# Дирижер (окончание)

Ратмир Евгеньевич Карабут

Он шел к свету.

По сторонам его была тьма, но тьма странная, будто смесь самых

разных невиданных прежде цветов - они кипели, бурлили и слива-

лись, и тьма была текучей и непостоянной, совсем не такой, какой

он все еще помнил ее; не пустой чернотой неосвещенных углов, не

холодной тишиной беззвездной ночи, а Тьмой - живой и теплой, и

черной, невероятно черной, несмотря на все непостоянство, а мо-

жет быть, и благодаря ему.

Впрочем, пока он шел, тьма перестала казаться необычной, и

уже только краем глаза выходило уловить ее многоцветные переливы.

Свет же впереди манил и притягивал взгляд, и не хотелось терять

времени и оборачиваться, и нужно было идти к свету, ибо куда еще

можно было идти?

И вот тьма вокруг стала непроницаемой стеной, потеряв свое

очарование, а свет становился все ближе, он был совсем рядом, он

сиял мягко и ласково, он звал и звал за собой...

И он шел к свету все легче и радостнее, теряя с каждым ша-

гом слова, мысли и воспоминания, и вот забыл совсем, кто он, от-

куда идет и что за свет впереди, и было ему покойно и тихо, как

вдруг сзади его окликнули:

- Стой!

Он не остановился, конечно, он даже не замедлил шаг; что мог

значить этот голос в сравнении со светом впереди, зачем тратить

силы на ответ, да и что отвечать?

- Стой! - во второй раз, громче и ближе, прозвучал голос

сзади.

- Нет, - шепнул он непонятливому голосу, слегка удивившись

этому своему поступку. Свет уже близко - еще сотня шагов, не

больше...

- Стой! Послушай меня!

- Мне нужно идти, - сказал он, шагая вперед.

Теперь он мог различить сквозь свет, что за ним стоят фигу-

ры в белой одежде, и машут ему руками, и зовут его к себе; он ус-

корил шаг.

- Глупец! Остановись!

- Зачем? - спросил он.

- Разве ты хочешь пустоты? Разве ты хочешь, чтобы все так

кончилось?

- Да, - ответил он, ступая все легче. - Я устал...

Уже можно было различить их лица.

И там, впереди, перед остальными стояла, улыбаясь, его

мать...

- Ты видишь только ложь! Обернись же!

Ложь? Может быть... Но - какая разница?..

- Там хорошо, - сказал он голосу.

- Там? Там никак, - ответил голос. - Ты пропадешь!

- Пусть.

Она весело махала ему рукой.

- Ты еще не забыл слова, - говорил голос. - Ты еще не поте-

рял разум. Вспоминай же! Вспоминай, что умел! Обернись скорее!

Разве ты не видишь, что никуда не движешься?

Что там можно вспоминать?..

Но вдруг стало интересно - самую малость. Он задержал сле-

дующий шаг.

Свет двигался ближе.

Он остановился.

Свет шел к нему.

- Видишь? - спросил голос. - Это он тянет тебя к себе, и он

заберет тебя, он растворит тебя, ничего не оставив! Скорее обер-

нись - я не могу задержать тебя сам!

Он медленно шагнул вперед.

- Что ты делаешь?! - вскрикнул голос. - Ты сильнее, чем ду-

маешь! Если бы дух твой был слаб, он уже поглотил бы тебя!

Он шел быстрее и быстрее. Что голосу за дело до него? Что он

имеет против света?

- Что ты умел там, раньше? Что ты делал, несчастный?

Что?.. Откуда ему знать...

Его ждали. Еще дюжина шагов.

- Ты был звездочетом? Вспомни звезды, вспомни, как они ри-

суют картины на ночном небосклоне; может быть, ты дал имя откры-

той тобой комете? Может быть, ты составлял карту небес?

- Нет, - тихо сказал он,

- Ты был солдатом? Вспомни схватку! Вспомни, как бился за

свою землю, вспомни, как поил ее своей кровью и кровью тех, кто

хотел отнять ее у тебя! Может быть, ты и сам вел войска на врага?

- Нет.

Еще чуть-чуть.

- Ты был художником? Вспомни, как выходил из-под кисти...

Художником?..

- Нет, - не так уверенно ответил он.

Голос замер. И спросил снова:

- Ты был писателем?

- Нет...

Ну вот и все. Вот и...

- Ты был музыкантом?! - в отчаянии крикнул голос.

Свет у самых ног замер и дрогнул.

Да.

- Да, - ответил он.


***


И он услышал ее - свою музыку, ту самую.

Да, это она. Подождите. Еще немного. Дайте, дайте

дослушать...

- Это она, - подтвердил голос тихо. - Теперь обернись. Она

здесь.

Он обернулся, и музыка стала отчетливее, хотя ничуть не

громче.

Перед ним стоял человек - загорелый, высокий и крепкий. Мор-

щины глубоко прорезали его лицо; он еле заметно улыбался, и се-

дые волосы его лежали на широких плечах, а их темные кончики бы-

ли заплетены в две тонкие косички. За ним была тьма, и понемногу

к музыканту возвращалась способность видеть ее движение.

Он слушал, и менялось все вокруг, хотя при этом как будто

оставалось тем же; человек перед ним теперь виделся ему не высо-

ким, а очень высоким. Он заметил, что на плечи его накинут мехо-

вой плащ, а одет он в куртку грубой ткани и такие же штаны с бах-

ромой; он увидел на его ногах обувь и вспомнил, что она называет-

ся мокасинами.

- Теперь не теряй времени, - сказал ему человек. - Дай мне

руку.

Музыкант стоял, не шелохнувшись.

- Ты должен сделать это сам, если хочешь идти со мной, -

пояснил великан.

Он стоял на месте, любуясь, как тьма меняется в тон его му-

зыке, и как огромно пространство перед ним - бесконечно и безна-

чально...

- Эй-эй! Это то же самое, - сказал человек. - Это то, что мы

называем Океан. Задержишься - и он возьмет тебя. Идем со мной, и

твоя музыка не исчезнет.

Музыкант отсутствующе протянул руку великану, и он схватил

ее своей, а после этого осторожно взял и другую; он поднял руки

так, что они оказались перед глазами у музыканта.

- Смотри! Он почти достал тебя. Придется повозиться...

Руки музыканта выглядели пятнами неопределенного цвета,

словно на испорченной фотографии; он увидел их - и покачнулся,

вдруг почувствовав головокружение и глухоту. Музыка слышалась

словно через вату, и голос великана так же глухо звучал в ушах:

- Все в порядке, все хорошо...

Что тут хорошего?..

- Смотри, смотри на них!

Он-то смотрел!.. Только вместо них - одни пятна, и самого

его, наверное, уже нет почти, и сейчас все кончится... И... Как

же они выглядели раньше?..

Пятна задрожали и стали плотнее.

- Вспоминай...

Пять пальцев. Вот они, еще не очень ясно, но их пять на ле-

вой руке и... и... шесть - на правой. Почему - шесть?..

Великан тоже обратил внимание на правую руку.

- Собирай их, - велел он. - Это ничего...

Пальцы дрожали, не желая становиться в фокус. Великан шеве-

лил губами, и вдруг все стало черным-черно для музыканта. Музыка

стихала.

- Еще раз, - тихо-тихо донесся до него голос.

Зрение вернулось, и музыка зазвучала громче. Он сопротивлял-

ся, как мог, но тьма тащила его в стороны, раздваивая пальцы пе-

ред глазами, и великан что-то шептал, и...

- Ты справился, - сказал великан, улыбнувшись.

Ему показалось, что он услышал щелчок закрываемого замка - и

руки встали на место. На правой вполне удобно уживались шесть

пальцев.

- Теперь самое сложное, - сказал великан. - Будем искать.

- Что? - спросил музыкант.

- Твой дом, - ответил великан. - Играй, не переставая!

Он играл. Он только сейчас это понял, но он играл свою музы-

ку сам - с самого начала; он сделал ее еще громче, и парой аккор-

дов тьма вокруг блеснула зеленым и фиолетовым.

- Лард! - крикнул великан так громко, что задрожало все вок-

руг.

Едва не сбился.

- Что?

- Не обращай внимания. Играй! Это имя того, кто нам поможет.

Музыкант кивнул и заиграл, шевельнув пальцами.

- Лард! - снова позвал великан.

Ответа не было.

- На чем ты играл? - спросил великан.

- Я... я играл на фортепиано, но...

- Лард!!!

- Но сам я играл редко... я был дирижером.

- Вот как?.. Тогда прикажи играть ему.

- Кому?

- Ему, Океану... Измени его. Лард!

- Как?..

- Не знаю. Быстрее учись.

- Но как?..

- Откуда мне знать? Ты же... дирижер. Лард, где ты?!

Он попробовал приказать.

Музыка так же играла вокруг, но ничего не изменилось.

- Ее должен слышать весь Океан. Что-то вроде этого.

- Я пытаюсь... Выпустите руки.

- Если выпущу - простая музыка не спасет, - серьезно сказал

великан. - Я не смогу тебя больше держать. И сейчас-то трудно...

- Почему ваш друг не отзывается?..

- Не знаю. Я не могу его найти. Наверное, спустился.

- Спустился?..

- Это неважно сейчас... Лард!

- А если я заставлю его играть? Если сумею?

- Что? Ну, вообще-то это может сработать.

- Тогда выпустите руки... Я попробую.

Великан с сомнением посмотрел на дирижера.

- Еще раз, - сказал он ему.

И изменился.

- Ла-а-ард!!! - потряс Океан его крик, ставший вдруг выше и

сильнее, во много раз сильнее; дирижер, пораженный, стоял перед

огромным существом, сияющим... как алмаз? Нет, как снежное поле:

как и цвета Тьмы, его цвета лились в один - но ослепительно бе-

лый... За спиной его трепетали крылья, одно перо из которых могло

накрыть дирижера целиком, и руки, длиннопалые и тонкие, все сжи-

мали его руки, и сам Океан вдруг показался рядом с ним блеклым и

унылым.

Время текло, и оба молчали; но вот белые руки дрогнули, и

зазвенел с высоты голос:

- Благословляю тебя... Играй, дирижер.

И руки дирижера освободились, мягко выскользнув из гладких

тонких пальцев.

- Прощай, - печально произнес волшебный чистый голос.

Пасс отправил музыку ввысь, и откликнулся Океан...

Шестипалая правая рука правила музыкой словно сама собой,

легко, как никогда раньше; и музыка откликалась на каждое движе-

ние, как не откликнулся бы и самый лучший оркестр.

Он опустил веки, вскидывая руки снова и снова.

И еще.

И еще...

Он вспоминал, вспоминал ее, ту музыку, что тогда, там, так

далеко звучала в его голове, и проникала в его сны, и вела его за

собой - или это он вел ее? Или они шли вместе, под руку, как

влюбленные, через всю его жизнь?

Он, кажется, бросил ее тогда... Но этого больше не случится.

Он открыл глаза.

И музыка стихла, успокоилась, расслабленно звуча во всем,

что окружало его.

В птичьем пении. В зеленых листьях тополей и ив. В воде речушки.

Даже в стенах деревянного домика, стоящего прямо перед ним, в бе-

лой каменной дорожке под ногами, в облаках, лениво плывущих нав-

стречу рассвету, да и в самом рассвете - везде была она, его му-

зыка, а значит, и он сам.

Он опустил руки - целую вечность играл он, казалось, но

что это значило теперь? Он мог отдохнуть.

Ведь вот - это все. Все, о чем он хотел играть. И играл...

И плыл над его домом, над его долиной, над его миром первый

рассвет первого дня.

Он тихо отворил незапертую дверь и вошел в свой дом.


***


Он не осматривал комнаты, ему не пришлось привыкать к смене

мест: этот дом всегда был, есть и будет - его. Он прошел через

коридор, мельком посмотрев в висящее на стене зеркало, и вернул-

ся на шаг назад, чтобы заглянуть в него еще раз.

Его волосы, немного не достававшие до плеч, были черны, как

никогда в его жизни; только над правым плечом пробегала благород-

ная седая прядь. Верхнюю губу и подбородок слегка трогала щетина.

На нем был фрак, но сидел он прекрасно, совершенно не стес-

няя движений. Он еще раз взглянул на руки - по-прежнему на пра-

вой шесть пальцев; это уже не выглядело необычным. Руки стали как

будто старше, кожа на них потемнела, и пальцы были тонки - но это

было только красиво, и ни единой морщинки не лежало на руках от за-

пястий до самых кончиков пальцев.

Он поправил зеркало и пошел дальше, свернув в кухню. Взял

горсть кофейных зерен из сундучка на столе, смолол их ручной ко-

фемолкой, поставил на горячую печку кофейник; нарезал свежий хлеб

и сыр, лежащие на столе, и отправился пить кофе на веранду.

Там с полчаса он слушал свою тихую музыку в тени винограда,

цепляющегося за решетку навеса, ел бутерброды с сыром и запивал

их чудесным кофе, а после этого встал, аккуратно отодвинув стул

от маленького дощатого столика, и уже совсем было собрался поиг-

рать на рояле в большом зале, который все никак не решался переи-

меновать в гостиную, как вдруг его окликнул знакомый голос:

- С добрым утром, дирижер!

- С добрым утром, - ответил дирижер, оборачиваясь к изменив-

шемуся вновь знакомому.

Теперь он был вполне обычного человеческого роста, чуть вы-

ше среднего - пожалуй, одного роста с ним самим, - и выглядел

иначе, будто помолодев лет на двадцать. Хотя, может быть, это зе-

лень вокруг и свет утреннего солнца делали его лицо веселей и мо-

ложе?

- Заходите, - пригласил дирижер, приоткрыв калитку веранды.

Гость поклонился ему и снял шляпу, не спеша подходя к нему.

Шляпу? Да, изменилась и одежда - теперь, не считая шляпы,

это были долгополый сюртук, рубашка с расстегнутым воротом и ши-

рокие брюки, перепоясанные кожаным ремнем, к которому плотно при-

легали короткие ножны лакированного темного дерева. На ногах его

сейчас были сапоги, подбитые подковками - судя по звуку, который

они отбивали по мощенной камнем дорожке.

Он вошел на веранду и широко улыбнулся дирижеру.

- Теперь время есть, - сказал он. - Не хотите ли вы задать

пару вопросов?

Хозяин улыбнулся в ответ.

- Вы стали вежливее.

- Что делать? Это уже не совсем Океан. А здешнее noblesse,

как я понимаю, очень даже oblige.

- Садитесь, - указал дирижер на стоящее в углу веранды крес-

ло-качалку, и, дождавшись, пока гость неспешно присядет, занял

свой стул, отвернув его от столика.

- Прежде всего, я хочу поблагодарить вас... - начал он, как

вдруг собеседник поднял руку, словно загораживаясь от его слов.

- Погодите. Вы еще сами не знаете, за _что_ хотите благода-

рить. Не нужно, прошу вас. Вопросы.

- Хорошо... - растерянно произнес дирижер и поднял глаза на

гроздья винограда, зреющего под навесом. - Тогда... Первое. Кто

вы?

- Вы изволили видеть, - не меняя тихого и спокойного тона,

сказал гость. - Я дракон.

Дирижер подождал, но, кажется, ответ мог считаться исчерпан-

ным.

- Что же... Второе. Что это за место?

- Ну, вы догадались сами, я полагаю, - ответил дракон. -

Глаза и уши вас ничуть не обманывают. Это новый мир, его создали

вы, и он ваш по праву.

- Что случилось бы там, если бы вы не вмешались?

- Вы стали бы тем, с чего начинались, и ваша прекрасная ду-

ша навсегда была бы потеряна, будучи растворенной в Океане. Это,

насколько я могу понять, вы тоже поняли сами.

- Кто такой Лард?..

- Мой друг и ваш коллега, творец. Правда, играет он всего

только на флейте, но вы бы видели те миры, что рождены его тан-

цем... Впрочем, думаю, вы их еще увидите. Сейчас торопиться неку-

да.

- Дракон - что это значит?

- Только то, что я дракон. Мое искусство отличается от ваше-

го тем, что неспособно ничего создать, и тем, что применимо по

большей части лишь в Океане, то есть вне миров. Зато и выжить

там, удержаться на плаву, не составляет для меня никакой труднос-

ти, в отличие от, скажем, вас. - Дракон улыбнулся снова, словно

извиняясь.

- Что же это за искусство?

- Хм... Это искусство движения, скажем так. Искусство пере-

мен. Искусство дороги.

Дирижер закрыл глаза и попытался подумать над новым вопро-

сом. Ничего не призодило в голову, и он сказал, вставая:

- Я приготовлю кофе.

- Будьте так добры, - кивнул дракон.


***


Вдруг, сидя за столиком на веранде вместе с драконом, дири-

жер почувствовал, что они - лучшие друзья, и прежняя беседа каза-

лась ему теперь до смешного натянутой. Они пили кофе (в чашке

дракона, заметил дирижер, оно вдруг само собой становилось свет-

лее) и говорили обо всяком, и дракон знал о каждой книге, кото-

рую упоминал дирижер, и мог высказаться о каждом музыкальном

произведении, которое он называл. Дирижер и сам не заметил, ког-

да они перешли на "ты", и снова и снова варил кофе.

- Как ты назовешься? - спросил его дракон.

- Я? - дирижер поразмыслил. - Для кого?

- Нас не так мало, как может показаться, - пожал плечами

дракон, тронув шляпу на коленях.

- Дирижер, - улыбнулся дирижер. - Ты знаешь других?

- Нет. Нас не так много, как может показаться, - ответил

дракон. - Но тебе нужно имя, хотя бы одно. Я - другое дело, та-

ких, как я, обычно не зовут по имени. Это ни к чему. Или зовут

просто - райя.

Дирижер почувствовал что-то странное. Что?

- Да, - опередил его дракон, - сейчас мы говорим на твоем

языке, то есть на языке твоего мира. В Океане не составляет тру-

да говорить на языке Океана; наши души, освобожденные, сами прев-

ращают мысли в слова, ведь все вокруг так или иначе принадлежит

Океану. И все же остаются особые слова, которые они перевести не

могут. Таково имя Лард и все имена Океана. Таково слово "райя".

Тебе тоже нужно имя, чтобы ты всегда мог услышать меня и отклик-

нуться. Мне - нет, таково мое искусство.

- А как узнать имя, которого еще нет в Океане?

- Все имена уже есть в Океане, и ни одного еще нет - оттого,

что время Океана совсем непохоже на то, к которому ты привык. В

общем, это неважно. Дай-ка руку.

Дирижер поставил чашку на стол и протянул шестипалую руку

дракону; он взял ее в свою, и что-то произошло, но что - дирижер

никак не мог понять, пока вдруг не произнес:

- Февер. Мое имя - Февер.

- Очень приятно, - улыбнулся дракон и отпустил его руку.

- Что это было?

- Это был Океан, - сказал дракон. - И хватит о нем на сегод-

ня.

Был полдень, летний полдень Земли Февера ("А как ты назовешь

его?" - "Земля. Почему ты смеешься?" - "Я не видел еще ни одного

бога, не назвавшего свой мир Землей..."), но густой виноград и

легкий дощатый навес защищали их от зноя, и они отдыхали - каж-

дый после своего трудного дела, молчали, говорили и смеялись.

И пели птицы.