# Бремя Чести, эпилог

Мария Евгеньевна Капля

Выкладываю последнюю главу "Бремени". Пожалуйста, оставляйте оценки и комментарии в общем файле! Буду рада ответить на вопросы )

Эпилог


Дорога до Орлувина заняла два дня. В единственной городской гостинице случился небольшой переполох, когда тут остановился рыцарь со свитой. Понять, что приехала важная персона, можно было, уже увидев процессию, состоящую из кареты, повозки и двух всадников. В карете с комфортом расположились госпожа Сакара и невеста Экроланда, Милина. С ними же сидела и Дженна, обиженная на весь свет, что ее Снежинку впрягли в карету, словно какую-то тягловую лошадь. Повозкой правил Престон, а на облучке кареты сидела Эста, весьма лихо управлявшая лошадьми.

Экроланд предпочел ехать верхом, и заставил Аткаса скакать подле себя.

Хозяин гостиницы в Орлувине, предупрежденный помощниками, загодя вышел на дорогу и начал непрерывно кланяться, едва только рыцарь подъехал достаточно близко. Щурясь от слепящих бликов на доспехе Экроланда, он подобострастно сказал:

- Для нас большая честь принимать вас у себя, сэр. Лучшие комнаты для вас и ваших спутников будут готовы буквально через несколько минут. Желаете пообедать?

Рыцарь кивнул, снимая перчатки. Аткас с важным видом спешился и передал поводья подбежавшему мальчишке, подавленному великолепием кареты и важностью приехавших постояльцев. Экроланд оглянулся и со значением указал Аткасу взглядом на Стролла. Пристыженный, Аткас поторопился забрать коня и, чувствуя себя весьма глупо, повел Стролла вслед за Солемной. Мальчишка обернулся, растянув губы до ушей.

У кареты уже суетился Престон, помогая выбраться женщинам наружу. Дженна помедлила у окошка, с презрительной ухмылкой наблюдая замешательство оруженосца. "Тупоголовый идиот, - подумала она про себя. - Кажется, в последнее время он возомнил о себе невесть что. Думается мне, он уже спит и видит себя рыцарем, хотя, видят боги, ему до рыцарства еще много-много лет. И то я очень сильно сомневаюсь, что когда-нибудь он будет этого достоин".

Госпожа Сакара и тут взяла бразды правления в свои руки. Лично осмотрев отведенные им комнаты, она осталась довольна, но сочла своим долгом заглянуть также на кухню, где попробовала суп, бурлящий в котле, и пощупала готовую для жарки птицу. Тут тоже ничто не вызвало нареканий. Только убедившись, что все в порядке, она присоединилась к остальным в общей зале. Строго попеняв Дженне, что та уже пьет второй бокал вина, она расправила складки на дорожном платье и уселась на диван.

- А где сэр Эри? - осведомилась она, оглядев стол.

- Они с оруженосцем что-то обсуждают в конюшне, - спокойно ответила Милина. Дженна неприязненно на нее покосилась. Вот Милина может пить сколько угодно вина, и никто ее в этом не упрекнет! Будущая священница ответила Дженне слегка удивленным взглядом, отпила глоток из бокала и продолжила, - кажется, Эри хочет дать ему какое-то поручение, или нечто в этом роде. Он сказал, что скоро подойдет.

Хмуро уставившись на стол, накрытый нарядной кружевной скатертью, Дженна с горечью отметила: Милана не добавила перед именем рыцаря обязательного "сэр". Да, эти двое очень сблизились, но зато Экроланд необычайно отдалился от остальных, словно новые отношения возвели между ним с Милиной и остальным миром невидимую, но прочную стену. Больше всего девушка боялась, как бы рыцарь не бросил ее на произвол судьбы. Маловероятно, конечно, что такое произойдет, но страх сопутствовал ей почти все время. Рапен нехотя признал, что тот случай с Тассой Тинт был несчастным, и что на Дженне нет вины за ее смерть. Девушка ясно понимала, чего ей может стоить новая промашка, и была полна решимости ни за что ее не допустить.

Тем временем Аткас испытывал совсем иную гамму чувств. От волнения у него сбилось дыхание, глаза заблестели, и в них появилось предвкушение.

- Вот, держи, - сказал Экроланд, протягивая небольшой мешочек. В полутьме конюшни его доспехи мерцали серебристыми искрами.

Аткас протянул дрожащую руку, и в ладонь ему легла приятная тяжесть. Даже не развязывая горловину, он знал, что внутри - золото.

- У тебя есть время до завтрашнего утра, - кивнул Экроланд, тепло улыбаясь. - Навестишь мать, дашь ей денег. В Стипоте и заночуй.

Юноша опустил глаза. Нет, еще не время рассказать рыцарю о давней лжи. Он это сделает как-нибудь в другой раз, когда представится более удобный случай.

- Большое спасибо, сэр Эри, - пылко поблагодарил он. - Я подъеду даже раньше.

- Ну, раньше не стоит, пожалуй. Милина все равно встает достаточно поздно, а меньше всего на свете я хочу нарушить ее сон. Так что не торопись, побудь с родными. Передавай привет сестренкам!

- Непременно, сэр Эри.

На сей раз улыбку Аткас вымучивал, лихорадочно вспоминая, о чем еще он поведал в тот самый первый день рыцарю. Ну не идиот ли он был! Экроланд никогда бы его не осудил из-за Цилы, наоборот, то, что у них есть малыш, наверняка его бы растрогало.

Экроланд ушел в залу, улыбнувшись напоследок немного застенчивой улыбкой, а Аткас терпеливо подождал, пока Солемна поест сена, попьет, и оседлал ее.

За воротами гостиницы он почти сразу пустил лошадку рысью, а потом и галопом. Скорее, скорее! Ветер свистит в ушах, пейзаж вокруг сливается в одно зеленое пятно, и каждая минута приближает его к Циле.

***

И вот перед ним замелькали знакомые виды. Аткас, проезжая мимо пригородных ферм, в нетерпении подстегнул Солемну. Впереди уже показался деревянный частокол вокруг города и дозорные башни по обеим сторонам ворот, много лет как пустующие.

Но по мере приближения к городу радость таяла, как роса под солнцем. Вокруг все родное, тысячу раз виденное. Словно и не уезжал Аткас из Стипота! Родное... И такое убогое! После дворцов Вусэнта, словно перенесенных на улицы города из баллад менестреля, после Храма и Холла домишки вокруг казались такими неказистыми, хоть плачь. Впервые Аткас обратил внимание, что дороги в Стипоте не мощеные, утоптанная земля, и только. Лишь дом мэра и ратуша могут похвастаться вторым этажом, а все остальные здания приземистые и какие-то кособокие.

Только в некоторых садиках, разбитых вокруг домов, виден хоть какой-то порядок. После буйной зелени Медовых Лужаек эти садики выглядят просто смешно.

В груди у Аткаса росло странное нехорошее чувство. Он прижал руку к сердцу и склонился к гриве Солемны, прошептал ей на ухо: "Тише, девочка, тише". Когда лошадка замедлила ход, он с необыкновенной ясностью понял, что не уедет отсюда без Цилы. "Я все объясню хозяину, - решил он. - Он сможет меня понять. Я даже отдам ему деньги, лишь бы он взял ее в услужение".

Приняв решение, Аткас глубоко вздохнул и слегка поторопил Солемну. Вот уже и улица, на которой он живет. Запах, которого он раньше просто не замечал, теперь заполз в ноздри: мерзкий, вонючий, в нем различались тухлая рыба, нечистоты, и еще что-то совсем пакостное.

Юноша пытался подавить приступ тошноты и потому не сразу заметил некоторое оживление у двери, ведущей в их с Цилой подвал. Там столпились его знакомые и соседи и что-то бурно обсуждали, крича и размахивая руками.

Аткас уже было тронул сапогами бока Солемны, намереваясь подъехать ближе, как кто-то вырвал поводья из рук.

- В чем дело? - возмутился Аткас, оборачиваясь.

На него совершенно безумными глазами смотрела знакомая старуха, Тискла. Иногда она соглашалась посидеть с малышом, иногда - нет, но юноша с роду не видел у нее столь ненормального выражения лица.

- Чего тебе, Тискла? - недовольно осведомился оруженосец, до сих пор ни разу к старухе столь непочтительно не обращавшийся. Но сейчас все изменилось. У него куча денег, и он не считал нужным носиться с какой-то там сумасшедшей, как с писаной торбой.

- Ты... Ты жив! - выдохнула старуха, выпучивая бесцветные глаза. Рот, изборожденный глубокими поперечными морщинами, приоткрылся, в уголке показалась слюна.

Аткас спрыгнул с Солемны, не желая, чтобы кто-то увидел его и эту мерзкую старуху.

- Что ты там мелешь? - резко бросил он. - Разумеется, я жив и здоров! Пощупать себя не дам, перебьешься.

- А мы полагали тебя мертвым, - прошамкала старуха. - Цила все глаза о тебе уже месяц как выплакала.

- Цила?.. - ошарашено повторил Аткас, невольно прислоняясь в поисках поддержки к теплому боку лошади. - Что ты такое говоришь, Тискла? Ты что, выжила из ума, пока я был в отъезде?

- Ниоткуда я не выжила, - упорствовала старуха. - Да только Торик быстро твою зазнобу утешил. Оплакала она тебя, да и забыла.

- Я не понимаю, он что, не передавал ей денег? Я же послал с ним уйму денег для нее и малыша!

- Нет, ничего он не передавал. Мы же тебя мертвым почитали, а мертвые, они денег не передают. А что до Торика... Он разбогател, знатным купцом заделался, и частенько приезжал к Циле с богатыми дарами. Как-то ее малыш захворал, так он из Орлувина священника привез, да заплатил ему полновесными серебряными монетами.

Аткаса больно резануло по уху слово "ее", словно ребенок никаким образом ему не принадлежал, а был только Цилин. Он, словно загипнотизированный, смотрел на бледное лицо старухи. То, что она говорила, не укладывалось в голове. Должно быть, она сошла с ума. Надо срочно разыскать Цилу и посмеяться вместе с ней над этой старой идиоткой.

- Торик позвал ее замуж, - спокойно продолжала старуха, не замечая смятения, которое охватило Аткаса. - Она подумала-подумала, да и согласилась. А что? Очень хорошая партия для такой дурочки, как она. Да еще и ребеночек у ней, так что лучше ей нипочем не найти.

Аткас пошатнулся и прикрыл глаза ладонью. Еще он хотел закрыть уши, но боялся, что не устоит на ногах и рухнет, если откроет лицо и взглянет на эту улицу. Тискла же болтала и болтала:

- Хитер оказался Торик, что и говорить! Приглядел, значит, какая пригожая девка у его друга, да и хвать ее! Если б ты ее не спортил, Аткас, может, она и еще лучше бы устроилась, не госпожой, а светлостью бы стала...

- Где она? Что там крутятся эти люди? - слабым голосом спросил Аткас, с усилием отнимая ладонь от лица.

- Свадьба у них... Думается мне, вряд ли ты будешь на ней желанным гостем. Цила переезжает к нему, а тут спор идет, кому подвал достанется. Торик, между прочим, говорил, что тебя в Вусэнте на воровстве поймали, а в тюрьме забили насмерть. Врал, получается? Ты что же, сбежал?

- Не был я ни в какой тюрьме! Бред! Я же оруженосцем служил у благородного рыцаря! - закричал Аткас, так, что люди у подвала обернулись к ним и тут же зашептались меж собой.

Тискла нехорошо усмехнулась:

- Ага, у рыцаря, как же. Может, и драконов воевать вместе ездили? Нашел дуру!

Она заковыляла прочь от него, торопясь заявить свои права на подвал. На их с Цилой подвал. Бывший.

Где-то в груди стал расти холодный склизкий ком, противным шматом ложась на сердце. Аткас чувствовал, как с каждым ударом оно бьется все медленнее и медленнее. "Сейчас оно окончательно остановится, - отрешенно подумал он. - И я упаду на землю. Впрямь умру, как того желает Торик".

Кулаки сами собой сжались, а сердце помедлило немного, и вдруг быстрыми толчками вновь погнало кровь по венам. Кровь прилила к щекам, и Аткас чуть не задохнулся от нахлынувшей ярости, которая окрасила все вокруг в красный цвет.

- Я... Я убью его! - негромко, но свирепо сказал он, а в горле что-то заклокотало, словно вот-вот оттуда должен был вырваться львиный рык.

Одним движением он забросил себя на Солемну и помчался к площади, низко пригибая голову к гриве, чтобы еще кто-нибудь его не узнал. Недалеко от ратуши, где приезжий священник обычно венчал жителей Стипота, он остановился и привязал Солемну к дереву.

Церемония подходила к концу. Из раскрытых настежь дверей ратуши доносились взрывы смеха и радостные возгласы. Снаружи небольшими группами стояли незнакомые Аткасу люди в нарядной одежде, они тоже смеялись и вовсю горланили. На нескольких повозках покоились здоровенные бочки с вином, каждый желающий подходил, и ему наливали полную чарку. Несколько бродячих музыкантов довольно ладно исполняли веселую музыку на двух флейтах и барабане.

Каждый звук этой мелодии словно раскаленной струной резал Аткаса по сердцу, оставляя глубокие ровные раны. Он притаился за толстым стволом дерева и замер, в волнении ожидая, когда из ратуши начнут выходить люди. В пальцы удобно легла рукоять кинжала. Странным образом она придавала сил и заставляла сердце биться ровнее. Юноша, крепче и крепче стискивая рукоять, напряженно наблюдал за входом.

Первым вышел Торик. Он прямо-таки сиял, его рожа была краснее, нежели обычно, а толстое тело облегала нарядная одежда с золотой вышивкой. Бороду, обычно нечесаную и торчащую в разные стороны неопрятными кустиками, ему обильно напомадили и заплели в косички, словно он был не человеком, а гномом.

За ним скромно, но с гордо поднятой головой шагала Цила, изменившаяся почти до неузнаваемости.

Аткас пошатнулся в своем убежище и вогнал ногти левой руки в податливую кору дерева, кроша ее на мелкие кусочки и словно стремясь полностью содрать этот защитный древесный покров.

На Циле красовалось очень знакомое платье. На стоящем воротничке прихотливо извивалась серебряная нить; корсаж плотно обнимал высокую грудь, низкий вырез, однако, был целомудренно скрыт пеной белоснежных кружев; в декоративных разрезах на пышной синей юбке желтели шелковые вставки. Сколько раз Аткас в тоске смотрел на это платье, гадая, когда же его кто-нибудь купит у портнихи, и он перестанет, наконец, на него облизываться? Он даже приблизительно не смог бы сказать, сколько оно стоит, это платье из мастерской напротив их с Цилой подвала, но точно знал, что очень, очень много золотых.

Волосы Цилы были уложены в высокий пучок, однако несколько рыжеватых прядок были умышленно выпущены наружу и локонами падали на спину. Среди венка из живых цветов поблескивала на солнце маленькая серебряная подвеска с ярким голубым камешком, спускавшимся на середину лба. Губы Цилы застенчиво улыбались, но в глазах сияло и переливалось счастье.

Торик обернулся и по-хозяйски указал пальцем рядом с собой, и Цила, не помедлив и мгновения, рванулась к нему, чуть не запутавшись в юбке. Самодовольно улыбаясь, Торик погладил ее по голове, в пальцах застряли цветы и он, недолго думая, их небрежно оборвал. Дальше они пошли, держась рядом, девушка уцепилась за локоть мужа и все-таки отстала на четверть шага, словно не решаясь идти с ним наравне.

За молодоженами величаво выступала незнакомая старуха, державшая на руках малыша.

Его малыша.

Даже издали Аткас заметил, что ребенок сильно подрос и заметно поправился, его тельце округлилось, видать, из-за хорошей еды. В бархатном костюмчике он напоминал сынишку какого-нибудь лорда. Малыш ничуть не возражал, что его несут чужие руки, и с любопытством осматривался вокруг, не проявляя никакого желания заплакать.

Подумать только, ведь они его даже не назвали. Малыш да малыш... Иногда Аткас, особенно перед сном, пытался перебирать в уме известные ему имена, но так ничего и не придумал. В конце концов он решил, что одна голова - хорошо, а две лучше, поэтому ему стоит подождать, пока они с Цилой не встретятся. Он хотел, чтобы они вдвоем назвали сына.

Наверное, сейчас у малыша уже есть какое-то имя. Может, даже Торик его предложил. Все может быть.

Смеющиеся девушки, в которых Аткас узнал подружек Цилы, осыпали молодых яркими тряпичными лоскутами. Разноцветный дождь вызвал у всех бурю восторга, многие кричали: "К счастью! К счастью!".

И ни единой черточки грусти не усмотрел Аткас на челе бывшей любовницы. Она беззаботно смеялась, ловила в ладони цветные лоскуты, а потом обернулась и стала с нежной заботой вынимать их из волос Торика.

Какую там историю пересказывал Слэм? Что-то про двух влюбленных, Талину и Дариана... Содержание Аткас помнил плохо, но конец врезался в память: Дариан зарубил свою любимую, ее мужа, а потом и себя. Или уже позже его повесили?

Чувствовал он себя в точности как тот Дариан. Искушение выскочить прямо перед Ториком и вонзать в него кинжал, пока он, окровавленный, не рухнет под ноги Цилы, было очень велико. Юноша уже не чувствовал пальцев, которые обхватили рукоять кинжала, они занемели и не могли бы отлипнуть от прохладных металлических выступов при всем желании.

Процессия двинулась куда-то по улице. Молодожены шли пешком. Торик щедро зачерпывал из поясного кошеля горсти медных монет и расшвыривал их над головами зевак и прохожих. Там, где падали деньги, происходило секундное замешательство, а потом люди торопливо опускались на землю и собирали красные кружочки, стукаясь лбами, но не допуская никаких ругательств.

Ну, сию минуту или никогда! Аткас, задержав дыхание и ощутив тяжелые и частые удары сердца, бьющегося где-то в глотке, стал медленно считать про себя до пяти. Решиться или нет? Взять на себя грех?

Они уходили все дальше и дальше, вокруг бурлили водовороты людей, собирающих "счастливые" монетки, им сопутствовали рваные звуки инструментов, на которых пытались играть на ходу музыканты... На утрамбованной земле остались лежать оранжевые, голубые и красные лоскутки ткани, поломанные стебли ранних цветов и разодранные на лепестки бутоны. Процессия уходила вдоль по улице, а Аткас все никак не мог решиться. Он опустился перед деревом, надежно укрывшим его от праздных наблюдателей, на колени и уперся в ствол лбом и руками, чувствуя шероховатость коры и с мукой расцарапывая об нее кожу.

"За что, о боги, за что? - бился и стучал в голове вопрос, на который было бы сложно найти ответ и мудрецам. - Почему я чувствую, что не имею права разрушать их счастье? Подошла бы ко мне Цила, появись я там? Осмелилась бы она бросить Торика? Неужто она вышла за него замуж из-за денег... Она не будет со мной счастлива! Я и свою-то жизнь не могу устроить, что уж говорить о ее".

Глубокий вдох - и перед ним раскрылась вся гамма запахов проснувшейся древесной жизни. Терпкий и в то же время свежий аромат щекотал ноздри и в то же время странным образом успокаивал. Солнце ложилось мягкими пятнами света сквозь светло-зеленую листву и сглаживало острые углы отчаянных мыслей.

Несколько отрешенно Аткас подумал: "Я оруженосец. Мне предстоит поездка в самый красивый и великолепный город Роналора. Да любой на моем месте счел бы себя счастливцем! А Торик пусть идет прямиком в Свардак. И Цилу захватит вместе с со... Нет, а Цила пусть будет предоставлена сама себе".

И он пошел прочь, в сторону, противоположную той, в которой удалилась свадебная процессия. Помедлив, он все же подобрал с земли яркий, трепещущий в ладонях малиновый лоскут. Позже он его спрячет подальше, в укромный кармашек на одежде, но сейчас Аткас просто скомкал тряпочку и небрежно убрал за пояс.

***

На востоке небо окрасилось бледно-розовым. Четкие черные деревья стражами встали на дороге и тихим шорохом ветвей провожали медленно ехавшего Аткаса. Предрассветная мгла начала рассеиваться, повсюду на траве и листочках низко стелющегося по земле кустарника виднелись мягко поблескивающие капельки росы. Изредка кое-где проснувшиеся птахи заводили несмелые трели, словно распеваясь перед основным выступлением.

На дороге в обе стороны было пусто, никто никуда не ехал в этот ранний час. Свежий воздух казался густым и плотным, казалось, что его можно зачерпнуть рукой и отведать. Ночная прохлада еще не отступила, а редкие дуновения ветерка были ощутимо холодными и заставляли юношу зябко вздрагивать.

В деревнях, которые он неспешно проезжал, над некоторыми домами уже стояли столбы серого дыма: там готовили завтрак, но большинство людей еще сладко спали и видели десятые сны. На стремительно голубеющем небосводе белыми контурами проступал лик луны, видный даже днем. Месяц Грез Луны не зря получил свое название. Ночью, когда Аткас мучился бессонницей и смотрел в звездное небо, луна поразила его своими размерами, ее округлые бока занимали, казалось, полнеба, а розовато-серый свет позволял читать, не напрягая глаз. Впрочем, ему было не до книг, даже умей он читать.

Грустные, даже страшные мысли приходили ему в голову этой ночью, когда он, закинув руки за голову, глядел широко открытыми глазами вверх. Если бы осуществилась хотя бы ничтожная часть замыслов, не миновать бы ему Свардака. Любые злодеяния меркли перед одной-единственной прихотью его воображения. Каких только кар и несчастий не призвал он на голову Торика, какими грязными ругательствами не осквернил уста! Проходили минуты, и он раскаивался в своих мыслях, даже жалел Цилу. Но еще через мгновение в мозгу вспыхивали разные картины, в которых его любимая занималась с Ториком непотребными вещами, и гнев затоплял его с головой, кровавые звезды начинали водить хоровод перед внутренним взором, и он вновь призывал всех демонов и злых богов покарать неверную.

Впервые в жизни он не боялся ни гоблинов, ни свирепых волков-людоедов, ни иных тварей. В любое другое время он пришел бы в ужас от мысли, что ему придется ночевать одному в лесу, но сейчас весь страх его покинул. Мимолетные мысли о врагах, подстерегающих его за деревьями, заставляли кулаки сжиматься, и он желал, чтобы кто-нибудь появился перед ним и посмел на него напасть. Он не сомневался, что превратил бы этого врага в фарш, растерзал бы его на тысячу кровавых кусочков.

Он понял, что когда телом овладевает ярость, в нем не остается места страху. А боль, причиненная Цилой, многократно превосходит любую физическую боль. Эти открытия заставили его горестно изумляться. В новом свете ему открылись все его поступки. Ранее он всегда стремился избегать любых опасностей, позволял страху управлять им; отныне все будет иначе.

"Я никогда не забуду твоего предательства, Цила, - поклялся он себе. - Ты очень сильно пожалеешь о своем решении". На миг им овладели сладостные мечты, в которых он появлялся в Стипоте в сияющих доспехах паладина и свысока смотрел на ничтожного купчишку Торика, но он тут же запретил себе думать об этом. "Я слишком много мечтал в прошлом, - признался он себе. - И ни к чему хорошему эти мечты не привели. Пора перестать грезить и начать действовать". Аткас с горечью подумал, что отныне в памяти навеки впечатался образ Цилы с цветами в волосах, в великолепном платье и со счастливой улыбкой на губах. Он не сумеет заставить себя позабыть о ней, но он сумеет побороть страх, вспоминая сегодняшнее унижение.

***

Орлувин уже проснулся. В пригородных фермах работники занимались делами: слышался стук топора и разноголосица, доносящаяся со скотных дворов, где хозяйки, убрав волосы разноцветными косынками, доили коров с козами и давали корм.

Небольшие группы крестьян с ручными тележками торопились на рынок занять удобные места. Те, кто опаздывал, были вынуждены ютиться на отшибе, где ни покупателей, ни занятных сплетен.

Левую сторону тела обдало мелкими мурашками, словно за ним кто-то наблюдал. Аткас, угрюмо нахмурившись, обернулся. Женщина, развешивавшая белье на веревках, протянутых между стволов деревьев, провожала юношу удивленным взглядом. В это раннее утро праздный всадник выглядел и впрямь странно.

Солемна вышагивала медленно и аккуратно, осторожно обходя рытвины и ямы на дороге. Словно понимала: спешить им некуда и незачем. Вчерашним вечером Экроланд обронил, что они отправятся в путь поздно, потому что Милина любит подольше поспать. Аткас поморщился, словно в давно зажившей ране стрельнула острая боль. Всякая мысль о каких бы то ни было парочках вгоняла его в отчаяние.

Возле гостиницы он спешился, завел лошадку в конюшню и подсыпал ей овса. Из пахучей темноты на него уставились глаза Стролла.

- Чего? - недовольно пробурчал Аткас. - Вот, вернул я твою подругу, она в целости и сохранности! Можешь на меня так не зыркать.

И тут только осознал, с кем он разговаривает. Подумать только, с конем! Оглядевшись по сторонам, нет ли кого поблизости, он с облегчением вздохнул и прошел в полутемную залу.

Как ни странно, но в этот ранний час кто-то уже сидел за столом и завтракал элем. Полусонная служанка ворошила кочергой поленья в камине и, увидев юношу, метнула в него достаточно неприязненный взгляд. В такую рань ей и одного клиента обслуживать было неохота, а тут еще и второй приперся!

Аткас сел напротив Экроланда и подпер голову ладонями. Рыцарь устало глянул на него и воскликнул:

- Эй, парень, да что с тобой? Ты выглядишь так, словно увидел привидение!

Юноша посмотрел хозяину в лицо и поспешил додумать мысль, которая еще не успела как следует оформиться в голове, но, как он чувствовал, была ему совершенно необходима: "Клянусь, Талус, это последний раз. Больше врать я не намерен". И медленно вымолвил:

- У меня горе, сэр Эри. Мать и сестренки... Угорели. Месяц уже как.

Помолчали.

Экроланд хотел было о чем-то спросить, но пресек это желание в зародыше и опустил теплую ладонь на сгиб локтя оруженосца. Участливо заглянул в глаза и сказал:

- Майринда уже отнесла их на крыльях в Вечную Долину. Они сейчас в покое и счастье. Поверь, им лучше, чем нам.

- Да, - сказал Аткас, опуская голову. - Да.

Неведомым образом перед ним очутилась полная кружка эля. Одним глотком, давясь и захлебываясь, он ее осушил, чувствуя, как эль струится у него по подбородку. Когда кружка со стуком опустилась на деревянный стол, он обнаружил, что и щеки у него тоже мокрые.

- Теперь у меня остался только ты, сэр Эри, - с трудом сказал он, пытаясь сделать так, чтобы его голос звучал бодро, но судорожный всхлип в конце фразы пустил все усилия насмарку.

- Только я, - задумчиво повторил Экроланд. Взглянул на оруженосца со смесью печали и еще чего-то непонятного и продолжил, - нет, не только. У тебя есть госпожа Сакара, Престон и Милина. Ты не одинок. Мы все будем с тобой. Сказать "навсегда" поостерегусь, пожалуй, но надолго.

"Надолго, - подумал Аткас, берясь за следующую кружку. - Надолго - это почти навсегда".

Он перевел взгляд на замутненное окошко и увидел там не скучный грязный дворик, но дорогу, прямую, как стрела, и широкую. Она вела далеко-далеко на запад, где в голубой выси утопали в облаках золотые башни Силвердаля. Аткас сунул руку в карман и сжал в пальцах небольшой сверток из тонкой кожи. Не прощупать, есть ли там какая-нибудь вещица, но он-то знает, что внутри бережно завернут блестящий черный шарик, не больше булавочной головки.

Аткас нутром чуял, что готов познакомиться с сердцем Твердикана.