднятого на 10 метров, а переговоры по рациям был выведены на громкую связь.
  После обнаружения противника, из леса выехала колонна бронетехники. БТРы с окапывателями тут же стали рыть укрытия для техники. Первым от взглядов противника был спрятан штаб. А через час все машины были укрыты земляными валами. За это время разведка по максимуму выявила цели, сообщив все Самотаеву по рации. Выдвинувшийся вперед арткорректировщик с рацией засел на перепаханном воронками поле. Одновременно информацию о противнике сообщал круживший в небе авиаразведчик.
  Подобные войнушки хороши тем, что в любой момент можно объявить перерыв. Не стало исключением и сегодняшнее мероприятие - после 'подавления' батарей противника, маститые артиллеристы пожелали оценить мастерство минометчиков и увиденное их откровенно порадовало. Батарея, огонь по которой корректировал авиаразведчик, прекратила свое существование с большим запасом. Огонь по второй батарее корректировал наземный разведчик. Как и следовало ожидать, результат был хуже, но, по мнению профессионалов своего дела, артиллерия противника приказала долго жить.
  Лишив противника бога войны, минометы принялись разваливать окопы, уделяя особое внимание блиндажам и дзотам. Спустя полчаса вперед пошли двадцать БТР-15 с десантом и БТР-152, кроме штабного. Вооруженные минометами БТР-15 продолжали обрабатывать передний край противника. С наблюдательной площадки было видно, как переваливаясь с боку на бок, машины неспешно ползли там, где обычные броневики давно бы застряли, став жертвами немецких бомбардиров. Не обошлось и без неприятностей - два застрявших БТРа были выдернуты своими собратьями.
  Тормознувшись на расстоянии от колючки в 200...300 метров машины дождались переноса огненного вала в глубину обороны, после чего резво поспешили к колючему заграждению. Под прикрытием рыкающих огнем транспортеров и постреливающих из бойниц штурмовиков, 'Змеи Горынычи' выбросили вперед десятиметровые рукава с взрывчаткой и после подрыва зарядов попытались кошками растащить колючку, но не тут-то было -такое зрелище наблюдатели захотели посмотреть вблизи.
  Нельзя сказать, что колючая проволока была разорвана полностью, но когда по настоянию наблюдателей левофланговый 'Горыныч' набросил на нее еще два заряда, то растаскивать было нечего и в образовавшийся проход машины прошли беспрепятственно.
  На правом фланге стосильные бронированные машины за три минуты очистили проходы с помощью кошек. С этого момента души наблюдателей воспылали к мифологическому персонажу если не любовью, то большой привязанностью. Не меньшее чувство вызвали в них и остальные машины, мгновенно открывавшие огонь по электрическим вспышкам 'оживших' пулеметов и мелькающим над окопами силуэтам кайзеровских зольдатен.
  Как потом выяснили дотошные наблюдатели, противник был практически полностью уничтожен. Это однозначно следовало из повреждений на мишенях и макетах. Одновременно, устроители получили упрек, с которым согласились: в реальности, потери противника оказались бы существенно меньше, ибо при наблюдаемой плотности огня, противник сидел бы на дне окопов, моля всевышнего о спасении. Справедливости ради надо заметить, что те же самые критики, немного подумав, согласились - спрятавшихся на дне окопов ждала бы та же участь от огня гранатометов. Это оружие оказалось эффективным средством борьбы с засевшей в окопе пехотой. Кое в чем даже эффективнее, нежели огонь тяжелой артиллерии, ведь короткая очередь из гранатомета с расстояния в сотню метров, практически всегда забрасывала одну две гранаты в окоп, а когда по окопам работают расставленные через пятьдесят метров бронированные машины, участь защитников предрешена.
  Финал спектакля начался с задержкой в полчаса. За это время командиры убедились, что наступающие сдали все боевые патроны. На этом этапе, выскочившие из транспортеров штурмовики, занялись зачисткой, бросая по каждому подозрению взрыв-пакет, и тут же 'дезинфицируя' окоп или блиндаж очередью из автомата. Им помогали медленно ползущие вдоль линии окопов транспортеры. Часть минометов обозначила ведение отсечного огня на флангах, остальные продолжали обрабатывать вторую линию окопов.
  Судя по лицам наблюдателей, это зрелище произвело на них едва ли не самое большое впечатление. Более того, критиков применения автоматов не осталось. Что-что, а считать артиллеристы умели, и цена победы их радовала.
  Взяв аналогичным образом вторую линию траншей, Зверев скомандовал оставить на флангах заслоны, а основная часть бронегруппы отправилась на погром тылов противника.
  Глава 8. И наши люди мужества полны.
  Конец 1916-начало 1917гг.
  Обед в 'полевых условиях', это особая церемония, позволяющая по достоинству оценить качество наваристого русского борща, сдобренного доброй чаркой. Сухой закон никто так и не отменил, но кто же на это обращал внимание, тем более, когда на столе стоит смирновская довоенной выделки, а вокруг осенняя идиллия.
  За столом неспешно обсуждалось увиденное. Генералы перетирали тактику. Находили в ней спорные моменты, добавляли свое, надо заметить, почти всегда разумное. Много говорили о секретности. Так или иначе, но все понимали - залогом успеха является внезапность. Идеальной представлялась ситуация при которой противник не прознает подробности о новой технике, чтобы не успеть найти эффективное противодействие. Вопросов было больше чем ответов, а инспектор артиллерии Юго-западного фронта высказал крамольную мысль:
  - Похоже, господа офицеры, что идеалом можно считать доставку техники на фронт непосредственно перед началом наступления, Так сказать, с колес и в бой.
  - Мысль ваша верна, Сергей Николаевич, но в российской действительности не реализуема, - парировал предложение генерала Дальвига комфронта.
  Разговор перешел на обеспечение боеприпасами. Генерал Рузский спросил, о ожидаемом расходе патронов.
  - Для уверенного прорыва подобной обороны при ширине фронта в пять верст, - уверенно начал Самотаев, - требуется сотня транспортеров с штурмовыми группами. Считая, расход патронов по пять магазинов на одного бойца получим расход на отделение в 1500 патронов. Соответственно, на все 100 машин до полутора миллионов, а с учетом пулеметов не меньше двух.
  Ожидая чего-то подобного, Рузский непроизвольно крякнул. Для проведения одной атаки силами четверти пехотного полка - требовалось два миллиона патронов! А ведь еще надо было посчитать расхода мин и гранат!
  Эта цифра многократно превышала принятый норматив. Вот, только, маленькая ремарка - обычно прорыв такой обороны удавался не с первой атаки, и участвовало в ней (в зависимости от ширины прорыва) до нескольких дивизий одновременно и потери при таких атаках порою доходили до половины всего личного состава. Здесь же они вряд ли превысили десять процентов. Конечно, отрепетированная атака на полигоне далеко не то же самое, что атака на реального противника, и все равно результат обнадеживал, но где взять таких солдат? Эта мысль тут же прозвучала вслух:
  - Господа, заказ на БТРы мы с генералом Маниковским обеспечим. Может быть не полной мере, но обеспечим, только, где нам взять столько людей, умеющих управлять этой техникой?
  Подобного вопроса ждали, и Михаил своего не упустил:
  - Командируйте к нам сорок рот новобранцев, и к весне получите сто пятьдесят машин, укомплектованных водителями, штурмовыми группами и минометчиками с радистами, - увидев непонимание в глазах командующего, Зверев пояснил, - после отбора толковых, шесть тысяч новобранцев вернутся в армию. Из отобранных двух тысяч сделаем настоящих солдат не хуже вагнеровцев.
  В принципе, мысль была дельная, но при наличии Броневой школы, организовать подготовку новобранцев у гражданских, представлялось делом безнадежным. Все это отчетливо читалось на лице комфронта:
  - А почему бы вам не оказать помощь Броневой школе? - на этот раз генерал посмотрел на Зверева.
  - Чтобы через этот рассадник демократии наши лекции о тактике прямиком уходили в штаб господина Гинденбурга? - и не дав генералу возмутиться, тут же добавил, - Николай Владимирович, надо найти решение, иначе все наши старания пойдут насмарку.
  Что характерно, Дмитрий был во многом прав, и все это понимали. Автоброневые части русской армии комплектовались вольноопределяющимися из высококвалифицированных рабочих-слесарей и механиков. Большой процент людей с высшим техническим образованием, естественным образом порождал не свойственную для крестьянской армии демократию. Части подобного состава тяготели к верности присяге, одновременно там присутствовал дух вольнодумства и понимание необходимости перемен. Не случайно, в другом мире по февральским улицам Петрограда раскатывали броневики под красными знаменами.
  Зверев намеренно преувеличил угрозу, но здесь и сейчас его мысль легла на благодатную почву, и поэтому клиента требовалось добивать:
  - Ваше превосходительство, чтобы за отпущенное время воспитать солдата по типу 'вагнеровца', нам потребуется создать ситуацию, при которой солдат будет молить бога, чтобы ему дали возможность застрелиться. Его придется гонять до умопомрачения, иначе толку от него будет немногим больше, нежели от обычного пехотинца. Сами понимаете, в условиях Броневой школы такое невозможно. Нет там традиции готовить головорезов. Прибавьте сюда умонастроения в армии, и ... боюсь, что времени у нас почти не осталось.
  Намек на разложение армии прозвучал достаточно отчетливо. От темы повеяло тем тревожным, что последнее время мучало каждого военного, поэтому разговор сам собой свернул на обсуждение тактики.
  Слушая своих коллег, генерал размышлял, что при такой мобильности и проходимости техники атаку можно планировать практически на любом мало-мальски пригодном участке фронта. Для ее успеха достаточно обозначить концентрацию сил на одном участке, но перебросив атакующие силы на сотню верст по рокаде, нанести удар в другом. Еще лучше одновременно на двух. При такой скорости БТР-ов и полной радиофикации, противник впервые будет безнадежно отставать.
  Чем глубже он вникал в проблему, тем отчетливее осознавал - по-настоящему эффективно такое оружием удастся использовать один раз. Грозным оно останется навсегда, но позже потери существенно вырастут. Для этого достаточно на направлении главного удара поставить батарею дальнобойных тяжелых орудий, или рассредоточить замаскированные полевые пушки. И ведь прав Федотов - через полгода у германца появится такие же транспортеры и такие же автоматы. Скопировать его, сложности не представляет. Это сделает любой толковый мастеровой.
  ***
  Когда за столом остались Гучков с комфронта и Зверев, разговор ненавязчиво перешел на дела российские, что в веке переселенцев значило 'перетереть за политику'. Первую скрипку вел Гучков, генерал изображал из себя незаинтересованного слушателя, но всем было понятно - идет знакомство будущих соратников или противников. Все будет зависит от позиций сторон.
  С Гучковым Зверев снюхался весной 1915-го года. Правильнее сказать пока Гучков руководил комиссией по обороне и третьей Думой, они прилично поцапались - Александр Иванович сопротивлялся участию Зверева в работе 'оборонки', но против военного министра не выстоял, что нормальным взаимоотношениям не способствовало.
  Отношение к Звереву стало меняться с появлением слухов о причастности Дмитрия к победам русских подводников. Следующим сигналом стал нахальный рейд вагнеровцев по тылам противника. Перелом наступил после осознания Гучковым масштабов поставляемого 'радистами' оружия и военного имущества. Мало того, что объем поставок превысил стомиллионный рубеж, так еще оружие оказалось неожиданно эффективным.
  Друзьями они не стали, да и какие могут быть друзья между политическими соперниками, особенно, когда один из них отчаянный скандалист. Недаром Гучков слыл первым дуэлянтом столицы, но некоторых свои действия Зверев стал координировать с умеренной право-либеральной партией 'Союз 17 октября' через Гучкова.
  Руководя 'оборонкой', Гучков всячески способствовал модернизации армии и наладил хорошие отношения с военными. Нет, ни какого заговора не было и в помине, но с тех пор Александр Иванович мог отписать письмецо с непритязательной просьбой, а кое с кем и пообщаться. Зная это, Зверев пригласил Гучкова на 'смотрины', но подписку о неразглашении демонстративно взял, и вот прозвучал первый вопрос:
  - Как вы относитесь к предложению 'Прогрессивного блока' Думы о назначении ответственного министерства? - нейтрально поинтересовался Гучков.
  Кто о чем, а вшивый о бане. Переселенцы слишком хорошо знали, что в реальности представляют собой 'мечтатели о лучшей доле' и совершенно не важно, правые они или левые. До определенного момента, и те, и другие искренне отстаивают вполне добропорядочные идеалы, но взяв в руки руль начинают куролесить.
  В истории переселенцев 'февральские' революционеры быстренько довели страну до цугундера. Аналогично поступили доброхоты конца ХХ века, объединившиеся под вывеской 'Межрегиональной депутатской группы'.
  - В общем-то, неплохо отношусь, - сделал удивленное лицо Зверев, - наша фракция проголосовала 'за', правда, нам с вами надо отчетливо понимать, что последствия деятельности такого правительства могут существенно отличаться от ожидаемых.
  - Хотелось бы слышать, что вы имеете в виду, - насторожился октябрист.
  Чувствовалось, что без диспута на тему: 'Как нам обустроить Россию', Гучков не отвяжется. Пришлось Дмитрию Павловичу пояснить, что дорвавшиеся до власти думские трибуны не смогут удержаться от желания немедленно все и вся переиначить под свои представления. И пофигу веники, что идет война, что экономика на грани развала, что любое непродуманное действие может привести к ее полному коллапсу. Ничего другого эта публика делать не хотела и, главное, не умела.
  В качестве примера Зверев напомнил, как октябристы с кадетами проваландали здравое предложение Василия Шульгина о создании теневого кабинета с целью прочувствовать каково это, управлять державой.
  - Ваше превосходительство, - Дмитрий впервые жестко посмотрел в глаза Рузскому,- не мне вам объяснять, что произойдет с любой из ваших армий, если ее штаб возглавят беззаветно храбрые поручики. Аналогично обстоит дело с правительством, состоящим из прекраснодушных, но не имеющих реального опыта управления государственной машиной думских лидеров, - фраза получилась жесткая, но юлить Зверев не хотел.
  - Ваше сравнение не выдерживает никакой критики! Сопоставлять молодых поручиков и умудренных жизненным опытом, в корне неверно! - бросился в яростную атаку Гучков, но под взглядом генерала притих, отчего сразу стало понятно, кто в этом дуэте ведет главную партию.
  - К сожалению, Александр Иванович, все гораздо сложнее, нежели себе представляют наши думцы, и нам с вами надо быть готовыми безжалостно выкидывать из министерских кресел самых ретивых, пока эти неумехи не натворили бед.
  Сказано было уверенно и твердо. Главное, что так оно и было, и в той или иной мере, каждый это понимал.
  Генералу позиция Зверева показалась разумной с точки зрения отношения к думским демагогам. Ему импонировало невысказанное требование допуска к реальному управлению, а сам Зверев начинал ему нравиться. Гучков же понял, что несколько раз вставленное Федотовым 'нас с вами', означает, что без серьезных уступок в части дележки будущих портфелей, рассчитывать на помощь новых социалистов не стоит.
  Между тем, на кону стояло слишком многое, чтобы удовлетвориться разъяснением одной сущности, поэтому 'пытки с пристрастием' продолжились. На этот раз 'высокую инспекцию' заинтересовало, что это за социализм собираются предложить россиянам новые социалисты, дескать, не примутся ли они за чрезмерную национализацию.
  'Социализм, социализм, - бурчал про себя переселенец, хлебнувший в школьном возрасте развитого социализма, - дался вам этот социализм, которого я толком не помню'.
  О развитом социализме аборигены так ничего и не услышали, зато услышали много интересного о творцах существующих теорий. Из российских левых самыми бестолковыми он посчитал эсеров:
  - Разумом наши гуманоиды наделены, но не на столько, чтобы совершать разумные поступки, - изгалялся над лидерами эсеров Димон, - чего только стоит отказ этих долбоклюев от участия в четвертой Думе! Результат налицо - за два года партия эсеров сократилась на четверть, и эта четвертинка влилась в СПНР.
  Самым приличным Дмитрию Павловичу представлялся социализм Маркса. Правда, он тут же уточнил, вроде бы, товарищ Маркс, в основном творил в части экономики и политэкономии, а социализм был у него, как бы гимнастикой для ума. Так это или не совсем, а может существенно иначе, Зверев толком не знал, впрочем, как и его собеседники.
  Между тем социализма в России, по мнению Димона, конечно не море разливанное, но он, безусловно, наличествует. Взять те же народные школы и приюты. Пенсии служащих и рабочие инспекции. Что это как не социальные блага, а ведь перечислено далеко не все. В повседневности люди на многое не обращают внимания. В целом же социализация общества определяется развитием производственных сил, на которые накладываются производственные отношения, за что надо опять же благодарить товарища Маркса, заодно поставить ему памятник.
  По мнению Зверева, никакого специального социалистического государства или строя, создавать нет необходимости.
  - И вообще надо отделить мух от котлет, - продолжал сыпать своими афоризмами переселенец, - социальные блага это одно, а форма управления обществом нечто иное. Первые надо преумножать, второе совершенствовать, но везде без фанатизма, а попытки забежать вперед паровоза чреваты повторением финала Анны Карениной в масштабах державы, а нам этого не надо.
  В качестве примера Зверев привел программный тезис СПНР о необходимости введения обязательного бесплатного семилетнего образования, пояснив, что бесплатное высшее, дело, конечно, замечательное, но преждевременное, и попытка его немедленного внедрения с треском провалится. Другое дело, оплатить высшее образование талантливым подросткам из бедных слоев.
  С формами государственности так же все далеко не просто. Зверев прошелся по известной болячке монархий, когда бестолкового монарха 'лечат' табакеркой по голове. В свое время монархия неплохо решала управленческие задачи, но по мере усложнения общества в этом плане стала давать сбои. Досталось от него и республике, язвы которой обсуждались со времен французской революции, а на вопрос что же лучше, последовал ответ: зацикливаться на монархии, равно как и на республике, или диктатуре, дело не самое разумное. Например, в стабильной ситуации республика демонстрирует лучшее развитие, а если в сегодняшней России полыхнет революция, то без диктата, жестко усмиряющего социальную бурю, на смену республике тут же придет гражданская война, и будет она жарче французской.
  В широком же смысле, задача системы управления заключается в том, чтобы всем и каждому предоставить реально равные возможности для самореализации. А вот сумеет тот или иной сверчок стать генералом, это будет зависеть от таланта этого самого сверчка.
  Нельзя сказать, что сказанное Зверевым о недостатках монархии было внове, но комфронта претила бесшабашная легковесность, с которой Дмитрий высказывался о 'лечении' монархии. После того, как вместо ожидаемого славословия в адрес республики генерал услышал не менее едкую критику парламентаризма, его мнение о Звереве стало меняться. Тем более он не ожидал от человека искусства, обоснования необходимости введения диктатуры.
  Попутно генерал начал осознавать, что же именно привлекало молодых офицеров в позиции СПНР, и отчего они отворачиваются от эсеров и кадетов в пользу социалистов. И все же, больше всего Николая Владимировича порадовала позиция Дмитрия относительно армии и единства России.
  - Ваше превосходительство, для реализации наших замыслов, потребуется сильная власть, но надо отчетливо понимать - проблема сепаратизма одними пулеметами не решается, но и раздавать завоеванные земли нельзя. С армией в некотором смысле проще - без нее Россия исчезнет с политической карты мира.
  - А как же быть с нашими либералами, им вы рот не закроете, - ехидно заметил Гучков.
  - Не поверите, но исключительно с помощью зеленки. Поверьте, метод работает безукоризненно.
  - Что вы имеете в виду, - вновь вскинулся лидер октябристов.
  - Дык, все просто, чтобы проникающая в мозг пуля не внесла инфекцию, лоб перед расстрелом надо мазать зеленкой! - выдал очередной перл Зверев. - А если серьезно, то самая большая проблема России, это обеспечение ее качественной элитой, работающей на свою страну, а не на себя, тем более не на чужого дядю, но это тема отдельного разговора.
  Излагая свою позицию, Димон в который уже раз за последнее время мысленно посетовал, что не слинял из страны, а ввязался черт знает в какую катавасию.
  Легко говорить, что при жестком управлении гражданской войны удастся избежать. Можно подумать, что диктатура, это не та же самая гражданская война, только в иной форме. Конечно, жертв будет в сотни раз меньше, но без расстрелов один черт не обойтись, и висеть они будут, в том числе, и на нем, на Димке Звереве, который ни разу не Иосиф Виссарионович, и не Робеспьер. И, слава богу, что Самотаев оказался настоящим мужиком и не отказался от борьбы за кресло будущего начальника России. Он из этого мира и ему решать судьбу своей страны.
  А сколько бед уготовано крестьянам?! Без крупно-товарного производства в сельском хозяйстве не обойтись. Не важно, как будет называться хозяйства: колхозы, совхозы, или латифундии. Рост производительности труда погонит бедолаг в города, где они пополнят армию никудышных рабочих. Их дети впитают технологическую дисциплину и станут инженерами, внуки учеными. Вроде бы все пучком, но самых первых придется ломать через колено за опоздания и брак.
  Ну не может понять вчерашний деревенский увалень, почему вал двигателя надо обтачивать за четыре прохода, если станок позволяет это сделать за два. И пофигу веники, что мастер твердит о каких-то микротрещинах. Сам он микротрещина, вот и будут падать русские самолеты, а виновники пойдут по этапу.
  При этом ни кого не будет волновать, что без Михаила Самотаева, все было бы много хуже. Лавры палача ему обеспечены, и Миха это понимает.
  А ведь еще есть национализм, который возьмет свое море крови. Эта зараза кроется в нашем генокоде. В первобытные времена, она позволяла человеку выжить. И сколько не говори тому же киевлянину, или туляку, или минчанину, что мы одна нация. Всегда родится очередной отморозок, люто ненавидящий даже своего родственника-односельчанина за плохо выговариваемую букву 'Р'. Что уж там говорить, когда такой дебил видит другой разрез глаз или цвет кожи. Так может быть правы были большевики, во всю мощь развернувшие пропаганду интернационализма?
  Правильного ответа переселенцы не знали. Знание будущих препятствий всего лишь помогало их преуменьшить, и то не факт, что во всех случаях.
  К примеру, из Киева недавно убралась прорва местечковых социалистов-интернационалистов, что в скором времени должны были перекраситься в самых яростных русофобов. Аналогично обстояло дело в Закавказье.
  Никого из этих придурков искать не пришлось - они пропагандировали свои 'истины' с кафедр университетов. Демонстрировать фатальную неприязнь валенка с кирпичом к внутренним органам почти не потребовалось, а пяток особо упрямых не в счет. Как правило, достаточно было припугнуть и через подставных лиц подкинуть фальшивых марок и турецких лир, чтобы избавиться от 'бескомпромиссных' борцов за счастье своего народа, а на самом деле за чистоту расы.
  Проблема в том, что этой язве более трех столетий и ее адептов половина Малороссии, зато вторая половина 'наши в доску'. Не случайно в среде 'своих' Ковпак смог создать свою партизанскую армию. Эх, займись держава ассимиляцией двести лет тому назад, смотришь, все было бы много лучше. Но могли ли предки провернуть такое в те стародавние времена? Если судить по Германии, то да, возможно, но Россия не Германия. Спустя полстолетия после воссоединения Украины с Россией, Христофор Антонович Миних произнес свой знаменитый афоризм: "Россия управляется непосредственно Господом Богом. Иначе невозможно представить, как это государство до сих пор существует".
  Произнес ли это Миних, или его сын, существенного значения не имеет. Важен только факт - при том количестве ляпов, что постоянно репродуцирует держава, иного объяснения ее существованию дать сложно.
  ***
  Перед сном генерал от инфантерии, Николай Владимирович Рузский, по привычке перебирал в памяти события насыщенного на события дня. Все началось с шифрованной телеграммы из ГАУ, в которой генерал-лейтенант Маниковский обратился к нему с просьбой оценить новый бронеавтомобиль завода Дукс. Завод славился своими броневиками, так отчего же не пойти навстречу своему приятелю из ГАУ, к тому же, своими глазами посмотреть на знаменитых заводчиков и лидера партии новых социалистов. Два года тому назад этот авантюрист устроил сафари в тылу германских войск в зоне его фронта. Сейчас начальник разведывательного отделения фронта генерал Батюшин, воспылал к господину Звереву уважением, хотя поначалу мечтал арестовать и тут же повесить.
  Встреча и показ техники были обставлены с непривычной деловитостью. На технические вопросы ответ держал господин Федотов. Учебным боем руководил Дмитрий Зверев. Основную скрипку играл лидер новых социалистов господин Михаил Самотаев о похождениях которого в Южной Америке и Индокитае ходило столько слухов, что правду от выдумки было уже не отделить. Отметился он и в последней Русско-Персидской войне.
  На полигоне гостям продемонстрировали возможности целого семейства бронированных машин. Из оружия самое большое впечатление произвел гранатомет, из-за брони, закидывающий гранаты прямо в окопы противника.
  Без серьезного артиллерийского противодействия прорыв линии обороны с применением БТР-ов и становился делом максимум нескольких часов. Естественно, не всякая оборона может быть прорвана столь быстро, но противнику не поздоровится везде.
  С техникой была показана тактика применения. Вспоминая идущие с интервалом в пятьдесят метров БТРы, Рузский вдруг осознал - устроители ненавязчиво наводили его на мысль, что размазывать эти машины по фронту категорически противопоказано. Только массированное использование бронемашин может дать существенный эффект, а БТР-одиночка обречен.
  В какой-то момент, у генерала мелькнула мысль, что под известную тактику были разработаны техника и оружие, но в силу невероятности этой мысли он ее тут же отбросил.
  Вспоминая полемику о секретности, генерал неожиданно нашел подходящее решение - Всеволожскую базу надо включить в состав Броневой школы, но с особым статусом, дабы исключить возможность 'школьному' начальству совать свой нос, куда не следует. При таком положении дел база становится военным объектом, а работающие гражданские специалисты переходят в военное подчинение и формально в обучение не вмешиваются. Одновременно снимаются обоснованные опасения Зверева.
  Завтра же надо будет переговорить об этом с Дмитрием Павловичем, а по возвращении на фронт с генералом Батюшиным.
  На грани между сном и явью, вспомнилась фраза Зверева о необходимости жесткой диктатуры на время революционных бурлений. Если отбросить его дурацкие афоризмы с зеленкой, то за ними кроется твердое убеждение: или жесткое управление социальными процессами, или Россию ждет своя Великая революция, на фоне которой французская, покажется детской песочницей.
  Похоже, что Зверев прав, а Александр Иванович не до конца осознает масштабы предстоящих потрясений. Тем более этого не понимают думские говоруны.
  От того, что в Думе наконец-то нашлось твердое здравомыслие, на душе стало спокойней. Немного досаждали жутковатые афоризмы Зверева, но они оказались лишь формой, выпячивающей некоторые сущности, а вот единственный предельно жесткий взгляд, показал - Дмитрий Павлович далеко не слюнтяй, а еще он воевал. В этом генерал не сомневался. Служил и воевал. Опытный взгляд военную косточку угадывает сразу, а вот человека богемы в нем нет ни на грош, что, учитывая его принадлежность к миру искусства, весьма необычно.
  Примерно в это же время, Зверев с Федотовым и Самотаевым закончили читать запись прослушки разговора между Гучковым и Рузским, в котором собеседники связывали преследующие Россию беды с фамилией Романов. Этот разговор радовал. По отношению к Рузскому Александр Иванович выступал в роли своеобразного агента влияния, и, одновременно, был связующим звеном между правым руководством думы и военными.
  Вторая тема разговора понравилась не очень, точнее совсем не понравилась - Гучков высказал опасение по поводу наличия у переселенцев собственной маленькой армии. Генерал успокаивал:
   - Александр Иванович, это не серьезно, рота мужичков непризывного возраста, даже с десятком БТР-ов, погоды не сделает. Они хороши для спектаклей, или для учебы молодняка, а на большее не способны. Поверьте моему опыту.
  Гучков на время успокоился, но переселенцы не сомневались - эта мысль будет терзать неугомонного 'общественника' пока не заставит сунуть нос не в свое дело. И вот ведь незадача - из-за воздействия на генерала, этого кренделя убирать нельзя.
  ***
  Идея Рузского включить Всеволожскую базу стрешара в состав Броневой школы с особым статусом нашла своих сторонников и противников. На сторону командующего Северным фронтом встал генштаб. В военном министерстве окопались противники обособления.
  Дело это казалось безнадежным ровно до того момента, пока к военному министру, Ивану Константиновичу Григоровичу, не заглянул 'на огонек' председатель московского отделения Военно-промышленного комитета, Петр Петрович Рябушинский. С этого момента вопрос статуса оказался столь мелок, что подчиненные министра тут же осознали ошибочность своих прежних взглядов.
  На незаданный вопрос, почему Иван Константинович столь радикально подправил мнение своих сотрудников, он, скорее всего, ответил бы примерно следующим образом: 'Господа, на сегодняшний день через ВПК прошел почти миллиард казенных денег. К тому же, господин Рябушинский мне сообщил, что председатель центрального ВПК, господин Гучков, теперь всецело на стороне уважаемого начальника ГАУ'.
  ***
  Государственная машина это всегда вещь в себе, а российская в особенности. Одни приказы она выполняет медленно и сикось-накось, другие решаются в срок и до последней мелочи.
  Так же обстояло дело и с октябрьским высочайшим повелением, согласно которому Всеволожская база стрешара с полигоном и зоной отчуждения до самого Гарболово, отходила к Броневой школе. Над ней стояла Офицерская стрелковая школа, и тем и другим было настоятельно рекомендовано с инспекциями не надоедать. Ответственностью 'школьников' становилось обеспечение базы личным составом и довольствием, что низводило их до положения снабженцев. Естественно, никому такое понравиться не могло, и вопрос открытия 'военных действий' против 'свобод' базы, являлся вопросом времени.
  Инструкторы базы стали вольноопределяющимися. Им в помощь были командированы вагнеровцы, поступившие на службу еще до войны. В результате инструкторский состав достиг полутора тысяч человек.
  Для двух тысяч новобранцев был готов и кров, и корм, и даже опиум для народа в лице специально подобранного священника-пьяницы, когда в самом конце октября на базу пригнали вместо сорока рот новобранцев всего двадцать пять. Судя по всему, один из винтиков госмашины решил - авось обойдутся.
  Зато другой винтик к пожеланию переселенцев отнесся более чем благосклонно, и половина новобранцев оказалась из города, а три четверти грамотными.
  Каждой ротой командовал унтер-офицер, а офицеров, подготовленных по программе для броневых дивизионов, Броневая школы обещала предоставить после рождества.
  Радовало, что возраст новобранцев соответствовал оговоренному- не старше двадцати трех лет, но когда был проведен отбор 'умненьких да разумненьких' выявилась еще одна задница - 'отсев' никто забирать не собирался. О нем в повелении просто забыли, чем тут же 'воспользовались' школьники:
  - Преданы вам новобранцы, господа хорошие, вот и извольте обучить их, как полагается, а о возврате в приказе нет ни слова, - огрызнулись 'обиженные'.
  Надо заметить, что курировавший базу Самотаев, расстраивался не долго, точнее не расстраивался вовсе. Из отсева можно было подготовить пехоту по упрощенной программе. Эти люди годилась для охраны периметра, а то, что специфический интерес к базе резко вырастет, сомневаться не приходилось.
  Опять же, из самых бестолковых можно будет сформировать заградотряды - спасибо господину Брусилову, повысившему этим приемом стойкость своего фронта.
  Кто бы не говорил обратного, но воспитать заградотрядовца не просто. Эта разновидность двуногих должна испытывать острую неприязнь к своим 'подопечным', и панически бояться передовой. К вопросу воспитания этих 'высоких' качеств Самотаев подошел творчески. Изображающие противника кандидаты в заградотряды, регулярно получали травмы различной степени тяжести от атакующих супостата штурмовиков.
  Бывало, прилетало и в ответ, но такое случалось не часто. Сказывались отбор, усиленное питание и обучение приемам мордобоя.
  Все это реализовывалось позже, а сначала в лучших армейских традициях три тысячи охламонов отправились строить 'лесной санаторий'.
  Пока в нем поживут сами 'строители', а когда вокруг появится колючая проволока, а по углам вырастут вышки... Времена грядут неспокойные, и мало ли кому захочет перейти на санаторный режим.
  Пехота числом в три тысячи душ в авральном темпе приступила к строительству бараков. Две тысячи будущих штурмовиков посмеивались - этого счастья они были лишены, зато прекрасно накормлены и одеты в новую удобную форму.
  Наивные, они не подозревали, что сразу после разбиения на отделения, для них разверзнется рукотворный ад на земле.
  Курс молодого бойца начался со строевой подготовки. Сколько бы ни писали о бессмысленности шагистики, но без нее ни одна армия мира не обходится. Она учит подчиняться и ощущать единство, особенно когда вечерняя прогулка сопровождается новой строевой песней о бесстрашных штурмовиках и десантных батальонах. По заказу Самотаева, несколько таких песен было написано заранее.
   Строевой подготовки было немного. Новобранцев изматывали кроссами, полосой препятствий, рукопашным боем и далее по списку. Главным в этом винегрете была не физическая подготовка, а воспитание умения подчинятся.
  Любой тактически и физически подготовленный боец может запаниковать в первом же бою и погибнуть. Чтобы этого не произошло, чтобы он не впал в ступор, инструкторы выбивали из курсантов дурь 'гражданки', прививая у подопечных потребность в бездумном подчинении, что позволяло уйти от окружающего кошмара. И этим кошмаром на время обучения становился инструктор. Тот самый, который согласно параграфу номер один всегда прав.
  На этом этапе курсанты испытывали крайнюю усталость, а оставшегося времени едва хватало на туалет, прием пищи и сон. Кое-кто засыпал прямо за столом.
  Выдержали не все. Четверых вытащили из петли, одного не успели. Каждого двадцатого вернули в пехоту. Туда же, с пометкой в личном деле 'в заградотряд', отправили 'вечно скулящих' и типов с разного рода психическими и политическими патологиями. В этом времени на такие мелочи призывные комиссии внимания почти не обращали, а с началом войны гребли всех без разбора.
  Через четыре недели интенсивность физических нагрузок для водителей, минометчиков и снайперов снизили - огневая подготовка, и вождение с чрезмерными физическими нагрузками не дружат.
  Теперь обработка сознания пополнилась слоганами: 'Никто кроме нас', 'Штурмовые батальоны не сдаются', 'Штурмовики своих не бросают'.
  Причин гордиться своей исключительностью было достаточно, а выделенные инструкторам лидеры, повели за собой остальных, как следствие - авторитет инструкторов взлетел до небес.
  По вечерам стали звучать песни. 'Темная ночь' и 'Синий платочек', пела вся страна. Приехавшие из столицы музыканты исполнили песни о единственной надежде России, о безумно храбрых и справедливых штурмовиках, о пехоте спец. назначения, и песни из репертуара Любе. Их Зверев специально приберег для этого случая.
  Большинство удовлетворялись простенькой рифмой. Натуры поэтические шептали вслед за исполнителями:
  
  Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими,
  Не жалейте ни пуль, ни гранат
  И себя не щадите, и все-таки
  Постарайтесь вернуться назад.
  
  Подспудно в сознание молодых людей внедрялась неприязнь к пораженцам во всех их разновидностях. Здесь опять на первый план выходили их лидеры.
  Особое внимание уделялось снайперам, на которых у Самотаева были большие планы. Только метко стрелять мало. От настоящего снайпера требовалось величайшее спокойствие и способность часами неподвижно лежать в засаде, замечая то, что проходит мимо внимания обычного бойца.
  Из этих курсантов выделялись бойцы с особыми способностями. Получив приказ отстрелить ухо, такой стрелок должен видеть только этот орган, и не важно, принадлежит ли он кайзеровскому офицеру или красавице с портрета Ивана Крамского 'Портрет неизвестной'. Главное, что бы у объекта было то самое ухо. Таких в будущем станут называть киллерами, и нет ничего удивительного в том, что эта горстка бойцов жила отдельно от остальных стрелков, и готовилась в индивидуальном порядке.
  Пока шла первичная подготовка бойцов, в высоких кабинетах мусолился вопрос о закупке транспортеров. Заказ разрешился в конце ноября. С этого времени водители стали регулярно убивать моторесурс, а штурмовики и пехота кататься на броне и осваивать новое оружие.
  Одновременно, Самотаев почувствовал повышенный интерес к базе. Сторож с древней одностволкой, он же вагнеровец 'Козырь', едва не получил в зубы, от желающих поиграть в пострелушки. Увещевания, что база теперь закрыта и никаких игр теперь не проводится не действовали. На выстрел в воздух, ему в помощь тут же пришкандыбала пара таких же 'дедков'. Только тогда их благородия отвязались.
  Резко увеличилось число заплутавших грибников и таких же дурных охотников. Нарушители 'спокойствия' опрашивались, после чего их вели опытные филеры, и кое-какие результаты появились уже через неделю. Полицию и контрразведку не впутывали - у Вагнера были свои специалисты. Одни изымали клиента, другие развязывали языки, после чего очередной утопленник всплывал в одном из бесчисленных каналов Северной Пальмиры.
  Между тем стройка шла своим чередом и после заселения первых бараков пехоту разбили на две части. Одна совершала трудовые подвиги, другая училась воевать. Через две недели они менялись. Со сдвигом в полтора месяца, пехоту стали обрабатывать в том же ключе, что и штурмовиков, а граница между ними стала постепенно истончаться.
  Толпа молодых мужиков это не только сила, но и гремучая потенция. Разок ее сбили подвозом 'девочек', но дело это оказалось хлопотным, в итоге в отдалении от военного городка появился бордель. И все равно, самые активные наладились в самоходы к сельским красавицам. Благо, деревушек вокруг было раз, два и обчелся.
  Первым делом этих ухарей допросили на предмет, кто к ним подходил, и о что спрашивал, после чего вместо гауптвахты отправляли в 'гулаг'. Никаких колючек и охраны в 'гулаге' не было. Просто некоторым балбесам удвоили норму выработки и до минимума урезали пайку. Выдержавших испытание фиксировали - отчаянные мужики на фронте были на вес золота. Не выдержавших ... такие больше не бегали.
  Вопрос с дезертирами решился кардинально. Двоих задержанных полицией в Питере, расстреляли перед строем, а всему личному составу базы устроили трехдневный марш-бросок, после которого личный состав падал с ног от усталости. Не весь - над ротой с бегунками инструктора издевались еще неделю и все суицидники были из нее.
  После такой экзекуции мыслей о побеге больше не появлялось, а о незначительных прегрешениях типа 'самоходов', командование узнавало вовремя, но чаще всего 'лечение' проводилось на уроне роты без доносов.
  Сложнее обстояло дело с 'партейными'. Нельзя сказать, что городские жители все как один были заражены политикой, но носителей антивоенных настроений в их среде было существенно больше, нежели среди сельчан, и время от времени политические темы вклинивались в общие разговоры.
  - Командир, а почему новые социалисты хотят продолжения войны?- вопрос прозвучал у костра во время очередного и привычного уже марш-броска.
  Николай Чижиков дано хотел задать этот вопрос, но все не решался. В первые недели после изматывающих кроссов у него на это просто не было сил. Позже, он стал опасаться наказания. Нет, не прямого. Инструкторы оказались совсем не зверями, какими они поначалу казались новобранцу. Скорее наоборот - Николай навсегда запомнил, когда его и Саньку Смирнова командир на сутки отправил отсыпаться. Если бы не тот случай, он бы сейчас ошивался среди этих слабаков из пехоты
  Зато теперь Николай стал увереннее в себе, и если бы не это состояние, сегодняшнего вопроса он так бы и не задал.
  - Не знал, - сделал удивленное лицо инструктор по физической подготовке, Федор Твердых, - интересно, а где об этом написано?
  - Так это, об этом пишут социал-демократы, - стушевался вдруг Николай,- войну надо кончать, она выгодна только капиталистам, а новые социалисты хотят войны.
  Инструкторов к этим баталиям готовили, тем более, что 'горячих' тем было всего три: война, земля и монархия. При этом о власти русский народ думал в последнюю очередь.
  Из ответа Чижикова, инструктор сделал правильный вывод - в политике Николай не искушен, то есть, что услышал, то и сказал.
  В таких случаях 'начинающему политическому' надо показать, как именно его обманули, а для борьбы с настоящим идейным противником лучше привлекать специалистов.
  - Социал-демократы делятся на две части, - зная, что его внимательно слушают, неспешно начал инструктор - на меньшевиков и большевиков, и друг с другом они дружат, как кошка с собакой. Меньшевики, как и новые социалисты, и эсеры, и кадеты понимают, что на нас напал германец и мы вынуждены обороняться. Отсюда мы называем себя оборонцами. Большевики считают войну захватнической, это как если бы мы напали на Германию, - пояснил инструктор, - и призывают ее прекратить без аннексий и контрибуций. Ты о каких говорил? - вопрос поставил Николая в тупик.
  - Наверное, о тех, что без аннексий и этих, контрибуций, - не очень уверенно ответил Чижиков, впервые услышавший о внутренних дрязгах в РСДРП.
  - Ну, хорошо, - продолжил инструктор, - вот приходишь ты, Николай, к господину Кайзеру и говоришь: 'Кайзер, ядрена вошь, а ну-ка отдавай все захваченные у нас земли и вали в свою Германию'. Думаешь, он такой дурак, чтобы задарма отдать тебе все завоеванное, а не послать лесом?
  - Ну, не знаю, - под гогот солдат прозвучало неуверенно, - но надо же что-то придумать?
  - Коля, ты еще не слышал о братании с германцем. Дескать, надо побрататься с германскими солдатами, чтобы потом дружно повертать штыки против своих офицеров и капиталистов. Ты, как услышишь этот шепоток, так и задай агитатору вопрос: 'Друг любезный, а почему германские офицеры посылают своих солдат брататься, и даже выдают им для этого дела шнапс, хотя в Германии с хлебом совсем хреново, а наши офицеры братание запрещают?'
  Сделав паузу, Федор хитро посмотрел штурмовика:
  - Вот, значит, Николай, а как начнет такой агитатор юлить, тут ты ему лопаткой по кумполу и рубани. Как давеча деревянного болвана. Надо же, надвое расколол, силен! - уважительно закончил инструктор, под очередной взрыв хохота.
  - Господин инструктор, а в чем выгода германца? - вопрос раздался с противоположной стороны от костра.
  - Тут дело такое, - вновь степенно начал физрук, - Кайзеру никак нельзя допустить, чтобы мы шуранули его с нашей земли, ведь в таком разе Германии придется платить за все свои бесчинства, а ведь с нашими БТР-ами мы его шуранем! Сами знаете, какая это сила, а если мы начнем брататься, то наши земли останутся под Германией и в этом ее выгода.
  - Значит большевики предатели? - теперь любопытным оказался стоящий рядом штурмовик из второго отделения.
  - Если бы все было так просто, - вздохнул инструктор, - понимаешь, какое дело, большевики искренне верят, что достаточно нам повернуть оружие против своих офицеров, как то же самое сделают немцы. По их мыслям война тут же прекратится, а на земле наступит царство рабочего человека. Это как бы рай на земле. Вот, только, ошибаются эти робята - германские офицеры не дураки, чтобы подталкивать своих солдат против себя, а что до рая, то быстро только мышки кувыркаются.
  - Тогда зачем их лопатой рубить?
  - Тоже верно, - тяжко вздохнул инструктор, - значит так, даю новую команду: бить агитатора надо плашмя, но посильнее. Смотришь, и поумнеет, - последние слова инструктора потонули в громовом хохоте.
  С какого-то момента такие разговоры стали возникать среди инструкторов, когда один странным образом нес ахинею, а другой его уверенно разбивал. К таким, как бабочки на огонь, слетались заинтересованные, и ... обработка сознания шла полным ходом. При этом новые социалисты становились единственно правильными защитниками трудового народа и крестьянства, которому должна принадлежать земля. Ну что тут скажешь - люди неискушенные пропаганде поддается легко.
  В сложных случаях с упертыми 'политическими' начинал работать профессионал своего дела. После этого из схватки выходил или перевербованный, или заградотрядовец. Кто бы сомневался, что после такой обработки личный состав стал разделять взгляды новых социалистов, особенно в части необходимости твердой руки.
  ***
  Сразу после рождества Федотов продемонстрировал генерал-лейтенанту Маниковскому обещанный танк прорыва. День был пасмурный и морозный.
  Перемолотая гусеницами черная земля с пластами смерзшегося снега, казалась неприлично нагой, а два бронехода засыпающими монстрами. В остывающем стальном чреве периодически потрескивало и поскрипывало. Над моторным отделением вибрировало марево горячего воздуха. От машин пахло порохом, соляркой и горячим машинным маслом.
  Судя по выщерблинам на броне и разболтанной ходовой части, бронеходы, за их железный век, лиха хлебнули с избытком. На башне ближайшей машины красовалось испещренное оспинами полуметровое пятно. Это след обстрела из германского МГ-08. Сюда угодили все двести пуль с дистанции в сотню шагов. На лобовой боне закрашенные следы от ударов болванок. На башне машины с номером 01 металлическим блеском выделялся свежий 'мазок' - это результат сегодняшнего рикошета практического снаряда германского полевого орудия.
  После демонстрации генерал лично проверил, каково это, одеть на себя танкистский шлем с комбинезон и посидеть на командирском месте. Как раз напротив 'мазка' по броне, где на скорости шестьсот метров в секунду в броню врезался снаряд. Ощущение было не из приятных, зато, когда повинуясь его командам, машина, взревев мотором, легко выполнила его волю, он почувствовал себя едва ли не богом войны.
  Когда в бетонированный окоп загнали троих солдатиков, Алексей Алексеевич убедился, каково приходилось германским солдатам, когда над ними проползал британский Марк-1. Сидящие рядом инструкторы с трудом удержали расползающихся охламонов из пехоты. При этом двое обделались. Еще страшнее был вид обшитых деревом заваливающихся окопов, когда через них проползал двадцати тонный бронеход.
  В финале генерал потребовал обкатки. Федотов с Самотаевым возражали, но осознав бесперспективность своих поползновений, нахально влезли в окоп к Маниковскому. Когда над ними проползал танк, генерал с трудом удержался, чтобы не драпануть на манер несчастных солдатиков. Радовало лишь то, что от дрожи в руках у Федотова сломалась его вонючая папироска, а тлеющий табак залетел за воротник.
  Между тем, бронеходы показали почти полную неуязвимость, а там где колесная техника наматывала на оси колючку, гусеница почти всегда выходила победительницей. Все это, в сумме с огневой мощью говорило - в мир вторглось принципиально новое и грозное оружие, и это оружие надо хранить в тайне!
  Вновь, как и в сентябре, генерала осенило, что эти машины Федотов мог продемонстрировать вместе с транспортерами. Об этом говорили шрамы на броне и следы ремонтов. Мог, но не показал, зато провел всесторонние испытания и походу устранил основные недостатки. Сейчас его действия представлялись генералу весьма дальновидными, а еще генерал осознал, что бронеходы по-настоящему сильны только вместе с БТР-ами. Теперь у него не было сомнений, что обе эти машины задумывались в паре, даже скорости у них были одинаковые. Бронеходы подавляли артиллерию противника, пулеметные гнезда и дзоты противника, а идущие за ними БТР-ы, у самых окопов выбрасывали штурмовые группы.
  Генерал понимал, что недостатков у бронехода еще много и устраняться они будут не один год. Подшипники бортового фрикциона требовали ежедневной смазки, а сами фрикционы часто входили из строя. Мотор плохо переносил максимальные обороты, поэтому максимальные обороты рекомендовалось использовать только по необходимости. Немного лучшим образом обстояло дело с ленточными тормозами с чугунными накладками, но и тут были претензии. Между тем в сравнении с британским 'Марком-1' и французским 'Рено-FT' эти машины были верхом совершенства. Чего только стоил ресурс гусеницы в пять тысяч верст и противоснарядное бронирование.
  После демонстрации бронеходов Михаил Самотаев на пару с Федотовым показали генералу ... узников. В холодной избенке сидело четверо мужчин. Один был из чухонцев, двое городские жители. Лицо господина в дорогом пальто с каракулевым воротником показалось ему знакомым.
  - Это барон Н, - Михаил напомнил генералу помощника начальника департамента из министерства финансов.
  - Вы их отдадите полиции?
  - Чтобы об их аресте тут же узнал противник? - вопросом на вопрос ответил Самотаев. - Их все одно повесят, а здесь они хоть какую-то пользу принесут.
  Увидев непонимание в глазах генерала, Михаил пояснил:
  - Пропавших германских агентов ищут, и искатели могут попасть в расставленные сети. Этих мы выдоили до донышка, - Михаил неопределенно махнул рукой, - но мало ли что еще вспомнят. Отправить на встречу с господом богом всегда успеется. Этих мы позже передадим в военную контрразведку, а пока пускай отдохнут.
  - Вы сами занимаетесь расследованием!? - до генерала, наконец-то, дошло существо дела.
  - А что вас удивляет? - Самотаев вновь вернул шар назад. - Все мало-мальски серьезные компании имеют своих шерлок-холмсов, а у некоторые содержат целые службы. Или вы думаете, что у нас ничего не украли только божественным провидением? Вы поймите... .
  Оказывается, после выхода в свет высочайшего повеления о Всеволожской базе, охрана периметра с завидным постоянством стала ловить то 'грибников', то 'охотников', а после решения о закупке транспортеров потеряшки повалили валом. Последнее время вохры взяли моду сходу бить таких блудунов прикладом по зубам. Пришлось провести разъяснительную работу: 'После вашей экзекуции черта с два, разберешь, что они бормочут'. Призывам к гуманности вохры вняли, и лупить стали по почкам. Надо заметить, что о бесчинствах охраны Самотаев рассказывать генералу не стал.
  Ответ Михаила на вопрос Маниковского о проблемах в его ведомстве генерала в целом обнадежил:
  - С сохранностью секретов в ГАУ не все в порядке, но настоящий предатель сидел в министерстве финансов. От него в Германию ушла информация о заказе непонятных транспортеров с номерами 15 и 152. Барона насторожила их стоимость. К счастью о технике он ничего не знал. Затем из ГАУ через жену поручика Жмурова ушла информация о Всеволожской базе с секретными броневиками. Дурой она оказалась редкостной и болтливой под стать мужу. Сопоставив два эти факта, противник догадался, о чем может идти речь и по максимуму задействовал свои ресурсы, а наша база оказалась засвечена.
  Рассказывая о Жмурове, Михаил присматривался к генералу и реакция его удовлетворила.
  - Выявлен еще один канала утечки. К вам он отношения не имеют, но через него в Германию ушли рисунки транспортеров с толщинами брони. О гранатометах и автоматах противник, похоже, не знает, но, сами понимаете..., - Михаил сокрушенно развел руками.
  Самотаев не стал говорить, что и второго, и третьего, и даже пятого шпионов удалось нейтрализовать на дальних подступах, и никаких рисунков в природе не существовало, но точно так же не было гарантии, что до противника не дошли обсуждаемые на всех уровнях ТТХ, и все связанное с БТР-ами. Не случайно же взбеленилась вся кайзеровская агентура. И не факт, что виновником оказался только барон Н.
  Всего этого генералу знать не полагалось, зато чувство вины следовало растормошить.
  Алексей Алексеевич был человеком трезвомыслящим и понимал, что утечки неизбежны, но такого скандального фиаско не ожидал. Теперь можно не сомневаться, что противник встретит российские транспортеры во всеоружии, и нет гарантии, что германские инженеры прямо сейчас не передают чертежи в производство. Самое скверное что, не вняв в должной мере предостережениям Зверева, он в какой-то мере явился виновником такого поражения. Благо, что о танках противник ничего не знает.
  Уже находясь в кабинете Самотаева, и еще раз, покрутив в голове услышанное, Маниковский понял, почему на смотрины бронехода Федотов пригласил его одного - заводчик больше не хотел рисковать.
  - Вы в курсе, что обсуждается закупка еще двухсот с лишним БТР-ов? - на этот раз вопрос адресовался Борису.
  - Двухсот пятидесяти, если быть точным, - скрывать свою осведомленность переселенец не стал
  - Вот как? Пусть будет так, а какова цена бронехода? - вопрос генерала прозвучал почти нейтрально.
  - Один танк стоит примерно трех БТР-15.
  - Не сказать, чтобы слишком дорого, а эффективность танка выше таковой у десятка транспортеров?
  - Не совсем так. Без пехоты танк уязвим, - переселенец, поведал, как легко бутылка с бензином уничтожает дорогую машину.
  - Неужели ничего нельзя сделать?- формально возглас относился к уязвимости танка, но в контексте разговора наметилась совсем иная направленность.
  - Можно. Вместе с танками надо пускать пехоту, но где гарантия, что сведения о танках не уйдут к Кайзеру? - переселенец внимательно посмотрел в глаза генералу.
  Несмотря на умение 'держать лицо', было видно, что Маниковский хочет что-то предложить, но не решается. В принципе, ход его мыслей просчитывался.
  Испытания танков с последующей процедурой заказа и изготовлением, займет слишком много времени, и к летнему наступлению танки опоздают. К тому же такой путь чреват очередной шпионской историей.
  Вместе с тем, появление таких машин на фронте гарантировало прорыв обороны противника с минимальными потерями и на большую глубину. Более того, генерал не сомневался - эти атаки приведут к коренному перелому в войне и ради этого стоило рисковать и своим положением и ... и чем угодно.
  Сейчас идеальным положением Маниковскому представлялось неофициальное изготовление хотя бы одного десятка танков вместо тридцати транспортеров, а заказ бронеходов пустить своим порядком с самыми жесткими мерами безопасности. При этом недостающие БТР-ы изготовить по остаточному принципу.
  Официально этого не провернуть, а предложить Федотову, чтобы тот взял на себя риск Алексей Алексеевич таки не решался.
  Ждать, пока генерал разродиться, можно было до бесконечности, а отказываться от танков не хотелось. Пришлось пойти товарищу навстречу:
  - В принципе, один вариант есть, - задумчиво начал Федотов, внимательно контролируя Маниковского, чтобы в любой момент перевести все в шутку, - вместо каждых трех БТР-ов, я могу рискнуть изготовить по танку, а вы пока начнете пробивать танковый заказ. Только, никаких широких обсуждений, - Федотов знал, что Маниковский может почти единолично провести заказ.
  Как переселенец и ожидал, последовали уверения, дескать, да, риск есть, но победителей не судят, и господин Федотов может рассчитывать на полную поддержку со стороны ГАУ. Итогом стало решение об изготовлении пятнадцати танков до конца марта и еще столько же к летнему наступлению.
  Подготовку танкистов, точнее бронеходчиков, переселенцы начали за месяц до переговоров с Маниковским. Кандидатов в бронеходчики проверили на умение держать язык за зубами и не только на полиграфе. В качественно организованной пьянке, специально обученные люди выпытывали, мол, что же такого удивительного есть в ваших транспортерах? Итог был закономерен - не умеющие себя контролировать 'поплыли'. Их не наказывали, но сами того не ведая из списка потенциальных танкистов они выбыли. Зато прошедшие испытания поселились отдельно от общей массы, а спустя неделю с отдельного плаца стала раздаваться новая строевая песня:
  
  Броня крепка и танки наши быстры,
  И наши люди мужеством полны
  В строю стоят российские танкисты,
  Своей великой Родины сыны.
  
   ***
  Беда не приходит одна, и в подтверждении этой истины на следующий день после показа танков начальнику ГАУ, на базу заявилось командование Офицерской и Броневой школ, с подготовленными офицерами. С ними приехал эмиссар Северного фронта подполковник Виктор Шульгин.
  На самом деле никакой беды не случилось, и молодых офицеров давно ждали, но проблема была. Школы готовили командиров бронедивизионов, оснащенных броневиками.
  Иначе обстояло дело с 'Самотаевским войском'. По численности оно соответствовало бригаде двух полкового состава. По построению и задачам, можно было говорить о двух оперативно тактических группах, предназначенных для прорыва фронта и действий в тылу противника на большом удалении от основных сил.
  Каждая такая ОТГ состояла из своего штаба, БТР-ров со штурмовиками, артиллерийско-минометными БТР-ами и буксируемой артиллерией.
  При этом штаб такой ОТГ мог сам планировать выполнение поставленной командованием задачи, решая ее в плотном взаимодействиями с разведывательной и штурмовой авиацией. О последней переселенцы не распространялись, но командование оперативных групп учения проводило с учетом этой возможности.
  Ко всем указанным прелестям, ОТГ могли придаваться танки прорыва. На учениях их роль выполняли БТР-152. Реальные возможности танков знали немногие, а для всех остальных дали дезу о больших пушечных машинах. Еще немного еще чуть-чуть, и вы их увидите.
  Штабы оперативных групп состояли из наиболее подготовленных для этой цели вагнеровцев и четверых унтер-офицеров. Остальные унтеры командовали штурмовиками, заградотрядовцами, пехотными частями и тыловыми службами. Из-за нехватки младших командиров их роль выполняли наиболее шустрые из недавних призывников.
  Прибывших офицеров предполагалось поставить командирами танковых взводов и рот. Самых толковых подучить на командиров штурмовых подразделений, при этом им предстояло руководить и танками, и транспортерами, и штурмовиками имея целью прорыв линии обороны, т.е стоящие перед ними задачи были существенно шире и ответственней, нежели у командиров бронедевизионов.
  Встреча прибывших была обставлена в лучших армейских традициях. Шеренга новоиспеченных офицеров с одной стороны. Ей перпендикулярно выстроилась рота почетного караула бойцов в непривычной пятнистой форме. На головах каски, на груди короткие карабины со штык-ножами и изогнутыми коробчатыми магазинами. Во главе взводов унтер-офицеры.
  Перед построением Самотаев успел шепнуть начальнику Офицерской школы генерал-майору Филатову: 'Это новая форма бойцов разведывательных отделений, а парадную пока не придумали'.
  Ритуал встречи сопровождался речами и торжественным прохождением роты почетного караула. Молодые офицеры сразу отметили - ходить солдатики толком не умеют, впрочем, это дело наживное.
  Встреча окончилась ритуальным предложением отведать, что бог послал, после чего командованию показали товар лицом.
  Пять БТР-ов прошли кольцевую трассу со всеми типичными препятствиями. С натугой ревя моторами машины взбирались на крутой склон, потом так же тяжело месили колесами грязь, преодолевая незамерзающий заболоченный участок, лихо разворачивались на скоростных участках.
  На огневой минометы выпустили по три мины. Пушка, стоящая на БТР-152, сделала три выстрела и даже поразила цель. Отстрелялись пулеметчики и гранатометчики. Силами двух отделений вчерашние новобранцы показали действия штурмовых групп по захвату вражеских окопов. В учебном бою преимущества автоматов и новой формы были неоспоримы.
  Недавние новобранцы управляли машинами, стояли за пулеметами. Они же наводили на цель минометы. Огрехи были, но начальник Броневой школы подполковник Вячеслав Халецкий всего два с половиной месяца тому назад лично отправлял на базу новобранцев. Сегодня, дабы избежать очковтирательства, он сам тащил жребий - какому отделению выходить на показ своих умений.
  Результат впечатлял и в части выучки бойцов, и в части показанной техники. В военном городке царил порядок и дисциплина, и не показушные, а вполне себе здоровые - у командиров на это глаз наметан.
  Офицерский молодняк увиденным был ошарашен, а кто-то из самых шустрых пустил шепоток в адрес Михаила:
  - Господа, это же сам командир Вагнера, вот вам крест!
  Командованию школ стало за себя неловко. Положа руку на сердце, они не только ожидали увидеть бардак, но и в какой-то мере хотели его увидеть, чтобы закрыть эту базу к чертовой матери, точнее привести ее к нормальному подчинению.
  С одной стороны конфуз командования школ был налицо, с другой Самотаев сам не сделал ни единой попытки пригласить 'школьников'. Видимо ему так было проще, а потому ни каких претензий друг к другу не последовало. Тем более, что оставшись с генералом наедине, Михаил кратко поведал ему о истинном предназначении этого подразделения и приказах хранить секретность. Теперь Филатову стали понятны требования "не досаждать вниманием". В итоге перед отбытием он напутствовал своих вчерашних подопечных в духе необходимости безоговорочного подчинения господину наставнику. Так для всех представлялся Самотаев. Сам же Михаил просил генерала базу не забывать.
  Проводив высокое начальство и распустив почетный караул, Самотаев прошелся вдоль строя офицеров и, странное дело, стоящие по стойке смирно подтягивались, когда мимо проходил Михаил.
  Выйдя к центру шеренги и перекатываясь с пятки на носок, он поздравил офицеров с окончанием школы и началом очередного этапа в их жизни. Заверил, что каждый новый шаг всегда будет казаться сложнее пройденного, и их пребывание на Всеволожской базе будет продолжение учебы. Более того, молодым офицерам придется и переучиваться, и учить подчиненных, и никуда от этого не деться, потому что, в этом проявляется Россия, которую господам офицерам предстоит защищать. Сообщил, что на увольнения рассчитывать раньше мая-июня не приходится, а попытки покинуть расположение части, будет оканчиваться торжественным выносом тела вперед ногами.
  Поднявшийся было ропот, был прерван настоящим командирским рыком:
  - Смирр-но! Прошу всех раз и навсегда запомнить. Для вас я всего лишь наставник, но мои приказы выполняются неукоснительно! Такие меры я принял для сохранения секретов, с которым вы уже отчасти познакомились. Никаких рапортов о переводе в другие части я не приму, а особо настойчивые пожалеют, что родились на свет. И последнее, сейчас, все получают новую форму одежды, разбиваются на отделения и знакомятся со своими инструкторами, а завтра с утра весь выпуск отправляется в трехдневный марш-бросок. На всякий случай поясняю - слабаков у нас нет и не будет, а не выдержавшие испытания, после небольшого отдыха пройдут четырехдневный маршрут.
  Чувствовалось, что офицеры автоброневых частей ошарашены таким положением. Они, изучавшие броневики и тактику их применения, не понимали, зачем нужны дурацкие марш-броски. Но что делать, если перед отбытием, генерал-майор Филатов в категорической форме потребовал от них не опозорить школу и во всем слушать господина Самотаева, который, согласно высочайшему соизволению, на базе 'царь и бог'. Не такой они представляли себе свою службу.
  Сейчас им было невдомек, что почти сразу после марш-броска молодым офицерам будет доверено самое грозное и самое совершенное оружие, которого на этот момент нет ни в одной армии мира. Более того, их обязанности окажутся много шире, нежели у обычных командиров отделений и взводов бронедивизионов, и все их сиюминутные обиды отойдут на второй план. В своем новом качестве им придется решать задачи поля боя, став, по существу командующими своих маленьких, но очень кусачих армий.
  И откуда им знать, что буквально с сегодняшнего дня опытные инструкторы начнут подмечать все нюансы их поведения. Из их среды выделят все типы лидеров, аутсайдеров, аналитиков. Личностей с холерическим характером отсортируют в одну шеренгу, флегматиков в другую. В третьей группе окажутся сангвиники, и это будет только начало. Дальше пойдет практика, на которой 'инструкторы-вампиры' уточнят все особенности каждого и подберут ему наиболее подходящую роль. Не забудут они и о вторых номерах, ибо в бою искать замену всегда недосуг. Не всем молодым офицерам их миссии придутся по нраву. Некоторые будет считать себя незаслуженно обойденными. Идеального решения такая проблема не имеет, но есть приемы ее минимизации. В этом ряду стоит психологическая обработка, которую в будущем стыдливо назовут психологической помощью. Там же игнорирование претензий и даже ликвидация. Нет, не перед строем, это не дезертиры. Ликвидировать будут, бросая в безнадежные атаки, всегда планируемые в наступательных операциях. Кто-то из особо чутких засучит ножками, заполошно заверещит: 'Как можно? Это преступление перед человечностью! Где закон разрешающий такие бесчинства?' Такой чел в период обострения либерастии головного мозга начнет сравнивать причастных к этому 'безобразию' с отморозками типа алойзовича. Что характерно, обязательно в пользу последнего. И как быть? Обращать на этих людей внимание, или делать, что должен, и будет, что будет? Ответ на этот вопрос заключен в строках Юрия Левитанского:
  
  Каждый выбирает для себя
  женщину, религию, дорогу.
  Дьяволу служить или пророку -
  каждый выбирает для себя.
  
  Что касается командующих армиями, фронтами и т.д, то в целом они всегда исходят из минимизации потерь, и если есть слабое звено, то его надо заменить на здоровое, в противном случае потери вырастут многократно. В воюющей армии это, как правило, делается ликвидацией, как бы кто этот термин не заменял на благозвучный.
  А еще молодняк начнут учить военному делу, с использованием всех приемов, о которых вспомнили переселенцы, до чего додумались сами, и что почерпнули в этом мире. И опять ответ скептикам, утверждающим, что коль нет висящих во всю стену электронных планшетов боевых действий, то ничего путного из замены не получится - в мире нет ничего, что невозможно было бы реализовать в прошлом, исключая сущности типа полета на луну.
  В подтверждении этого тезиса, к прибытию офицеров плотники заготовили деревянные ящики, в которых горные хребты выполнены глиняным раствором, реки и озера закрашены синим, дороги и тропы черным и серым. Планшеты боевых действий 2х2 метра. Фигурки батарей и подразделений воюющих сторон перемещаются стиком. Кто бы сомневался, что ведущий тут же приобретет прозвище 'крупье'.
  Таких планшетов-ящиков пара десятков. На них отображены рельеф и инфраструктура наиболее вероятных районов будущих боев. До сегодняшнего дня командиров отбирали из новобранцев, оценивая правильность принимаемых ими решений, скорость реакции и умение вести многочасовой напряженный бой. 'Противнику' проще - он может попить чаю, его подменяют каждые два часа, курсант же должен выдержать непрерывный 'бой' без сна и отдыха продолжительностью до двух суток.
  Втянувшиеся в игру подверглись очередному издевательству - теперь в самые сложные моменты на курсантов обрушились звуки боя, в 'блиндаж', вбегали и выбегать связисты, посыльные совали в руки пакеты, 'труба' вышестоящего придурка с неприятной периодичностью требовала доклада, а помощники то 'получали пулю', то несли ахинею, при этом разведка периодически безбожно врала.
  Такая 'мясорубка' быстро выявила тех немногих, кого можно было бы поставить на офицерские должности, включая капитанские. Недостающих кадров планировалось взять из офицерского пополнения. Больших иллюзий по этому поводу не питалось - людей талантливых всегда нехватка, но среди прошедших обучение в Офицерской школе способных людей всегда больше нежели среди новобранцев, к тому же образование само по себе являлось большим благом. Дальше вступало в силу условие: делай, что должен, и будет, что будет.
  Всех этих подробностей Шульгин не знал, но глядя на спектакль с участием Самотаева и офицерского молодняка, последним он мог только посочувствовать. Уже завтра некоторые из них пожалеют, что родились на свет. Не завидовал он и наставнику, представляя каково переучивать офицеров бронедивизионов.
  С Михаилом и тремя переселенцами из Чили Виктор познакомился, когда в 1905-ом году молоденьким жандармским поручиком пришел в борцовский клуб 'Славянской борьбы'. Самотаев был его тренером, а владельцами клуба оказались чилийские переселенцы, занимавшиеся борьбой наравне с остальными спортсменами.
  Сейчас Михаил Константинович стал первым лицом думский фракции новых социалистов, и куратором Всеволожской базы, а подполковник Шульгин приехал на базу с инспекцией от штаба Северного фронта, где он служил в разведочном отделении.
  Время пообщаться выдалось только вечером. Бывшие борцы поведали о своей жизни. У Шульгина уже пятеро детей, у Самотаева трое. Михаил кратко поведал о целях и методике обучения.
  - Ты не слишком к ним строг?
  - Не больше чем обычно. Нам офицеры позарез нужны и инструктора об этом предупреждены. Отсев будет минимальный.
  От клуба 'Славянской борьбы' Шульгин стал отдаляться, после попытки ареста Федотова в 1909-ом году. История эта была с нехорошим душком. В те годы жандармский поручик еще не верил, что европейцы в сговоре с высокопоставленными Российскими особами могут пойти на кражу секретов российских предпринимателей, но факты вещь упрямая и под впечатлением этой несправедливости Виктор вывел из-под преследования человека переселенцев, задержанного на распространении запрещенных брошюр Железного Дровосека.
  Еще раньше, после событий у дома Фидлера в 1905-ом году, у Шульгина зародилось подозрение, что разгром правительственных сил был совершен не эсерами, а некоторой третье силой. Увы, проведенное им следствие ничего не дало. Зато на чердаке дома, он обнаружил следы тщательной уборки. Ни гильз, ни следов обуви, только хорошо смазанные петли чердачных окон смотрящих на площадь.
  Тогда же, в ночь с девятого на десятое декабря 1905-го года поблизости от дома Фидлера неизвестными был уничтожен десяток урядника Красницкого.
  Время шло. Происшествия декабря 1905 года стали забываться, тем более, что ничего подобного в Империи больше не происходило.
  Летом 1908-го года Виктор удивился гениальной придумке Зверева с базами стрешара. Любители пострелять валили валом, да и сам он с удовольствием принимал в этом участие. Во время одной из таких игр, мелькнула мысль - люди, хладнокровно уничтожившие десяток казаков на Маяснцкой, могли получить навыки на базе стрешара. Вот, только, баз таких в то время еще не было.
  В начале 1910-го года Шульгина перевели в столицу и там ему стало не до спортивных развлечений. Мысль, что к трагедии у Дома Фидлера был каким-то боком причастен Зверев, постепенно переросла в уверенность, но ее к делу не пришьешь, а сам Виктор на все происходящее стал смотреть несколько отстранено, да и дело это было давно закрыто.
  Вновь о Дмитрии Павловиче Виктор услышал с появлением звукового кино и выходом в свет кинокартин по мотивам нашумевших фантастических книг. Никаких театральных талантов за Зверевым Шульгин не замечал, но факт оставался фактом - весь мир рукоплескал Дмитрию Павловичу, ставшему основоположником нового искусства.
  Тогда же, при случайной встрече с Дмитрием, между ними произошел весьма непростой разговор.
  Виктор прямым текстом заявил - он не сомневается, кто скрывается за псевдонимом Железный Дровосек. Виктор прекрасно понимал, что доказательств у него нет, да он и не собирался никого уличать, но болезнь жены и неприятности на службе ... в результате, фраза получилась излишне резкой, зато Зверев ответил в своем стиле:
  - Эт точно, пишут разные, а потом кальсоны пропадают. Ты мне лучше скажи: написанное железякой идет на пользу империи или во вред?
  И опять, вместо признания правоты Дмитрия, в Шульгине заговорил жандарм, и на фразу в стиле: 'Писать без высочайшего соизволения нельзя', Виктор тут же отгреб:
  - А пИсать можно? Или так и будешь ждать высочайшего соизволения спустить портки? - Зверев голоса не повышал, но холодное бешенство ничего хорошего не сулило. - Ты вообще-то на вопрос отвечать собираешься, господин жандарм, или сдристнул?
  Шульгин почувствовал, как от резких простонародных слов в голову ударила кровь, и ведь не поспоришь - Зверев был практически во всем прав. О роли Железного Дровосека, в отделе регулярно вспыхивали дискуссии. Что характерно, его начальник как-то в сердцах заявил, что если бы Дровосека не было, его надо было бы придумать. Самое обидное, что сейчас из Виктор действительно полезло сословное чванство, а живущий в нем жандарм захотел поставить Дмитрия на место.
  Понимая, что неправ, он по инерции выдвинул аргумент, мол, Дровосек ни в грош не ставит самодержавие, чем подрывает устои России.
  Ответ последовал мгновенно:
  - Ты мне еще расскажи о сакральном смысле лественничного права Киевской Руси, и я горько заплачу. Ответь, почему эта сакральность не мешала князьям резать друг друга? А ее итог с татаро-монголами тебе напомнить? - Зверев зло уперся взглядом в Шульгина. - Я что-то не помню, чтобы ты стенал о подрыве устоев при переходе к монархии, так какого черта ты мне сейчас втираешь о сакральности царизма, когда эта система управления сдохла? Ты слышишь, что я тебе постоянно говорю? Речь идет не о злобной тирании, а о системе управления не отвечающей возросшей сложности организации общества.
  Разговор этот был не первый, но Зверев впервые так резко отреагировал на нытье Шульгина.
  - Ты пойми, Виктор, - немого сбавив тон Дмитрий, - что бы ты себе не нафантазировал, но по факту Железяка единственный и до конца последовательный сторонник единой и неделимой России. Попомни мое слово - очень скоро даже Великие Князья запоют о раздаче российских земель.
  О царящих в высшем свете настроениях Шульгин по долгу службы кое-что знал, и Зверев был прав, но уязвленное самолюбие вновь толкнуло Виктора на то, чего в обычной обстановке он бы никогда себе не позволил:
  - Зато я бы никогда не стал способствовать трагедии у дома Фидлера.
  - Угу, нашел трагедию, - неожиданно весело парировал Дмитрий, - одни придурки вместо того чтобы отстрелить артиллеристам яйца поперлись сдаваться, другие решили геройски пройтись шашечками по беззащитным говнюкам. Я тебе так скажу, пить надо меньше.
  Намек на ринувшегося в пьяную атаку корнета Соколовского, был более чем прозрачен, а Виктора в который раз удивило, как легко Дмитрий оказывается над схваткой, поэтому следующий вопрос выскочил сам по себе:
  - А урядник Красницкий?
  - Красницкий, это тот, который оказался в ненужное время, в ненужном месте? - наблюдая за реакцией Виктора, Зверев слегка склонил голову набок. - Война, господин жандармский капитан, это такая штука, на которой иногда убивают, и не их вина, что они попали под каток гражданской войны. Да-да, именно гражданской войны, которая была развязана властью и ею же подавлена. И не делай мне круглые глаза - ты все прекрасно понимаешь.
  Разговор на этом увял. Каждый из собеседников понимал - негласному соглашению об откровенных разговорах пришел конец, и теперь они может и не по разные стороны баррикад, но в отношениях что-то сломалось.
  Вместе с тем Шульгин понимал, что он с еще большим вниманием будет вчитываться в каждое слово Дровосека, выискивая в его сентенциях зловещий смысл, но никогда не поделится знанием о авторстве со своим начальством. Нить, связавшая Виктора с переселенцами из Чили, оказалась гораздо крепче, чем он поначалу себе представлял.
  После отъезда Виктора из Москвы, в России заговорили об автомобилях, выпущенных в мастерской Дукс. За ее вывеской зазвучала фамилия Федотов. Чуть позже в небо взмыл русский самолет и опять Шульгин услышал об инженере из Чили.
  По этому поводу пресса резко разделилась на два лагеря. Противники повизгивали о грандиозном надувательстве, дескать, в неразвитой России создать самолет невозможно, и без французских инженеров тут не обошлось.
  Патриотические издания писали о талантах русских инженеров. Точку в этом споре поставили, как это ни странно, французы, бельгийцы и британцы, закупавшие русские аэропланы, а автомобили марки Дукс стали продаваться по всему миру.
  Только тогда до Виктора стал доходить масштаб события - Россия впервые в истории стала продавать машины! Выпущенные на русских заводах автомобили и аэропланы, оказались едва ли не лучшими в мире, а звуковое русское кино шло победным маршем по кинотеатрам планеты. И все это было связано с именем трех репатриантов из Чили, которых Виктору довелось наблюдать в течении почти четырех лет.
  Когда заложенные на верфях Корабела субмарины стали бороздить Балтику и принесли громкую победу на море, Виктор перестал удивляться, и все же удивился. Это случилось в 1915-ом году, когда его перевели в подчинение к начальнику разведывательного отделения штаба Северного фронта, генерал-майору Батюшину.
  В ответ на вопрос капитана Шульгина, кому он обязан высоким доверием, была названа фамилия шефа жандармов Джунковского, и, как это ни странно, господина Зверева. Оказывается, Дмитрий Павлович нашел у Виктора неслабые задатки организатора противодиверсионной работы.
  И вот судьба вновь свела Виктора с его бывшим тренером и правой рукой Дмитрия Павловича.
  - А что будешь делать с отсевом? - спросил подполковник Михаила.
  - Определю в ремонтные команды, и бумажки перебирать.
  - Рузский просил отобрать для него офицеров из бывших фронтовиков, поможешь?
  - Обязательно, и передай Николаю Владимировичу, что на Северный фронт будут направлены самые подготовленные и политически стойкие, а к ним в придачу готовый заградотряд.
  Заметив мелькнувшую на лице 'контрика' гримасу, Михаил подумал, что вот ведь как все перемешалось. Бывший жандарм и сегодняшний контрразведчик чурается заградотрядов, а он, думский деятель и слуга народа, навязывает жандарму оттренированную под задачу шваль.
  - Если этой весной прорвать фронт не удастся, Россия капитулирует.
  - Ты это к чему? -хмуро откликнулся контрразведчик.
  - К тому, чтобы ты понял - из всех этих мальчишек я выращиваю смертников. Это не самоцель, я их учу выживать в самых кривых ситуациях, но само соединение готовится на одноразовую задачу - прорвать фронт даже ценой своей жизни. На это же нацелены заградотрядовцы. Поверь, эти отбросы не станут задумываться стрелять в отступающих, или нет - только огонь на поражение. Из пулеметов.
  Брусилов это понимает, как никто другой. Рузский в этом плане не такой напористый, зато по его инициативе местным командирам вход на базу заказан, но есть проблема с освоением новой тактики. Если ее сейчас донести до командиров дивизий-полков, то мы рискуем потерять эффект внезапности. Если запоздаем, то офицеры не успеют вникнуть. Поэтому на словах передай Рузскому, что принять офицеров штабов мы будем готовы к первому апреля. И еще, об этом разговоре не должен знать даже генерал-майор Батюшин, только командующий фронтом. Ставки слишком высоки, чтобы жевать сопли, а здесь ты присутствуешь только потому, что я тебе всецело доверяю.
  Шульгин всегда знал, что Михаил человек решительный, но только сейчас он осознал, какие полномочия сосредоточены в его руках.
  Между тем, о деградации армии контрразведка знала, и это была самая больная тема, но вот так прямо заявлять о капитуляции пока никто не решался. Одновременно Виктор мгновенно сложил все факты, в том числе активизировавшуюся последние недели подрывную деятельность социалистов-пропагандистов и участившиеся братания.
  'Да прав, Михаил, конечно, прав, но почему до этого не додумались генерал-майор Батюшин и комфронта Рузский? А может быть все это им известно? Тогда получается, что они опасаются раньше времени поднимать панику. Пожалуй, последнее вернее, ведь не случайно стали создаваться ударные части гренадер'.
  Сейчас его разговор с комфронта перед командировкой выглядел в ином свете, а сам Шульгин оказался втянут в непростую интригу.
  'Собственно говоря, а почему интрига? Михаил, конечно, изменился, но для него держава не пустой звук и республиканец из него, как из коровы гончая. На это публику я насмотрелся, но в экономическом смысле республиканское устройство общества эффективнее монархии. Так может и вправду лучше республика, чем позор сепаратного мира?'
  - А ты изменился, - Виктор по-новому посмотрел на Самотаева.
  - Знал бы ты, что там за гадюшник, - неопределенно мотнув головой вверх, Михаил тяжко вздохнул, - и вот, что, Виктор, всякое может случиться. Зверев просил тебе передать, что если твое командование запаникует, ты сначала подумай, стоит ли выполнять дурные приказы. Старый тоже рассчитывает на твой здравый смысл, а я прошу тебя пообщаться со своими бывшими коллегами в жандармерии, мол, если будет совсем кисло, пусть обращаются к любому вагнеровцу. Наши будут предупреждены, только сделай это так, чтобы твое бывшее начальство не всполошилось. Не маленький, сам придумай через кого и как сделать вброс.
  Прощаясь, Михаил передал Шульгину текст очередной статьи Железного дровосека:
  - Это лично тебе от Зверева. Текст будет редактироваться, поэтому пока о нем никому знать не надо, но если сможешь, то отпиши Тренеру свою рецензию.
  Статья начиналась с утверждения о неизбежности политических реформ. '... при этом только мальчики в розовых штанишках отказываются узреть очевидное - политические преобразования неизбежны и долго ждать их не придется. Вопрос заключается только в последствиях. В этом плане Россию ждет или разгул демократии с реками крови, или новая власть сумеет консолидировать общество на победу в войне и на оздоровление экономики, для чего необходима твердость'.
  Прямо о отречении царя сказано не было, но это явно следовало из контекста.
  Далее Железный прошелся по думским говорунам, доказывая их несостоятельность, как управленцев. Описал свое видение событий, если из таких прекраснодушных идиотов будет состоять правительство.
  Вместо налаживания расстроенного войной хозяйства, либералы кинутся реализовывать свои идеологические задумки и итог это 'титанической' деятельности окажется ужасающим.
  Первым делом будет уничтожена полиция. Затем придет черед армии. Расстрелы офицеров станут обыденностью, а толпы бегущих с фронта вооруженных дезертиров пополнят банды выпущенных на свободу преступников.
  Под стать бандитам окажутся и амнистированные лидеры политических партий, которые тут же ринутся все переиначивать под себя, под свои догмы.
  В точности, как и либералы, они, обуреваемые наивной верой в непогрешимость своих теорий, начнут доламывать, то, что еще работает. В ход пойдут наработанные десятилетиями навыки террора и ведения подпольной борьбы.
  Выход Железный видел единственный - после отречения царя, России необходима власть, преследующая исключительно экономические цели, а глубокие политические преобразования надо будет отложит до приведения экономики в порядок, на что потребуется два-три года. В противном случае большая кровь неизбежна.
  Картина рукотворного апокалипсиса настолько выбивалась из всего написанного Железным Дровосеком ранее, что у Виктора не осталось сомнений - вся либерально-демократическая публика заткнет глаза и уши, и завизжит, что это полицейская провокация. Для себя же Шульгин сделал вывод - ждать надо не волнений, а полноценной революции и вспыхнуть она может в самое ближайшее время.
  Сергей не знал, что концовка в этом выпуске отсутствовала. В ней автор предлагал задуматься, что произойдет лично с монархом и его семьей, если завтра произойдет невозможное - Николай II отречется от престола.
  Удержится ли новое правительства от ареста монарха и его семьи? И тут же доказывал - нет, не удержится. Более того, всю царскую семью надо будет немедленно арестовать и вывезти из России, в противном случае расправа по французскому варианту, но с российской безжалостностью неизбежна.
  Под стук колес, Шульгин в который уже раз задался вопросом: 'Да что же это такое? Как они могут так точно предугадывать события?!'
Оценка: 8.96*37  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Т.Ильясов "Знамение. Час Икс"(Постапокалипсис) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк) Э.Моргот "Злодейский путь!.. [том 7-8]"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) Т.Мух "Падальщик 2. Сотрясая Основы"(Боевая фантастика) А.Куст "Поварёшка"(Боевик) А.Завгородняя "Невеста Напрокат"(Любовное фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Путь офицера."(Боевое фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Решение офицера."(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"