# Дирижер

Ратмир Евгеньевич Карабут

Он был один.

Один в квартире из пяти комнат на втором этаже старого дома с высокими потолками и алебастровой лепниной на стенах лестничных пролетов; один в тишине наглухо закрытых окон и тусклом свете единственной лампочки в сорок свечей.

Ее пришлось достать из-под колпака ночника и ввернуть в патрон маленькой люстры, потому что лампочка люстры перегорела, а других в комнате не оставалось. Мысль же о том, чтобы выйти из спальни и взять запасную из шкафчика в зале, он, не долго думая, отбросил. И, лишь с трудом спустившись с табурета, упал на измятую кровать.

Это было вчера. Наверное.

Он повернулся на бок и посмотрел на свое отражение в полированных дверцах шифоньера. Отвернулся, исчерпав этим все оставшиеся силы.

Градусник, лежавший на маленьком столике, показывал сорок один и восемь.


Как он остался здесь один?..

Неделю назад - глупый суд. Развод. Они заранее отправили детей к его матери, чтобы хоть немного уменьшить напряжение. Господи, какое беспокойство...

А два дня назад, когда он давал концерт в каком-то новом зале... да, два дня назад она уехала за ними.

Гордая. Она больше не вернется сюда. И не позвонит первая. Она увезет их к себе, в маленький городок неподалеку. Что им скажет?

Какая разница...

Никто не придет сюда.

А телефон в прихожей. Господи, телефон в прихожей...


Позавчера он проснулся только вечером, электронные часы на столе показывали 21:39.

В голове что-то шипело и ухало; очень хотелось пить. Он хотел встать, но не смог - то, что шипело, вдруг взвизгнуло в виске и проткнуло его насквозь.

Он закричал, но горло только еле слышно просипело, повторно ошпарив его тупой жесткой болью.

После этого он долго лежал неподвижно и бредил, изредка всхлипывая от жаркой боли и подергивая пальцами правой руки, словно в попытках сжать ее в кулак.


Через какое-то время - он не был уверен, какое именно - его сил хватило, чтобы взять из портфеля, удачно брошенного в спальне, бутылку вина, вытащить пробку и сделать глоток. Горло немедленно отозвалось болью, но он, сильный человек, преодолел ее и сделал еще один.

Потом он нашел в секретере градусник и зажал его подмышкой.

Когда очнулся, вынул его и, коротко взглянув, бросил на столик.

Днем солнце было закрыто тучами, а сейчас, в семь вечера, уже совсем стемнело... Кто-то говорил на три голоса в черноте комнаты, что-то пробежало по стенке под обоями, мерзкий смех послышался ему из-под кровати. Его бросило в дрожь.

Он поднялся; держась за мебель, преодолел три шага до выключателя и щелкнул им. Лампочка вспыхнула и погасла...

Он опустился на колени у выключателя и, вздрагивая, прислонился горячим лбом к светлым обоям.


Теперь он, отодвинув табурет, лежал на кровати, сжавшийся, как ребенок, и боялся снова увидеть свое отражение.

Пусть тускло, но светло.

Так его не тронут те, из темноты, трехголосые и страшные. Пусть прячутся себе под кроватью.

Но мало света! Еще...


Он снова очнулся. Было неожиданно легко, и шипение в голове превратилось в гул. Свет был таким же тусклым, но, странное дело, на полу не было ни одной тени.

Гул едва ли был менее надоедлив, чем шипение, но зато он сумел встать с кровати и выйти из комнаты.

Идти было легко.

Он перешел в коридор, вышел в залу. Окна были открыты, и, он точно знал, была ночь, но и из окон лился свет. Он осмотрелся.

Свет шел с потолка, из-за стен и из-под пола. Каждая пылинка в воздухе светилась огоньком, заливая залу ровным тусклым светом.

Он подошел к пианино, открыл крышку и дотронулся до клавиш. Замер.

Клавиша еще не была нажата, а нота "соль" дрожала в воздухе, добавив в комнате света.

Он пробежал пальцами по черно-белому ряду...


Он был пианистом. Сначала самым обычным выпускником консерватории, потом самым обычным композитором. Композиторов было много, и никто бы не сказал, что он чем-то отличается от остальных. Правда, его имя иногда упоминали в титрах фильмов и ставили над нотными линейками безымянных этюдов в учебниках для музыкальной школы. Но не более того.

Он дирижировал, давал концерты и зарабатывал этим деньги. Вполне достаточные суммы.

Вот и все.

Но сам себе - и ей когда-то - он признавался, что за сорок шесть лет жизни никогда не сумел ни сыграть, ни записать того, что ему хотелось.

А хотелось ему...


Мелодия складывалась, и свет становился ярче. Теперь он уже совсем отошел от инструмента, водя рукой в воздухе и слушая, слушая, слушая...

Вот здесь подправить. Так. Тут чуть выше. Вот так. Здесь дольше.

"Здесь круглее", - пронеслось в голове. Это звучало странно, но он не обратил внимания. Он просто сделал круглее.

Вот так...


Хотелось ему играть и петь (тайно - петь он не умел совсем) о том, что он ясно слышал с самого детства; о чем точно, ему было неизвестно, но ведь в этом и был весь интерес.

Ведь художники видят свои картины, правда? Картины того, что еще не существует, солнце и зелень мира, которого еще нет...

Поэтому он и не стал художником.

Как ни старался, он все никак не мог даже представить в контурах и красках то, что ему слышалось.

И еще - он всегда, как и художник, замысливший картину, прекрасно знал, что мир, который он слышит, еще не существует.

Он стал играть. Он играл, играл, играл, он набирался опыта и ловкости, но чем дальше это заходило, тем труднее ему было поставить на нотную бумагу хотя бы один нужный знак; чем больше проходило времени, тем сложнее было расслышать никогда не повторявшуюся, но все же становившуюся все привычнее и непримечательнее музыку.

Он рвал листы и начинал сначала, пока лет в тридцать понемногу не перестал слышать ее совсем.

А вот сейчас слышал.


Но сейчас он играл ее сам.

Здесь больше желтого. Так. Светлее. Еще светлее... А тут - немного томатного сока. Правильно. С крупинкой соли и такой вот зеленой штучкой. Так...

Композитор опустил руки. Пить не хотелось, есть тоже. Больно не было.

Он пошел во вторую спальню, а музыка следовала за ним.

Она, конечно, еще совсем не была той музыкой, что он слышал тогда. Но сейчас он немного устал. Он доиграет потом.

Он вошел в спальню и прошел мимо трельяжа. Обернулся к нему.

Было светло. Очень светло. Зеркала светились ровным белым светом, отражая сияние музыки.

Мелодия, хоть и неоконченная (да и можно ли ее окончить?), была невероятно прекрасна. Она осторожно коснулась блестящей поверхности зеркала и понемногу проникла за нее, заменяя отражение комнаты миром, который нельзя было описать словами или нарисовать краской.

Он смотрел и любовался музыкой, а музыка любовалась им.

Он это знал.

Но его отражения ни в одном из зеркал не было.


...Он проснулся, голова шипела, горло болело, и все тело бил озноб.

Он сжался в комок и натянул на себя одеяло. Повернулся к шифоньеру.

Рано поседевшие волосы и усы взлохмачены, щеки небриты, нехорошие круги под глазами... Зеленоватое, даже в коричневом отражении дверцы, лицо.

Он улыбнулся, почти не прикладывая к этому усилий, и, тихонько вздохнув, закрыл глаза.

Вздох получился таким счастливым, что ни один смех в его жизни не мог бы обойти его в этом.


Дирижер опять был в темноте. Но сейчас ему было совсем не страшно.

А еще где-то там, далеко, горел свет.